# Рассказы об интригах времен холодной войны

Аноним Сборник

Авторы детективных романов Америки представляют Ice Cold:

Рассказы об интригах времен холодной войны


ВСТУПЛЕНИЕ ДЖЕФФРИ ДИВЕРА И РЭЙМОНДА БЕНСОНА


РЭЙМОНД: Привет, Джеффри, я действительно рад быть совместным редактором этой антологии MWA с тобой. Я думаю, у нас есть несколько замечательных авторов и потрясающие истории, которые исследуют многие аспекты того, что мы обычно называем "Холодной войной". Процесс был очень увлекательным.


ДЖЕФФРИ: Привет, Рэймонд. Да, этот проект доставил мне большое удовольствие. И вы затронули один из самых неотразимых элементов книги - множество различных взглядов наших авторов на ту эпоху. Истории варьируются от классического шпионажа до тонкой психологической драмы о десятилетиях, которые стали свидетелями огромных перемен в Америке ... и остальном мире.


РЭЙМОНД : Учитывая, что мы оба примерно одного возраста - то есть мы старые пердуны, - мы действительно можем вспомнить тот напряженный период в начале 1960-х, когда холодная война действительно вызывала некоторое беспокойство. Я помню, как в начальной школе выполнял упражнения "пригнись и прикройся" и не совсем понимал, для чего они нужны. Я подумал, что это было весело - тебе нужно было взять тайм-аут в классе, чтобы несколько раз попрактиковаться в прыжках под свой стол.


ДЖЕФФРИ : И как отрадно узнать, что шесть дюймов древесноволокнистой плиты и металла могут отразить взрыв над головой и радиацию от термоядерной бомбы. Ваш комментарий вызвал очень реальные воспоминания о противостоянии в Кубинском ракетном кризисе. Я учился в средней школе недалеко от Чикаго, и учитель сказал моему классу быть особенно прилежным в уклонении и укрытии, поскольку мы находились недалеко от Аргоннской национальной лаборатории в округе Дюпейдж - несомненно, они станут мишенью Советов. Вы тоже чикагец; вы также помните ракетные полигоны Nike в этом районе?


РЭЙМОНД : Я приехал в Чикаго только в начале девяностых; Я вырос в Западном Техасе, где каждый предпочел бы быть мертвым, чем красным. Но я уверен, что мой опыт в классе был похож на ваш в то время. И, да, недалеко от моего нынешнего дома в северо-западном пригороде Чикаго есть старое ракетное поле Nike. Это похоже на остатки забытой Всемирной выставки. Серьезно, одно из сооружений напоминает сломанный аттракцион в парке развлечений. Я думаю, однако, что мое полное осознание холодной войны пришло ко мне с открытием Джеймса Бонда - сначала благодаря фильмам, в которых холодная война особо не затрагивалась, и романам Яна Флеминга, в которых она затрагивалась.


ДЖЕФФРИ : Если не считать нескольких эпизодов телесериала "Сумеречная зона", "Бонд" был моим первым художественным знакомством с холодной войной. Я был большим поклонником книг, чем фильмов, и поэтому, да, у меня было реальное представление о том, как холодная война могла подготовить почву для триллера. "Из России, с любовью" для меня - это квинтэссенция романа о Бонде времен холодной войны. Конечно, немного иронично, что вы и я, как единственные два американских автора, написавшие романы-продолжения о Джеймсе Бонде, решили не ставить наши истории об агенте 007 во время холодной войны. Это одна из причин, по которой я был рад участвовать в этом проекте, Ice Cold .


РЭЙМОНД: Я согласен с вами насчет "Из России, с любовью" . На самом деле, мне дали указание фламандцы сделать мои книги "более похожими на современные фильмы", которые в то время были экшн-феерией Пирса Броснана. Но вернемся к реакции Америки на холодную войну... Знаете, мне кажется, что США были гораздо больше напуганы этим, чем другие страны, даже Англия. Были некоторые серьезные чрезмерные реакции на ситуацию. Риторика сенатора Джо Маккарти в пятидесятые годы и черный список Голливуда в конце сороковых и на протяжении всех пятидесятых годов были ужасно ошибочными. Когда вы смотрите на список голливудских актеров, писателей и режиссеров, которые были занесены в черный список, у вас отвисает челюсть. На самом деле я поиграл с идеей написать историю "черного списка" для этой антологии, но в конечном итоге отказался от нее, потому что не мог превратить ее в детектив или триллер - это была просто чистая трагедия.


ДЖЕФФРИ: Да, это безумие навсегда разрушило жизни. Я помню свое разочарование, узнав, что некоторые музыканты и режиссеры, которыми я восхищался, сдали своих коллег на слушаниях в Конгрессе; я никогда не смотрел на них по-прежнему - но поскольку я не был на их месте, я полагаю, что легко выносить суждения. Любопытно, как мы думаем о холодной войне с точки зрения ядерной или обычной военной конфронтации, что, безусловно, было правдой (просто спросите любого в Восточной Европе или того, кто жил в пределах ракетной досягаемости Кубы), но черный список - это напоминание о более тонких последствиях, таких как паранойя, беспокойство и сорванные или уничтоженные политические и социальные движения. Я думаю, что наши авторы очень хорошо раскрыли эти две стороны эпохи холодной войны.


РЭЙМОНД : В конце сороковых и пятидесятых годов было также несколько фильмов "Красного страха"... Вы когда-нибудь видели "Я вышла замуж за коммуниста" или "Вторжение в США"? Сегодня это замечательные и непреднамеренно юмористические реликвии той эпохи. Но лучший фильм о холодной войне - тот, который показывает все в сегодняшней перспективе и который удивительно опередил свое время (1964), - это "Доктор Стрейнджлав" Стэнли Кубрика . В книге рассказывается о паранойе, безумии и абсурдности холодной войны задолго до того, как разумные люди в этой стране приняли ее как таковую. Увы, в нашей коллекции нет ни одной черной комедии, но у нас есть несколько захватывающих детективов и триллеров, которые рисуют разнообразные портреты того важного периода мировой истории. Я хотел бы поблагодарить Барри Земана за идею объединить нас двоих для совместного редактирования антологии, Ларри Сегриффа из Tekno Books за первоначальную редактуру, Линдси Роуз из Grand Central, Марджери Флэкс, всех членов MWA, которые усердно работали над публикацией историй - и мне жаль, что мы не смогли использовать истории всех - и всех авторов, которые внесли свой вклад в сборник.


ДЖЕФФРИ: Доктор Стрейнджлав - мой любимый фильм Кубрика (да, даже за 2001 год !). И посмотрите на YouTube, где Том Лерер, автор песен для комиксов (и математик), исполняет свою песню "Мы уйдем все вместе, когда мы уйдем". Это еще одно доказательство того, что ирония и остроумие были живы и здоровы в то мрачное время... Ах, Рэймонд, я думаю, мы могли бы продолжать этот диалог вечно, но, полагаю, нам лучше заняться другими проектами. Позвольте мне от всего сердца поблагодарить всех, кого вы упомянули выше, особенно наших авторов, чьи истории действительно оживляют сложное и напряженное время в мировой истории.


ТОВАРИЩ 35

ДЖЕФФРИ ДИВЕР


Вторник


Когда тебя вызвали на самый верхний этаж штаб-квартиры ГРУ в Москве, ты сразу же усомнился в своем будущем.


Нас может ждать несколько судеб.


Во-первых, вас опознали как контрреволюционера или прислужника буржуазных империалистов. В таком случае вашим следующим обращением, скорее всего, будет "ГУЛАГ", который все еще был в большой моде даже сейчас, в начале 1960-х, несмотря на восторженное осуждение товарища Сталина первым секретарем и премьером Хрущевым.


Другая возможность заключалась в том, что вас опознали как двойного агента, "крота" в ГРУ - не доказанного, заметьте, просто подозреваемого в том, что вы им являетесь. Ваша судьба в той ситуации была намного проще и быстрее, чем поездка на трансконтинентальном поезде: пуля в затылок, средство казни, которое ГРУ придумало как предпочтительную форму казни, хотя конкурирующее КГБ кооптировало и присвоило себе заслугу за технику.


С этими тревожными мыслями в голове и с хорошо выраженной армейской выправкой майор Михаил Сергеевич Каверин направился к офису, в который его вызвали. Высокий мужчина был широкоплечим, колоннообразного сложения. Он скорее неуклюж, чем ходил. Главное разведывательное управление было шпионским крылом советских Вооруженных Сил; почти каждый высокопоставленный агент ГРУ, включая Каверина, сражался с нацистами метр за метром на западном фронте, где болезни, холод и враг быстро забирали слабых и нерешительных. Выжили только самые стойкие.


Ничто так не убивает, как война.


Каверин слегка прихрамывал из-за осколка шрапнели или осколка пули в бедре. Преднамеренный подарок от немца или непреднамеренный от сослуживца. Он не знал и не заботился.


Переход из его нынешнего кабинета - за британским столом, на первом этаже - занял некоторое время. Штаб-квартира ГРУ была огромной, как и подобало крупнейшей шпионской организации в России и, по слухам, во всем мире.


Каверин вошел в приемную своего начальника, кивнул адъютанту, который сказал, что генерал примет его через минуту. Он сел и закурил сигарету. Он увидел свое отражение в стоящем рядом покрытом стеклом плакате с изображением Ленина. Худощавая внешность основателя Коммунистической партии резко контрастировала с внешностью Каверина: он считал себя немного приземистым, с выпуклым подбородком. Густые черные волосы товарища майора были еще одним отличием, резко контрастировавшим с блестящей макушкой Ленина. И хотя у революционера-коммуниста и первого премьера Советского Союза была козлиная бородка, которая придавала ему - с его свирепыми глазами - демонический вид, Каверин был чисто выбрит, а его глаза под опущенными веками были воплощением спокойствия.


Глубоко затягиваюсь сигаретой. Вкус был кислым, и он рассеянно смахнул пылающие крупинки дешевого табака, которые вылетели с конца. Он мечтал о лучшем, но не мог тратить время на бесконечные очереди за хорошими российскими брендами и не мог позволить себе западные сигареты на черном рынке. Когда сигарета была выкурена наполовину, он затушил ее и завернул остаток в носовой платок, затем сунул его в свой коричневый форменный пиджак.


Он подумал о казнях, свидетелем которых он был - и в которых участвовал. Часто это последняя сигарета для заключенного. Он подумал, не получил ли он только что свой.


Конечно, могла поджидать еще одна судьба, вызванная на этот высокий этаж штаб-квартиры. Возможно, он был вознагражден . Товарищ генерал, выступая от имени председателя ГРУ или даже самого Президиума - всемогущего Политбюро - мог бы признавать его за продвижение идеалов коммунизма и славы Союза Советских Социалистических Республик. В этом случае он получил бы не пулю из пистолета Макарова, а медаль или благодарность или, возможно, новое звание (хотя, конечно, не прибавку к жалованью).


Затем, однако, его напряженный ум, ум его шпиона, выдвинул другую негативную возможность: КГБ организовал преступление, чтобы его понизили в должности или даже выгнали.


Советская гражданская шпионская организация и ГРУ ненавидели друг друга - КГБ презрительно называл своих военных коллег "Сапогами" из-за униформы, которую они носили при исполнении служебных обязанностей. ГРУ смотрело на КГБ как на группу изнеженных элитарных деятелей, которые искали перебежчиков среди западной интеллигенции, людей, которые могли цитировать Маркса со времен учебы в Гарварде или Кембридже, но которые так и не выполнили своего обещания предоставить ядерные секреты или формулы ракетного топлива.


Поскольку ни КГБ, ни ГРУ не обладали исключительной юрисдикцией в зарубежных странах, браконьерство было обычным делом. В прошлом году Каверин несколько раз проводил операции в Англии и на Балканах прямо под носом у КГБ и завербовал агента или убил предателя еще до того, как гражданские шпионы узнали, что он находится в стране.


Неужели придурки с Лубянской площади каким-то образом устроили скандал, чтобы опозорить его?


Но затем, когда он устал от размышлений, дверь перед ним открылась, и его провели в кабинет человека, который собирался даровать одну из нескольких судеб.


Поездка на поезде, пуля, медаль или - еще одна привлекательная возможность в Советском Союзе - возможно, что-то совершенно неожиданное.


* * *


"Вы можете курить", - сказал генерал.


Каверин достал новую сигарету и закурил, выпустив еще больше искр. "Спасибо, сэр".


"Товарищ майор, у нас возникла ситуация. Это требует немедленного внимания ". Генерал был толстым, румяным и лысеющим. Ходили слухи, что однажды он отложил винтовку и предпочел задушить, а не застрелить нациста, который напал на него со штыком на окраине Берлина в 1945 году. Один взгляд на его руки, и в это легко можно поверить.


"Да, сэр, что бы я ни делал".


Пока это не казалось смертным приговором.


"Вы знали товарища майора Раснакова? Владимир Раснаков?"


"Да, я слышал, что у него случился сердечный приступ. Умер почти мгновенно."


"Это должно стать уроком для всех нас!" Генерал указал сигаретой на Каверина. "Прими ванну, потренируйся. Пей меньше водки, ешь меньше свинины".


Скрипучий голос мужчины продолжал: "Товарищ Раснаков выполнял очень деликатное, очень важное задание. Его кончина наступила в особенно неподходящее время, товарищ майор. Судя по вашему досье, вы кажетесь ему идеальной заменой. Ты умеешь водить, верно?"


"Конечно".


"И свободно говорите по-английски".


"Да".


С каждым моментом это становилось все более интригующим.


Генерал смерил его свирепым оценивающим взглядом. Каверин легко выдержал взгляд этого человека. "Теперь позвольте мне объяснить. У товарища Раснакова была работа, которая была жизненно важна для дела коммунистического превосходства. Он отвечал за защиту жизней определенных людей в Соединенных Штатах - людей, которых мы считали незаменимыми для наших интересов ".


Поскольку все они были обученными солдатами, агенты ГРУ часто служили тайными телохранителями для ценных двойных агентов во вражеских странах.


"Я с радостью возьму на себя его обязанности, сэр".


Бутылка водки с глухим стуком упала на середину стола. Были налиты бокалы, и мужчины выпили. Каверин был умерен в употреблении алкоголя, что ставило его в меньшинство мужчин в России. Но, точно так же, как не высказывать определенные мысли вслух, вы никогда не отклоняли предложение выпить со старшим офицером. Кроме того, это была настоящая водка, хорошая водка. Сделано из кукурузы. Хотя, будучи солдатом и сотрудником ГРУ, Каверин имел некоторые привилегии, это означало просто картошку без обморожения, мясо раз в неделю вместо любого другого и водку, которая, хотя и не отравляла, подавалась в закупоренной бутылке с любопытными вкраплениями на плаву. (В отличие от КГБ, у агентов которого, даже работающих на местах, была лучшая выпивка и еда, и им никогда не приходилось стоять в очереди.)


Голос генерала понизился почти до шепота. "Из надежного источника в Америке была получена разведданная о готовящемся там происшествии. Необходимо, чтобы человек, стоящий за этим событием, оставался в живых, по крайней мере, до тех пор, пока он не завершит то, что задумал ".


"Кто этот человек? Наш агент? О другой услуге?"


Генерал затушил сигарету и закурил другую. Каверин отметил, что он оставил добрых полтора дюйма недокуренным. Пепельница была заполнена такими окурками. Вместе они, должно быть, составили полный комплект.


"Нет..." Теперь его голос звучал еще мягче. И - поразительно - товарищ вообще действительно казался встревоженным. Он постучал по лежащему перед ним сверхсекретному файлу. "Как вы увидите здесь, этот человек - товарищ Тридцать пять, кодовое имя, которое мы ему дали, - не мотивирован каким-либо открытым желанием помочь Советскому Союзу, но именно таким будет результат его действий - если он преуспеет в своей миссии". Взгляд генерала был гораздо более напряженным, чем его шепчущий голос, когда он сказал: "И от вас зависит убедиться, что он останется в живых, чтобы сделать это".


"Конечно".


"Итак, товарищ Раснаков узнал, что есть двое мужчин, которые намерены до конца недели лишить жизни нашего американского товарища. Этого не может быть. Теперь прочтите этот файл, товарищ майор. Изучите это. Но убедитесь, что это не покидает здание. Это только для ваших глаз. Это, пожалуй, самый деликатный документ, с которым вы когда-либо соприкасались ".


"Конечно".


"Узнайте все, что сможете, о товарище Тридцать пятом и двух мужчинах, которые хотят причинить ему вред. Затем составьте планы немедленного отъезда в Америку. Вы встретитесь с товарищем полковником Николаем Спески, одним из наших агентов ГРУ на месте. Он может предоставить оружие и обновленные разведданные ".


"Спасибо за эту возможность, товарищ генерал". Каверин встал и отдал честь. Генерал отдал честь в ответ, затем сказал: "Еще кое-что, товарищ майор".


"Да, сэр".


"Здесь". Мужчина протянул ему пачку французских сигарет. "Вы должны научиться курить то, что не подожжет ковер ваших вышестоящих офицеров".


* * *


Каверин вернулся в свой собственный маленький кабинет, из которого открывался частичный вид на аэропорт; иногда он сидел и смотрел на самолеты на последнем заходе на посадку. Он нашел это расслабляющим.


Он открыл файл и начал читать. Однако он прочитал не более половины первого абзаца, а затем резко сел, наэлектризованный, когда прочитал, что повлечет за собой миссия и кто в ней участвует.


О, Боже мой...


Каверин закурил сигарету - одну из новых - и отметил, что впервые за многие годы его толстые пальцы по-настоящему дрожат.


Но затем, будучи солдатом, он отбросил свои эмоции из-за важных последствий задания и приступил к работе.


Среда


Полеты были тщательно спланированы, чтобы вызвать как можно меньше подозрений у вражеских разведывательных служб.


Для поездки Каверин был одет по-западному - черная фетровая шляпа, фальшивый костюм, сшитый на заказ, белая рубашка и узкий черный галстук, как распорядитель похорон, подумал он. Что в жутком смысле казалось уместным. Его маршрут пролегал из Москвы в Париж на самолете ТУ-124 Аэрофлота, затем в Хитроу. Там он пересел на DC-8 авиакомпании Trans-Canada Air Lines, направлявшийся в Монреаль. Наконец, он вылетел из Канады в Соединенные Штаты, первый порт захода - аэропорт Айдлуайлд в Нью-Йорке.


Четыре часа спустя он высадился в Майами.


В то время как Нью-Йорк казался твердым как сталь, заостренным и неуступчивым, флоридский мегаполис был мягким, пастельного цвета, овеваемый приятным бризом.


Каверин вышел из терминала аэропорта пешком, глубоко вдыхая ароматный воздух, и поймал такси.


Автомобиль - огромный "Меркурий" - выскочил на улицу. Пока они ехали, Каверин разглядывал пальмы, бугенвиллеи и другие растения, которых он никогда не видел. Он моргнул, увидев фламинго во дворе маленького бунгало. Он видел птиц в Африке и поверил, что они обитают в воде. Он рассмеялся, когда понял, что существо было пластиковой декорацией.


Он сожалел, что сумерки наступали быстро, и вскоре не на что было смотреть, кроме огней.


Через полчаса он был по адресу, который искал, - маленькому одноэтажному офисному зданию, расположенному на песчаном участке, заросшем буйным зеленым почвопокровным растением. На витрине была табличка.


* * *


Транспортные партнеры Восточного побережья.


Ник Спенсер, реквизитор.


"Такое же хорошее прикрытие, как и любое другое для шпионской операции", - подумал он. В конце концов, компания действительно занималась транспортировкой: украденных секретов и случайных тел. И псевдоним владельца был разумным дополнением к настоящему имени агента ГРУ, который работал на объекте.


Каверин обнаружил, что дверь заперта, и постучал. Мгновение спустя дверь распахнулась, и на пороге появился круглый широкоплечий мужчина в бежевой рубашке с короткими рукавами, украшенной черными вертикальными полосками в виде цепочки, и светло-голубых брюках. Его ботинки были белыми.


"Ах, товарищ!" - Воскликнул Николай Спески, тепло пожимая его руку.


Каверин нахмурился при этом слове, оглядываясь на другие офисные здания поблизости.


Проводив его внутрь и заперев за ними дверь, Спески рассмеялся, и морщины прорезались на его загорелом лице. "О чем ты беспокоишься, товарищ? Микрофоны? Здесь другой мир ".


"Полагаю, да".


"Нет, нет, нет. Смотрите здесь, чтобы подслушивать, правительство должно получить разрешение суда на это ".


"Что они, несомненно, и делают".


"Ах, товарищ, не обязательно. Вы были бы удивлены. И, более того, ЦРУ не имеет здесь юрисдикции ".


Каверин пожал плечами. Он снял свою тяжелую куртку - температура была около 75 градусов.


"Сидеть!" - весело сказал Спески.


Мужчины закурили сигареты. Спески, казалось, был в восторге от того, что Каверина выбрали агентом, который заменит товарища Раснакова. "Вы довольно знамениты", - сказал Спески, хотя и без благоговения, которое сделало бы его комментарий неловким. "Мерзкий предатель Пеньковский... Люди в большом долгу перед тобой, товарищ."


Пеньковский был агентом ГРУ, который шпионил в пользу британцев и американцев, его самым ценным вкладом было предоставление информации, которая помогла Кеннеди противостоять русским во время Карибского кризиса в 1962 году. Как узнал Каверин, им двигала не столько идеология, сколько желание вести декадентскую жизнь на Западе. Которые у него были - пока его не поймали Советы и не казнили.


"Я был просто одним из многих людей, которые нашли предателя".


"Скромный, скромный ... хорошая черта для шпиона. Мы должны оставаться невидимыми, анонимными, утонченными. Только так можно продвигать ликующее дело матери-России и идеологию Герена Маркса и Энгельса, которую поддерживал наш благородный прародитель товарищ Ленин, во славу нашего дела и народа!"


Каверин промолчал при этом заявлении. Но затем, как будто он не мог себя контролировать, Спески взорвался смехом. "Я очень хорошо перевоплощаюсь в премьера, не так ли?"


Хрущев был известен своими напыщенными речами, но Каверин и не подумал бы ответить на вопрос утвердительно, хотя Спески был на самом деле в теме.


Мужчина добродушно усмехнулся. "Ах, расслабься, расслабься, товарищ! Мы - полевые агенты. Правила к нам не применяются." Его улыбка исчезла. "Это опасная работа, которую мы выполняем, и мы имеем право на некоторую снисходительность, в том числе на подшучивание над людьми и институтами, к которым дома относятся слишком серьезно". Он похлопал себя по большому животу. Для Каверина это прозвучало как литавры. "Я пропустил сегодня свой обед, товарищ. Я должен что-нибудь съесть ". Покосившись на своего гостя, мужчина спросил: "Итак, вы знаете о пакетах по уходу?"


"Да, действительно. Они были инструментом пропаганды, созданным Западом после войны с целью эксплуатации несчастных и привлечения их к делу капитализма и империализма ".


Спески нетерпеливо махнул рукой. "Вы должны усвоить, товарищ майор, что в этой стране не каждый комментарий является приглашением к политическому заявлению. Я просто поинтересовался, знакома ли вам концепция. Потому что я получил своего рода пакет ПОМОЩИ - от моей жены в Москве, и я ждал вашего приезда, чтобы побаловать себя ". Он поднял со своего стола большую картонную коробку с надписью "Бухгалтерские формы" и ножом с запирающимся лезвием срезал крышку. Он достал бутылку хорошей водки -Столичная" и банки с пат é, копченой рыбой и устрицами. Он развернул буханку черного хлеба и понюхал ее. "Неплохо. Еще не слишком заплесневелый."


Они выпили водки и съели хлеб и пирожное &# 233;, оба блюда были превосходны. Каверину хлеб не показался заплесневелым, и он неплохо разбирался в хлебе на последних стадиях его приготовления.


Опрокидывая третью маленькую рюмку водки, Спески сказал: "Я расскажу вам подробности этого задания". Его лицо омрачилось. "Итак, наш товарищ тридцати пяти лет, человек, которого вы должны защищать, не особенно симпатичный малый".


"Итак, я прочитал".


"Он действует импульсивно, он высказывается, когда его следует выслушать. Честно говоря, я считаю, что он жестокий человек и, возможно, неуравновешенный. Соответственно, он нажил врагов ".


"Товарищ генерал сказал мне, что есть два человека, которые представляют непосредственную угрозу".


"Да, это верно. Они граждане США, хотя и латиноамериканского происхождения. Товарищ Раснаков узнал, что они планируют убить его где-то в пятницу." Он подвинул тонкую папку по обшарпанному столу. "Ваша задача - перехватить их. Затем пообщайтесь с ними ".


"Общаться?"


"Да, именно. С одним из этих. Спески достал из своего стола два пистолета вместе с двумя коробками патронов.


"Вы знакомы с этим?"


Одним из них был кольт Вудсман, небольшого калибра, 22, но очень точный, благодаря длинному стволу. Другим был большой кольт образца 1911 года 45-го калибра. "И тебе понадобится машина, товарищ", - сказал ему Спески. "Я так понимаю, вы умеете водить?"


Кивок.


"Хорошо. В файле вы найдете адрес, заброшенный дом. За ним, в переулке, есть гараж - здесь говорят, что "гараж" означает не ремонтную станцию, а отдельное место для хранения вашей машины, вроде конюшни ".


"Я в курсе этого".


"В гараже стоит Chevrolet Bel Air. Ключи спрятаны под передним сиденьем... Ах, я вижу, ты разбираешься не только в оружии, но и в автомобилях, товарищ."


Спески, по-видимому, заметил, что Каверин улыбнулся при упоминании "Бел Эйр".


"Теперь это ваши цели". Спески открыл файл и коснулся документов.


Каверин внимательно прочитал досье, отметив факты о двух мужчинах, чьей миссией было убить товарища 35-Луиса Суареса и Карлоса Баркуэна, обоим за тридцать. Опасные люди, которые были бывшими заключенными. Они убивали и раньше. Их круглые лица, разделенные густыми усами пополам, выглядели угрюмыми, а Баркуэн производил впечатление глупца.


Каверин, однако, знал, что недооценивать своего врага было ошибкой; он видел, как слишком много солдат и агентов погибло из-за того, что они именно так и поступили. Поэтому он читал внимательно, узнавая каждый возможный факт об этих людях.


Согласно источникам Раснакова, эти двое в настоящее время путешествовали - местонахождение неизвестно, - но прибудут в Техас послезавтра. План состоял в том, чтобы убить товарища 35 в тот день. Спески объяснил, что Раснаков планировал подстеречь их и убить, когда они прибудут в пансионат. Теперь это была бы работа Каверина. Он отодвинул папку и положил оружие и боеприпасы в свой атташе-кейс.#233;


Затем Спески вручил ему конверт. В нем была тысяча долларов США и еще один авиабилет. "Твой рейс завтра утром. Сегодня вечером вы остановитесь в отеле рядом с аэропортом."


Вызвав такси, Спески налил еще водки, и они доели остатки паштета é и немного копченых устриц. Спески спросил о жизни в Москве и о последних событиях в штаб-квартире ГРУ. Ходили сплетни о том, кто стал неперсонажем, и о романе на очень высоком уровне, хотя Каверин старался не упоминать никаких имен. Тем не менее, Спески был в восторге.


Однако ни один из них без колебаний не поделился историями о последних махинациях и скандалах КГБ.


Когда подъехало такси, Спески пожал Каверину руку. Внезапно дерзкий шпион показался задумчивым, почти печальным. "Тебе понравятся определенные аспекты здешней жизни, товарищ. Погода, еда, изобилие, женщины и - что не в последнюю очередь - отсутствие шпионов и информаторов, преследующих вас повсюду. Но вы также обнаружите, что за такую свободу приходится платить. Вы будете часто бывать в одиночестве, и вы почувствуете последствия этого одиночества в своей душе. Нет никого, кто присматривал бы за тобой, никого выше, кто заботился бы о тебе. В конце концов, вы будете мечтать вернуться домой, в Россию-матушку. Я знаю это точно, товарищ. Мне осталось здесь восемь месяцев, и все же я уже считаю дни до того, как смогу вернуться в ее лоно ".


Четверг


Полет на следующее утро на винтомоторном DC-7 был неспокойным, поскольку самолет пробивался на запад при сильном ветре. Путешествие было настолько неудачным, что стюардессы, которые были довольно красивыми, не смогли подать завтрак. Каверину, больше раздраженному этим фактом, чем напуганному, по крайней мере, удалось раздобыть водку, и он утешался тем, что потягивал напиток и выкуривал почти полпачки сигарет "Честерфилд", которые были великолепны, во время полета.


Погода испортилась, и, когда они спускались, он мог посмотреть вниз и увидеть плоскую песчаную землю на многие мили вокруг, траву, побелевшую от времени года, редкие рощицы деревьев. Скот, много скота.


Самолет приземлился без происшествий, и пассажиры высадились.


Он достал из багажного отделения самолета свой атташе-кейс с оружием и боеприпасами и спустился по лестнице на летное поле.


Остановившись и вдохнув пропитанный бензином и выхлопными газами воздух, Михаил Сергеевич Каверин почувствовал удовлетворение. Здесь он был в стране, сильно отличающейся от той, которую изображала великая пропагандистская мельница Советской империи. Люди были дружелюбны и вежливы, еда и сигареты были в изобилии и дешевы, рабочие довольны и чувствовали себя комфортно, их ни в малейшей степени не угнетали жадные капиталистические бароны-разбойники. И погода была намного приятнее, чем в России в это время года. И почти у каждого был автомобиль!


Каверин вошел в вестибюль "Лав Филд" в Далласе, штат Техас. Он взглянул на первую страницу сегодняшней утренней газеты, четверг, 21 ноября 1963 года.


Кеннеди посетит Даллас завтра


Президент и первая леди присоединяются к губернатору на мероприятии по сбору средств в Dallas Trade Mart


Ощущая тяжесть оружия и боеприпасов в своем чемоданчике, Каверин теперь испытывал беззастенчивое чувство гордости при мысли, что он один был выбран для выполнения этой важнейшей миссии - помочь СССР распространить свое влияние по всему миру и способствовать достижению славных целей коммунизма.


* * *


Ожидая свой автобус на заросшей сорняками остановке в Далласе, Ли Харви Освальд был встревожен.


Люди следили за ним. Он знал это как факт.


Люди, которые хотели причинить ему вред.


Худощавый темноволосый мужчина лет двадцати пяти снова огляделся. За ним кто-то наблюдал? Да!


Но нет. Это была всего лишь тень. И все же он пожалел, что не захватил с собой пистолет.


Он рано проснулся в своем пансионате на Бекли-авеню в Оук-Клифф и сел на автобус до остановки возле ресторана "Доббс Хаус", чтобы позавтракать. Еда была плохой, и он пожаловался. Он задавался вопросом, почему он продолжал возвращаться туда. "Может быть, я человек привычки", - размышлял он. Он слышал эту фразу в телешоу.


Это были Оззи и Харриет? Он задавался вопросом. Ему нравилось это шоу, отчасти потому, что оно перекликалось с его прозвищем в морской пехоте. Кролик Оззи .


Подумав об этом, он вспомнил свои дни на службе и драку, в которую ввязался с сержантом, и это снова разозлило его.


Так же зол, как он был на официантку из-за еды.


Почему я продолжаю возвращаться туда? он снова задумался. Огляделся еще раз. Он не видел никаких открытых угроз, но ему все равно приходилось быть осторожным. Учитывая, что он запланировал на завтра. И учитывая, что он знал, что за ним охотятся люди, умные люди. Безжалостные.


Прибыл автобус, Освальд сел в него и поехал к месту своей работы, в Техасское книгохранилище на углу Элм-стрит и Норт-Хьюстон, напротив Дили-Плаза. Он вышел из автобуса и еще раз огляделся, ожидая увидеть одно из угрюмых лиц мужчин, которые, как он был уверен, следовали за ним.


Возможно, ФБР. Эти ублюдки снова преследовали Марину и их друзей.


О, в свое время он нажил себе врагов.


Но в утреннем свете - это был прекрасный осенний день - он увидел только домохозяек с колясками и нескольких продавцов, пару пенсионеров. Владельцы ранчо. Несколько испаноязычных мужчин...


Убийцы?


Это было возможно. Освальд встревожился и прыгнул в тень здания хранилища, чтобы изучить их. Но они не проявили к нему никакого интереса и медленно направились к грузовику для озеленения, вытащили грабли и направились в парк через дорогу.


Несмотря на то, что по спине у него пробегали мурашки, Освальд отметил, что никто, казалось, не проявлял к нему особого интереса. Он снова вздрогнул, хотя на этот раз от холода. На нем была только легкая куртка поверх футболки, и у него было хрупкое телосложение с небольшим естественным утеплением.


Внутри хранилища он приветствовал коллег по работе, кивая и улыбаясь некоторым из них. И он принялся за работу. Когда он заполнял документы для заказа книги, он случайно взглянул на шрам у себя на запястье. Он думал о своей попытке стать советским гражданином несколько лет назад. Его собирались депортировать, но он намеренно порезался, чтобы продлить свое пребывание после истечения срока действия визы и убедить русских принять его.


Который у них был, и они приветствовали его как товарища. Но в этом полушарии предстояло проделать много важной работы, и вместе со своей русской женой он вернулся в Соединенные Штаты, где возобновил свою прокоммунистическую и антиамериканскую деятельность. Но теперь он хотел вернуться в Россию, навсегда, с Мариной и их двумя маленькими девочками.


Однако произошла неудача. Произошел инцидент, который поставил под угрозу его планы - и его жизнь -. После того, как он закончил свое задание завтра, он хотел ненадолго съездить на Кубу, а затем вернуться в Россию. Всего в прошлом месяце он ходил в кубинское консульство в Мехико, чтобы получить визу, позволяющую ему поехать в Гавану, но эти ублюдки обошли его стороной. Официальные лица просмотрели его досье и сказали, что ему не рады на Кубе. Уходи. Никто из них не понимал, каким важным человеком он был, более важным, чем предполагал его рост пять футов девять дюймов и 135 фунтов. Никто из них не понимал его великих планов.


Отказ в Мехико пробудил в нем ужасный нрав, и он сказал и сделал кое-что, чего не должен был делать. Были вызваны кубинские силы безопасности, и он бежал из столицы и в конце концов вернулся домой.


Глупо, сказал он себе, устраивать подобную сцену. Например, драка с официанткой в закусочной. Он потерял контроль и выставил себя на посмешище.


"Глупо", - бушевал он вслух.


Он снова задрожал, на этот раз от чистой ярости, а не от страха или озноба. И выглянул в окно хранилища, высматривая людей, шпионящих за ним.


Гребаные кубинцы!


Что ж, начните вести себя умно прямо сейчас. Он решил, что возвращаться в пансионат небезопасно. Обычно он проводил будни в пансионе. Сегодня вечером он вернется к Пейнам в Ирвинге, останется на ночь. Учитывая то, что он собирался сделать завтра, он не мог позволить себе никаких осложнений в данный момент.


К нему вернулось спокойствие - во многом благодаря воспоминаниям о его службе в морской пехоте в 1954 году, в частности, в тот день, когда его инструктор по стрельбе из огнестрельного оружия просмотрел его оценки на стрельбище и кивнул ему (мужчина ни разу не улыбнулся). "Ты молодец, Оззи. Эти оценки? Вы только что заслужили звание снайпера."


* * *


Энтони Бартер высунул свою стройную фигуру из машины.


Он потянулся.


Тридцатиоднолетний мужчина испытывал искушение прикурить "Уинстон", ему очень нужна была сигарета, но его работодатель не одобрил бы. Это не было похоже на выпивку - это было полностью запрещено, - но даже быстрая затяжка могла привести к тому, что вы окажетесь в горячей воде.


Поэтому он воздержался.


Старый "Мартин 4-0-4" с ревом пронесся над головой и выехал на взлетно-посадочную полосу на Лав Филд.


Он поправил свой узкий галстук и темно-серую фетровую шляпу, из которой давным-давно убрал зеленое перо - это очень дурной тон.


Бартер огляделся, сориентировался и направился в зону выдачи багажа Eastern Airlines. Его длинные руки сжались в кулаки, расслабились и снова сжались.


Он нашел начальника, грузного, лысеющего мужчину, потеющего, несмотря на приятную прохладу. Он показал свое удостоверение.


Мужчина протянул: "Оу. Ну что ж. ФБР."


Бартер был родом из Новой Англии; однако в течение десяти лет его распределили в Техас, и он узнал акцент гораздо южнее, вероятно, из Эль-Пасо.


Он объяснил, что ему нужно разузнать о пассажире, который прибыл тем утром из Майами. Казалось, что начальника почти позабавила мысль о том, что грузчики багажа могут узнать пассажира, но он пошел собирать своих сотрудников.


Местное отделение Бюро в Нью-Йорке проинформировало своих коллег в Далласе-Форт-Уэрте, что человек, предположительно являющийся агентом российской военной разведки, прибыл в страну вчера или сегодня и продолжил путь в Даллас. В Нью-Йорке и Вашингтоне разгорелись дебаты о цели поездки агента, если он действительно был агентом.


Был, конечно, вопрос о президентской безопасности. Кеннеди приезжал в город завтра, и в последнее время в его адрес поступало множество угроз - во многом благодаря помощи США кубинским повстанцам во время вторжения в залив Свиней, а также поддержке Кеннеди и его брата гражданских прав. (В прошлом году он, конечно, тоже надрал кое-кому из советских задницу ракетной блокадой, но никто в службе национальной безопасности не поверил, что русские были настолько глупы, чтобы попытаться убить президента).


Нет, скорее всего, миссия шпиона была чистым шпионажем. ГРУ было разведывательным органом, специализирующимся на краже технологических секретов - особенно тех, которые касаются ядерного оружия и ракетных систем, - а Техас был домом для ряда оборонных подрядчиков. Босс Бартера, специальный агент, отвечающий за здешний офис, немедленно поручил ему это дело.


Единственной зацепкой была фотография предполагаемого шпиона, въехавшего в страну под видом польского бизнесмена. Все лица, прибывающие из стран Варшавского договора, были тайно сфотографированы на таможне в аэропорту Айдлуайлд. Изображение было грубым, но функциональным. На нем был изображен угрюмый мужчина, светловолосый и крупный, в фетровой шляпе, похожей на шляпу Бартера. Мужчине было около сорока лет.


Однако, просмотрев фотографию русского, носильщики багажа сообщили, что не заметили никого, похожего на него.


Бартер поблагодарил их и вышел на улицупод низкое ноябрьское утреннее солнце. Разговор с таксистами был более продуктивным. Ему потребовалось всего полчаса агитации, чтобы найти водителя такси "Быстрая поездка", который узнал мужчину на фотографии. Он отвез его в пансионат на Пересмешнике. Мужчина запомнил номер.


Бартер забрался обратно в свой красно-белый Ford Galaxie. Он направился в сторону заведения и припарковался за квартал. Он подошел осторожно, но заметил, что от него отказались. Бартер нашел соседа, по-видимому, пенсионера, который мыл его машину. Он показал свое удостоверение личности и спросил о доме.


После типичного удивленного взгляда на верительные грамоты мужчина сказал: "Да, сэр, уже несколько месяцев закрыто. Банкротство. Исключено. Проклятые банки. Со всем уважением ".


Бартер подавил недовольную гримасу, сжав кулаки и расслабившись. "Ну, я пытаюсь найти кого-то, кто мог быть здесь несколько часов назад". Он показал фотографию.


"Ага. Видел его. Вышли из такси. Я был впечатлен. Они стоят денег. Такси. В общем, этот парень забрал машину из га-ража и уехал."


"Машина?" Сердце Бартера забилось немного быстрее.


Но человек только слышал двигатель, не видел марку или модель.


Они подошли к небольшому отдельно стоящему строению. Бартер открыл незапертую дверь. Место было пустым.


"Извините, я больше ничем не могу помочь".


Бартер понюхал воздух и наклонился, чтобы осмотреть пол гаража.


"Вы были очень полезны, сэр".


"Так я был прав? Грабитель банка? Он был похож на сливу."


"Хорошего вам дня, сэр".


* * *


Михаил Каверин зарегистрировался в мотеле "Даллас Роуз", оставил свой багаж и наслаждался управлением Chevrolet Bel Air по просторным улицам Далласа.


Какая это была замечательная машина!


Бел Эйр! Как Каверин любил автомобили. Он всегда хотел такую книгу, хотя, по правде говоря, не российского производства. Во-первых, вы ждали вечно, а затем вам пришлось взять все, что правительство могло вам продать - за непомерную цену (где был коммунизм, когда вам это было нужно?). И лучшее, на что вы могли надеяться, - это темпераментный, квадратный AZLK или чуть более стильная и популярная ГАЗ-Волга (надежды производителя на солидный доход от продаж на Запад так и не оправдались, поскольку единственным украшением автомобилей была большая красная советская звезда).


Руководствуясь картой и инструкциями услужливого служащего станции техобслуживания, Каверин нашел старую часть города в Восточном Далласе. По соседству располагались частные дома, расположенные близко друг к другу, многие с передними верандами, усеянными креслами-качалками, с крыш которых свисали качели. Он отметил слишком недорогие магазины и несколько небольших компаний. Он припарковался перед пансионом, куда Луис Суарес и Карлос Баркуэн прибудут завтра со своей миссией выследить и убить товарища 35. Это было одноэтажное, ничем не примечательное заведение, всего на ступеньку выше убогого. Он тщательно изучал двери, окна и тротуары. И какие соседи, казалось, были дома сейчас, днем - потенциальные свидетели.


Он спланировал перестрелки. Он бы ждал здесь, перед домом, когда они подъедут, с открытым багажником "Бел Эйр", притворяясь, что меняет колесо. Когда они выходили из собственной машины, он стрелял в них и бросал тела и их багаж в багажник.


Он медленно ездил взад и вперед по улице, просматривая, просматривая. Основное оружие шпиона - наблюдательность. Его первый куратор в ГРУ, человек, который позже при Сталине стал "неличностью", настоял на том, чтобы Каверин и он совершали длительные прогулки по улицам Москвы. После того, как они возвращались в штаб-квартиру, наставник допрашивал молодого агента о том, что он заметил. Первоначальные поездки дали с полдюжины смутных наблюдений. Более поздние - сотни впечатлений, все они представлены в мельчайших деталях.


Сергей был доволен. Каверин представил неулыбчивое, но доброе лицо этого человека и почти почувствовал ласковую руку на своих юных плечах. Затем он отбросил тяжелую мысль.


Особые обстоятельства этого задания сделали Каверина особенно осторожным. Он снова проехал по окрестностям в поисках любого, кто мог бы представлять угрозу. Через пятнадцать минут он был удовлетворен тем, что у него хорошее представление о месте и рисках, с которыми он может столкнуться. Он вывел просторный "Шевроле" из этой части города на главную дорогу. Через десять минут он заехал на парковку большого продуктового магазина. Выйдя из машины и направляясь к входной двери, он подумал: "У этого заведения самое нелепое название, которое я когда-либо слышал о торговом заведении.


* * *


Русский шпион делал покупки в "Пигли Вигли".


Специальный агент ФБР Энтони Бартер сидел в своем "Гэлакси", припаркованном в дальнем конце стоянки, и наблюдал, как шпион направляется к магазину.


Напасть на след шпиона оказалось не так сложно, как он ожидал. По запаху и исследованию значительного масляного пятна на полу гаража он определил, что шпион управлял машиной, из которой вытекло и сгорело масло. Итак, Бартер поехал на ближайшей заправочной станции "Коноко" и показал фотографию мужчины. Конечно же, служащий сказал, что мужчина, который прекрасно говорил по-английски, но с акцентом, приехал на ярко-бирюзовом Chevy Bel Air, купил пару кварт пензойла.


Русский также подобрал карту этого района. Он спросил, как лучше всего добраться до Олд-Ист-Далласа, а затем уехал в том направлении на своем "пожирателе нефти".


Бартер сам отправился в этот район и бродил по улицам, пока не нашел "Бел Эйр", который остановился на светофоре. Трудно было сказать наверняка, но он полагал, что за рулем был мужчина с фотографии с камер наблюдения.


Сотрудник ФБР почти улыбнулся, наблюдая, как шпион остановился как вкопанный у входа в продуктовый магазин - вероятно, пораженный множеством товаров, разложенных в проходах. Когда он исчез внутри, Бартер вылез из своей машины и, надеясь, что русский потратит некоторое время на осмотр проходов, поспешил в "Бел Эйр".


Автомобиль был зарегистрирован на компанию в Плано, которая, как подозревал Бартер, была фальшивой. Куртка и шляпа русского лежали на заднем сиденье. В кармане спортивной куртки он нашел ключ от номера 103 мотеля "Даллас Роуз" на Ист-Мейн-стрит в Гранд-Прери, примерно в десяти милях отсюда.


Бартер быстро вернулся в свой "Гэлакси" и убрался со стоянки до того, как русский покинул магазин. Он знал, что это азартная игра, но его беспокоило продолжение изучения своей темы. Дж. Эдгар Гувер потребовал, чтобы все агенты бюро изучали коммунистических шпионов. Послание состояло в том, что оперативники ГРУ были лучшими из лучших. Бартер боялся, что его заметят. Итак, он вышел и поехал на парковку заправочной станции через дорогу от мотеля "Даллас Роуз".


Он нервно ждал. Что, если шпион выписался из мотеля и просто забыл вернуть ключ? Что, если это был даже не его пиджак? Потерял ли Бартер свою единственную зацепку?


Если ему когда-либо и нужна была сигарета, то именно сейчас.


Но ему удалось удержаться, нервно сжимая и разжимая вспотевшие руки.


Прошло пять минут.


Десять.


Ах, спасибо...


Ярко раскрашенный "Бел Эйр" въехал на подъездную дорожку и остановился перед номером 103.


Машина Бартера была припаркована лицом к мотелю, и он, присев на корточки, наблюдал за происходящим в зеркало заднего вида.


Русский выбрался наружу, подозрительно огляделся, но не по-бартерному. Он поднял с пола пассажирского сиденья большой пакет с продуктами. Он исчез за дверью своей комнаты.


Бартер подошел к телефону-автомату и позвонил в свой офис. Он спросил коллегу-агента о компании, на которую был зарегистрирован "Бел Эйр". Мужчина перезвонил через пять минут. Да, это была подделка. Затем Бартер приказал собрать группу наблюдения.


Через двадцать минут прибыли четыре агента ФБР на двух автомобилях - личных, как проинструктировал Бартер. Одна машина остановилась перед мотелем, а другая - сзади.


Какой бы ни была игра русских, теперь она была обречена на провал.


* * *


Каверин действительно наслаждался временем, проведенным в мотеле, - такого слова он никогда раньше не слышал. Это был очаровательный гибрид "мотора" и "отеля". Как это умно.


Несмотря на то, что d & # 233; кор был суровым по краям, это место было в миллион раз лучше, чем "шикарные" курорты на Черном море - эти невыносимо убогие лачуги с бесполезной сантехникой, вонючим ковром, грязными простынями и худшими образцами дешевой мебели, которую могли производить российские фабрики.


И все же здесь? Постельное белье было чистым, воздух ароматным, полотенец в изобилии. Мыло было даже завернуто; оно не было украшено волосами с тела предыдущих гостей. По этажам не бродили паразиты.


А посреди комнаты стоял телевизор! Он включил его.


Он открыл свой атташе-кейс, достал пистолеты и почистил их, переводя взгляд с экрана на оружие и обратно.


Симпатичный ведущий новостей говорил в камеру.


"Президент Кеннеди прибудет в Лав Филд в Далласе завтра около полудня, чтобы присутствовать на обеде с аншлагом в Dallas Trade Mart. Ожидается, что более двухсот тысяч человек поприветствуют президента, когда его кортеж будет проезжать по городу. Губернатор и миссис Джон Коннелли будут сопровождать президента и очаровательную первую леди Жаклин ".


Она действительно прекрасна, - размышлял Каверин, отмечая видеоролик, в котором она машет людям у Белого дома.


Он убрал оружие и внимательно изучил карточку меню на прикроватном столике. Он поднял бежевую трубку телефона, размышляя о том, как любопытно было сделать звонок - даже такой безобидный, как этот, - и не беспокоиться о том, что его прослушивают.


Он улыбнулся, пытаясь понять жизнерадостный, но с сильным акцентом голос женщины, которая принимала его заказ. Он выбрал большой стейк на косточке, печеную картошку "техасского размера" и двойную порцию зеленой фасоли. Чтобы выпить, выпейте большой стакан молока.


Да, это было декадентство, но Михаил Каверин усвоил, что, будучи шпионом - на местах или даже дома, - никогда нельзя быть уверенным, что тот или иной прием пищи был для тебя последним.


Пятница


В 6 часов утра Специальный агент Энтони Бартер загнал свой "Гэлакси" в дальний конец парковки "Даллас Роузз".


Более или менее освеженный после трехчасового сна, он вылез из машины и небрежной походкой направился к седану, в котором находилась группа наблюдения ФБР. Присев на корточки, он спросил агента с пассажирской стороны: "Что-нибудь?"


"Не-а", - протянул мужчина. "Никто не приходил и не уходил".


"Какие-нибудь звонки извне, входящие или исходящие?"


Это тоже было негативным. Шпион также не пользовался телефоном-автоматом в вестибюле. Он не выходил из своей комнаты с момента возвращения из "Пигли Вигли".


Бартер обнаружил, что его руки сжимаются в кулаки, затем расслабляются. Он посмотрел на "Бел Эйр".


"Что нам делать, Тони?"


"Мы ждем, пока он выйдет, затем следуем за ним, чтобы посмотреть, с кем у него свидание".


Бартер надеялся, что шпион работал с сотрудниками LTO Inc. или одного из других крупных оборонных подрядчиков здесь, чьи инженеры разрабатывали современное вооружение для армии и ВВС. Он надеялся разоблачить целую ячейку предателей, шпионивших в пользу Советов.


Он вернулся к своему "Гэлакси", моргая, когда заметил, что черный седан мчится к нему и затормаживает неподалеку. Бартер был раздражен; у русского не было бы вида на это место из его окна, но визгливое прекращение могло бы насторожить его.


Водитель выскочил из машины и помчался сквозь поток машин.


"Какого черта ты-?" Дальше этого Бартер не продвинулся. Молодой агент из его офиса совал ему в руку телекс.


СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО


Срочно.


Русский, нелегально въехавший в страну два дня назад, идентифицирован как Михаил Каверин, агент ГРУ. Сообщается, что специализацией является убийство двойных агентов и других врагов с близкого расстояния.


Черт возьми! Он не шпион. Он убийца!


И Бартер внезапно понял, зачем Каверин приехал в город - не для того, чтобы украсть секреты, а для того, чтобы помочь в попытке убийства. Было слишком большим совпадением, что обученный убийца из ГРУ побывал здесь незадолго до президента. Правда, Советы никогда бы не пошли на риск международного инцидента, будучи непосредственно вовлеченными в убийство. Но один из их агентов легко мог приехать сюда, чтобы защитить кого-то другого, чьей миссией было убийство Кеннеди, кого-то частного, без прямой связи с Россией, скорее всего гражданина США.


О, Иисус Христос...


Он объяснил свою мысль: "Каверин здесь, чтобы поддержать убийцу. Может быть, он снабжает оружием или выступает в качестве телохранителя человека, который запускает механизм, или помогает ему с маршрутами побега. Мне все равно, даже если мы переломаем каждую косточку в его теле, но мы собираемся выяснить, кому он помогает. Действуйте сейчас!


С оружием наготове агенты подбежали к двери комнаты Каверина и ворвались внутрь.


Почему-то в глубине души Бартер не очень удивился, обнаружив, что единственным обитателем комнаты был пакет с нетронутыми продуктами от Пигли Вигли.


И то, что заднее окно было открыто, не стало для меня шоком.


* * *


Каверин выглянул из окна своей комнаты в мотеле "Скайлайн" в северном Далласе.


Парковка и дорога были свободны. Агенты, которые шли по его следу, были, конечно, все еще в первом мотеле, в котором он зарегистрировался, "Даллас Роуз" в Гранд-Прери.


Он узнал о возможном хвосте вчера, когда проезжал по району Олд-Ист-Даллас, оценивая риски, выискивая любого, кто мог бы проявить к нему необычный интерес. Он обратил внимание на Ford Galaxie - красный кузов и белый верх. Машина ехала в противоположном направлении, когда он впервые увидел ее, но мгновение спустя она появилась снова, следуя за ним.


Каверин немедленно покинул этот район и поехал по коммерческим дорогам, пока не нашел "Пигли Виггли" и не остановился. За этим последовала Галактика. Он тоже припарковался, и водитель сидел там один, не курил, не читал. Все, что он делал, это демонстративно не смотрел в сторону Бел Эйр.


Очевидно, это было подозрительно: мужчина, одинокий на парковке продуктового магазина, который не ждал свою жену?


Он решил выяснить личность своего преследователя. Итак, Каверин оставил свою куртку с ключом от номера "Даллас Роуз" на заднем сиденье, зашел в продуктовый магазин и, выскользнув через заднюю дверь, направился к парковке. Да, там был человек, который следил за ним, одетый в костюм - официального вида. Он бочком подошел к "Бел Эйр" и, небрежно оглядевшись, слишком небрежно, открыл дверь и прошел внутрь.


Каверин сам поспешил к мужскому "Форду Гэлакси" - и нашел регистрацию. Энтони Бартер. Он не нашел ничего, что указывало бы на принадлежность этого человека, но тот поспешил обратно в "Пигли Виггли" и воспользовался одним из таксофонов магазина, который - в отличие от России - действительно работал. Ему пришлось сделать всего три звонка - в полицию Далласа, в "Техасские рейнджеры" и в ФБР, прося о бартере Энтони. Секретарша последнего из трех изданий начала соединять его с офисом специального агента Бартера. Он повесил трубку, купил кучу всяких продуктов и вернулся в свой Bel Air.


К тому времени агент уже ушел, но когда Каверин вернулся в "Даллас Роуз", он увидел, что "Гэлакси" действительно припаркован через дорогу. Каверин взял продукты, зашел внутрь, включил телевизор, а затем быстро собрал свои вещи и вылез через заднее окно. Он пробрался через поле к автобусной остановке и, проехав милю, вышел возле автосалона. Он купил четырехлетнее купе DeSoto Firedome, огромное и с впечатляющими задними плавниками, на часть из тысячи долларов, которые Спески дал ему в Майами. Он ехал на север, пока не нашел другой мотель "Скайлайн". Именно здесь он провел ночь, смотря телевизор, снова чистя свое оружие и наслаждаясь роскошным стейком на ужин.


Теперь пришло время завершить его миссию. По словам Раснакова, Луис Суарес и Карлос Баркуэн скоро прибудут в пансион, чтобы подготовиться к убийству товарища 35. Каверин вышел из отеля и был в пансионе через двадцать минут. Он припарковал "Десото" через дорогу, сунул меньший из пистолетов - кольт 22-го калибра - за пояс. Он вышел и открыл багажник, положил домкрат и монтировку на траву рядом с машиной и прислонил запасное колесо к бамперу.


И он ждал.


Пятнадцать минут спустя по улице медленно проехал желтый "Крайслер" с двумя мужчинами на переднем сиденье. Мужчины с усами и наблюдательными глазами.


Да, они были его целями.


Рука Каверина скользнула под пиджак и сжала рукоятку пистолета. Особого шума не было, просто хлопок, как у пистолета большего размера с глушителем, но он был гораздо точнее.


Он дышал ровно, сосредоточившись на поиске того уникального места внутри вас, куда вам приходилось прятать свою душу, когда вы забирали человеческую жизнь. Он убивал за свою страну, за дело справедливости, за коммунизм, ради собственного самосохранения. Он был эффективен в этой мрачной задаче, даже если она ему не нравилась.


Он знал, что был готов. И снял пистолет с предохранителя, присев на корточки, наблюдая за "Крайслером" в отражении хромированного бампера своей машины.


Именно тогда голос сзади заставил Каверина вздрогнуть.


"Нужна помощь, сэр?"


Все еще стоя лицом к "Крайслеру", он оглянулся и увидел полицейского из Далласа, стоящего на тротуаре. Руки на бедрах.


"Простите?" спокойно спросил шпион.


"У вас есть квартира? Нужна помощь?"


"Нет, у меня все хорошо, спасибо, офицер". Каверин говорил через плечо, стоя спиной к офицеру. Его куртка была расстегнута, и пистолет был очевиден.


"Я не против помочь, правда", - протянул мужчина.


Каверин небрежно застегивал пуговицы, но, делая это, он посмотрел через улицу и увидел, что две его мишени смотрят в его сторону. Возможно, они думали, что полиция и он работают вместе, разыскивая их. Или, может быть, голос офицера просто привлек их внимание, и они увидели пистолет. В любом случае, водитель - это был Луис Суарес - прервал маневр парковки, подал машину вперед и выехал на улицу. Он не ускорился - по крайней мере, пока. Но как только "Крайслер" завернул за угол, Каверин услышал, как мощный двигатель быстро набирает обороты.


Он снова повернулся к полицейскому и благодарно улыбнулся. "Я обо всем позаботился, офицер. Тем не менее, спасибо вам ".


"В любое время", - сказал мужчина и вернулся к своему ритму.


* * *


Примерно в 8:30 утра Ли Харви Освальда друг отвозил на работу в Техасское книгохранилище. Он часто так делал, срывал аттракционы. У него не было прав, и, по сути, он не любил водить.


У него были смешанные чувства по поводу своего решения провести ночь в доме Пейнов в Ирвинге. Это было умно, потому что обеспечивало хорошее укрытие от тех ублюдков, которые хотели его убить. Он с нетерпением ждал встречи с Мариной и их двумя дочерьми, одной из которых был всего месяц от роду; они постоянно жили у Пейнов. Но это обернулось разочарованием. Он надеялся помириться с Мариной после недавней ссоры, но этого не произошло. Препирательства возобновились, ночь превратилась в дерьмо, и он был расстроен.


"Что у тебя там сзади?" - спросил его друг, когда они пробирались сквозь утренние пробки. Он кивнул в сторону длинного, завернутого в бумагу свертка на заднем сиденье.


"Всего лишь несколько карнизов для штор".


"Ах".


Освальд продолжал проявлять осторожность, осматривая окружающие улицы и тротуары. Да, некоторые люди, казалось, наблюдали за ним, настороженно, подозрительно, как будто они точно знали, что он собирался сделать сегодня. Он подумал, что слишком многим людям рассказал о своем презрении к Кеннеди. И, черт возьми, он только что написал гневное письмо в ФБР, предупреждая их оставить его семью в покое... Это было не слишком ярко.


А карнизы для штор?


Иисус. Нет, это 6,5-мм винтовка Carcano model 91/38. Вот что было завернуто в газету. Как кто-то мог поверить, что громоздкий пакет - это карнизы для штор? Вам нужно лучше думать. Будьте умнее.


И будьте осторожны. У него было ощущение, что его враги подбираются все ближе и ближе.


У него был шанс оставить неизгладимый след в истории. Он был бы знаменит навсегда. Он должен был быть абсолютно уверен, что ничто этому не помешает.


Он обвел взглядом улицы центра Далласа, сейчас частично пустынные. Позже, это было точно, прямо там, на улице Вязов, собирались толпы. Тысячи людей. Он знал это, потому что местная газета удачно сообщила точный маршрут следования президентского кортежа. Машины двигались на запад по Мейн, затем ненадолго на север по Хьюстон, затем снова поворачивали на запад по Элм, проезжая прямо под окнами Техасского книгохранилища, где он ждал в окне шестого этажа.


"Ты там в порядке, Ли?" - спросил его друг, притормаживая на светофоре.


"Что это?"


"Полагаю, вы меня не расслышали. Я просто спросил, нужно ли вас подвезти обратно к Пейнам сегодня вечером? "


Освальд минуту не отвечал. "Нет. Я, наверное, просто поеду на автобусе ".


* * *


"Вот. Это хорошее место для съемок ". Луис Суарес сказал.


Карлос Баркуэн осматривал перекресток, на который указывал его партнер, - тротуар перед боковой дверью в Техасское книгохранилище. "Похоже, это единственное место для съемок. Хорошо это или плохо, у нас нет выбора. Где еще мы могли бы это сделать?" Он казался нетерпеливым.


Суарес кивнул, хотя его не очень заботило отношение этого человека. "Хотя и не очень приватно".


"Ну, мы не можем позволить себе роскошь уединения. Не с таким параноидальным мудаком, как он ".


Они припарковали свой "Крайслер" на Норт-Рекорд-стрит в центре Далласа и смотрели через тротуар перед Техасским книгохранилищем. Утро было прохладным, но они держали свои куртки застегнутыми из-за пистолетов за поясами.


"Я думаю, это сработает. Все здания, они перекроют звуки выстрелов ".


"Прикрыть их?" - Спросил Баркуин.


"Я имею в виду, что звуки будут звучать повсюду. Никто не узнает, откуда они взялись ".


"О".


"Никто не узнает, что это были мы. Мы пристрелим его, бросим оружие и вернемся к машине. Идите медленно." Пистолеты были обернуты специальной лентой, на которой не оставалось отпечатков пальцев.


Баркуин вызывающе сказал: "Я знаю, что делать. Я делал это раньше."


Суарес ничего не сказал. Он и Баркуин разделяли как определенную идеологию, так и любовь к спиртному. Они даже делили одну и ту же женщину один или два раза. Однако этот человек ему действительно не нравился.


Когда они продолжили в прохладное утро, Баркуин спросил: "Тот человек, там, в пансионе? В костюме, разговаривает с полицейским. Вы думаете, он тоже был полицейским?"


"Я не знаю". Суарес размышлял о том, кем он был. Он был вооружен и разговаривал с тем патрульным, но было бы странно, если бы полицейский оказался там, меняя колесо на своей собственной машине без опознавательных знаков - и на старом "ДеСото"? Нет, этот человек был проблемой, но он не мог понять, как он вписывается в картину.


У них были кое-какие вещи в пансионе, которые они спрятали там на прошлой неделе, но теперь им придется от них отказаться. Не то чтобы это имело значение; они могли забрать все, что им было нужно, по дороге, когда Подпольщики тайком вывезли их из страны обратно в Гавану.


Когда они шли по Хьюстону в сторону Элм, они миновали тусклый переулок. Там была припаркована машина, обращенная к ним задней частью, с работающим двигателем и открытым багажником. Что в этом было знакомого?


"Эта машина, не так ли?"


И Суарес понял, что это был тот же самый Десото, припаркованный перед пансионом ранее, когда они видели, как этот человек менял колесо. Большой светловолосый мужчина. Это была его машина! Что означало-


Он быстро повернулся, Барку íн тоже. И оба инстинктивно потянулись за оружием, но мужчина быстро приближался с другой стороны Хьюстон-стрит, уже целясь в них из своего пистолета.


Двое кубинцев застыли.


Без колебаний, не моргнув глазом, не сбавляя шага, неуклюжий блондин выстрелил дважды, попав Барку ín в лоб.


Хлоп, хлоп .


Он упал на землю, как выброшенная кукла.


Суарес решил, что выбора нет. Он продолжал вытаскивать пистолет и надеяться, что сможет вовремя выстрелить.


Оружие даже не было вытащено из-за пояса, когда он увидел крошечную вспышку, затем почувствовал прикосновение между глаз, жжение.


Которая длилась меньше секунды.


* * *


Каверин быстро уложил тела в багажник "Дезото".


Это было без усилий. Они были незначительными, весили половину того, что он сделал.


Он завел "Десото" - ему больше нравился "Бел Эйр" - и выехал на Хьюстон-стрит, а затем выехал из центра города.


Поиски этих людей были напряженными, хотя в общих чертах он знал, куда они направятся - наиболее вероятное место, где можно было сбить товарища 35. Оказавшись там, в центре Далласа, он колесил по улицам в поисках желтого "Крайслера". Наконец-то он заметил это, недалеко от Норт-Рекорд-стрит. Суарес и Баркуин как раз выходили и шли на юг.


Там было слишком много людей, чтобы их убивать, но Каверин заметил маршрут, по которому они ехали, и свернул в переулок в нескольких кварталах впереди них. Он снова открыл багажник, затем проскользнул в подъезд на другой стороне Хьюстон-стрит и стал ждать. Мужчины шли по проспекту, и когда их внимание переключилось на Десото, он перешел улицу, вытаскивая пистолет.


Хлоп, хлоп...


Каверин выехал из центра города, припарковался и пошел вверх по улице к офису Western Union, который он обнаружил ранее.


Там шпион провел несколько минут с помощью шифровального блокнота, составляя телеграмму, сообщающую о его успехе. Он отправил его на конспиративную квартиру в Вашингтоне, округ Колумбия, где его ждал кто-то из российского консульства.


Через пятнадцать минут пришел ответ. В нем упоминались поставки пшеницы и участки для грузовиков. Но после расшифровки:


Представили Специальному совету Президиума отчет о вашем успешном устранении угрозы товарищу 35. Пожалуйста, отправляйтесь в любые места, где у двух контрреволюционеров были контакты в Далласе, и получите любую полезную информацию.


Народ Советского Союза благодарит вас.


Каверин вернулся в пансион в старой части города Ист-Даллас, открыл багажник "Дезото", убедившись, что его никто не видит - и поблизости нет сотрудников патрульной полиции - и вывернул карманы людей, которых он только что застрелил. Он нашел брелок с ключом от входной двери пансиона и еще один от комнаты номер 2. Он медленно подошел к входной двери, проверил, один ли он, а затем вошел в их комнату.


В то утро мужчин внутри не было - после переполоха с полицией, - но они, по-видимому, хранили там некоторые вещи: несколько чемоданов с одеждой, деньгами, боеприпасами, биноклем и словарями с испанского на английский. Он вытащил перочинный нож и начал искать потайные отделения. Он не нашел ни одного.


Примерно в 12: 45 он услышал шум в коридоре, настойчивые голоса. Сначала он подумал, что это может быть полиция, что его выследили здесь или что кто-то видел, как неизвестный мужчина входил в комнату пансионеров.


Положив руку на пистолет, он подошел к двери, наклонился поближе и прислушался.


"Вы слышали? Вы слышали?" - кричала женщина, слова срывались от истерии. "В президента стреляли! Они думают, что он мертв!"


"Нет! Вы уверены?" Мужской голос.


Кто-то начал рыдать.


Каверин ослабил хватку на кольте, оглядел комнату и подошел к телевизору. Он включил его и сел в скрипучее кресло, ожидая, пока устройство прогреется.


Суббота


Было 2 часа ночи, на следующий день после худшего дня в его жизни.


Специальный агент Энтони Бартер тащился по тротуару к своей квартире в Ричмонде, штат Техас. Он не спал почти сутки, и ему нужно было немного поспать - просто вздремнуть, на самом деле - а затем принять душ.


Затем он возвращался к охоте за помощником, или спасителем, или телохранителем Ли Харви Освальда, кем бы он ни был: русским шпионом Михаилом Кавериным.


Последствия были ужасными. Бартер держал свое собственное начальство в ФБР и Секретной службе в курсе каждого факта, который он узнал о шпионе с того момента, как получил отчет из Нью-Йорка. Но сейчас настало время указывать пальцем, и Вашингтон хотел точно знать, минута за минутой, что ему известно и когда он это узнал, и почему он не стал громче говорить об угрозе Кеннеди.


"Потому что сначала это не было угрозой", - объяснил он помощнику директора ФБР в Вашингтоне. "Мы думали, что он охотился за секретной информацией об оружии. Его поведение было подозрительным, но он не казался опасным ".


Помощник режиссера рявкнул: "Что ж, президент Соединенных Штатов теперь подозрительно мертв, Бартер. Я думал, вы следили за ним."


Бартер вздохнул. "Я был. Он ускользнул от меня ".


Он не сказал "мы". Бартер не перекладывал вину.


"Иисус Христос". Мужчина сказал ему, что Дж. Эдгар Гувер лично позвонит ему в какой-то момент завтра. И швырнул трубку. По крайней мере, так представлял себе Бартер. Он услышал только щелчок, затем помехи.


Так вот как выглядит конец карьеры, подумал он. Его сердце сжалось. Быть специальным агентом было единственной работой, которая когда-либо привлекала его, единственной работой, которую он когда-либо хотел. Его страсть к ФБР вернулась к просмотру кинохроники о G-Men, к чтению комиксов об Эллиоте Нессе, к просмотру таких фильмов, как "Бандиты", снова и снова на субботних дневных утренниках, когда он жевал попкорн и потягивал шипучую виноградную газировку.


Но его будущее не было первым, о чем он думал в тот момент. Все, о чем он заботился, это найти сообщника Ли Харви Освальда, найти Каверина. На мгновение его охватил гнев, и он понадеялся, что, если он найдет этого человека, русский окажет сопротивление при аресте, чтобы Бартер мог пустить ему пулю в голову. Однако, даже когда он думал об этом, он знал, что это был неразумный, страстный рефлекс; реальность заключалась в том, что он арестовал бы этого человека, следуя процедуре a T, и допросил бы его твердо, но уважительно.


Проблема, конечно, заключалась в том, чтобы найти его. Поскольку он был защитником Освальда, а убийца сейчас находился под стражей, Каверина, вероятно, давно не было в живых. Бартер предположил, что он, вероятно, на пароходе, направляющемся обратно в Россию. Тем не менее, Бартер делал все возможное, чтобы найти этого человека. В тот момент, когда он услышал о стрельбе, он разослал фотографию русского всем сотрудникам правоохранительных органов в Техасе и соседних штатах и убедился, что за близлежащими аэропортами, железнодорожными и автобусными станциями ведется наблюдение. Агентства по прокату автомобилей тоже (по иронии судьбы, Техасское книгохранилище было увенчано огромным рекламным щитом Hertz, рекламирующим Шевроле). Также были выставлены контрольно-пропускные пункты, а доки вдоль побережья Техаса обыскивались местной полицией, ФБР и береговой охраной.


С каждой минутой, когда не было ни слова о том, что его видели, Бартер все больше и больше злился на себя. О, черт, если бы он только покопался получше! Агенты Освальда вели расследование в его собственном офисе! Мужчина пытался перебежать в Россию, он был активным сторонником коммунизма и недавно был в Мексике, пытаясь получить визы на Кубу и в Россию. Если бы это расследование было лучше скоординировано, Бартер мог бы сложить кусочки воедино.


Подходя к своей квартире, Энтони Бартер остановился, достал ключи и шагнул к двери, думая: "Хорошо, я выпью пива "Одинокая звезда". Да, агентам не полагалось пить. Но, учитывая, что завтра мистер Гувер скажет ему, что он скоро станет бывшим агентом, алкоголь был одним из пороков, о сохранении тайны которого ему больше не нужно было беспокоиться.


Бартер вошел внутрь, закрыл дверь и запер ее. Он потянулся к выключателю, когда услышал позади себя скрип половицы. Плечи специального агента Энтони Уильяма Бартера поникли. Он думал о своем провале в Бюро, в своей стране - и в своем президенте. Он испытал почти облегчение, когда дуло пистолета русского агента коснулось его затылка.


* * *


"Как, черт возьми, вы меня нашли?" Спросил Энтони Бартер.


Михаил Каверин бегло изучил агента ФБР, руки которого были скованы его собственными наручниками. Русский был впечатлен тем, что этот человек казался просто любопытным, а не испуганным. Он вернулся к своей задаче, которая заключалась в том, чтобы с помощью перочинного ножа разрезать подкладку своего атташе-кейса.


Бартер отметил эту операцию, но, казалось, она его не заинтересовала. Его взгляд был безжалостно прикован к посетителю.


"Как я тебя нашел", - размышлял Каверин, нарезая ломтиками. Он рассказал о наблюдении за агентом в продуктовом магазине.


"Ты видел меня?"


"Да, да, мы обучены замечать это. Не так ли?"


"Не многие люди следят за агентами ФБР. Обычно все наоборот."


В этом был некоторый смысл.


Он рассказал о своей уловке в "Пигли Вигли". Человек из ФБР с отвращением зажмурился. Затем он вздохнул. "Ладно, ты меня не убивал", - спокойно сказал Бартер. "Итак, вы собираетесь похитить меня. Договорись о моей жизни в обмен на безопасный выезд из страны ". Затем он сказал низким, вызывающим голосом: "Но это не сработает, мой друг. Мы не ведем переговоры с такими подонками, как вы. Убийство - самый трусливый акт, который только можно вообразить. Ты и твои соотечественники отвратительны, и что бы вы со мной ни сделали, это не помешает всему нашему правоохранительному аппарату найти вас и убедиться, что вы арестованы - и казнены. И вы знаете, что против вашей страны будут санкции. Военные санкции." Он покачал головой, явно не веря. "Разве ваше начальство не продумало, что произойдет, если президента убьют?"


Каверин не ответил. Он обратил свое внимание на агента. "Мы не представили друг друга. Я майор Михаил Каверин из Главного разведывательного управления."


"Я знаю, кто ты".


Каверин не был удивлен. Он сказал: "Что ж, специальный агент Бартер, у меня нет намерения похищать вас. И не о том, чтобы убить тебя, если уж на то пошло. Я счел необходимым подойти к вам сзади и отобрать у вас оружие, чтобы вы не действовали опрометчиво -"


"Застрелить врага страны, шпиона, - это не опрометчивый поступок".


Каверин сказал. "Нет, но стрельба в союзника была бы".


"Союзник?"


"Агент Бартер, я собираюсь рассказать вам некоторые вещи, которые вы, несомненно, сочтете невероятными, хотя они и являются правдой. Затем, после того, как мы заключим некоторые официальные соглашения, я верну вам ваш пистолет, и я отдам вам свой пистолет, и я сдамся вам. Могу я продолжить?"


Бартер осторожно сказал: "Да, все в порядке". Его взгляд переместился с пистолета на документы, извлеченные из крышки атташе-кейса.


"Ранее на этой неделе меня вызвали в кабинет моего начальника в штаб-квартире ГРУ. Мне было дано задание: защищать в Соединенных Штатах человека, который будет продвигать интересы Советского Союза. У нас есть человек под кодовым именем товарищ тридцать пять."


"Да, да, этот сукин сын, Ли Харви Освальд".


"Нет", - сказал Каверин. "Товарищ тридцать пять" было нашим кодовым именем Джона Фитцджеральда Кеннеди".


"Что? Бартер покосился на него.


"Тридцать пять", - продолжил Каверин, - потому что он был тридцать пятым президентом Соединенных Штатов. "Товарищ", потому что он разделял определенные интересы с нашей страной ". Русский выдвинул документы, которые он извлек из своего дела. "Вы умеете читать по-русски?"


"Нет".


"Тогда я буду переводить".


"Они фальшивые".


"Нет, они вполне реальны. И я сейчас докажу вам, что они реальны ". Каверин опустил глаза и просмотрел документы. "Товарищу майору Михаилу Каверину. Разведданные, полученные из источников в Вашингтоне, округ Колумбия, сообщили, что в октябре этого года президент Джон Фитцджеральд Кеннеди подписал распоряжение, инициирующее сокращение американских консультативных и военных сил во Вьетнаме ".


"Вьетнам?" Бартер нахмурился. "Это та страна рядом с Китаем, верно? Французская колония или что-то в этомроде. Конечно, мы послали туда несколько солдат. Я читал об этом."


Каверин продолжил свое чтение. "Наши источники сообщили, что Шарль де Голль сказал президенту Кеннеди, что для Соединенных Штатов было бы очень пагубно вмешиваться в политику Юго-Восточной Азии. Кеннеди пошел против советов своих генералов и поставил цель вывести все американские войска из Вьетнама и соседних стран к 1964 году. После ухода американцев коммунистические режимы во Вьетнаме, Лаосе и Камбодже устремятся на юг через Малайзию и Сингапур, установив правительства с истинно марксистскими ценностями по всей Юго-Восточной Азии. Наш премьер и Политбюро заключат союз с этим блоком. Вместе мы будем твердо противостоять беззаконному маоистскому культу в Китае."


"Если с Кеннеди что-нибудь случится, по оценкам нашей разведки, его преемник Линдон Джонсон резко увеличит военное присутствие США в регионе. Это было бы катастрофой для интересов СССР".


Он отложил документы, покачал головой и вздохнул. "Видите ли, агент Бартер, миссия агента, который был до меня, и меня самого состояла в том, чтобы сделать все возможное, чтобы выявить любые угрозы вашему президенту Кеннеди и остановить их. Нашей работой было защищать его". Бартер огрызнулся: "Это чушь собачья! Вы знали об Освальде, но не сообщили об этом! Если бы ты действительно был обеспокоен, ты...


"Нет!" - сердито ответил Каверин. "Мы ничего не знали об Освальде. Меня послали сюда не за этим. Была еще угроза вашему президенту. Совершенно не связанные с убийцей. Вы знаете о Луисе Суаресе и Карлосе Барку íн?"


"Конечно, мы искали их в течение нескольких месяцев. Они кубинские американцы, которым Фидель Кастро приказал убить Кеннеди из-за вторжения в залив Свиней. Мы не смогли установить их местонахождение ".


"Я могу их продюсировать".


"Где они?"


"Они в багажнике моей машины".


"Ты шутишь?"


"Вовсе нет. Это было моим заданием. Чтобы найти и устранить их. Мы знали, что они собирались совершить покушение на Кеннеди, возможно, во время его визита сюда. Когда я снимал их, они были на Хьюстон-стрит - в том месте, где проезжал кортеж вашего президента. Несомненно, они искали выгодные точки для съемок. Оба они были вооружены."


"Почему вы не сказали нам, что у вас есть к ним ниточка?"


Каверин усмехнулся. "Что бы вы сделали?"


"Арестовали их, конечно".


"Для чего? Совершили ли они преступление?"


Бартер замолчал.


"Я думал, что нет. Вы бы посадили их на несколько месяцев за угрозы президенту или за то, что у них было оружие. Тогда они были бы освобождены, чтобы попытаться убить его снова. Мое решение было гораздо более эффективным и ... гораздо более постоянным ". Каверин поморщился. Он страстно сказал: "Никто не был более потрясен и расстроен, чем я, услышав сегодня ужасные новости о судьбе вашего президента".


Каверин замолчал, отметив, что Бартер, который до сих пор смотрел ему прямо в глаза, стал уклончивым. Русский сказал шепотом: "Вы знали об Освальде".


На мгновение ответа нет. Затем: "Я не вправе говорить о расследованиях".


Каверин огрызнулся: "Вы знали, что он представляет угрозу, и все же вы не наблюдали за ним постоянно?"


"У нас есть... ограниченные ресурсы. Мы не думали, что он будет представлять угрозу ".


Между мужчинами воцарилось молчание. Наконец Каверин тихо спросил: "Ну, вы верите мне, специальный агент Бартер?"


Через мгновение человек из ФБР сказал: "Возможно, я знаю. Но вы не сказали мне, чего вы хотите от всего этого ".


Каверин рассмеялся. "Это очевидно, нет? Я хочу дезертировать. Я потерпел неудачу в своей миссии. Если я вернусь домой, я стану не человеком. Я буду убит, а мое имя и все записи о моем существовании будут стерты. Все будет так, как будто меня никогда не существовало. Я надеялась выйти замуж, даже в этом возрасте, чтобы родить сына. Это возможно, если я останусь здесь ". Он слабо улыбнулся. "Кроме того, я должен сказать вам, агент Бартер. Я в этой стране всего несколько дней, но уже нахожу ее довольно привлекательной ".


"Что нам это даст?"


"Я могу предоставить вам много информации. Я много лет был офицером ГРУ. И я могу предложить кое-что еще. Что-нибудь, чтобы, как говорят здешние карточные игроки, подсластить банк."


Бартер спросил: "И что это?"


"То, что я могу предложить вам, агент Бартер - прошу прощения, Специальный агент Бартер - это настоящий, живой, дышащий агент КГБ".


"КГБ?"


"Действительно. Вы можете арестовать его и допросить. Или ваше ЦРУ могло бы использовать его как двойного агента. Вы, американцы, любите шпионов КГБ, не так ли? Почему, ваши граждане ничего не знают о ГРУ или Штази. Но КГБ? Возьмите роман о Джеймсе Бонде или сходите в кино. Разве это не был бы прекрасный переворот в области национальной безопасности - поймать такую рыбу? "


Каверин придал своему голосу как раз тот тон, который позволял предположить, что арест пойдет на пользу и карьере Бартера лично.


"Кто этот человек?"


"Он в Майами, работает под прикрытием в качестве главы транспортной компании. Его настоящее имя Николай Спески. Он выдает себя за агента ГРУ, но на самом деле его работодателем является КГБ."


"Откуда ты это знаешь?"


"Во-первых, из-за вашего присутствия на моем пути".


"Я?"


Каверин сказал: "Полагаю, вы узнали обо мне по анонимному сообщению, верно?"


"Да, это верно. Получено нашим нью-йоркским офисом."


"Возможно, через Нью-Йорк, но это исходило от товарища Спески из Майами. Он донес на меня. Видите ли, ни таможенники, ни какая-либо авиакомпания в Нью-Йорке не знали, что моим конечным пунктом назначения был Даллас. Это сделал только Спески. Я не получал свой билет, пока не оказался во Флориде. На самом деле, я не был полностью удивлен, когда вы появились; я с самого начала с подозрением относился к Спески. Это одна из причин, по которой я искал слежку - и заметил тебя ".


"Почему вы его подозревали?"


"Водка и паштет высшего сорта &# 233; и копченые устрицы и хлеб с очень небольшим количеством плесени".


Бартер покачал головой.


Каверин продолжил: "Спески сказал мне, что его жена прислала ему такие подарки из Москвы. Ни одна жена полевого агента ГРУ никогда не смогла бы позволить себе такие деликатесы, только жена агента КГБ могла ".


"Но зачем ему предавать тебя? Разве у КГБ не было бы того же интереса, что и у вас, - сохранить жизнь президенту, чтобы он вывел войска из Вьетнама?"


Каверин снова улыбнулся. "Логика подсказывает, что да. Но на самом деле основной интерес КГБ заключается в продвижении интересов КГБ. И это дело продвигается вперед каждый раз, когда ГРУ терпит неудачу ".


"Значит, ваши службы безопасности шпионят друг за другом ни с какой иной целью, кроме как саботировать своих конкурентов?" Бартер пробормотал мрачным тоном.


Каверин устремил на него пронзительный взгляд. "Да, шокирует, не так ли? То, что никогда не могло здесь произойти. К счастью, у вас есть мистер Дж. Эдгар Гувер, который поддерживает моральную целостность вашей организации. Я знаю, что он никогда не стал бы незаконно прослушивать политиков, борцов за гражданские права или членов других правительственных учреждений ".


Энтони Бартер впервые за вечер улыбнулся. Он сказал: "Я сам не могу заключать никаких сделок. Вы понимаете это?"


"Конечно".


"Но я думаю, вы говорите правду. Я буду биться за вас. Вы знаете, что это значит?"


Каверин широко нахмурился. "Пожалуйста. Я фанат "Нью-Йорк Метс"."


Бартер рассмеялся. "Метс? В этом году они были близки к худшему сезону в истории высшей лиги. Вы не могли бы подобрать команду получше?"


Каверин пренебрежительно махнул рукой. "Это был их второй год в команде. Дай им немного времени, агент Бартер. Дайте им время ".


Затем русский передал агенту фотографии сверхсекретных документов вместе с ключами от DeSoto. Он снял наручники с агента и, ни секунды не колеблясь, передал оба пистолета.


"Я собираюсь сделать несколько телефонных звонков, майор Каверин. Надеюсь, вы не будете возражать, если я надену на вас наручники " .


"Нет, я прекрасно понимаю".


Он надел их, хотя руки Каверина были перед ним, а не за спиной. Однако, прежде чем он потянулся к телефону, он спросил: "Не хотите ли пива?"


"Я бы хотел, да. В России у нас есть водка, но нет пива. Плохое пиво ".


Агент встал и подошел к холодильнику. Он вернулся с двумя бутылками "Одинокой звезды", открыл их и протянул одну шпиону.


Каверин поднял свой. "За здоровье!Это означает "За наше здоровье ". "


Они чокнулись бутылками и оба сделали большие глотки. Каверину очень понравился вкус, а агент ФБР с удовольствием рассматривал бутылку. "Вы знаете, я не должен этим заниматься. мистер Гувер не одобряет употребление спиртных напитков".


"Никто никогда не узнает, специальный агент Бартер", - сказал ему Каверин. "Я довольно хорошо умею хранить секреты".


Вторник


СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО


26 НОЯБРЯ 1963


ОТ: КАНЦЕЛЯРИЯ МИНИСТРА ОБОРОНЫ, ПЕНТАГОН, АРЛИНГТОН, ВИРДЖИНИЯ


КОМУ: МИНИСТРУ АРМИИ


МИНИСТР ВОЕННО-МОРСКОГО ФЛОТА


МИНИСТР ВОЕННО-ВОЗДУШНЫХ СИЛ


СЕКРЕТАРЬ ОБЪЕДИНЕННОГО КОМИТЕТА НАЧАЛЬНИКОВ ШТАБОВ


Имейте в виду, что президент Линдон Бейнс Джонсон сегодня опубликовал Меморандум о мерах национальной безопасности ╧ 273. Этот приказ отменяет NSAM 263, изданный покойным президентом Кеннеди в октябре этого года, который предписывал вывод американских войск из Вьетнама и передачу ответственности за противодействие коммунистическому мятежу в Юго-Восточной Азии правительствам Вьетнама и соседних стран.


NSAM 273 предусматривает сохранение существующей численности войск США во Вьетнаме и устанавливает обязательство по увеличению американского военного и консультативного присутствия в борьбе с коммунизмом в регионе.


ПОЛИЦЕЙСКИЙ ОТЧЕТ

ДЖОЗЕФ ФАЙНДЕР


Инцидент в маленьком городке Уэстбери на Кейп-Коде начался вечером в пасмурную погоду. Необычно ранний снегопад, смешанный с мокрым снегом, перекрыл большинство дорог у шоссе 6, главной артерии Кейпа, и отключил электричество и телефонную связь на большей части округа Барнстейбл. Однако, по какой-то удаче, Уэстбери был спасен.


Итак, в 2:50 ночи в спальне дома, принадлежащего шефу полиции Уэстбери Генри Сильве, зазвонил телефон.


Он перевернулся, протянул руку в темноте, не глядя, и схватил телефонную трубку сенсорного сигнала. "Сильва", - сказал он.


"Шеф, Мелисса здесь, в диспетчерской округа".


Он кашлянул, протер глаза, включил лампу. На прикроватной тумбочке лежали блокнот и ручка Bic. Он снял колпачок с ручки зубами. "Вперед, что у нас есть?"


"Смертельный выстрел. Владимир Половски из "14 Old King's Highway".


"Старик? Христос. Где Джефф Крейн?"


"Его крейсер застрял в дренажной канаве на Лонг-Понд-роуд. Говорит, что его следует освободить, как только Такер Буксир вытащит его. "


"О, боже", - сказал Генри. Джефф Крейн был единственным офицером Сильвы. "Хорошо, кто это сделал?"


"Рэй Ричардсон".


"Не знаю его. Он сосед Половски?"


"Нет. Он не местный. Говорит, что последние пару недель или около того он жил в мотеле "Уэстбери"."


Генри нацарапал записку. "Где сейчас этот Рэй Ричардсон?"


"Говорит, что он на кухне жертвы".


"Ха. Он сказал, что он там делает?"


Пауза. "Да. Он говорит, что это он убил его ".


Это заставило Генри окончательно проснуться. "Сказать еще раз?"


"Когда он позвонил, он представился, назвал адрес и сказал, что застрелил Владимира Половски. Он также сказал, что будет сидеть на кухне с поднятыми руками всякий раз, когда приедут копы. Я спросил его, почему он это сделал, но он не сказал. Он сказал, что расскажет только начальнику полиции."


Генри надолго замолчал.


"Шеф?"


"Извините", - сказал он. "Хорошо. Скажите Джеффу Крейну, чтобы он поскорее тащил свою задницу к дому Владимира Половски, чтобы они вытащили его из канавы. Затем позвоните в офис окружного прокурора округа, свяжитесь с дежурным помощником окружного прокурора и предупредите полицию штата. И судебно-медицинский эксперт тоже, раз уж вы за этим занялись ".


"Понял, шеф".


"Хорошо, я одеваюсь и отправляюсь туда".


"Хорошо", - сказала Мелисса. "И шеф ...?"


"Да", - ответил он, страшась того, что она собиралась сказать.


"Сожалею о вашей жене. Кэрол была хорошим человеком ".


"Она, конечно, была", - сказал он и повесил трубку.


* * *


Пятнадцать минут спустя он сидел в своей полицейской машине, ожидая, пока прогреются двигатель и салон. Ford LTD 1978 года выпуска был покрыт льдом. Он до упора включил систему размораживания лобового стекла. Ожидая, пока машина оттаяет, он слушал AM-радио, ловя WBZ из Бостона с его сильным сигналом.


Это было одно из тех ночных ток-шоу. Он сидел и слушал, скрестив руки на груди и нахмурившись. Они спорили о трагедии, которая произошла несколько недель назад за полмира отсюда. Русские сбили пассажирский самолет авиакомпании Korean Air над островом Сахалин в Северной части Тихого океана. Все двести шестьдесят девять человек, находившихся на борту, были убиты. Невероятно. Самолет следовал из Нью-Йорка в Сеул, Южная Корея, на борту находились шестьдесят американцев, конгрессмен США и - что самое ужасное - двадцать два ребенка.


Генри вспомнил, как не так давно спорил об этом со своим офицером и владельцем закусочной "Эл" Элом Перри за чашечкой кофе у стойки.


"Вам нужны еще какие-нибудь доказательства, что эти ублюдки и есть империя зла?" - спросил Эл, огромный парень с румяным лицом и пузом, чей отец, Большой Эл, открыл закусочную сразу после войны. Эл - Маленький Эл, как его иногда все еще называли, - вручную вытирал стопку горячей посуды со станции посудомоечной машины. "Гражданский авиалайнер случайно немного отклоняется в сторону от советского воздушного пространства, и они хладнокровно сбивают его. Я имею в виду, ради любви к Богу. "


"Не так, как я это слышал", - сказал Джефф Крейн, безусловно, самый молодой из трех мужчин. Джефф был долговязым, с острой челюстью, и у него была короткая стрижка, так что можно было разглядеть розовый оттенок его головы. "Я слышал, что это был самолет-шпион".


"Это было лошадиное дерьмо", - выплюнул Эл в ответ. "Все эти гражданские на борту?"


"Да", - настаивал Джефф. Похоже, ему нравилось подшучивать над маленьким Элом. "Пентагон постоянно устанавливает шпионское оборудование, радар или что-то еще, на пассажирских самолетах, чтобы шпионить за русскими. Я думаю, это было в "Глобусе " .


Генри сделал глоток кофе.


"Ты ни черта не понимаешь, о чем говоришь!" Эл сказал. Его лицо стало пунцовым. "Хэнк, ты служил в ВВС, скажи этому парню, что он полон энтузиазма".


Генри поставил свою кружку. "Вы оба ошибаетесь", - сказал он. "Я только что разговаривал со своим приятелем, который занимает довольно высокий пост в Пентагоне. В свое время мы вместе проходили подготовку "Скайрайдеров" во Флориде. Он сказал: "не слушайте новости, это все пропаганда обеих сторон ".


"Что, это пропаганда, что двести шестьдесят девять невинных душ были убиты?" Эл сказал.


Генри чертил рисунок на своем коврике зубцами вилки. "О, нет. Их убили русские, все верно."


"Точно!" - сказал Эл.


"Так что вы хотите сказать, босс, самолет на самом деле не был в советском воздушном пространстве?" - сказал Джефф.


"О, нет", - спокойно сказал Генри. "Он отклонился в советское воздушное пространство, все в порядке. Я уверен, случайно. Держу пари, пилот неправильно запрограммировал навигационную систему. Это случается. Вы были бы удивлены."


"Так какого черта Советы сбили его?" Эл потребовал.


"Мой приятель говорит, что русские думали, что этот "Боинг-747" был большим старым самолетом-разведчиком Boeing RC-135. Злоумышленник."


"Да ладно тебе", - сказал Эл. "Держу пари, они совсем не похожи".


"Вы хотите сказать, что русские облажались?" - спросил Джефф.


"Большое время", - сказал Генри.


"Так почему же они просто так не говорят?"


"И признаете, что их военно-воздушные силы настолько некомпетентны, что не смогли отличить Boeing 747 от RC-135? Да, точно. Это холодная война, чувак. Мы против них. Мы не можем позволить фактам встать у нас на пути ".


Теперь, слушая спор по радио, Генри с отвращением покачал головой, вышел из машины и полез в кузов за снегоочистителем. Он разбил большой ледяной покров на лобовом стекле. Тем временем ледяной дождь продолжал барабанить по стеклу большими, жирными, слякотными каплями.


Он бросил тоскующий взгляд на дом. Обычно в такие ночи, как эта, независимо от того, насколько поздно, Кэрол тоже вставала, кутаясь в свой нежно-голубой халат, наливая ему свежесваренный кофе в дорожную кружку. Она всегда передавала ему кружку с нежным поцелуем и одними и теми же словами, произносимыми шепотом: "Оставайся там в безопасности, милый".


Но сейчас в доме было темно и тихо. Он открыл дверцу машины, бросил в нее скребок для льда, сел в патрульную машину и медленно выехал задним ходом на подъездную дорожку. На первом знаке "Стоп" крейсер развернулся и проехал прямо через перекресток. Он громко выругался, нажал на тормоза, чтобы остановить кренящуюся машину. Дворники на лобовом стекле ритмично стучали.


Это была опасная ночь для прогулок, и, осторожно пересекая шоссе 6 в направлении Олд Каунти Роуд, он задавался вопросом, что могло заставить парня выйти на улицу в такую ночь и убить старика.


* * *


Олд Каунти Роуд была узкой извилистой проселочной дорогой без ограждений, дорожной разметки или уличных фонарей. Он притормозил и включил боковой прожектор, и, управляя рулем одной рукой, другой направил луч прожектора на почтовые ящики на обочине дороги, один за другим.


Так оно и было. Номер четырнадцать. Слева.


Он повернулся и медленно двинулся по грунтовой дороге. Впереди, в окружении песка и колючей лужайки из морской травы, стояло белое одноэтажное здание шириной в два этажа, без сомнения, возведенное прямо на бетонной плите. С одной стороны скромного дома стоял пикап, покрытый снегом и льдом. Казалось, что им не пользовались несколько дней. Рядом с ним был полноприводный седан Subaru с номерами штата Огайо. Казалось, что это было не более нескольких часов назад. Он подъехал к патрульной машине и припарковался позади двух автомобилей. Схватив трубку полицейской рации Motorola, он сказал: "Диспетчер, это Уэстбери Си-Один, выезжаю на место происшествия".


"Десять четыре, Уэстбери", - сказала Мелисса. "К вашему сведению, ваш P-One все еще застрял".


"Понял", - сказал он. Бедный Джефф.


Он заглушил двигатель, вышел и взял свое портативное радио. Ледяной дождь стал еще сильнее. Он вытащил свой револьвер "Смит и Вессон" 38-го калибра и держал его наготове, медленно поднимаясь по невысокому крыльцу.


Входная дверь была открыта. Он мог видеть сквозь штормовую дверь прямо в дом. Он увидел опрятную гостиную. Потрепанный на вид диван, кресла в тон и телевизор. Цветной телевизор, установленный на консоли с заячьими ушками. За гостиной находилась хорошо освещенная кухня.


На стуле в кухне сидел неряшливый мужчина средних лет в джинсах, кроссовках и серой толстовке.


Мужчина увидел его и медленно поднял обе руки.


* * *


Свободной рукой Генри толкнул штормовую дверь. Он вошел, держа револьвер двумя руками. "Не двигайтесь", - крикнул он. "Держите руки поднятыми".


"Абсолютно, офицер", - спокойно сказал мужчина. Он улыбнулся. "Добрый вечер". На второй взгляд он выглядел моложе своих лет. На вид ему было за тридцать. У него были лохматые светлые волосы и борода, отросшая на несколько дней.


Когда Генри переступил порог кухни, он увидел тело.


На покрытом линолеумом полу лежал пожилой седовласый мужчина в серой пижаме и домашних тапочках. В центре его груди были два значительных входных отверстия. Темно-алая кровь окрасила большую овальную область вокруг ран и собралась на полу.


Генри быстро огляделся по сторонам. "В доме есть кто-нибудь еще?"


"Нет, сэр", - сказал он. "Только я и покойный".


"Где ваше оружие?"


"На прилавке". Он указал подбородком. Рядом с тостером на белой в крапинку стойке из пластика лежал кольт .45 1911 в стальной оправе с деревянной рукояткой, простой и мощный.


Генри продвинулся на несколько шагов дальше. "Кто ты?"


"Рэй Ричардсон".


"Хорошо, теперь, Рэй, я попрошу тебя медленно - я имею в виду медленно - встать и повернуться, все еще держа руки в воздухе. Вы понимаете?"


"Да, сэр". Мужчина послушно встал с табурета, поднял руки и обернулся. Генри шагнул вперед, просунул левую ногу между ног Ричардсона и плавно надел на мужчину наручники. Только после этого он убрал свой револьвер в кобуру. Он обыскал мужчину и остался доволен. Затем, схватив незнакомца за левый локоть, он провел его в гостиную и усадил на диван.


"Сядьте и даже не думайте о том, чтобы двигаться", - сказал он.


"Я понимаю", - тихо, даже приятно сказал Рэй Ричардсон. Генри попятился на кухню, не сводя глаз с гостиной, затем пристальнее вгляделся в тело на полу. Владимир Половски, хорошо. Фермер-молочник на пенсии из Вермонта, все еще говоривший с сильным акцентом своего родного Гданьска. Он переехал в Уэстбери десять или больше лет назад, потому что скучал по океану. Ему нравилось тусоваться в Crane's Hardware и закусочной Westbury. Он приехал сюда после продажи своих коров в Вермонте, потому что устал каждый день рано вставать на дойку.


Да, это были серьезные входные отверстия. Кольт 45-го калибра нанес серьезный удар. Одна пуля сделала бы свое дело. Лицо старого поляка поседело, почти сравнявшись с его седыми волосами и усами, закрученными в руль. Выделялось только родимое пятно на его щеке - злобно выглядящий пурпурный ятаган. Его глаза были открыты, пристально смотрели.


Генри оглянулся на гостиную. Ричардсон тихо сидел на диване.


"Хорошо, теперь, что здесь произошло?"


"Я застрелил его".


"Я вижу это. Не хотите рассказать мне, почему?"


Теперь на лице мужчины появилось презрительное выражение. "Этот сукин сын убил моего отца".


Генри оглянулся на мертвого фермера-молочника. "Мне трудно в это поверить. Когда, вы говорите, он убил вашего отца?"


"В 1958 году".


"Это сколько, двадцать пять лет назад".


Рэй Ричардсон кивнул один раз.


"Вы хотите объяснить?"


Он покачал головой. "Не здесь".


"А?"


"Я не могу рассказать вам здесь. Отвези меня обратно в мой номер в мотеле, я все объясню ".


Генри молча ждал вместе с подозреваемым еще сорок пять минут. Затем вспышка фар осветила стену гостиной.


Прибыли остальные сотрудники полицейского управления Уэстбери.


* * *


Генри открыл дверь Джеффу Крейну, который был насквозь мокрым и рассыпался в извинениях. Генри поднял руку. "Ты можешь рассказать мне об этом позже".


"Хорошо, шеф", - сказал Джефф, снимая полицейскую фуражку и стряхивая воду на ковер в гостиной. "Святое дерьмо, это действительно Половски вон там, да?"


Генри подозревал, что Джефф Крейн никогда раньше не видел мертвого тела. Он служил в полиции меньше года и был сыном Джорджа Крейна, владельца Crane's Hardware и председателя совета избранных. Из разговоров с вождями других маленьких городков на Кейпе Генри знал, каким минным полем может быть найм местного жителя. Но Джефф был приятным сюрпризом. Однажды он даже выписал штраф собственной матери за превышение скорости, но не рассказывал об этом Генри, пока история не появилась в "Кейп-Код Таймс " .


"Джефф, Стати и окружной прокурор должны скоро появиться здесь. Вы обеспечиваете безопасность сцены. Никого не впускайте, я имею в виду кого угодно, пока они не появятся. Это тело покидает кухню только тогда, когда так скажет судмедэксперт. Поняли?"


"Понял".


"Я собираюсь отвезти нашего подозреваемого обратно в участок, распечатать и обработать его. Я тебе нужен, крикни мне. В противном случае, держитесь здесь и ждите ".


Джефф вытер лицо рукой. "Да, по этому поводу, шеф, я получил сообщение из окружной диспетчерской как раз перед тем, как я приехал сюда. Похоже, что трасса 6 затоплена в районе Кахун-Холлоу. Статс-служба и окружной прокурор несколько задерживаются."


Генри пожал плечами. "Неважно. Ваша работа все та же. Обеспечьте безопасность места. Вопросы?"


"Нет". Он на мгновение заколебался. "О, привет, шеф, я хотел сообщить вам, что моя тетя Кларисса из Фалмута отправила крупное пожертвование Американскому онкологическому обществу. Вы знаете, в честь Кэрол."


"Итак, вопросов нет?"


"Я в порядке".


"Тогда мы с мистером Ричардсоном уходим".


* * *


Мотель "Уэстбери" находился прямо на шоссе 6 и представлял собой одноэтажное строение со скромным офисным зданием в одном конце и рядом смежных номеров мотеля, отходящих влево. Перед входом был небольшой бассейн, накрытый на зиму виниловым брезентом. Под вывеской мотеля "Уэстбери" мигал огонек ВАКАНСИИ.


Он припарковал патрульную машину перед офисом под навесом. Оставив признавшегося убийцу на заднем сиденье в безопасности и наручниках, он вышел и нажал на звонок. В конце концов, дверь открыл Томми Сноу, зевая, почесывая лысую голову и придерживая другой рукой свой изодранный коричневый халат.


"Черт, шеф, в чем дело?"


"Мне нужно, чтобы вы открыли для меня комнату. Снято парнем по имени Рэй Ричардсон."


"С ним что-то случилось?"


"Можно сказать и так".


"Ну, он странный тип, вот что я вам скажу. Я здесь около двух-трех недель, и знаете что? Он никому не позволяет убираться в своей комнате. Эвен платит мне дополнительные пятьдесят в неделю, чтобы я не вмешивался в это. Я оставляю ему свежие полотенца и простыни за дверью. Он странный ".


Томми нырнул обратно в свой кабинет и вышел с ключом. "Эй, шеф, сожалею о твоей жене".


"Спасибо за ключ", - сказал Генри.


Он повел крейсер к 9-му блоку. Дождь, казалось, стихал. Он оставил двигатель включенным, чтобы не выключать фары. Генри вышел из патрульной машины и открыл заднюю дверь для Рэя Ричардсона. Затем он отпер дверь номера мотеля и включил свет.


Убогая комната с двуспальной кроватью у одной стены. Дешевая прикроватная тумбочка из фанеры с уродливой лампой. Открытый чемодан покоился на откидной подставке для багажа.


И стены...


Они были покрыты газетными и журнальными вырезками и фотокопиями, многие из которых пожелтели и были пометлены. Здесь и там неровными линиями, переплетаясь так и этак, была натянута красная нить, соединяющая одну фотографию с другой, карты с вырезками...


Он видел подобные сцены по телевизору и в фильмах. Стена смерти серийного убийцы. Одержимый паранойей излагает какую-то безумную теорию заговора. Запутанная паутина безумия.


Он почувствовал, как к горлу подступает кислый комок.


Комната, полная сумасшедших.


Измученная работа сумасшедшего.


Рэй Ричардсон стоял в наручниках в дверном проеме.


"Хорошо", - сказал Генри. "Говори".


"Вся история здесь, слева направо. Я расскажу вам об этом, если хотите."


"Да", - сказал Генри. "Я бы хотел".


Ричардсон вошел в комнату. Генри внимательнее присмотрелся к причудливому коллажу. На одной стороне комнаты были фотографии самолетов Военно-воздушных сил, примерно 1950-х годов, с четырьмя пропеллерами и блестящим фюзеляжем, некоторые из них были припаркованы на взлетно-посадочной полосе, некоторые в воздухе. Там были фотографии летчиков в форме, собравшихся перед припаркованным самолетом для группового снимка, как будто они только что закончили среднюю школу. Снимки головы одного конкретного офицера ВВС. Отец Рэя Ричардсона, Генри гадал. Он мог видеть сходство. Большая карта Турции и Центральной Азии. Размытые фотокопии газетных статей.


Рэй стоял, жестикулируя подбородком, как сумасшедший музейный гид. "Это мой отец, слева. В 1956 году, в 57-м, когда он служил в ВВС. Лейтенант Эндрю Ричардсон."


Пожелтевшая вырезка из "Кливленд Плейн Дилер" с фотографией того же человека и заголовком: "ПИЛОТ ВВС ПОГИБ Над РОССИЕЙ - МЕСТНОМУ ЖИТЕЛЮ БЫЛО 36 ЛЕТ".


"Вы знаете, что правительство сказало моей маме после того, как мой отец был сбит? Что это был обычный полет с метеосводкой. Итак, моя бедная мама... когда она днем выпивала слишком много мартини, она говорила, что моего отца убили, чтобы измерить ветра и облака. "Какая трата", - сказала она. И когда я стал старше, я решил выяснить правду ".


Ричардсон кивнул в сторону стены. "На это ушло более десяти лет исследований. Я даже взял интервью у пары парней из подразделения моего отца. Именно тогда я узнал, чем они на самом деле занимались. Я знал, что мой отец участвовал в корейской войне. Что я выяснил, так это то, что позже он вызвался выполнять специальные разведывательные задания для ВВС, для Агентства национальной безопасности. Он жил в Адане, Турция."


Генри внимательно вгляделся в одну из фотографий. "Это С-130 ..."


"Ты разбираешься в своих самолетах, да?"


"Я тоже был летчиком".


"Ну, тогда вы знаете, что эти штуки были напичканы электронным оборудованием для наблюдения. Для перехвата радиопередач, частот радаров, других электронных сигнатур. Они подлетали прямо к границе Советского Союза, запускали свой зенитный радар, а затем измеряли частоты. Таким образом, они могли бы позволить бомбардировщикам в будущем узнать, как обмануть радар. Дайте им проскользнуть, чтобы ударить по Москве, Минску или Пинску ".


"Кто ты, черт возьми, такой? Исследователь? Военный историк?"


Он покачал головой. "Коммивояжер Джон Дир из Огайо".


"Итак, вы хотите объяснить, что все это значит, все это ... это ..."


"Это моя попытка пробиться сквозь ложь, чушь собачью, все, что нам навязывали последние пару десятилетий".


"Я понимаю".


"Как только я узнал, кем на самом деле был мой отец, и его миссию, я захотел выяснить, кто приказал сбить его самолет". Еще один кивок в сторону стены. "И это тот самый парень".


На другой половине стены было меньше фотографий и газетных вырезок. Большинство из них были на русском. Несколько снимков головы советского военного офицера. Фотографии выглядели так, словно их скопировали из библиотечных книг.


"И это ...?" он спросил.


"Генерал Дмитрий А. Кунаев, глава района ПВО Страны, где в Советской Армении был сбит мой отец".


"Кто ПВО?"


"Это аббревиатура", - объяснил Ричардсон. "Расшифровывается как Противовоздушная оборона Страны , что переводится как Противовоздушная оборона нации. Мне потребовалось десять лет, чтобы выяснить, но он был тем сукиным сыном, который приказал четырем МиГ-17 сбить невооруженный самолет наблюдения ".


Порыв ветра забрызгал дождем окно комнаты. Генри стало еще холоднее. Он повернулся к Ричардсону и сказал: "Вы, должно быть, издеваетесь надо мной".


Человек в наручниках покачал головой. "Владимир Половски. Возможно, фермер-молочник из Вермонта. Но он действительно был Кунаевым. И он убил моего отца ".


"Ага. Значит, бедняга Влад Половски на самом деле был советским генералом, живущим под вымышленным именем прямо здесь, в Уэстбери, штат Массачусетс? Правильно ли я понимаю?"


"Точно".


"Ты делаешь все это... Исследования... в одиночку?"


"Это было нелегко", - сказал Ричардсон с оттенком гордости в голосе. "Потребовалось чертовски много раскопок. Я нашел небольшой новостной ролик в International Herald Tribune, еще в 1971 году. Говорится, что генерал Кунаев погиб в автомобильной аварии в Тегеране во время миссии по обмену военными. Тело, сгоревшее среди обломков. Я подумал, что, по крайней мере, старый ублюдок встретил огненную смерть. До прошлого года, когда я перешел к большому Е."


"Вы говорите о Большой сельскохозяйственной ярмарке в Западном Спрингфилде? Эта большая буква "Е"?"


"Да. Я обслуживал стенд John Deere. Просто делал свою работу ... а потом я увидел, как он проходил мимо. Этот сукин сын прошел прямо мимо меня... Это большое старое родимое пятно - Господи, я чуть не набросился на него прямо тогда и там и задушил ".


"Так почему же вы этого не сделали?"


"Потому что я хотел быть абсолютно уверен в этом, вот почему. Я некоторое время ходил за ним по пятам, проследил за ним прямо до парковки. А потом - потом я выдохся. У меня не хватило смелости сделать это. Во всяком случае, пока нет."


Генри снова взглянул на фотографии. Уродливое родимое пятно на лице мужчины, длинное темное пятно, похожее на косу или ятаган. Если бы вы взяли этого генерала, состарили его и прилепили к лицу усы "руль"...


Владимир Половски. Да, это был он, все верно.


"Итак, как вы убедились?"


"Записал номер его машины. Сделала кучу звонков и в конце концов выяснила его имя и адрес. Продолжаю копать. В его записях говорилось, что он был фермером-молочником в Страффорде, штат Вермонт, до переезда на Кейп-Код. Итак, я взял отпуск и поехал в Вермонт, и знаете, что я узнал?"


"Что это?"


"Абсолютно ничего. Никто в Страффорде не помнил его. Никто не помнил ни одного польского &# 233; мигранта & # 233;, который владел молочной фермой в тех краях. Никто."


"Хорошо". Его портативное радио на боку ожило: "Шеф? Шеф?"


"И тогда я понял это", - сказал Ричардсон. "Эта предполагаемая автокатастрофа в Тегеране была прикрытием, придуманным правительством США. Кунаев не умер. Он дезертировал. ЦРУ, должно быть, допросило его и снабдило тем, что они называют "легендой" - поддельной биографией и личностью. Это была идеальная обложка. За исключением одной вещи."


"Что?"


"Один одержимый продавец John Deere".


Генри вышел наружу. Воздух стал холоднее. Все это слякотное дерьмо на земле скоро превратилось бы в смертоносный лед. Он взял свой карманный компьютер.


"Джефф, уходи".


Еще одна вспышка помех, и он разобрался "... Они здесь ".


"Что это? Повтори, Джефф."


"Шеф, я сказал, здесь полиция штата. Вместе с судмедэкспертом."


"Как насчет окружного прокурора?"


"Он все еще примерно в получасе езды. Сейчас они обрабатывают сцену... но там детектив Пейтон из полиции штата, хочет видеть вас и подозреваемого. Вы на станции?"


"Нет", - сказал Генри. "Я в мотеле "Уэстбери". Пришлите его сюда, хорошо?"


"Ты понял".


* * *


Следующие десять минут он тихо стоял в комнате мотеля с таким же тихим Рэем Ричардсоном. Он то и дело оглядывался на стену, задаваясь вопросом, какие демоны могли вселиться в кого-то, чтобы зайти так далеко, сделать так много. Так рисковать. Счастливо отправиться в тюрьму ради давно отложенной мести.


Наконец он повернулся к Рэю и сказал: "Допустим, ты прав, и этот старый фермер-молочник действительно был советским перебежчиком, живущим здесь под глубоким прикрытием. Давайте просто скажем, что ради аргументации вы правы. Вам не кажется, что парень заслуживает, по крайней мере, ареста и суда?"


Рэй пожал плечами. "Вы думаете, они когда-нибудь допустили бы, чтобы это дошло до суда? Ни за что, Джос é. Я даже звонил в ФБР. Рассказал им об этом парне. Никто не хотел отвечать на мой звонок. Они все почти повесили трубку. Наконец-то я дозвонился до помощника специального агента, отвечающего за то или иное дело. Знаете, что он мне сказал?"


Генри покачал головой.


"Гай сказал: "Просто живи своей жизнью". Но я не мог. Это зацепило меня. Идея о том, что парень, который приказал убить моего отца, просто жил хорошей жизнью на Кейп-Коде. Моя жена ушла от меня шесть месяцев назад. Я думал, что сошел с ума ".


"Ха".


"Затем пару недель назад я услышал обо всех тех бедных людях на корейском авиалайнере, которых сбили над Японией? Примерно двести с небольшим? Понимаете, о чем я говорю?"


"О, да".


"И это как бы щелкнуло выключателем во мне. Эти люди - они были невиновны. Они только что попали под перекрестный огонь. Совсем как мой отец ".


"Я понимаю".


"Вот почему я ждал тебя. Теперь должно состояться судебное разбирательство ".


Снаружи хлопнула дверца машины. Генри выглянул наружу. Большой черный "Шевроле Субурбан" официального вида с тонированными стеклами остановился рядом с его патрульной машиной.


* * *


В открытую дверь постучал невысокий, коренастый мужчина, и Генри впустил его. Мужчина был одет в промокшую твидовую кепку и черный матерчатый плащ, серые брюки и черные ботинки. Он протянул кожаный бумажник со своей фотографией и значком полиции штата Массачусетс.


"Уоррен Пейтон, подразделение D полиции штата", - сказал мужчина. "Вы шеф Сильва?"


"Я такой", - сказал он. "Вы хорошо провели время".


"Мы - государство. Мы получаем пригороды ". Он небрежно улыбнулся. "Итак, что у нас есть?"


Следующие пятнадцать минут Генри потратил на описание событий прошедшего вечера, начиная с телефонного звонка из окружной диспетчерской и заканчивая замечанием Рэя о "перекрестном огне". Детектив полиции штата кивал, хмыкал и делал множество заметок. У него был мрачный вид, и он казался старше обычного сотрудника, которому могло не повезти, если он поймает подобный звонок посреди ночи. "Хорошо, вот что я тебе скажу", - сказал он. "Почему бы мне не отвезти этого джентльмена к вам в участок, чтобы вы могли оформить для него билет и уладить все бумажные дела?"


"Для меня не имеет значения, кто займет его место".


"Поскольку он отказался от своих прав, может быть, по дороге он расскажет мне историю, в которой будет немного больше смысла".


"Он весь твой". Статс-служба в любом случае собиралась настичь его. Они взяли на себя большинство дел об убийствах в Массачусетсе. Его работа была выполнена. И, честно говоря, Генри почувствовал облегчение, когда почти избавился от этого человека и всей этой причудливой истории.


"Как насчет того, чтобы я пошел вместо этого с шефом?" - сказал Рэй Ричардсон.


Пейтон покачал головой, улыбнулся и нежно взял Ричардсона за локоть. Он вывел его на тускло освещенную парковку и усадил в черный "Субурбан". Сзади у него была пара штыревых антенн.


Еще один большой черный "Субурбан" свернул на крутую подъездную дорожку.


"С тройным счетом", - сказал детектив. Он имел в виду отдел полиции штата по обслуживанию мест преступлений.


Генри кивнул. "Хочешь последовать за мной?"


"Я найду свой путь, без проблем", - сказал детектив.


"Как насчет того, чтобы я пошел с шефом вместо этого?" Сказал Рэй Ричардсон.


Генри покачал головой. "У него более приятная поездка", - сказал он.


Генри в последний раз бросил взгляд на Рэя Ричардсона, сидящего на заднем сиденье Suburban. Его глаза метались по сторонам, на лице было паническое выражение. Впервые он выглядел испуганным.


После того, как "Субурбан" отъехал, Генри на мгновение замер, глядя на стены мотеля "безумный город" с нарастающим чувством беспокойства.


И тут его осенило.


Внезапно он бросился к своей машине. Он заметил, что "Субурбан" повернул налево на шоссе 6, а не направо. Неправильный путь.


"Субурбан" был уже далеко, задние фонари исчезли. Уезжаем из Уэстбери. Направляемся за пределы Кейпа.


В двух милях вниз по шоссе 6 "Крейсер" заскользил, колеса заблокировались, и он выехал на обочину. Он сидел там, слушая тиканье двигателя и учащенное сердцебиение.


Это было бесполезно. Маршрут 6 был покрыт слоем льда. Он ни за что не собирался гоняться за Suburban. Этот зверь в виде спортивного внедорожника с двигателем V8 и полным приводом к настоящему времени, вероятно, был на полпути к мосту Сагамор.


Он услышал слабые голоса и потрескивание помех на двусторонней связи. Мелисса из "Каунти диспатч". "Округ Уэстбери С-Один", - сказала она.


"Я здесь, округ, вперед".


"Последние новости от полиции штата, шеф. Они уже в пути, но они сказали дать им еще минут двадцать или около того, прежде чем они доберутся до вас. Дороги действительно плохие".


Он кивнул, потер твердый пластик микрофона о свой лоб. "Округ, скажи им, чтобы разворачивались и шли домой. Здесь ничего нет."


"Вы имеете в виду ложное сообщение?"


"Да, думаю, можно сказать и так".


Он посидел в машине еще минуту или около того, наслаждаясь струей горячего воздуха из обогревателя. Пара других накачанных черных "субурбанов" промчалась мимо, направляясь в сторону от Кейпа.


Ему потребовалось добрых десять минут, чтобы свернуть с обочины и вернуться на опасное шоссе, где он развернулся.


Он улыбнулся про себя, но это была уродливая улыбка.


* * *


Когда он вернулся в мотель "Уэстбери", он обнаружил, что дверь в 9-й блок слегка приоткрыта.


Генри толкнул ее плечом и включил верхний свет.


Он не был удивлен. Не совсем.


Место было тщательно вычищено. Не осталось ни фотографии, ни газетной вырезки. Чемодана нет. Никаких следов человека по имени Рэй Ричардсон.


В комнате слегка пахло отбеливателем.


* * *


Уже почти рассвело.


Когда он вернулся в полицейский участок Уэстбери, он обнаружил офицера Джеффа Крейна, сидящего за пишущей машинкой и нажимающего на клавиши с такой силой, что казалось, он вот-вот сломает эту чертову штуковину. На столе у его локтя был открыт старый черный портфель, набитый баночками с порошками для снятия отпечатков пальцев, кисточками, лентой для переноса и другими инструментами.


"Полиция забрала тело, шеф", - сказал Джефф. "Даже организовал эвакуатор для перевозки машины стрелка. Плюс множество коробок с уликами ".


"Итак, что ты задумал?" - Спросил Генри.


"Составляю полицейский отчет", - сказал Джефф. "У меня есть несколько хороших скрытых моментов прямо здесь. Первым делом утром я отвезу их в Ярмут ". Он взглянул на свой Таймекс. "На самом деле, уже почти шесть часов, не так ли? Доброе утро."


Генри посмотрел на серьезного молодого офицера, на решимость в его лице, на его острый подбородок. Затем он протянул руку, схватил конверт со скрытыми отпечатками и бросил их в стальную корзину для мусора.


"Шеф, что - что -?"


Генри вытащил набор бланков из копировальной бумаги в трех экземплярах из печатной машинки. Он разорвал его пополам, затем на четвертинки, а затем выбросил обрывки в мусорное ведро.


"Давайте зайдем в закусочную и выпьем по чашечке кофе", - сказал Генри.


* * *


Маленький Эл поставил тарелки с блинчиками и беконом. "Долейте кофе, джентльмены?" он спросил.


Генри улыбнулся, кивнул и протянул свою кружку. Джефф покачал головой. "Я в порядке", - сказал он.


"Так ты просто оставишь это?" Джефф сказал. "Я этого не понимаю".


"Как много вы знали о моей жене Кэрол?"


"Немного", - признался он. "Я знаю, что вы, ребята, познакомились в ВВС. Я знаю, что она долгое время была довольно сильно больна раком, верно?"


"Кэрол была тем, кого называют офицером по радиационной безопасности. Побывал в местах и сделал то, о чем я даже не мог знать ... за исключением одной вещи. Несколько лет назад в Арканзасе произошел этот инцидент. Ядерная ракетная шахта "Титан II" загорелась и взорвалась. Боеголовка отделилась. Вылетел из бункера. И Кэрол была частью команды по восстановлению. Они вошли туда и спасли положение. Все подчистили. Официальная версия гласила: "никаких проблем, боеголовка не повреждена, смотреть здесь не на что, все в порядке". Реальная история заключалась в том, что она и другие пожертвовали собой, чтобы близлежащие города не превратились в лист плоского стекла ".


Джефф был тих. Генри продолжил. "Были подписаны бумаги, даны клятвы. Больше никто никогда об этом не слышал. В медицинской карте Кэрол в больнице имени В.А. говорилось, что она заразилась раком легких из-за курения. Я позвонил в Пентагон, дозвонился до кого-то из старших и сказал, что Кэрол никогда в жизни не прикасалась к сигарете. Я просто хотел, чтобы они признали, что произошло ".


"Да?"


"Подполковник, с которым я разговаривал, сказал, что у меня был выбор. Я мог бы продолжать поднимать шум и лишиться медицинской страховки Кэрол, и остаток жизни Кэрол превратился бы в сущий ад. Медицинские счета разорили бы нас. Иначе я мог бы держать рот на замке, и она получила бы наилучший доступный уход. Итак, я подумал об этом. У Кэрол оставалось не так много времени." Глаза Генри увлажнились. Его глаза, вероятно, были просто раздражены от того, что он не спал всю ночь. "Я знал, что потеряю ее. Мне просто не хотелось делать что-то, из-за чего я мог бы потерять ее намного быстрее ".


Джефф на мгновение поиграл вилкой. "Так кто же на самом деле забрал тело Половски? А Рэй Ричардсон? И кем на самом деле был детектив Пейтон?"


Генри пожал плечами. "О.Г.А."


"А?"


"Другое правительственное учреждение. Выбирайте сами. Существует около полудюжины агентств из трех букв, которые могли бы провернуть нечто подобное. Мы никогда не узнаем."


"Как ты думаешь, что будет с Рэем?"


"О, у них есть тысяча способов заставить тебя исчезнуть. Возможно, будет неделя секретных допросов. Затем где-нибудь на проселочной дороге обнаружится труп. Авария с участием одного автомобиля. Коронер скажет, что уровень алкоголя в крови парня был заоблачно высоким. Он переживал тяжелый период после того, как от него ушла жена. Все это будет в полицейском отчете ".


"Но... почему?"


Генри пожал плечами. "Пару недель назад советский самолет сбил в небе гражданский авиалайнер. Теперь русских день за днем изображают на первых полосах как бессердечных монстров. Но предположим, что эта маленькая история с Кейп-Кода получила огласку - что дезертировавший советский генерал противовоздушной обороны тайно жил здесь все эти годы? Генерал, который отдал приказ сбить американский самолет в 1958 году. Приказ, который звучит как еще один приказ, отданный другим советским генералом две недели назад. Только мы защитили одного генерала , потому что хотели узнать его секреты. Выглядело бы не очень хорошо, не так ли? Особенно со всеми нашими криками об Империи зла. Видишь ли, дело в том, Джефф, что ни одному правительству не нравится быть смущенным ".


"Святое дерьмо", - прошептал Джефф. Он промокнул пальцы бумажной салфеткой от кленового сиропа. Маленькие ленточки белой салфетки прилипли к его ладони, как перышки. "Так что же нам с этим делать?"


Генри поднял свою чашку с кофе и сделал большой глоток. Он покачал головой. "Держитесь подальше от перекрестного огня".


ПОСЛЕДНЯЯ ИСПОВЕДЬ

ДЖОН ЛЕСКРУАРТ


В те дни это не называли синдромом Аспергера, но, вероятно, им был мой младший брат Джулиан.


Конечно, все, кто его помнит, соглашались, что он был не совсем нормальным и, вероятно, страдал какой-то высокофункциональной версией аутизма. Когда он был очень молод, большую часть времени был молчаливым, замкнутым и неуклюжим, хотя превосходен почти во всех интеллектуальных играх и наделен хитрым чувством юмора, которое было тем более удивительно из-за отсутствия у него навыков устной речи. Например, это он накинул обертку из сарана на унитаз в ванной моих родителей, хотя я думаю, что до конца своих дней, несмотря на мои опровержения, моя мать думала, что это я.


Я был первенцем, бэби-бумером в 1948 году. Джулиан и я были "ирландскими близнецами" с разницей в возрасте одиннадцать месяцев на сегодняшний день. Я думаю, что старшие братья могут пойти одним из двух путей с неуклюжими братьями и сестрами, особенно если они близки по возрасту. Я мог либо игнорировать трудного маленького крысеныша, который отнимал у моих родителей так много времени и энергии, либо, как послушный первенец, стать союзником своих родителей, его защитником, товарищем по играм и другом. Я не помню, чтобы на самом деле выбирал, но к тому времени, когда он пошел в школу, я увлекся и был полностью привержен последней роли.


Мы были хорошей католической семьей, что означало, что мы принадлежали к приходу Святого Бенедикта и ходили на мессу каждое воскресенье и исповедь по крайней мере раз в две недели. Я был служкой при алтаре со второго класса, и, к удивлению всех (кроме меня, которая неустанно обучала его), Джулиан последовал за мной год спустя. Он не всегда мог изложить то, что знал по-английски, но он мог запоминать и извергать латынь так же хорошо, или даже лучше, чем кто-либо другой.


Конечно, то, что я была хорошей католической семьей, также означало, что мои родители придерживались ритмического метода контроля рождаемости, что, в свою очередь, означало, что другие дети придерживались регулярного графика. Мишель появилась на свет через двадцать один месяц после Джулиана, затем вскоре последовали Пол, Луиза, Мэриан и Барбара. С каждым новым ребенком и соразмерной нехваткой времени у моих родителей на каждого из нас моя ответственность перед Джулианом возрастала. Я понимал его настроения, я мог развлекать его, переводить для него, и иногда, очень редко, я позволял ему выиграть в каком-нибудь физическом соревновании - в обручах, пинг-понге, мини-гольфе.


А потом, когда он был в шестом классе, Джулиан внезапно кардинально изменился. И, возможно, что еще более примечательно, некоторые другие дети перестали относиться к нему как к уроду. Поразительно, и, возможно, потому, что режиссер хотел подчеркнуть, что у того, кого многие называли "умственно отсталым", на самом деле были хорошие мозги, он был выбран на роль Рольфа в школьном мюзикле "Звуки музыки" , и оказалось, что у него прекрасный певческий голос. Отрепетированные слова в пьесе прозвучали с естественной легкостью, которая каким-то образом перенеслась в его повседневную речь. Позже, еще в шестом классе, он выиграл школьный конкурс по правописанию и занял второе место во всем округе. Китти Райс, самая красивая девочка в его классе в школе Святого Бенедикта, втрескалась в него, и они действительно пару месяцев гуляли по школьному двору, держась за руки.


Короче говоря, Джулиан стал "нормальным" - хотя, конечно, не во всех отношениях. И не тому, кто знал его так хорошо, как я. Не своему защитнику, наперснику и лучшему другу.


Основная проблема, и это было первостепенной проблемой для юноши предподросткового возраста в конце 1950-х годов, заключалась в том, что, несмотря на его достижения и кажущуюся нормальность, он страдал от заболевания, которое он плохо контролировал. На самом деле он был другим, даже несмотря на то, что изо дня в день справлялся с синдромом Аспергера.


Он чувствовал вещи сильнее, чем другие люди.


Это был просто факт.


Например, когда Китти Райс порвала с ним, он погрузился в задумчивое молчание, которое продолжалось более месяца. В другой раз наш младший брат Пол подстрелил действительно красивую птицу на заднем дворе из своего пневматического ружья, и когда он принес ее внутрь, чтобы показать, Джулиан взял маленькую сломанную вещь в руки, гладил ее, дышал на нее, пытаясь вернуть ее к жизни. После этого, источая тишину, подобную черным миазмам, он спрятался в своем тайном месте на нашем недостроенном чердаке и проспал там до следующего утра.


И некоторые дети все еще дразнили его. Дружелюбный и доверчивый по натуре, Джулиан иногда был достаточно умен, чтобы понимать, что люди веселятся за его счет, но, к сожалению, ему не хватало гена иронии. Следовательно, его можно было долго вести по тропинке примроуз, прежде чем он понял, что стал объектом насмешек. Слишком часто, будучи на год старше его, меня не было рядом, чтобы прекратить драку и заткнуть рот хулиганам до того, как он пострадал.


Эти нередкие эпизоды всегда деморализовывали его, подавляли и приводили в молчание, а меня приводили в ярость, близкую к убийственной, на которую я редко реагировал. Но я был добрым католиком, а гнев был одним из смертных грехов, поэтому я обычно предлагал свой гнев бедным душам в чистилище, и жизнь продолжалась.


Но иногда этого почти не происходило.


* * *


К тому времени, когда Джулиан был в восьмом классе, я перешла в среднюю школу "Мать милосердия" в Берлингейме, к югу от Сан-Франциско, и поэтому впервые в жизни Джулиана он оказался один в больнице Святого Бенедикта без моей защиты в школе. Для него это было не лучшее время, поскольку дедовщина и общее насилие поднялись на одну или две ступени. Однако вдвойне меня расстроила его реакция на это. Вместо того, чтобы дать отпор или наброситься на него, как сделал бы я, он вернулся в свою безмолвную раковину.


И затем большое событие: еще одна из девочек, Андреа, из его класса пригласила его на первый танец в этом году и вместо этого, не отменив встречу с Джулианом, пошла с другим парнем. Так получилось, что в тот же вечер я был на танцах у мамы по случаю возвращения домой и вернулся домой около полуночи. Остальные в доме спали, но в нашей общей комнате Джулиана не было в его постели. Я ждала его, полагая, что он поздно возвращается домой со своих танцев, но слишком скоро было около часа дня, и это было просто неправильно.


(Тогда времена были другие. Мои родители, как правило, не ждали и не чувствовали за этим вины. Когда моя собственная дочь ходила на свидания в старших классах школы, мы с Бонни никогда не засыпали, пока она не возвращалась домой.)


Направляясь разбудить родителей, чтобы узнать, известно ли им что-нибудь об исчезновении Джулиана, я решил проверить убежище на чердаке и нашел его там.


"Как дела?"


Ответа нет.


"Что-то случилось?"


Он просто долго смотрел на меня.


"Выходи", - сказал я наконец. "Давай спустимся вниз и выпьем кока-колы".


Он покачал головой. "Никакой кока-колы".


"Ладно, никакой кока-колы". Я сел напротив него, по-индейски, в крошечном уголке. С низкого потолка свисала одна голая тусклая лампочка. Лицо Джулиана выглядело пустым и потерянным.


"Что произошло?" Я спросил снова.


Он долгое время хранил молчание. Затем: "Оно того не стоит", - сказал он.


"Что чего не стоит?"


"Жизнь".


"О чем ты говоришь? Конечно, это так ".


"Может быть, для тебя. У вас есть будущее ".


"Ты тоже".


Уставившись куда-то за мою спину, он покачал головой. "Нет". Постепенно он рассказал мне о своей ночи - моя мама подвезла его к дому Андреа, чтобы забрать ее, и ее мать сказала ему, что, должно быть, произошло какое-то недоразумение. Андреа уже несколько месяцев встречалась с Кевином Джейкобсом - конечно, Джулиан знал об этом.


Это было достаточно плохо, но вдобавок к сверхчувствительности Джулиана...


Как раз в тот момент, когда он наконец заканчивал, я увидел пистолет.


Мой отец был полицейским в нашем городе, и у него было несколько пистолетов, которые он обычно хранил в ящике комода рядом с кроватью. (Еще одна огромная разница между тем временем и сегодняшним, когда у меня всегда есть три моих пистолета в запертом сейфе.) Но, помимо табельного оружия, у него также был тренировочный револьвер 22 калибра, который он держал - разумеется, незаряженный, но с легкодоступными патронами в ближайшем ящике - висящим на крючке в старомодной быстросъемной кобуре в гараже.


"Что это здесь делает?" Я спросил.


Ответа нет.


"Джулиан. Дайте мне передохнуть. Дайте мне эту штуку ".


Он долго смотрел на меня, затем, наконец, взял его за ствол и передал мне. В нем была одна пуля.


"Не говори маме и папе", - сказал он. "Я не собирался ничего делать".


"Джулиан. Она просто тупая девчонка с еще более тупым парнем ".


"Я знаю. Это не она."


"Нет? Тогда что еще это было?"


"Все", - сказал он. "Все. Жизнь. Как я вам и говорил."


к моему глубокому сожалению, я ничего не сказал об инциденте с оружием своим родителям. Такова была этика среди братьев с секретами - и у кого из нас их не было? - и я полностью купился на это. Должен сказать, однако, в свою защиту, что даже если бы я поехал к своим родителям, они, вероятно, ничего бы не предприняли. Идея обратиться за профессиональной помощью в связи с психиатрическим или психологическим расстройством не входила в круг решений, к которым прибегли бы мои родители.


Давайте вспомним, Джулиан всегда был трудным и непохожим ... и со временем он становился все "лучше". Так что я рассматривал это, конечно, как неудачу, но не как настоящий кризис, не как предупреждение о его будущем поведении.


* * *


В "Матери милосердия всех мужчин" мы начинали каждый учебный год с двухдневного ретрита, который должен был стать для всех нас, юных грешников, временем проанализировать свою жизнь и обновить нашу приверженность молитве, католической церкви, духовности и особенно любви к Иисусу Христу. Эти ретриты обычно устраивал священник из одного из миссионерских и / или преподавательских орденов. На моем втором курсе священник из Мэрикнолла, отец Алоизиус Херси, вернулся после действительно захватывающего представления в прошлом году, когда он рассказал о своей собственной истории самобичевания, а затем удалил его сутана в последний день, стянутая до пояса, чтобы показать шрамы на спине, чтобы доказать, что он практиковал то, что проповедовал. Признавая, что эта форма самоистязания не была абсолютно необходимой ни для спасения, ни для ведения святой жизни, отец Херси также безошибочно гордился шестнадцатью молодыми людьми, которые вышли вперед в конце второго дня, чтобы добровольно принять удары плетью по своим рубашкам, конечно, из уважения к тем, возможно, брезгливым матерям, которые могли бы возразить, если бы узнали, и действительно ли у кого-то из их сыновей была повреждена кожа.


Семеро из этих шестнадцати флагелланток бросили маму до истечения года, чтобы поступить в семинарию. Это было воспринято как еще одно доказательство харизмы и власти отца Херси. И, по правде говоря, я должен сказать, что даже среди тех из нас, кто начинал отступление как скептик, отец Херси вызвал у всех нас мощную религиозную истерию. И это, в свою очередь, усилило ожидания относительно того, что будет приготовлено для ретрита в этом году.


Экспоненциальный вклад в эту взрывоопасную смесь внесла историческая случайность: 22 октября 1962 года, во вторник, за два дня до начала отступления, президент Джон Кеннеди обратился к нации по телевидению и объявил о наличии на Кубе объектов для создания наступательных ракет. Кубинский ракетный кризис был в самом разгаре. В ответ на это присутствие он приказал военным силам США перейти в режим DEFCON (состояние обороны) 3. На следующий день американские корабли установили блокаду советского судоходства, направлявшегося на Кубу, которая должна была осуществляться по 800-мильному периметру. В день начала отступления перед лицом советской непримиримости (или двусмысленности) в отношении блокады президент сократил карантин до 500 миль и объявил DEFCON 2 самого высокого уровня в истории США. По дороге в школу на нашей автобазе (Джулиан теперь был первокурсником в MOM) мы были потрясены новостями по радио о том, что все советские корабли, следовавшие на Кубу, замедлили ход или развернулись - за исключением одного.


После классного часа мы все послушно направились в актовый зал, который с комфортом вмещал всех четырехлетних маминых студентов - 800 молодых людей - и весь преподавательский состав. Сцена была расчищена, за исключением подиума спереди и в центре, откуда к нам обратится отец Херси, и в глубине - алтаря, где позже будет отслужена месса.


После того, как я был на своем месте примерно в середине собрания, я увидел, как вошел Джулиан и занял место справа от меня по проходу в одном из первых рядов. Он разговаривал с несколькими парнями из его окружения, что я воспринял как хороший знак. Казалось, он хорошо вписался в свою новую школьную среду, и я больше не обращал на него внимания.


Наконец, наш директор, монсеньор Талли, вышел на сцену, поднялся на трибуну и изложил нам обычные основные правила для общих собраний - проявляйте уважение к ораторам, никаких ненужных разговоров, никаких грубостей, никаких перерывов в уборной и так далее. А затем он представил отца Алоизиуса Херси, только что вернувшегося с миссии в Китай и Индонезию.


Священнослужитель представлял собой несколько экзотическую фигуру - и не только потому, что он только что прибыл с Дальнего Востока. В отличие от черных сутан, которые носили священники нашего факультета, он был в коричневой монашеской рясе, сандалиях и без носков. (В MOM наш дресс-код запрещал белые носки, чтобы дать вам представление о том, насколько новым это казалось всем нам.) Он также носил лохматую бороду и волосы, спадавшие на уши до "Битлз". С того места, где я сидел в этом году, я не мог разглядеть его глаза, но за год до этого я знал, что у них был поразительный и интенсивный оттенок синего на почти шокирующем загорелом лице. Высокий и худощавый, с зубастой улыбкой и мягкими манерами, он, казалось, излучал святость, настоящий аскет для современного мира.


Непревзойденный шоумен Херси появился сразу за кулисами и, выйдя на всеобщее обозрение, встал, сложив руки в молитвенном жесте. По мере того, как все больше студентов увидели его и получили признание, начался шквал аплодисментов, который нарастал, пока не превратился в полноценную овацию всего студенческого корпуса.


Когда аплодисменты стихли, Херси поклонился с демонстрацией смирения, вышел на середину сцены, снова поклонился, затем повернулся обратно к алтарю, где опустился на колени и изобразил замысловатое крестное знамение. В большой комнате, полной подросткового тестостерона, человеку повезло, если он может привлечь к себе пять секунд спокойного внимания. Но Херси стояла на коленях, молясь, по крайней мере, минуту, и в комнате не было слышно ни звука. Наконец, он еще раз перекрестился, повернулся и вернулся на трибуну.


"Да благословит вас Бог", - сказал он. "Давайте помолимся. Отче наш, сущий на небесах ..."


Когда молитва продолжалась, внезапно монсеньор Талли снова появился за кулисами, сделав несколько шагов на сцену. Словно не зная, что ему следует делать, он подождал, пока по комнате не разнесется "Аминь", после чего подошел к Херси и что-то прошептал ему на ухо.


Плечи Херси заметно подогнулись под тяжестью того, что ему рассказали.


Отвернувшись от подиума, он вернулся к алтарю, где преклонил колени, еще раз благословил себя и опустил голову.


На этот раз тишина была глубокой.


Медленно, запинаясь, он вернулся на трибуну. "Братья мои", - сказал он. "Да благословит вас Бог. Да благословит бог всех нас ".


Казалось, что он борется за контроль, он вздохнул, поднял глаза к небу, затем перевел их на нас. "Как, я уверен, всем вам известно, ВМС США последние пару дней держат Кубу в блокаде. Все наши корабли приведены в состояние повышенной готовности и останавливают советские суда, направляющиеся на Кубу, чтобы усилить блокаду, о которой приказал президент Кеннеди.


"Ну, сегодня утром, на самом деле всего несколько минут назад, капитан одного из этих советских кораблей отказался разрешить одному из наших военно-морских судов направить офицеров на борт и обыскать его корабль. Очевидно, произошел обмен словами и радиосигналами, а затем какая-то горячая голова, отвечающая за одно из орудий ВМФ, открыла огонь по российскому кораблю.


"Мы только что узнали, что в отместку Россия запустила несколько межконтинентальных баллистических ракет с ядерными боеголовками со своих баз в Сибири, прямо через Берингово море от Аляски. Предварительный анализ показывает, что эти ракеты были выпущены по целям вдоль Западного побережья, включая Сан-Франциско, где можно ожидать, что первая из них взорвется где-то в ближайшие пятнадцать-двадцать минут.


"Я боюсь, мои дорогие братья, что это конец нашего мира".


Хотя время для меня, казалось, остановилось, должно быть, потребовалось всего несколько секунд, чтобы наступила реакция, и эта реакция варьировалась от ошеломленного молчания до ругани и криков. Несколько парней, вероятно, по причинам, которых они не понимали, встали и начали бросаться со своих мест, расталкивая других одноклассников со своего пути, расходясь по проходам, направляясь к тому выходу, который был ближе всего. Я оставался в оцепенении, прикованный к своему месту, с колотящимся сердцем, безуспешно пытаясь найти подходящее место, чтобы осознать, что в течение получаса я, по всей вероятности, буду мертв. Я бы никогда больше не увидел своих родителей, братьев или сестер, никогда не увидел Мэгги, мою девушку.


Ничего из того, на что я когда-либо надеялся, не сбудется.


Мертв, принесен в жертву в шестнадцать лет.


Боже мой. О, мой дорогой, сладкий Бог. Помилуй меня, грешника. (Я помню точную фразу, которая пришла мне на ум. Сейчас я сорок восемь лет являюсь атеистом, и таково было мое воспитание и промывание мозгов, что эта фраза все еще всплывает во времена непреодолимого стресса.)


Истеричные, панические, даже насильственные реакции начали брать верх в столпотворении, которое теперь угрожало охватить все студенчество. Херси, все еще стоявший на сцене, стукнул кулаком по подиуму. "Джентльмены! Джентльмены, пожалуйста. Мне нужно ваше внимание прямо сейчас!"


Настолько властным был вид Херси, настолько безупречно он рассчитывал, точно зная, когда следует обуздать безудержный поток эмоций, что почти сразу же восстановил порядок и привлек всеобщее внимание.


"Послушай меня! Послушайте меня!" Он сделал паузу, наслаждаясь моментом изо всех сил. "То, что я вам только что сказал, неправда. Повторяю, это не правда." Энергия в зале схлынула, как отлив, когда мы все замерли в неистовом ожидании.


Что он говорил? Могло ли быть так, что мы все-таки избежали бы Армагеддона?


Херси обнажил свои лошадиные зубы в торжествующей ухмылке. "Я просто хотел напугать тебя до чертиков".


Что за мудак!


Но, конечно, в то время я так не думал. Нет, в тот момент, как и почти вся остальная школа, все, что я мог чувствовать, было всеобъемлющим чувством облегчения. Я буквально почувствовал, как кровь бросилась мне в лицо. Постепенно в задней части зала началась волна нервного смеха и вскоре, нарастая, захлестнула все собрание.


Но был один сбой, разрушивший блестящую театральную постановку, срежиссированную Херси, и это был мой брат Джулиан, который вскоре после первоначального объявления о нашей неминуемой смерти потерял сознание и даже сейчас лежал в каком-то припадке в проходе рядом с тем местом, где он упал.


Группа студентов, собравшихся вокруг него, привлекла внимание к проблеме. Увидев, где происходит переполох, я сразу понял, что это Джулиан, и хотя я точно не помню, как мне это удалось, вскоре я выбрался из своего ряда и оказался рядом с ним, прежде чем кто-либо из преподавателей спустился вниз. Бледный как привидение, он полулежал на боку в неестественной позе, стиснув зубы, руки и ноги свернулись калачиком в позе эмбриона.


Я прижала его к себе, положив его голову себе на колени, на самом деле не имея ни малейшего представления, что делать в медицинском смысле, но каким-то образом зная, что мне нужно защитить его. Когда я держал его, он открыл глаза, сильно задрожал, а затем его вырвало, как раз в тот момент, когда прибыл первый из преподавателей и взял ситуацию под контроль. В течение следующих нескольких минут, пока он полностью приходил в сознание, я оставался рядом и, наконец, помог вывести его из приемного покоя в комнату медсестры, где мы укрыли его несколькими одеялами и позвонили моим родителям.


Поразительно, что после того, как мои родители узнали о случившемся, они не винили Херси, Талли или кого-либо еще. Они подумали, что священник высказал довольно хорошую мысль, которая сработала с подавляющим большинством других студентов, которые, несомненно, чертовски напугали их. Я думаю, мой отец действительно восхищался аферой. По его мнению, все, что делало вас жестче, было лучше. Он никогда не ожидал, что Джулиан окажется жестким, но чем с большим количеством проблем он столкнется в реальном мире, тем лучше ему будет.


Оба они согласились, что то, что случилось с Джулианом, было, конечно, прискорбно, но на самом деле не так уж и важно. Кто-то из преподавателей, знавший о его "состоянии", мог предупредить его о шалости Херси и избавить от некоторых страданий и смущения (смущения!). Но Джулиан пробыл в школе меньше месяца, так что на самом деле никто не знал, кроме меня. И в 1962 году в той строгой католической среде просто не было понимания "особых потребностей", если вообще было понимание "особых потребностей". Действительно, моим родителям удалось добиться принятия Джулиана в MOM, предоставив документацию из St. В начальной школе Бенедикта говорилось, что его состояние было под контролем, что он не прерывал занятия, что он был "нормальным".


Но после того 24 октября Джулиан стал другим. Каждый вечер после ужина в течение следующих четырех дней он удалялся в убежище на чердаке. Первые две ночи я ходила к нему, но он просто не сказал мне ни слова, какие бы уговоры я ему ни предлагала. На этот раз я рассказала своим родителям, как я волновалась. В ответ они оба поговорили с Джулианом и были уверены, что с ним все будет в порядке. В прошлом у него были неудачи, и он всегда выходил из них. Ему просто нужно было бы переварить то, через что ему пришлось пройти, и он моментально вернулся бы к нормальной жизни.


Я должен просто быть терпеливым.


Тем временем, однако, я снял пистолет 22-го калибра с крючка в гараже и спрятал его в укромном месте под задней частью дома.


В следующий понедельник Джулиан вернулся в школу. Очевидно, некоторые ребята из его класса - не особенно похожие на Христа, чем были до ретрита в те выходные - довольно безжалостно критиковали его за то, каким слабаком он был на ассамблее. В чем дело, неужели парень не мог понять небольшой шутки?


Позже полиция собрала воедино то, что, по их мнению, произошло. Джулиан просто вышел из кампуса после обеда в понедельник и сел на автобус до Сан-Франциско. На городском автовокзале он спросил у информационного киоска дорогу к автобусу, который должен был высадить его ближе всего к мосту Золотые ворота. На самом мосту пара туристов из Чикаго остановилась и, увидев одинокого молодого человека у перил, смотрящего на залив, спросила, все ли с ним в порядке. Он заверил их, что был. Они узнали его по школьной фотографии. Они остановились , чтобы полюбоваться видом в сотне ярдов дальше и, к своему ужасу, увидели, как он прыгнул.


* * *


Таких миссионеров, как отец Херси, когда они не были на задании, часто принимали в качестве гостей в местных домах священника. Во время ретрита он особо подчеркнул, объявив, что всю следующую неделю будет слушать признания. Он хотел, чтобы все мы поняли, что он обычный парень с отличным чувством юмора; он пообещал легкие епитимьи - не более трех "Аве Мария" - независимо от того, насколько серьезны ваши смертные грехи или как многочисленны ваши грехи плоти - последнее вызвало большой смех. Он бывал в МАМИНОЙ часовне перед школой, во время обеда и после уроков, а затем с 7 до 9 вечера. он слушал исповеди в церкви Святого Бенедикта каждый вечер до пятницы на следующей неделе, когда он отправлялся в Индию.


В четверг у нас была поминальная служба по Джулиану, которая проходила в приходском зале Святого Бенедикта.


На следующий вечер я объявил, что собираюсь навестить своего лучшего друга Фрэнка Сайделла. В то время у меня была почти полная свобода действий в своей деятельности. Основным правилом для меня, как для старшего, было то, что я должен быть дома к 10: 00, и если я остался на ночь в гостях у друга, я должен позвонить, чтобы мои родители знали, где я. Я послушно отправился в "Фрэнкс", примерно в миле от нашего дома, и примерно в 7: 45 предложил нам сходить за пиццей в местный "Круглый стол", расположенный в торговом центре напротив "Сент-Бенедикт", примерно на полпути к моему дому.


Когда мы доели пиццу, я сказал Фрэнку, что неважно себя чувствую - все еще совершенно расстроенный самоубийством Джулиана, я не притворялся - и сказал ему, что иду домой.


Я не пошел домой.


Вместо этого я направился к темной стороне парковки торгового центра, где я спрятал пистолет 22-го калибра по пути к "Фрэнку", и пересек улицу в середине квартала, подальше от любых огней. Сама церковь была большой, похожей на пещеру и тускло освещенной, хотя, как я и ожидал и надеялся, в это время, в пятницу вечером, в ней не было прихожан. Пятница не была обычным вечером исповеди, и я действительно не ожидал, что кто-нибудь из моих коллег-участников ретрита воспользуется предложением отца Херси на вечере свиданий, который был у каждого подростка.


Там было четыре исповедальни, но только у той, что слева от меня, над дверью исповедальни горел маленький белый огонек, указывающий на то, что внутри находится священник. Над дверями кабинок по обе стороны от "священника" горели зеленые огоньки, указывающие на то, что обе они пусты.


Я вытащил револьвер из-за пояса, где спрятал его под курткой для писем. Взведя курок, я открыл дверь и опустился на колени на обитый войлоком подступенок прямо перед раздвижным окном, отделявшим кающихся от исповедниц.


Это окно скользнуло в сторону.


Долгое время я не мог заставить себя сдвинуться с места. Последние десять лет я ходил на исповедь по меньшей мере два раза в месяц, и каждый раз начинал со слов "Благослови меня, отец, ибо я согрешил".


Однако этой ночью я был нем.


Фигура по другую сторону экрана наклонилась вперед и попала в поле моего зрения.


"Отец Херси?" Я спросил.


"Да, сын мой". Без сомнения, он правильно определил меня среди студентов-мам, принявших участие в его ретрите. Он подошел ближе к окну. "Все в порядке, что бы это ни было", - прошептал он.


"Я знаю".


Я приставил дуло пистолета к оконному стеклу - в трех дюймах от его головы - и нажал на спусковой крючок.


* * *


Проведя большую часть жизни на скамье подсудимых, работая в системе уголовного правосудия, я, возможно, должен быть удивлен тем, насколько чисто мне сошло с рук мое единственное убийство. В конце концов, мой отец сам был полицейским. Я был там все время, пока он расследовал это дело, и ни он, ни его коллеги ни разу не взглянули на меня косо, не говоря уже о том, чтобы расспрашивать меня о моих действиях в ту пятницу вечером. Мне кажется, у кого-то должно было хватить инстинкта или разума собрать воедино момент с МБР при отступлении, реакцию Джулиана на это и последующее самоубийство и убийство отца Херси, и по крайней мере, прийти, чтобы задать мне несколько вопросов. Тем более, что это было единственное убийство с применением огнестрельного оружия в нашем маленьком городке Бельмонт за весь тот год.


Но никто этого не сделал.


Я закончил среднюю школу при "Матери милосердия", поступил в Университет Санта-Клары, затем в Боулт-Холл для получения степени юриста. В тридцать шесть лет меня назначили в Высший суд Сан-Франциско, а четыре года назад Обама назначил меня федеральным судьей. Мы с Бонни сами вырастили четырех хороших молодых атеистов, и двое из них тоже занялись юриспруденцией. Двое других - художники - музыкант и живописец. Поди разберись.


На прошлой неделе я получил свой собственный смертный приговор без всяких шуток - рак поджелудочной железы четвертой стадии - настолько запущенный, что меня отправили домой в хоспис. Мой доктор - хороший парень, который не хотел обнадеживать меня. Он сказал мне, что я могу продержаться еще дней двадцать, максимум.


Один из последних остатков моей давно умершей веры - это упрямая вера в исцеляющую силу исповеди. За свою карьеру я видел, как сотни преступников поддавались этой элементарной потребности признать ошибки, которые они совершили. В моем случае я нахожу в высшей степени ироничным то, что я не знаю, что бы я принял за определение "неправильного". Всю свою жизнь я действовал и правил так, как будто убийство было высшим преступлением, но я совершил убийство и не испытываю по этому поводу чувства вины. Я бы повторил это завтра, если бы обстоятельства были такими же.


И все же, что-то во мне чувствует облегчение от этого признания. Я не нуждаюсь в прощении и не прошу его. Но кто-то должен знать, что я сделал и почему я это сделал.


Это кажется важным.


И это тоже: Джулиан, ты отомщен.


ОТКРЫТКА ДЛЯ МАТЕРИ

ГЕЙЛ ЛИНДС И ДЖОН К. ШЕЛДОН


В семь часов августовского утра фрейлейн доктор Анна Клаас присоединилась к толпе, спешащей на Центральный железнодорожный вокзал Мюнхена. В свои тридцать с небольшим лет она была симпатичной женщиной с блестящими черными волосами, большими черными глазами за очками в стальной оправе и фарфоровой кожей, которая была немного слишком бледной. Она была одета в приталенный коричневый жакет, шерстяную юбку в тон и практичные коричневые туфли-лодочки. Она держала портфель обеими руками перед собой, словно это был талисман. Она шла целенаправленно.


Железнодорожная станция была самой большой в городе. Красиво перестроенный в современном архитектурном стиле Круппом, он открылся всего за два года до этого, в 1960 году. Как и почти половина зданий Мюнхена, его предшественник был разрушен бомбардировками союзников. Она все еще чувствовала, как земля дрожит у нее под ногами, слышала оглушительные взрывы в те последние ужасающие месяцы.


Анна нервничала, оглядывая огромную станцию. По толпе разнесся пряный аромат сосисок на завтрак. Длинные очереди пассажиров выстроились в очередь за билетами. Когда деревянные колеса багажных тележек загрохотали по полу, она направилась по короткому коридору, протиснулась в женский туалет и стала ждать. Когда вторая кабинка от витрины опустела, она вошла и заперла за собой дверь. Открыв свой портфель, она достала игральную карту, разрезанную пополам. Это была бубновая пятерка. Она присела, потянулась за табуреткой и просунула ее между трубами. Она спустила воду в туалете, вышла из кабинки, вымыла руки и вышла из участка.


* * *


Ровно в 7:55 утра Анна шла по Зендлингерштрассе в Альштадте, историческом центре Мюнхена. Над ней нависали высокие шпили собора, серые на фоне облачного неба. Уставшая и обеспокоенная, она приблизилась к зданию в стиле рококо восемнадцатого века, где работала. Элегантная латунная вывеска гласила: Forschungszentrum F ür Historische Landwirtschaft - Центр изучения исторического сельского хозяйства.


Она поднялась по гранитным ступеням и, выдавив из себя приятную улыбку, вошла в просторную комнату - библиотеку, насчитывающую около десяти тысяч книг, посвященных сельскохозяйственным культурам и методам ведения сельского хозяйства, начиная с древних греков. Проходя мимо антикварных столов и стульев для чтения, она обогнула резную деревянную стойку.


Библиотекарь перебирала карточный каталог. Она подняла глаза и улыбнулась. "Guten morgen , Fraulein Doktor."


"Morgen , Frau Schröder."


За библиотекарем стояли ряды книжных шкафов от пола до потолка, которые тянулись до задней стены. Анна прошла по последнему проходу, открыла дверь с надписью "Mitarbeiterstab" ("Персонал") и вошла в короткий коридор. В конце она подошла к двери, на которой не было ни таблички, ни ручки. Она остановилась.


Мгновение спустя дверь распахнулась внутрь, и она вошла в тайный мир ученых и инженеров, техников и секретарей. Из открытых дверей вдоль коридора доносились гул голосов и стук пишущих машинок. Сельскохозяйственной библиотекой, которую она только что покинула, пользовались в основном ученые-исследователи, но она также была прикрытием для работы, которая велась здесь. Ей понравилась ирония этого - исследовательская библиотека прославляла прошлое, в то время как это скрытое исследовательское учреждение сосредоточилось на будущем.


Дежурный охранник поднял глаза от своего стола. "Willkommen , Fraulein Doktor." Он нажал кнопку, и дверь за ней закрылась. Его стол окружали экраны, показывающие коридоры по всей библиотеке и исследовательскому центру. Работодатель Анны, компания Siemens AG, в 1946 году впервые внедрила систему камер с замкнутым контуром, поэтому, естественно, здесь была установлена последняя версия.


"Guten morgen , Herr Steinbock." Она услышала тихий щелчок, когда дверь закрылась.


Он сделал жест. "Bitte ."


Она протянула ему свой портфель. Все кошельки, портфели и рюкзаки проверялись при приходе или уходе сотрудников. В этом не было ничего личного. И все же она почувствовала дрожь страха, когда он взял его, властно обхватив кожаную ручку. Открыв его, он изучил журнальные статьи, вырезки из журналов и последний информационный бюллетень Siemens.


"Danke ." Он вернул кейс.


Анна направилась по коридору, кивая и приветствуя администраторов, помощников и коллег-инженеров.


Дверь в ее кабинет была открыта.


"Доброе утро, фройляйн доктор". Ее секретарь, Хельга Смитс, подняла большой белый конверт с черной каймой. "У меня для вас конфиденциальная информация". "Конфиденциальный" документ находился под контролем. Только те, у кого был допуск ко второму классу безопасности, такие как Хельга, могли с ними справиться; только тем, у кого был допуск 1 класса, таким как Анна, было разрешено их прочитать.


"Доброе утро, фройляйн. Спасибо." Анна подняла руку, в которой держала портфель, и взяла Конфиденциальный конверт большим и указательным пальцами. Другой рукой она взяла ручку, предложенную Хельгой. Хельга подтолкнула к ней через стол бланк подтверждения получения, и Анна подписала его.


Через несколько секунд Анна была в своем кабинете. Закрыв дверь, она поспешила к своему столу, бросила портфель к ногам и опустилась в кресло. Она открыла большой конверт. Внутри была записка, за которой последовали еще пять страниц. Листая их, она увидела, что это подробные диаграммы и рисунки. Она прочитала записку. Это было от герра доктора Гюнтера Фогеля: "Как бы вы отнеслись к тому, чтобы немного похудеть?"


Так забавно, Гюнтер", - подумала Анна, но это был Гюнтер. Юмор инженера. Спрашивая, не хотела бы она "немного похудеть", он просил о помощи. Пять технических страниц иллюстрировали проблему.


Анна подняла трубку. "Так ты называешь меня толстым, Гюнтер?"


"Осмелился бы я? И рискнуть встретиться с самым красивым доктором философии Германии?"


"Проверь свои пальцы, Гюнтер. Твое обручальное кольцо все еще на месте?"


"Подождите минутку". Наступила пауза. "Нет, не там".


"Без сомнения, внезапный перевод в карман вашего жилета. Перестаньте предлагать двоеженство и давайте перейдем к делу ".


"Если Советы когда-нибудь нападут, у нас всегда есть ты - ты можешь пристрелить любого". Он безуспешно пытался казаться обиженным.


"Расскажите мне о вашей другой проблеме - вашей инженерной проблеме".


Анна и Гюнтер были руководителями группы по разработке новой технологии - турбореактивного двигателя, который дал бы Западу решающее военное преимущество над Советским Союзом. Обычные реактивные двигатели работали, всасывая воздух в компрессор, а затем направляя его в камеру сгорания - "камеру сгорания", - где он смешивался с топливом и воспламенялся. Образующийся горячий выхлоп создал тягу, которая привела самолет в движение. Что сделало турбовентиляторный двигатель передовым, так это то, что он отводил часть воздуха вокруг камеры сгорания, вытесняя его холодным из задней части двигателя. Сочетание горячего и холодного выхлопа обеспечивало большую мощность без дополнительного расхода топлива. Такие новые двигатели значительно увеличили бы дальность полета бомбардировщиков и истребителей НАТО.


Команда Анны проектировала турбину, а команда Гюнтера - камеру сгорания.


"У нас возникли проблемы с внутренним кожухом камеры сгорания", - сказал ей Гюнтер. "Он слишком хрупкий при пиковых температурах, поэтому нам приходится переходить на более тяжелый сплав".


"Итак, вам нужна оболочка потяжелее", - сказала Анна, - " что означает - здесь только предположение - вы просите нас уменьшить наш вес, чтобы компенсировать это. Сколько?"


"Два килограмма".


Она вздохнула. Ее команда потратила месяцы на доработку турбины. Они разработали исключительно легкий и прочный сплав для лезвий и сбрили все возможные граммы с ротора и вала. Теперь они должны были еще больше снизить вес? Где? Черт . Вес в сравнении с бюджетом, тепло в сравнении с весом, вес в сравнении с тягой, тяга в сравнении с топливной экономичностью, графики производства в сравнении с бюджетом - Сизифу было легко.


Анна обдумала ситуацию. Наконец она кивнула сама себе. "Как насчет того, чтобы я одолжил вам нашего эксперта по рассеиванию тепла, доброго герра доктора Стерна".


Гюнтер рассмеялся. "Hermann Sterne? Разве не он сказал вам, что настоящей немецкой женщине место на кухне, где готовят штрудель? Если я помню, вы спрашивали адрес его пещеры."


"Это тот парень", - мрачно сказала она.


"Конечно, я заберу его у вас из рук - и вы у меня в долгу".


"Нет, Гюнтер, неандерталец он или нет, он хорош в своей работе. Он твой на месяц. Тогда я хочу, чтобы он вернулся ".


На данный момент проблема решена, они завершили звонок.


Внезапная тишина в ее маленьком кабинете принесла Анне облегчение. Она посмотрела на свой рабочий стол - телефон был установлен в углу, на равном расстоянии от обоих краев. Затем в ее картотеке - этикетки были идеально горизонтальными. И на стопки рабочих бумаг и чертежей, выстроенных, как марширующие солдаты, вдоль края ее буфета. Она гордилась упорядоченностью. Это дало ей чувство порядочности, контроля и цели.


Она обвела взглядом свой безукоризненно убранный кабинет. Контроль и целеустремленность - именно то, что она потеряла. Она уронила голову на руки. Что она сделала? Как это могло зайти так далеко?Все, о чем она могла думать, была ее мать. В голове у нее все перемешалось, сердце заныло. Она с усилием взяла себя в руки. Она поклялась, что они преодолеют этот кризис. Глубоко вздохнув, она подняла голову и потянулась за схемами и заметками, которые Гюнтер прислал в "Конфиденциально". Да, эта информация была бы полезной.


Она снова взяла телефон и нажала кнопку. Звук звонка на телефоне фрейлейн Смитс был приглушен закрытой дверью.


"Ja , Fraulein Doktor?" Голос фрейлейн Смитс прозвучал в ухе Анны.


"Я работаю над некоторыми новыми характеристиками. Я не хочу, чтобы меня беспокоили ".


"Да, конечно".


Повесив трубку, Анна потянулась за своим портфелем. Достав из ящика стола тонкое, как бритва, лезвие, она открыла кожаную ручку. Внутри, завернутый в черный войлок, находился металлический цилиндр длиной около двух дюймов и шириной с большой палец человека - миниатюрная микрокамера.


Быстро двигаясь, Анна открутила крышку камеры, вставила пленку и начала фотографировать диаграммы Гюнтера.


* * *


На обед Инес Клаас нарезала свежеиспеченный ржаной хлеб, сочные красные помидоры и превосходный сыр Эмментальер, фирменное баварское блюдо. Она осторожно достала свои любимые бело-голубые фарфоровые тарелки из старых, довоенных времен. Она была высокой женщиной, выше своей дочери Анны. Ее длинные седые волосы были расчесаны пробором посередине и собраны сзади в конский хвост. Когда-то ее волосы были такими же черными, как у ее дочери, а в старые времена говорили, что ее улыбка могла осветить банкетный зал.


Но с тех пор многое произошло. Ее муж был убит в первые годы войны, капитан люфтваффе. Жених Анны é умер в 1946 году, армейский рядовой-подросток, который пережил советскую кампанию, но вернулся домой с туберкулезом в последней стадии. Теперь их осталось только двое, она и Анна. История потерь ее семьи не была чем-то необычным.


Вспоминая лучшие времена, Инес подошла к зеркалу в гостиной и плотнее запахнула свою тунику из тонкого льна. Он был бледно-желтого цвета. Анна подарила ей эту книгу, принесла домой, когда закончила учебу в Калифорнийском технологическом институте - Калтехе, как она его называла. Критическим взглядом Инес изучила свое тело. За последний месяц она похудела на пятнадцать фунтов. Оправа ее очков подчеркивала худобу ее лица. Теперь у нее все время болела спина; она всегда была усталой.


Тем не менее, когда она вернулась на кухню, чтобы закончить готовить сэндвичи, она начала улыбаться. Анна скоро будет дома. Она ущипнула себя за щеки, чтобы придать им румянец.


* * *


Анна и Инес снимали квартиру с двумя спальнями на верхнем этаже здания девятнадцатого века с видом на Бетховенплац. Сидя на своем балконе, они наслаждались видом на церковные шпили Мюнхена и красные черепичные крыши, ели сэндвичи и пили кофе.


"Простая, хорошая еда", - прокомментировала Инес.


"Восхитительно. Но я собиралась приготовить для тебя обед. " Глаза Анны искали ее мать. "Как вы себя чувствуете сегодня?" Она видела, как скованно держалась ее мать, как осторожно она двигалась.


"Замечательно. Превосходно. С каждым разом все лучше ".


Анна покачала головой. Затем она улыбнулась. "Ты невозможен". Но это была мама, оптимистичная. Из того, что доктор объяснил о болезни Ходжкина, Инес, вероятно, испытывала постоянную боль, но она никогда не жаловалась, фактически, даже не говорила об этом. Ее храбрость укрепила решимость Анны. "Думаю, я нашел способ отправить вас в клинику Майо в Соединенных Штатах". Знаменитая больница считалась выдающимся центром лечения болезни Ходжкина. Ничто в Европе не было и близко таким хорошим.


Инес покачала головой. "Дорогая, не беспокойся. Вы не можете себе этого позволить. У меня была хорошая пробежка, хорошая жизнь ". Она сменила тему. "Сегодня утром я услышал забавную шутку от фрау Дингманн, живущей дальше по коридору". Ее глаза заплясали, когда она начала: "Двум государственным служащим было поручено благоустроить улицу в Восточном Берлине. Один вырыл яму, а другой подошел сзади и наполнил ее. Это продолжалось весь день, копая ямы и заполняя их, с перерывами на обычные шнапс и сигареты. Наконец, кто-то из местных, который навещал там родственников, спросил, что они делают. Один из восточных немцев сказал: "Только потому, что товарищ, который засовывает деревья в ямы, не появился, это не значит, что государство собирается отпустить и нас с работы ". Инес сильно рассмеялась, ее глаза наполнились слезами.


Анна тоже засмеялась. Затем она потянулась через стол и взяла ее за руку. "Я люблю тебя, мама".


"Когда ты собираешься найти хорошего мужчину и снова начать свою собственную жизнь?" Вы упомянули некоего "Хари". Он ваш кавалер?"


Анна почувствовала озноб. "Хари?"


"Прошлой ночью ты снова разговаривал во сне. Я волновался, поэтому зашел в твою комнату. Ты бормотал имя Хари. Мне показалось, что у вас с ним был долгий разговор ".


"О, просто кое-кто, с кем я работаю". Анна похлопала мать по руке. "Говоря об этом, я собираюсь немного опоздать сегодня вечером. Не готовьте. Я принесу тебе ужин."


* * *


После долгого рабочего дня Анна прибыла на Карлсплац в 17:30 вечера, как раз когда подъехал автобус. Краем глаза она заметила Хари Бандера, сидящего на тротуарной скамейке и читающего газету. Она дала ему понять, что хочет трефф - встречи, - оставив половину бубновой пятерки в дамском туалете на вокзале тем утром. Костюм - бриллианты - означал автобусную остановку на Карлсплац. Цифра - пять - означала пять часов, а половина карточки означала половину второго. Один из помощников Хари, несомненно женщина, подобрал бы сообщение Анны и оставил его для него в другом тайнике.


Анна поспешила к очереди на посадку. Он встал и тоже направился к ней. Он был маленьким и долговязым, с чисто выбритым лицом и носом, похожим на нос для прыжков с трамплина. Он выглядел как владелец магазина или, возможно, профессор колледжа, одетый так, как был, в твидовый спортивный пиджак, коричневый шелковый галстук и палевую шляпу. Он встал в очередь на три человека позади нее. Она вошла на борт и села впереди с правой стороны. Проходя мимо нее, он сел сзади слева. Автобус ехал на восток, пробиваясь сквозь поток машин. Через десять кварталов она сошла с поезда и повернула на север, небрежно прогуливаясь. Она проходила мимо ресторанов и пабов, затем завернула за угол, снова направляясь на восток, чувствуя спиной солнечное тепло. Она остановилась, чтобы заглянуть в витрину магазина одежды. Вскоре он появился из-за того же угла.


У Хари была легкая походка, походка уверенного в себе мужчины.


Если бы он прошел мимо нее, она бы знала, что за ними следили.


С легкой улыбкой он приподнял шляпу перед ней. "Встретимся в "ара"". И он ушел, закуривая сигарету.


Теперь, когда у нее был конечный пункт назначения, она поймала такси.


* * *


Расположенный в центре города Тирпарк Хеллабрунн был оазисом безмятежности. Обширное открытое пространство с зоопарком и окружающим парком было известно своими травянистыми холмами, образцовыми деревьями и яркими клумбами. Следуя указателям, Анна пошла извилистой тропинкой мимо места для пикника к выставке попугаев ара. Дюжина ярких мужчин и женщин сидели на ветвях деревьев, прихорашиваясь.


Пожилая пара остановилась у витрины. Они взглянули на Анну, и она обменялась с ними кивками и улыбками. Через плечо женщины Анна увидела приближающуюся Хари.


Одним движением глаз он оценил ситуацию. "Привет, Анна", - позвал он. "Это действительно ты?" Широко улыбаясь, он поспешил к ней и пожал ей руку.


"Как приятно видеть тебя, Хари", - сказала она, играя в игру. "Это было давно".


Пожилая пара двинулась дальше, держа ее под руку с ним.


Оглядевшись по сторонам, Хари понизил голос. "Почему вы хотели встретиться?"


"Давай пройдемся".


Он кивнул, и они ушли. В Хари было что-то приятное, что-то очаровательное. И все же он носил пистолет в наплечной кобуре под пиджаком, в использовании которого он признался. Он сказал ей, что был ребенком немецких художников, которые были членами Коммунистической партии. Они верили, что коммунизм был единственной гуманной политической системой, и если бы немцы следовали марксистским правилам, нация была бы восстановлена. Вместо этого к власти пришел Адольф Гитлер, и семья уехала, эмигрировав на юг России. Отец Хари служил в Советской Армии, в то время как Хари и его сестра посещали русские школы. Когда война закончилась, Хари отправили в Московский университет. Впоследствии советское правительство направило его на работу в Германскую Демократическую Республику - Восточную Германию. Как и его родители, Хари был истинным сторонником коммунизма.


"У меня есть кое-что, чего захотят ваши боссы". Пока они шли, она достала из своего портфеля пакет в подарочной упаковке и вручила его Хари.


Он пощупал упаковку. "Книга?"


"На странице 37 точка над третьим i в седьмой строке - это микроточка. В нем показана проблема, которую мы решаем в нашем турбовентиляторном двигателе ".


Он нахмурился. "Что такое турбовентиляторный двигатель?"


"Это новый дизайн реактивного двигателя. Это может увеличить дальность полета бомбардировщика или истребителя до двадцати пяти процентов, что означает, что НАТО будет иметь гораздо более глубокое проникновение в советское воздушное пространство ".


Брови Хари поднялись. "Черт!"


Она мрачно улыбнулась. "Точно".


Они сделали паузу, чтобы пропустить толпу местных жителей. Общительная и дружелюбная группа была полна энтузиазма, как будто весь мир принадлежал им, но затем страна, наконец, снова достигла процветания. У нее во рту появился ужасный привкус. Они были ее людьми - и она их предавала. Она отвела взгляд. Все началось шестью годами ранее, когда она писала свою докторскую диссертацию. Поскольку восточногерманским докторантам не разрешалось публиковать свои диссертации, многие продавали их за столь необходимые деньги студентам на Западе. Покупатели чувствовали себя в безопасности от того, что их профессора или коллеги никогда не смогут идентифицировать произведение как чье-то другое. Анна купила один и не указала, какие порции использовала. Затем, год назад, внушающее страх агентство государственной безопасности Восточной Германии, Штази, обнаружило ее плагиат и пригрозило раскрыть его Калифорнийскому технологическому институту, поставив под угрозу ее степень, и компании Siemens, поставив под угрозу ее карьеру.


"Мне всегда нравился Гете". Хари открыла посылку - "Избранные стихи" Иоганна Вольфганга фон Гете.


Анна глубоко вздохнула, собираясь с силами. "Теперь он вам понравится еще больше. То, что я вам привел, - это всего лишь образец. У ваших инженеров потекут слюнки от данных прототипа. Ты станешь героем, Хари ".


Он оценил ее. "Вы всегда сопротивлялись тому, чтобы дать нам все, о чем мы просили. Но сейчас вы, кажется, предлагаете технологическое золото. Это не имеет смысла. На самом деле, в этом так мало смысла, что я склонен вам не верить ".


Сохраняя ровный тон, она сказала: "У моей матери болезнь Ходжкина. Это форма рака. Мы узнали об этом всего несколько дней назад, когда я наконец убедил ее сходить к врачу ". Она сделала паузу, контролируя свои эмоции. "Рак прогрессирует. Лучшее лечение в Миннесоте, в США, и оно дорогое. Siemens не повысит мне зарплату или предоставит кредит. Итак, остается Штази ". Она назвала ему сумму, которая ей была нужна. "Это для того, чтобы доставить ее туда и начать лечение. Мы не знаем, как долго она пробудет здесь. На это может потребоваться больше денег ".


Ничего не говоря, Хари остановился у перил и облокотился на них, по-видимому, размышляя, глядя вниз с крутого холма на березовую рощу. Он сцепил руки перед собой, крепко зажав книгу между ними.


Она стояла рядом с ним, с тревогой ожидая, что он что-нибудь скажет.


Его взгляд был серьезным, когда он посмотрел на нее. "Мне жаль твою мать".


Она кивнула. "Спасибо".


Но затем он снова отвел взгляд. "Мы работаем с небольшим бюджетом. Большинство наших сотрудников верят в лучший мир, который мы пытаемся построить. Они работают бесплатно. Мы выделяем небольшую стипендию другим. Вы один из немногих счастливчиков, кто получает немного денег. Мы хотим, чтобы вы наслаждались дополнительными немецкими марками, даже становились зависимыми от них. Но это все, что есть для тебя. " Его голос стал низким, слишком тихим. "Будь реалисткой, Анна. Вы находитесь в опасном положении ". Он повернулся к ней и четко выговорил каждое слово: "У нас есть стандарты оплаты. Мы не превосходим их. Исключений нет. Никто не ведет переговоров со Штази."


Анна почувствовала себя так, словно ее ударили в живот. Она схватилась за поручень и мысленным взором увидела свою мать, поворачивающуюся на каблуках с мясницким ножом в руке. Это была первая зима после войны, самая суровая на памяти живущих, настолько смертоносная, что ее стали называть Der Elendswinter, Зимой страданий. Температура упала до двадцати пяти градусов ниже нуля по Фаренгейту. Их дом представлял собой разбомбленную громадину, слабо защищавшую от пронизывающего холода. Жених Анны é умер. Каждый день она и ее мать уходили, чтобы присоединиться к армии бабушек, домохозяек и девочек, убирающих обломки города своими руками и любыми инструментами, которые они могли найти. Они назывались Tr &# 252;mmerfrauen , "Женщины из щебня". Им платили едой и эквивалентом десяти центов в час. Анне было пятнадцать лет; ее матери - сорок. Они все время были голодны.


Мать Анны услышала о старом нацистском продовольственном складе, на который другие совершали набеги. Настояв на том, чтобы Анна оставалась дома, она ушла в полночь и вернулась через два часа с большим мешком мясных и овощных консервов, которых хватило бы на месяц. Анна, присев на корточки, запихивала консервы в яму, которую они вырыли под домом, когда почувствовала движение и подняла глаза как раз в тот момент, когда ее мать развернулась и воткнула мясницкий нож с длинным лезвием в живот мужчине. "Я знала, что за мной следят", - был ее единственный комментарий. Выражение ее лица было суровым, она вытащила его на улицу и оставила там. Тогда люди постоянно умирали на улицах от холода, от насилия. Анна пыталась поговорить с ней о том, что произошло, но Инес только улыбнулась и пожала плечами. Тем не менее, Анна понимала: без своей матери она бы не выжила.


Теперь настала ее очередь. Она не собиралась позволить своей матери умереть. "Не пытайся играть со мной в эту игру, Хари. В моей ситуации нет ничего "ненадежного". Если вы расскажете кому-нибудь обо мне, вы получите прямо противоположное тому, что хотите - меня арестуют, возможно, отправят в тюрьму, а вы потеряете источник для турбовентиляторного двигателя и любых других новейших технологий, которые разрабатывает Siemens ".


На мгновение ей показалось, что она увидела беспокойство, возможно, даже страх, в его глазах. Воодушевленная, она решительно покачала головой. "Скажите своим боссам из Штази, что им нужно сделать исключение для моей матери".


Он отвел взгляд. "Скоро ты получишь наш ответ, Анна".


"Хорошо. Я думаю, мы закончили ". Она развернулась на каблуках и ушла.


* * *


Звонок поступил в 4 часа дня на следующий день.


Анна сидела за своим столом за работой, перепроверяя уравнения с помощью логарифмической линейки, когда Фрейлейн Смитс постучала в ее дверь, приоткрыла ее и выглянула из-за нее, ее глаза расширились от страха.


"Полиция разговаривает по телефону". Она прошептала "полиция", как будто могла услышать стук сапог по асфальту. Она переехала из Восточного Берлина годом ранее, сбежав к своим родственникам всего за неделю до возведения Берлинской стены.


"Danke ." Анна ободряюще улыбнулась ей. "Я с этим разберусь".


Фрейлейн Смитс кивнула и исчезла, тихо прикрыв за собой дверь.


Озадаченная, Анна потянулась к телефону.


"Fraulein Doktor Klaas?" Голос мужчины был сильным.


"Да, а вы кто?"


"Лейтенант полиции Доминик Харбек. Боюсь, с твоей матерью произошел несчастный случай."


Анна стала жесткой. "С ней все в порядке, не так ли? Вы отвезли ее в больницу?"


"Одна из ваших соседок сказала, что у нее рак. Это правда?"


"Да, но мы получали от нее лечение. Она беспокоилась о том, сколько это будет стоить, но я справился с этим ". Ее сердце, казалось, остановилось. "Вы сказали, что имели -"


"Фройляйн доктор, вам следует вернуться домой. Твоя мать упала с твоего балкона. Боюсь, она не выжила."


* * *


Со слезами на глазах Анна пробежала восемь кварталов от работы. Перед их многоквартирным домом были припаркованы полицейская машина и скорая помощь. Соседи стояли кучками, наблюдая, как полицейские объезжают движение. Вытирая глаза, Анна посмотрела на балкон шестого этажа, где она столько раз делила со своей матерью "Счастливые трапезы". Прежде чем она смогла это остановить, она мысленным взором увидела свою мать, стремительно падающую по воздуху, беспомощную, зная, что она умрет. Анне хотелось кричать, грозить кулаками небесам, крепко обнять свою мать.


"Фрейлейн доктор", так звали мужчину.


Она повернулась.


К ней направлялся красивый мужчина в элегантном черном костюме. "Я лейтенант Харбек. Я тот, кто позвонил тебе ".


"Где моя мать?"


"Сюда". Он подвел ее к машине скорой помощи, открыл двери и откинул простыню с накрытой фигуры, лежащей на каталке.


"Это Инес Клаас?" - спросил он. "Извините, но мы должны сделать это официальным".


У Анны перехватило горло, она заставила себя посмотреть. Лицо ее матери с резкими чертами было гладким, воскового цвета, темные глаза закрыты. Ее длинные седые волосы были перепачканы кровью.


"Да, это она". Анна взяла мать за руку. Было еще тепло. На мгновение она почти поверила, что Инес жива. Она разрыдалась.


"Пойдемте, фройляйн доктор". Он вручил ей большой белый носовой платок и увел ее прочь.


Потерять ее мать было все равно что потерять саму себя. В своем воображении она могла видеть смеющуюся свою мать, видеть, как она закалывает мужчину, который хотел украсть их еду, видеть, как она танцует спустя годы, когда Анна получила дипломы, и они постепенно достигли комфортного уровня жизни в своей красивой квартире с видом на город.


"Управляющий впустил нас в вашу квартиру", - сказал ей лейтенант. "Простите нас, но нам пришлось искать записку. Мы не нашли ни одного. Если вы это сделаете, пожалуйста, свяжитесь с нами. Нам нужно будет добавить то, что там написано, в наши записи ".


Она кивнула.


"Вашу мать все любили", - сочувственно продолжил лейтенант. "Она говорила о самоубийстве?"


"Нет. Она была жизнерадостна. Она была... настолько, насколько кто-либо может быть в данных обстоятельствах... себя. Она никогда не обсуждала свою болезнь ".


Он склонил голову набок и сочувственно поднял брови. "Иногда что-то столь разрушительное, как рак, может привести к глубокой депрессии".


* * *


Анна вошла в тихую квартиру. То, что когда-то успокаивало своей тихой упорядоченностью, теперь стало безжизненным. "Нет ничего хуже пустоты", - подумала она. Она осмотрела гостиную и кухню, затем прошла по коридору к спальне своей матери и заглянула внутрь. Это была прекрасная комната, оформленная в бледно-голубых тонах. Она вдохнула аромат пудры для лица и закрыла глаза, вспоминая энтузиазм своей матери, ее живость. Зачем ей было убивать себя? Во время войны она прошла через ад. Ей было свойственно быть оптимистичной, быть счастливой.


Пересекая холл, Анна вошла в свою спальню и села в угловое кресло, где обычно сидела ее мать, когда заходила поболтать. Она обвела взглядом комнату, гладкое стеганое одеяло на своей кровати, квадратную шкатулку для драгоценностей на комоде, простую деревянную раму зеркала.


Зеркало. Она уставилась. Встал и побежал к нему. В правом нижнем углу была спрятана половинка игральной карты - бубновая пятерка. Она увидела, что угол был загнут, тот самый угол, который она зажала между трубами туалета на железнодорожной станции. Струйка пота пробежала у нее по спине. Она вспомнила слова Хари: "Никто не ведет переговоров со Штази". Она выхватила карточку. "Скоро вы получите наш ответ", - сказал он.


В ужасе она смяла карточку между ладонями. Затем она подняла глаза и увидела в отражении зеркала дверной проем своей спальни позади нее, коридор за ним, а затем спальню своей матери. Пустота и молчание.


МИСС БЬЯНКА

САРА ПАРЕЦКИ


Эбигейл совершила экскурсию по клеткам, добавив воды во все поилки. С едой было сложнее, потому что не всем мышам давали одинаковую еду. Ей было десять лет, и это была ее первая работа; она серьезно относилась к своим обязанностям. Она прочитала этикетки на клетках и тщательно отмерила корм из разных пакетов. У всех животных на спине черными чернилами были написаны номера; она сверила их со списком, который дал ей Боб Фаррис вместе с инструкциями по кормлению.


"Это все равно что быть рабыней", - сказала Эбигейл, когда Боб показал ей, как сопоставить цифры на мышах с инструкциями по кормлению. "Несправедливо называть их по номерам, а не по имени, и это подло - писать на их прекрасном меху".


Боб только рассмеялся. "Это единственный способ отличить их друг от друга, Эбби".


Эбигейл ненавидела имя Эбби. "Это потому, что вы не смотрите на их лица. Они все разные. Я собираюсь начать называть тебя номером три, потому что ты третий ученик доктора Киля. Как бы вам это понравилось?"


"Номер девятнадцать", - поправил ее Боб. "Я его девятнадцатый студент, но остальные шестнадцать получили докторские степени и двинулись к славе. Не давай мышам имен, Эбби: ты слишком к ним привяжешься, а живут они недолго."


Фактически, на следующей неделе, когда Эбигейл начала кормить животных самостоятельно, некоторые мыши исчезли. Других перевели в комнату заражения, куда ей не полагалось заходить. У мышей там были серьезные болезни, которые могли убить ее, если она к ним прикоснется. Туда заходили только аспиранты или профессора в перчатках и масках.


Эбигейл начала шепотом называть некоторых мышей. Свою любимую книгу под номером 139 она назвала "Мисс Бьянка" в честь белой мышки из книги "Спасатели" . Мисс Бьянка всегда сидела рядом с дверцей клетки, когда появлялась Эбигейл, расчесывая свои изящные усы маленькими розовыми лапками. Она вскидывала голову и смотрела на Эбигейл яркими черными глазами.


В книге мисс Бьянка руководила группой спасения заключенных, поэтому Эбигейл сочла справедливым, что она, в свою очередь, должна спасти мисс Бьянку или, по крайней мере, позволить ей провести некоторое время вне клетки. Сегодня днем она огляделась, чтобы убедиться, что никто не смотрит, затем вытащила мисс Бьянку из клетки и положила в карман своего платья.


"Вы можете послушать, как я репетирую, мисс Бьянка", - сказала ей Эбигейл. Она переместилась в нишу за клетками, где находились большие раковины.


Доктор Киль думал, что скрипка Эбигейл добавила классу в лаборатории, по крайней мере, так он сказал матери Эбигейл, но мать Эбигейл сказала, что быть матерью-одиночкой и без того тяжело, чтобы ее не уволили в придачу, поэтому Эбигейл должна практиковаться там, где она не будет мешать занятиям в аудиториях или раздражать других профессоров.


Эбигейл пришлось прийти в лабораторию прямо из школы. Она делала домашнее задание на приставном столике рядом со столом своей матери, а затем кормила животных и упражнялась на скрипке в нише в комнате для животных.


"Сегодня мисс Эбигейл Шервуд сыграет для вас Баха", - величественно объявила она мисс Бьянке.


Она настроила скрипку как могла и начала упрощенную версию первой сонаты для скрипки. Мисс Бьянка высунула голову из кармана и вопросительно посмотрела на инструмент. Эбигейл задавалась вопросом, что бы сделала мышь, если бы она поместила ее внутрь. Мисс Бьянка, вероятно, могла бы протиснуться через отверстие F, но вытащить ее было бы сложно. Мысль о гневе матери, не говоря уже о докторе Киле или даже Бобе Фаррисе, заставила ее отказаться от этого.


Она снова взялась за лук, но услышала голоса у клеток. Когда она выглянула, то увидела Боба, разговаривающего с незнакомкой, маленькой женщиной с темными волосами.


Боб улыбнулся ей. "Это Эбби; ее мать - секретарь доктора Киля. Эбби помогает нам, кормя животных ".


"Это Эбигейл", - чопорно сказала Эбигейл.


"И одна из мышей, Эбигейл, она живет в вашей - вашей-" женщина указала на мисс Бьянку.


"Эбби, верни мышь в клетку", - сказал Боб. "Если вы играете с ними, мы не можем позволить вам их кормить".


Эбигейл сердито посмотрела на женщину и на Боба, но посадила мисс Бьянку обратно в клетку. "Мне жаль, мисс Бьянка. Мамелук наблюдает за мной ".


"Мамелук?" - спросила женщина. "Я думаю, тебя зовут "Боб"?"


Мамелук с железным Животом был злым котом, который работал на тюремщика в "Спасателях" , но Эбигейл этого не сказала, просто уставилась каменным взглядом на женщину, которая была слишком глупа, чтобы знать, что множественное число "мышь" - это мыши, а не "мышата".


"Это Елена", - сказал Боб Эбигейл. "Она новая посудомойка доктора Киля. Вы можете помочь ей, когда не занимаетесь на скрипке или изучаете геометрию ".


"Разрешено ли детям работать в лаборатории?" Спросила Елена. "В моей стране правительство не разрешает детям работать".


Нахмуренность Эбигейл усилилась: Боб просматривал ее домашнее задание, пока она была здесь, внизу, с мышами. "У нас в Америке рабство", - объявила она. "Мыши тоже рабы".


"Эбигейл, я думал, тебе нравится кормить животных". Доктор Киль зашел в комнату для животных так, что они трое этого не заметили.


На нем были туфли на креповой подошве, которые позволяли ему бесшумно передвигаться по лаборатории. Невысокий коренастый мужчина с карими глазами, он мог смотреть на вас с теплотой, которая вызывала у вас желание рассказать ему свои секреты, но как раз тогда, когда вы думали, что можете ему доверять, он приходил в ярость из-за того, что Эбигейл ничего не могла понять. Она слышала, как он кричал на Боба Фарриса так, что это напугало ее. Кроме того, доктор Киль был начальником ее матери, а это означало, что она никогда не должна быть дерзкой с ним.


"Мне жаль, доктор Кил", - сказала она, ее лицо покраснело. "Я только говорил Бобу, что мне не нравится, когда на мышах клеймят, они все разные, их можно отличить друг от друга с первого взгляда".


"Вы можете отличить их друг от друга, потому что они вам нравятся и вы их знаете", - сказал доктор Киль. "Остальные из нас не так проницательны, как вы".


"Долан", - добавил он мужчине, проходившему по залу. "Приходите и познакомьтесь с моей новой посудомоечной машиной - Еленой Мировой".


Доктор Долан и доктор Киль не любили друг друга. Доктор Киль всегда был громким и сердечным, когда разговаривал с доктором Доланом, изо всех сил стараясь не показывать свою неприязнь. Доктор Долан рыскал по лаборатории в поисках ошибок, допущенных студентами доктора Киля. Он сообщал о них с притворной шутливостью, как будто думал, что оставлять немытые пипетки в раковине забавно, когда на самом деле это его злило.


У доктора Долана было лицо, как у гигантского младенца, нос маленький и приплюснутый кверху, щеки круглые и розовые; когда Боб Фаррис забрал две мензурки из лаборатории доктора Долана, он зашел в лабораторию доктора Киля со словами: "Жаль слышать, что ты сломал обе руки, Фаррис, и не мог самостоятельно вымыть свое оборудование".


Сейчас он зашел в комнату с животными и улыбнулся так, что его глаза превратились в щелочки. Совсем как у кошки. Он поздоровался с Еленой, но добавил, обращаясь к доктору Килу: "Я думал, ваша новая девушка начала работать на прошлой неделе, Нейт".


"Она приехала неделю назад, но была не в себе; вы бы никогда не позволили мне забыть об этом, если бы она испачкала ваши бутерброды с ветчиной - я имею в виду ваши чашки Петри".


Доктор Долан нахмурился, но сказал Елене: "Слухи ходили по зданию весь день. Это правда, что вы из Восточной Европы?"


Голос Долана был мягким, заставляя всех наклоняться к нему, если они хотели его услышать. Эбигейл с трудом понимала его, и она видела, что Елена тоже понимала, но Эбигейл знала, что было бы ошибкой пытаться попросить доктора Долана говорить медленнее или громче.


Лицо Елены было печальным. "Это правда. Я беженец из Чехословакии."


"Как ты сюда попал?" Долан спросил.


"Точно так же, как делали твои предки, Пэт", - сказал доктор Кил. "Ты занимал третье место на корабле. Елена летела третьим классом в самолете. Мы поднимаем лампу у золотой двери для чехов так же, как мы это сделали для ирландцев ".


"А для русских?" Долан сказал. "Разве не оттуда родом твой народ, Нейт?"


"Русским хотелось бы так думать", - сказал Кил. "Когда мой отец уехал, это была Польша".


"Но вы говорите на жаргоне, не так ли?" Долан упорствовал.


Последовало короткое молчание. Эбигейл могла видеть, как пульсирует вена на правом виске доктора Киля. Долан тоже это увидел и удовлетворенно ухмыльнулся.


Он повернулся обратно к Елене. "Как вы оказались в Канзасе? От Праги до нас долгий путь ".


"Я встречаюсь с доктором Килем в Братиславе", - сказала Елена.


"Вы знаете, я был там в 66-м", - сказал доктор Киль. "Муж Елены редактировал чешский журнал вирусологии и бактериологии, и Советам не понравилась их редакционная политика - журнал решил, что они будут принимать только статьи, написанные на английском, французском или чешском языках, но не на русском".


Боб рассмеялся. "Дерзкий. Для этого потребовалось некоторое мужество ".


Эбигейл заучивала слова себе под нос, чтобы спросить свою мать за ужином: проницательный, редакторская политика, дерзкая.


"Возможно, не очень хорошая идея. Когда в прошлом году пришли русские танки, они посадили мужа в тюрьму ", - сказала Елена.


"Что ж, добро пожаловать на борт", - сказал доктор Долан, протягивая Елене свою мягкую белую руку.


Она держала руки близко к телу, но когда она пожимала руку, Эбигейл увидела огромный синяк на внутренней стороне ее руки: зеленый, фиолетовый, желтый, распространяющийся большим овалом вверх и вниз от локтя.


"Они избили вас перед тем, как вы ушли?" - спросил доктор Долан.


Глаза Елены широко раскрылись; Эбигейл подумала, что она напугана. "Это я, только, - сказала она, - я, будучи - не знаю по-английски".


"Что сегодня в программе?" - резко спросил доктор Кил у Эбигейл, указывая на ее скрипку.


"Бах".


"Тебе нужно сбросить эту старую набитую рубашку. Бетховен. Я продолжаю говорить вам, начните играть эти сонаты Бетховена, они вернут вас к жизни ". Он взъерошил ей волосы. "Мне кажется, я видел, как твоя мать закрывала свою пишущую машинку чехлом, когда я спустился".


Это означало, что Эбигейл должна была уйти. Она посмотрела на мисс Бьянку, которая пряталась в стружках в задней части своей клетки. Это хорошо, что ты боишься, - тихо сказала ей Эбигейл. Не позволяйте им поймать вас, они причинят вам боль или сделают вас больным тяжелой болезнью .


* * *


Муж Ронды Шервуд был менеджером по работе с клиентами в компании, выпускавшей поздравительные открытки в городе. Его территорией было Западное побережье. Когда он влюбился в женщину, которая владела сетью сувенирных магазинов в Сакраменто, он оставил Ронду и Эбигейл, чтобы начать новую жизнь в Калифорнии.


Было неловко, когда твои отец и мать развелись; некоторые дети из пятого класса, в котором училась Эбигейл, смеялись над ней. Мать ее лучшей подруги больше не разрешала ей приходить играть, как будто развод был похож на одну из болезней доктора Киля и доктора Долана, инфекционную, заразную.


Когда ее муж ушел, Ронда усовершенствовала навыки стенографии и машинописи. В мае, примерно в то время, когда закончилась школа, ей посчастливилось устроиться на работу к доктору Килу в университете. Ронда напечатала все его письма и научные статьи. За ужином она заставляла Эбигейл проверять ее на трудных словах, которые та заучивала: Coxiella burnetii, цитобласты, вакуоли . Ронда освоила странные концепции: окрашивание по грамму, центрифугирование. Доктор Киль вообще не был добрым человеком, Ронда это знала, но он был добр к ней, матери-одиночке. Доктор Киль позволил Ронде привести Эбигейл в лабораторию после школы.


В отделе доктора Киля было восемь ученых. У всех них были аспиранты, все они преподавали в университете для студентов, но Эбигейл и Ронда обе знали, что ни один из других ученых не работал так усердно, как доктор Кил. Он тоже всегда путешествовал, участвовал в различных научных конференциях или был за границей. Ронда не работала на него, когда он три года назад отправился в Чехословакию, но сейчас она организовывала для него поездку. Он собирался в Вашингтон, в Сан-Франциско, а затем в Израиль.


Несмотря на то, что доктор Киль обладал взрывным характером, у него было чувство товарищества, которого не хватало его коллегам. Его работа также отличалась интенсивностью, которая отразилась на жизни его студентов и сотрудников. Предполагалось, что его студенты и лаборанты будут работать сверхурочно, в ночные смены, посещать вечерние семинары, но он проявлял личный интерес к их семьям, их хобби, брал своих студентов-мужчин на рыбалку, дарил своим студенткам пластинки или книги на их дни рождения. Когда он ездил в Нью-Йорк в августе, он привез Ронде шарф из магазина подарков в Музее искусств Метрополитен. Dr. У Киля была жена и пятеро неуклюжих, угрюмых детей: Эбигейл познакомилась с ними, когда доктор Киль пригласил всех сотрудников департамента к себе домой на пикник сразу после начала занятий. Казалось, он никогда не думал о своих детях так, как о своих сотрудниках и учениках.


Именно доктор Киль предположил, что кормление животных может заставить Эбигейл почувствовать себя частью команды. Казалось, он чувствовал ее одиночество; он расспрашивал ее о ее занятиях, о ее музыке. Он знал, что лучше не дразнить десятилетнюю девочку мальчиками, как это делал доктор Долан.


Когда Ронда забеспокоилась о болезнях, которыми были заражены животные, доктор Киль заверил ее, что Эбигейл не допустят в комнату для заражения. "И если какой-нибудь микроб Q-лихорадки наберется смелости войти в дверь и заразить ее, мы держим тетрациклин под рукой". Он показал Ронде бутылочку с оранжевыми таблетками в одном из своих шкафов со стеклянными дверцами. "С меня хватит, как и с Боба Фарриса. Остерегайтесь высокой температуры и сухого кашля с ломотой в суставах; дайте мне знать, если у кого-нибудь из вас появятся симптомы ".


"Высокая температура, сухой кашель", - повторила Эбигейл про себя. Каждый день, когда она ходила кормить животных, она проверяла мисс Бьянку на предмет температуры или кашля. "У тебя болят суставы?" - спрашивала она мышку, ощупывая ее голову так, как Ронда ощупывала свою собственную голову, когда ей было плохо.


* * *


Прибытие Елены Мировой выбило лабораторию из колеи. Она была тихой, эффективной, она делала все, что от нее просили, и даже больше. Она работала с Бобом и двумя другими аспирантами доктора Киля, часто давая им советы по различным способам настройки экспериментального оборудования или помогая им интерпретировать слайды, которые они изучали.


"Чешские посудомоечные машины знают больше о науке, чем наши в Америке", - сказал Боб однажды, когда Елена пролистала последние страницы журнала клеточной биологии, чтобы показать ему статью, в которой объяснялся апоптоз у Rickettsia prowazekii .


Елена застыла, ее лицо побелело, затем поспешно вышла из комнаты, сказав, что услышала звон автоклава.


"Это коммунисты", - объяснила Ронда своей дочери, когда Эбигейл рассказала ей об этом эпизоде.


"Это было так странно", - сказала Эбигейл. "Это было так, как будто она думала, что Боб обвиняет ее в преступлении. Кроме того, она солгала, звонок автоклава не звонил."


"Русские посадили ее мужа в тюрьму", - сказала Ронда. "Она боится, что они попытаются найти ее здесь".


Это напугало Эбигейл. Все знали, какими злыми были коммунисты; они хотели захватить Америку, они хотели захватить весь мир. Америка выступала за свободу, а коммунисты хотели уничтожить свободу.


"Что, если они придут в лабораторию, чтобы забрать Елену, а вместо этого убьют тебя?" - спросила она Ронду. "Мыши в безопасности? Захотят ли они мышей?"


В этот момент в кабинет доктора Киля вошел доктор Долан. "Конечно, они хотят мышей; мыши - наш самый важный секрет".


Эбигейл бросилась в комнату для животных, чтобы убедиться, что мисс Бьянка все еще в безопасности. Мышь грызла кусочек еды, но она подошла к передней части клетки, как только появилась Эбигейл. Эбигейл собиралась вывести ее на улицу, когда увидела, что Боб находится в комнате заражения.


Вместо этого она погладила мышь по голове через дверцу клетки. "Я хотел бы отвести вас домой, мисс Бьянка", - прошептала она.


Когда Боб вышел и направился в заднюю комнату, чтобы вымыться в большой раковине, Эбигейл последовала за ним.


"Вы думаете, Елена - коммунистическая шпионка?" - требовательно спросила она.


"Откуда у вас такие идеи, короткие рассказы?" - Спросил Боб.


"Доктор Долан сказал, что коммунистам нужны наши мыши, потому что они - наш самый важный секрет ".


"Доктор Долан говорит много чепухи ", - сказал Боб. "В мышах нет ничего секретного, и Елена не коммунистка. Она сбежала от коммунистов."


"Но она солгала об автоклаве. Ей не понравилось, что ты говорил, какая она умная ".


Боб перестал вытирать руки и уставился на нее. "Вы маленькие, как мышки, поэтому мы не замечаем вас под ногами. Смотрите: в наших мышах нет ничего секретного. Мы получаем грант - вы знаете, что это такое? Деньги. Мы получаем деньги от армии, поэтому выполняем кое-какую работу для армии. Болезнь, с которой работает доктор Киль, может сделать людей очень больными. Если бы наши солдаты заболели во Вьетнаме, они не смогли бы сражаться, поэтому доктор Киль, я и другие его студенты пытаемся найти способ уберечь их от заболевания ".


"Но у него есть этот наркотик, он показал моей маме", - сказала Эбигейл.


"Это здорово, если вы уже больны, но если вы в самом разгаре битвы, было бы лучше для начала не заболеть. Армии было бы трудно доставлять достаточное количество наркотика нашим солдатам в джунглях и на рисовых полях, в то время как вьетконговцы обстреливали их ракетами ".


"О," сказала Эбигейл. "Вы пытаетесь сделать укол, как при полиомиелите".


"И мыши помогают нам. Мы рассказываем им о болезни доктора Киля, а затем изучаем, узнали ли мы какой-либо способ предотвратить их заболевание ".


После того, как Боб вернулся в лабораторию, Эбигейл забрала мисс Бьянку из клетки и посадила ее к себе в карман, где у нее был кусочек сахара. "Даже если мыши могут помочь выиграть войну с коммунистами, я думаю, было бы лучше, если бы вы не заболели".


Она полчаса упражнялась на скрипке. Скрипучие звуки, которые она извлекала из струнных, больше походили на писк мышей, чем на Баха, но ни она, ни животные не обращали на это внимания. Закончив, она достала мисс Бьянку из кармана и посадила себе на плечо. Когда она услышала голоса за дверью комнаты для животных, она присела на корточки, держа мисс Бьянку в руке.


"Мамелук здесь", - прошептала она. "Не пищите".


Это был не Мамелук, это были доктор Киль с Еленой. Лицо Елены было очень белым, таким, каким оно было, когда она впервые вошла в лабораторию. Она порылась в сумочке и достала баночку с чем-то красным, в чем Эбигейл была уверена, что это кровь.


"Я надеюсь, что это бесплодно. Тяжелая работа, выполняемая самостоятельно. Я сама", - сказала Елена.


Эбигейл опустила голову на колени, чтобы мисс Бьянке не пришлось видеть такое ужасное зрелище. После того, как доктор Кил и Елена покинули комнату с животными, она долго оставалась согнутой, но, наконец, поднялась на этаж, где находились лаборатории и офисы.


Ее матери не было в приемной, но пишущая машинка все еще была раскрыта, что означало, что она либо писала под диктовку доктора Киля, либо находилась в дамской комнате. Дверь во внутренний кабинет доктора Киля была закрыта не до конца; Эбигейл подошла, чтобы заглянуть в щель.


Доктор Долан был там. У него было неприятное выражение лица. Вена на лбу доктора Киля пульсировала, что всегда было плохим знаком.


"Я заказал в библиотеке экземпляры чешского журнала вирусологии и бактериологии, и на страницах редакции нет никого по имени Миров", - сказал доктор Долан.


"Я не знал, что ты умеешь читать по-чешски, Патрик", - сказал доктор Киль. "Я думал, ты шевелишь губами, когда читаешь по-английски".


Эбигейл захотелось рассмеяться, это было такое забавное оскорбление. Возможно, она могла бы использовать это в следующий раз, когда Сьюзи Кэмпбелл будет насмехаться над ней по поводу развода ее родителей.


"Не пытайся сменить тему, Кил", - сказал доктор Долан. "Вы укрываете здесь коммуниста или нет? Какую проверку вы провели в отношении вашей подопечной & # 233; g & # 233; e, прежде чем впустить ее в лабораторию, выполняющую секретную работу для правительства?"


"Я познакомился с ее мужем в Братиславе три года назад", - холодно сказал доктор Киль. "Мы были корреспондентами, пока в прошлом году не пришли танки и Советы не посадили его в тюрьму как врага государства. Елена приехала сюда, подвергая опасности свою жизнь."


"Корреспонденты? Или любовники? " - усмехнулся доктор Долан.


Эбигейл прикрыла рот рукой. Любовники, такие как ее отец и новая миссис Шервуд в Калифорнии. Собиралась ли Елена превратить миссис Кил в мать-одиночку для пятерых чумазых детей из Киля?


"Может быть, вы выросли в свинарнике", - сказал доктор Киль. "Но в моей семье -"


"Ваша коммунистическая семья".


"Кто ты, Долан? Марионетка HUAC?"


"ФБР имеет право знать, чем вы на самом деле занимались в Братиславе три года назад. Вы работаете с организмом оружейного класса, вы говорите по-русски, вы путешествуете ..."


"Ключевое слово здесь - "работа", - сказал доктор Киль. "Если бы вы работали над "листерией" так же энергично, как над "шпионажем за моей лабораторией", вы бы уже получили Нобелевскую премию".


В этот момент в приемную вошла мать и потащила Эбигейл в холл. "С каких это пор вы подслушиваете, юная леди?" - требовательно спросила она.


"Но, мам, это о Елене. Она все время лжет, ее муж не работал в этом журнале в Чехословакии, сказал доктор Долан. Он говорит, что она крадет доктора Киля у миссис Кил, как та леди, которая украла у нас папу. И Елена только что дала доктору Килу кое-что забавное в комнате для животных. Это было похоже на кровь, но, возможно, это волшебное зелье, которое заставит его забыть миссис Кил ".


Ронда смотрела на свою дочь сверху вниз с раздражением, но также и с грустью. "Эбигейл, я не уверен, что для тебя было такой уж хорошей идеей приходить сюда после школы. Вы слышите вещи, которые выходят за рамки вашего опыта, а затем они вас расстраивают. Елена не собирается разрушать брак доктора Киля, я обещаю вам. Давай посмотрим, смогу ли я найти кого-нибудь, кто останется с тобой после школы, хорошо?"


"Нет, мам, нет, я должен приехать сюда, я должен присмотреть за мисс Бьянкой".


Елена вошла в зал, где они стояли. Она была в лаборатории, но они ее не видели. Ронда и Эбигейл обе покраснели.


"Извините", - пробормотала Елена. "Я усложняю всем жизнь, но я не понимаю, почему доктор Долан не такой, как я?"


Ронда покачала головой. "Я думаю, он завидует доктору Килу, и поэтому он пытается напасть на людей, которые работают на доктора Кила. Постарайтесь не обращать на него внимания ".


"Но доктор Долан сказал, что имени вашего мужа не было в ... в каком-то чешском журнале", - вставила Эбигейл, к раздражению Ронды.


Елена на мгновение замолчала; ее лицо снова побелело, и она схватилась за дверной косяк для поддержки. "Нет, он ученый, он читает статьи, решая, хороша наука или нет? Он рассказывает редактору, но имя в журнале есть только у редактора, а не у мужа."


Доктор Долан выбежал из кабинета доктора Киля, его круглые щеки раздулись от гнева. "Ты была довольно преданной женой, Елена, если ты так много изучала работу своего мужа, что понимаешь разложение риккетсий лизосомальными ферментами", - саркастически сказал он.


"Я замужем много лет, я многому научилась", - сказала Елена. "Сейчас я учусь жить с мужем в тюрьме. Я также учусь полоскать посуду кислотой, прости меня ".


Она прошла мимо Долана и направилась по коридору в автоклавную, где машина под давлением мыла стеклянную посуду при температуре, достаточной для уничтожения даже самых надоедливых бактерий.


* * *


В выходные Боб и другие аспиранты позаботились о животных. В понедельник Эбигейл с тревогой поспешила обратно в лабораторию после уроков. Боб был в комнате для животных со странным мужчиной, который был одет в темно-синий костюм и белую рубашку. Никто из ученых никогда так не одевался: они всегда проливали кислоты, которые проедали дыры в их одежде. Даже маме приходилось соблюдать осторожность, когда она заходила в лабораторию - однажды Боб случайно капнул кислотой ей на ногу, и ее нейлоновые чулки растворились.


"Но у нее есть доступ к животным?"


Боб с несчастным видом переминался с ноги на ногу. Он не видел Эбигейл, но она была уверена, что мужчина в костюме говорил о ней. Она прокралась за клетки в нишу, где стояли большие раковины.


Боб надевал маску и перчатки, чтобы войти в комнату для заражения, но человек в костюме, казалось, боялся микробов; он сказал, что ему не нужно заходить в комнату.


"Я просто хочу знать, сохраняете ли вы это в тайне. Там много ошибок, которые в чужих руках могли бы нанести большой ущерб ".


"У вас должен быть ключ, чтобы попасть сюда", - заверил Боб мужчину, показывая ему, что дверь заперта.


Когда двое мужчин ушли, Эбигейл направилась к клеткам. Клетка мисс Бьянки была пуста. Ее сердце, казалось, остановилось. У нее было то же странное чувство пустоты под грудной клеткой, которое она почувствовала, когда папа сказал, что уезжает, чтобы начать новую жизнь в Калифорнии.


Эбигейл поняла, что многие клетки были пусты, не только клетки мисс Бьянки. Боб и доктор Киль дождались выходных, чтобы украсть мисс Бьянку и сделать ей укол, полный микробов, пока Эбигейл не была рядом, чтобы защитить ее.


Доктор Киль подарил маме связку ключей, когда она начала у него работать. Эбигейл поднялась обратно по лестнице в лабораторию доктора Киля. Мама работала над отчетом о расходах доктора Киля после его последней поездки в Вашингтон. Эбигейл делала вид, что изучает испанских исследователей 1500-х годов, сидя так тихо, что люди приходили и уходили, включая Боба и мужчину в костюме, не обращая на нее внимания.


Доктор Киль был в своей лаборатории и разговаривал с Еленой, когда они стояли над микроскопом. Лаборатория находилась в другом конце коридора; Эбигейл не могла слышать, что кто-либо говорил, но внезапно доктор Кил проревел "Ронда!", и мама поспешила к ней со своим блокнотом для стенографии.


Как только она ушла, Эбигейл подошла к ящику, где мать хранила свою сумочку. Она нашла ключи и побежала обратно в комнату с животными. Она не беспокоилась о перчатках и масках. В любую секунду кто-нибудь может войти, или мама заметит, что у нее пропали ключи.


На связке ключей было так много ключей, что потребовалось пять попыток, прежде чем она нашла нужный. В комнате заражения не потребовалось много времени, чтобы найти мисс Бьянку: к каждой дверце клетки были прикреплены листочки бумаги с номером мыши и датой инъекции. 139. Мисс Бьянка . Бедная мышка съежилась в глубине своей клетки, дрожа. Эбигейл положила ее в карман.


"Я достану тебе одну из тех специальных таблеток. Ты мигом почувствуешь себя лучше, " пообещала ей Эбигейл.


Когда она вернулась наверх, мать и доктор Кил были в его кабинете. Он разговаривал с ней взволнованным голосом. Елена и Боб были в лаборатории. Эбигейл достала из шкафчика бутылочку с таблетками. На бутылочке было написано "четыре в день в течение десяти дней для взрослых", но мисс Бьянка была такой крошечной, может быть, одну таблетку разрезать на четыре части? Эбигейл взяла десять из них и убрала бутылку как раз в тот момент, когда вышла мама.


Пока мама готовила ужин, Эбигейл соорудила гнездышко для мисс Бьянки в коробке из-под обуви, выложенной одной из ее футболок. Она взяла нож из ящика в столовой, чтобы проделать отверстия для воздуха в коробке, а затем разрезала им таблетки на четыре части. С ними было трудно справиться, и они постоянно ускользали от ножа. Когда она, наконец, разрезала их, она не смогла заставить мисс Бьянку взять одну. Она просто лежала в коробке из-под обуви, не поднимая головы.


"Ты должна принять это, или ты умрешь", - сказала ей Эбигейл, но мисс Бьянке, казалось, было все равно.


Эбигейл наконец открыла маленький ротик мыши и засунула туда кусочек таблетки. Мисс Бьянка резко пискнула, но проглотила таблетку.


"Это хорошая девочка", - сказала Эбигейл.


За ужином Эбигейл спросила свою мать, кем был мужчина в костюме. "Он был с Бобом в комнате для животных", - сказала она. "Он шпионит за животными?"


Ронда покачала головой. "Он агент ФБР по имени мистер Берроуз. Кто-то отправил анонимное письмо с просьбой к ФБР осмотреть лабораторию доктора Киля."


"Потому что Елена - коммунистическая шпионка?" Эбигейл сказала.


"Не говори таких вещей, Эбигейл. Особенно агенту Берроузу. Елена не шпионка, и если бы доктор Долан только -" она прикусила губу, не желая сплетничать о Долане со своей дочерью.


"Но она действительно дала доктору Килу зелье", - настаивала Эбигейл.


"Что бы вы ни видели, это не ваше дело!" Сказала Ронда. "Убери со стола и поставь посуду в стиральную машину".


Если мать злилась, она с меньшей вероятностью замечала, что делает Эбигейл. Пока мама смотрела "Для этого нужен вор", Эбигейл прибралась на кухне, затем принесла блюдце из чайного сервиза своей куклы на кухню и положила в него немного арахисового масла. Перед тем, как лечь спать, она намазала немного арахисового масла на другую таблетку и заставила мисс Бьянку проглотить ее. Когда она чистила зубы, она налила воды в одну из кукольных чашек. Мышь не хотела пить, поэтому Эбигейл принесла мокрую тряпку для мытья посуды и засунула ее в рот мисс Бьянке.


Она быстро засунула коробку из-под обуви под кровать, когда услышала, что мама идет по коридору, чтобы подоткнуть ей одеяло на ночь.


* * *


Эбигейл плохо спала. Она беспокоилась о том, что произойдет, когда доктор Киль обнаружит, что мисс Бьянка пропала из лаборатории: она поняла, что ей следовало забрать всех мышей. Тогда ФБР могло бы подумать, что это был коммунист, укравший их секретных мышей. Что бы случилось, когда мама обнаружила, что одна из футболок Эбигейл пропала.


Утром она проснулась раньше матери. Она дала мисс Бьянке еще одну таблетку в арахисовом масле. Мышка выглядела лучше: она взяла таблетку в свои маленькие лапки и слизнула с нее арахисовое масло, затем откусила таблетку. Эбигейл отвела ее с собой в ванную, и мисс Бьянка отпила воды из крана в раковине.


Все это было хорошо, но это не помешало Эбигейл почувствовать тошноту в животе, когда она подумала о том, как рассердится доктор Кил. Мать потеряла бы работу; она никогда бы не простила Эбигейл. Она посадила мышонка к себе на плечо и потерлась мордочкой о его мягкую шерстку. "Вы можете мне помочь, мисс Бьянка? Можете ли вы вызвать общество помощи заключенным теперь, когда я спас вам жизнь?"


В этот момент раздался звонок в дверь, громкий пронзительный звук, который напугал и девочку, и мышонка. Мисс Бьянка юркнула под пижамный топ Эбигейл, пытаясь спрятаться. К тому времени, как Эбигейл смогла вытащить мышь, она была вся в царапинах. Если бы мама их увидела-


В дверь снова позвонили. Мать вставала. Эбигейл побежала обратно в свою спальню и положила мисс Бьянку в коробку из-под обуви. Она выглянула из своей комнаты. Мама завязывала халат на талии, открывая входную дверь. Доктор Киль стоял там, вена на его лбу пульсировала.


"Это ты сделала?" - требовательно спросил он, потрясая газетой перед лицом матери.


Мать дала задний ход. "Доктор Kiel! Что ты - я только что встал - Эбигейл! Надень что-нибудь ".


Эбигейл забыла застегнуть верх пижамы. Она проскользнула обратно в свою комнату, ее сердце бешено колотилось. Доктор Киль пришел, чтобы уволить мать. Ее зубы стучали, несмотря на теплый осенний день.


Она прижалась к стене и ждала, когда доктор Киль потребует, чтобы мать передала свою дочь полиции. Вместо этого мама в замешательстве смотрела на газету.


"Красные в лаборатории?" О чем это, доктор Киль?"


"Вы не сказали газете, что вчера в лаборатории было ФБР?" он потребовал.


"Конечно, нет. На самом деле, доктор Кил, вы должны знать, что можете мне доверять ".


Он хлопнул газетой по руке с такой силой, что это прозвучало как удар мяча о биту. "Если это сделал Боб Фаррис -"


"Доктор Кил, я уверен, что никто из ваших студентов не позвонил бы в газету с подобным отчетом. Возможно- " она заколебалась. "Мне не нравится это говорить, на самом деле это не мое дело, но вы знаете, доктор Долан беспокоился о Елене Мировой".


Доктор Киль выглядел более спокойным, но теперь его челюсти снова сжались. "Елена - беженка от коммунизма. Она приехала сюда, потому что я думал, что здесь она может быть в безопасности. Я не позволю, чтобы ее преследовала охота на ведьм ".


"Проблема в том, что мы ничего о ней не знаем", - сказала мама. "Кажется, она много знает о вашей работе, больше, чем это возможно для посудомойки, даже той, чей муж был ученым".


Доктор Киль зарычал. "Патрик Долан точил свой меч, надеясь вонзить его в меня, с того самого дня, как приехал сюда. Его не беспокоят шпионы, он изучает лучший способ выставить меня в плохом свете ".


Он посмотрел в конец коридора и, казалось, впервые увидел Эбигейл. "Одевайся, Эбигейл; я подвезу тебя до школы".


Доктор Киль был за рулем автомобиля с откидным верхом. Сьюзи Кэмпбелл упала бы в обморок от зависти, когда увидела Эбигейл в машине. Когда Эбигейл начала одеваться, она обнаружила, что ее руки покрыты рубцами от того места, где мисс Бьянка поцарапала ее. Она нашла блузку с длинными рукавами, чтобы надеть ее с красной юбкой. К тому времени, как она причесалась и дважды проверила, есть ли у мисс Бьянки вода, мама была одета. Доктор Киль спокойно пил кофе.


Эбигейл посмотрела на газету.


Вчера ФБР нанесло неожиданный визит в кампус Университета Канзаса в ответ на сообщение о том, что отделение бактериологии укрывает коммунистов среди вспомогательного персонала лаборатории. Несколько сотрудников департамента работают над микроорганизмами, которые могут быть использованы в бактериологической войне. Предполагается, что за исследованиями будут пристально следить, но недавно появились опасения, что в департамент внедрился советский агент.


И газета, и ФБР думали, что Елена была шпионкой. Может быть, она была, может быть, она действительно дала доктору Килу волшебное зелье, которое ослепило его глаза на то, кем она была на самом деле.


"Ронда, нам будут звонить все репортеры Америки по поводу этого дела. Лучше наденьте боевую раскраску и приготовьтесь к битве ", - сказал доктор Киль, вставая из-за стола. "Давай, Эбигейл. Отправляйся в школу. Вы должны узнать как можно больше, чтобы такие идиоты, как этот придурок Берроуз из ФБР, не смогли пустить вам пыль в глаза ".


Эбигейл провела очень нервный день, боясь того, что произойдет, когда она доберется до лаборатории и Боб Фаррис обвинит ее в похищении мисс Бьянки. Она продолжала надеяться, что заболеет. На перемене она упала на игровой площадке, но всего лишь ободрала колени; школьная медсестра не отпустила бы ее домой из-за такого тривиального несчастного случая.


Она шла из школы в отделение бактериологии так медленно, как только могла. Несмотря на это, она появилась слишком рано. Она задержалась у лифта, размышляя, не пойти ли ей просто к доктору Килу и признаться. Боб Фаррис высунул голову из лаборатории.


"О, это ты, коротышка. Мы были в осаде весь день - твоя мама отвечает на два телефона одновременно - кто-то даже звонил с Би-би-си в Лондоне. Сегодня утром парень пытался проникнуть в комнату для животных - я вышвырнул его оттуда голыми руками, и на этот раз доктор Кил думает, что я чего-то стою ". Он ухмыльнулся. "Номер 19 не может получить степень доктора философии, но у него есть будущее вышибалы".


Эбигейл попыталась улыбнуться, но она боялась, что его следующим комментарием будет то, что он видел, что номер 139 отсутствует, и что Эбигейл немедленно передаст ее.


"Не волнуйся, Эбби, это пройдет", - сказал Боб, возвращаясь в лабораторию.


Доктор Киль кричал; его голос доносился из лаборатории доктора Долана по коридору. Она прокралась по коридору и заглянула внутрь. Агент Берроуз, придурок из ФБР, был там вместе с доктором Килом и доктором Доланом.


"Что вы с ней сделали?" - спросил доктор Долан. "Подарите ей билет обратно в Россию вместе со своей мышкой?"


Сердце Эбигейл болезненно забилось.


"Бюро просто хочет с ней поговорить", - сказал агент Берроуз. "Куда она ушла?"


"Спросите Долана", - сказал доктор Кил. "Он тот, кто видит красное под кроватью. Вероятно, он проткнул ее пипеткой и бросил в реку Канзас ".


Агент Берроуз сказал: "Если вы прячете коммуниста, доктор Киль, у вас могут быть серьезные неприятности".


"Что это, Джо Маккарти снова?" - сказал доктор Киль. "Вина по ассоциации? Елена Мирова бежала из Чехословакии, потому что ее муж был заключен в тюрьму. Пока она была в Братиславе, они могли пытать его, угрожая, что могут причинить вред его жене. Она пряталась здесь, чтобы защитить своего мужа. Ваши ноги в сапогах теперь подвергли опасности ее жизнь так же, как и его ".


"В Чехословакии не было никакой Елены Мировой", - сказал Берроуз. "Не существует чешских ученых по фамилии Миров или Mirova".


"Что? Ты знаешь имена и местонахождение всех в Чехословакии, Берроуз?" - огрызнулся доктор Киль. "Как вы получили это, не выходя из своего кресла в Вашингтоне?"


"Глава нашего бюро по Восточной Европе изучил это". сказал Берроуз. "В Братиславском институте пропала одна из их ученых, эксперт по биологическому оружию по имени Магдалена Спирова; она исчезла шесть недель назад. Ты что-нибудь знаешь о ней?"


"Я не такой, как вы, Берроуз, который следит за всеми за железным занавесом", - сказал доктор Кил. "Я всего лишь простой исследователь из Канзаса, пытающийся найти лекарство от Q-лихорадки. Если бы ты вернулся в крысиную нору, из которой выполз, я мог бы вернуться к работе ".


"Ваша посудомоечная машина исчезла, как бы ее ни звали, и одна из ваших зараженных мышей исчезла", - сказал Берроуз. "Держу пари, Мирова-Спирова передаст ваш микроб обратно дяде Ивану, и следующее, что мы узнаем, - каждый наш солдат, находящийся ниже Демилитаризованной зоны, будет заражен Q-лихорадкой".


Сумка с книгами Эбигейл выскользнула у нее из рук и приземлилась на пол с оглушительным шумом. Мужчины посмотрели на нее.


Доктор Киль сказал: "Как дела, Эбигейл?" Ты думаешь, что можешь быть Давидом для всех нас, разгневанных Саулов? Сыграем немного Баха и успокоим нас?"


Эбигейл не понимала, о чем он говорит, просто видела, что он не сердился на нее за то, что она стояла там. "Извините, доктор Киль, я беспокоился о мыши".


"Эбигейл - самый молодой член моей команды", - сказал доктор Кил Берроузу. "Она заботится о наших здоровых животных".


Человек из ФБР набросился на Эбигейл, засыпая ее вопросами: заметила ли она Елену, ошивающуюся в комнате заражения? Насколько трудно было попасть в комнату? Как часто Эбигейл кормила мышей? Когда она заметила, что одна из мышей пропала?


"Оставьте ее в покое", - сказал доктор Кил. "Эбигейл, достань свою скрипку и сыграй для мышей. Сегодня у нас в лаборатории полно фашистов, которые могут заразить вас кое-чем похуже Q-лихорадки, а именно инсинуациями и тактикой клеветы ".


"Вы подписали клятву верности, доктор Киль", - сказал агент Берроуз. "Обзывая меня, я задаюсь вопросом, действительно ли вы лояльный американец".


Доктор Киль выглядел таким убийственным, что Эбигейл сбежала в комнату для животных со своей скрипкой и сумкой с книгами. Она чувствовала себя виноватой за то, что забрала мисс Бьянку, она чувствовала вину за то, что не спасла других мышей, она беспокоилась о том, что мисс Бьянка одна дома и не может получить все необходимые таблетки. Она была так несчастна, что сидела на полу в комнате для животных и плакала.


Слезы измотали ее. У нее болела голова, и она не думала, что у нее хватит сил подняться на ноги. Пол был прохладным для ее разгоряченной головы, а запахи животных и дезинфицирующих средств были такими знакомыми, что они успокоили ее.


Ее разбудил шум за дверью комнаты заражения. Странный мужчина, одетый в коричневый костюм, который ему не очень шел, пытался открыть замок. Должно быть, он репортер, пытающийся проникнуть в лабораторию. Эбигейл села. Ее голова все еще болела, но ей нужно было найти Боба.


Мужчина услышал ее, когда она поднялась на ноги. Он испуганно обернулся, затем, когда увидел, что это ребенок, улыбнулся так, что Эбигейл испугалась.


"Итак, у доктора Киля есть маленькие девочки, работающие с его животными. Он дал тебе ключ от этой комнаты?"


Эбигейл направилась к двери. "Я кормлю только здоровых мышей. Вы должны увидеть Боба Фарриса из-за "больных мышей"."


Как только она заговорила, Эбигейл пожалела об этом; что, если этот человек напишет об этом в своей газете и у Боба будут неприятности?


"С животными не работают какие-нибудь иностранцы? Иностранки?"


Даже при том, что Эбигейл была напугана тем, что Елена была шпионкой, она не чувствовала себя вправе говорить об этом, особенно после того, как услышала, как доктор Кил говорил об охоте на ведьм.


"У нас в лаборатории работают только иностранные ведьмы", - сказала она. "Они готовят волшебные зелья, чтобы заставить доктора Киля влюбиться в них".


Мужчина сердито нахмурился, но вместо этого решил рассмеяться, показав золотой зуб в передней части рта. "Ты маленькая девочка с большим воображением, не так ли? Кто эта иностранная ведьма?"


Эбигейл ненавидела, когда ее называли маленькой девочкой. "Я не знаю. Она прилетела на своей метле и не сказала нам своего имени ".


"Ты слишком взрослая для таких детских игр", - сказал мужчина, склоняясь над ней. "Как ее зовут и что она делает с животными?"


"Мамелук. Ее зовут Мамелук."


Мужчина схватил ее за руку. "Ты знаешь, что это не ее имя".


В этот момент в комнату с животными зашел Боб. "Эбби, доктор Кил сказал, что послал тебя - какого черта ты здесь делаешь?" Мне казалось, я говорил вам сегодня утром, что вы не можете войти в лабораторию без разрешения доктора Киля, и я чертовски хорошо знаю, что он этого не говорил. Убирайся, пока я не вызвал полицию ".


Боб выглядел почти таким же свирепым, как доктор Киль. Мужчина в коричневом костюме отпустил руку Эбигейл.


Он остановился в дверях и сказал: "Я всего лишь ищу иностранку, которая здесь работала. Магдалена, не так ли?"


Эбигейл начала говорить: "Нет, это -" но Боб нахмурился, и она замолчала.


"Я думал, что ты знаешь, малышка. Что это?"


"Мамелук", - сказала Эбигейл. "Я говорил тебе это раньше".


"Итак, теперь ты знаешь, Бастер. Поехали."


Боб вместе с Эбигейл дошел до лифта и вызвал машину. Он стоял, поставив ногу на порог, пока мужчина не вошел в лифт. Они смотрели, как цифры уменьшаются до "1", чтобы убедиться, что он проехал весь путь до земли.


"Может быть, мне следует спуститься и вышвырнуть его из здания", - сказал Боб. "Он был здесь, когда я открывался на день. Елена бросила на него один взгляд и исчезла, так что я не знаю, является ли он тем, кто преследовал ее дома, или у нее аллергия на репортеров ".


Он посмотрел вниз на Эбигейл. "Ты хорошо себя чувствуешь, коротышка? Ты выглядишь каким-то белым - вся эта драма достает тебя, да? Может быть, доктор Киль позволит твоей маме забрать тебя домой. Сегодня она даже не сделала перерыва на обед."


Когда они добрались до офиса, Боб зашел рассказать доктору Килу о человеке в комнате для животных, но Ронда бросила один взгляд на Эбигейл и повесила трубку на полуслове.


"Дорогая, ты вся горишь", - объявила она, ощупывая лоб Эбигейл. "Надеюсь, вы не подхватили Q-лихорадку".


Она вошла в кабинет доктора Киля. Он вышел посмотреть на Эбигейл, пощупал ее лоб, как это делала Ронда, и согласился. "Вам нужен ее врач, чтобы осмотреть ее, но я могу дать вам немного тетрациклина, чтобы вы взяли его с собой домой".


Ронда покачала головой. "Спасибо, доктор Кил, но я лучше позволю педиатру выписать ей рецепт".


Мать собрала сумку с книгами и скрипку, которые Эбигейл уронила на пол в комнате для животных. "Я никогда не должен был разрешать тебе работать с животными. Я все время беспокоился, что это небезопасно ".


Ночью у Эбигейл поднялась температура. Она дрожала, у нее болели суставы. Она знала, что у нее Q-лихорадка, но если бы она рассказала маме, мама не позволила бы ей остаться с мисс Бьянкой.


Мать положила ей на голову холодные мочалки. Пока Эбигейл выходила из комнаты, она залезла под кровать и достала мышь. Мисс Бьянке нужно было больше таблеток, но Эбигейл была слишком больна, чтобы кормить ее. Она положила мисс Бьянку в карман пижамы и понадеялась, что от нее мышь снова не заболеет.


Мать приходила и уходила, у Эбигейл поднялась температура, раздался звонок в дверь.


Эбигейл услышала голос своей матери, слабый, как будто ее мать была в конце улицы, а не в конце коридора. "Что ты здесь делаешь? Я думал, это будет доктор! Эбигейл очень больна."


Ответил еще более слабый голос. "Мне жаль, Ронда. "Мужчины смотрят "флэт ", я не знаю, как у меня получается ".


Она была ужасным шпионом; она не могла достаточно хорошо говорить по-английски, чтобы обмануть кого угодно. Эбигейл лежала неподвижно, хотя ее голова болела так сильно, что хотелось плакать. Она не могла спать или плакать; Маме могло понадобиться, чтобы она вызвала полицию.


"Вы не можете здесь оставаться!" Мама говорила. "Доктор Киль - ФБР -"


"Также КГБ", - сказала Елена. "Они хотят меня. Теперь они находят меня с новостным сюжетом ".


"КГБ?"


"Русская тайная полиция. Я вижу человека утром, знаю, что он из КГБ, он хочет меня, находит меня по новостям ".


"Но зачем вы нужны КГБ?"


Елена грустно улыбнулась. "Я - о, что такое word? Человек против собственной страны."


"Предатель", - сказала Ронда. "Ты предатель? Но - доктор Киль сказал, что вам пришлось прятаться от коммунистов ".


"Да, это правда, я прячусь. Они забирают моего мужа, они сажают его в тюрьму, они пытают, но для чего? За то, что он пишет в книгах. Он пишет во имя свободы, за свободу, за эти слова он враг государства. Я, я ученый, меня зовут Магдалена Спирова. Я создаю ту же болезнь, что и доктор Киль. Почти то же самое, но немного по-другому. Русские хотят мою Rickettsia prowazekii для микробных войн, которые я веду, без проблем. Пока они не посадили мужа в тюрьму ".


Ронда вывела Елену из дверного проема в гостиную. Эбигейл не могла их слышать. Теперь она замерзала, ее зубы стучали, но она выскользнула из кровати и вышла в холл, где могла слышать Елену.


Елена говорила, что когда она узнала, что власти пытают ее мужа, она притворилась, что ей все равно. Она ждала, пока сможет съездить в Югославию. Она ввела себе риккетсию, над которой работала, прямо перед тем, как уехать из Братиславы в Сараево. В Сараево Елена сбежала от тайной полиции, которая следила за ней, и автостопом добралась до Вены. Из Вены она улетела в Канаду. В Торонто она позвонила доктору Килу, с которым познакомилась, когда он приезжал в Братиславу в 1966 году. Он приехал в Торонто и спрятал ее на заднем сиденье своей машины, чтобы переправить контрабандой в Канзас. Он дал ей таблетки тетрациклина, но она не принимала их, пока у нее не забрали зараженную кровь, чтобы передать доктору Килу. Это было волшебное зелье, которое Эбигейл видела в комнате для животных; вот почему ее рука была вся в синяках - нелегко взять образец крови из собственных вен.


"Теперь, у доктора Киля есть Rickettsia prowazekii, он, возможно, найдет вакцину, поэтому биологическая война бесполезна".


Слова то появлялись, то исчезали. У мисс Бьянки был плохой русский микроб, теперь им заразилась Эбигейл, возможно, она умерла бы за то, что думала, что Елена-Магдалена была коммунистической шпионкой.


Входная дверь снова открылась. Эбигейл увидела коричневый костюм. "Берегись", - попыталась сказать она, но ее зубы слишком сильно стучали. Не было слов.


По коридору прошли коричневые ноги. "Да, малышка. Ты именно тот, кто мне нужен ".


Он обнял ее и поднял на ноги. Мама услышала стук двери; она выбежала в холл и закричала, когда увидела коричневый костюм с Эбигейл. Она бросилась к нему, но он махнул на нее рукой, и она остановилась: у него был пистолет.


Он выкрикнул несколько слов на языке, которого Эбигейл не понимала, но в зал вошла Елена-Магдалена.


"Я говорю доктору Спировой, что застрелю вас и маленькую девочку, если она сейчас не пойдет со мной", - сказал мужчина Ронде. Его голос был спокоен, как будто он читал книгу вслух.


"Да, ты унижаешь маленькую девочку". голос Елены звучал так, как будто ее рот был полон мела. "Я иду с тобой. Я вижу, вот и конец истории ".


Елена медленно подошла к нему. Мужчина ухмыльнулся и крепче сжал Эбигейл. Ронде и Елене потребовалось мгновение, чтобы понять, что он собирался оставить Эбигейл, возможно, использовать ее как заложницу, чтобы обеспечить безопасный выезд из Канзаса. Ронда бросилась вперед, но Елена толкнула ее на землю и схватила мужчину за руку.


Он выстрелил из пистолета, и Елена упала, истекая кровью, но ему пришлось ослабить свою удушающую хватку на Эбигейл.


"Мисс Бьянка, спасите нас!" Эбигейл закричала.


Она уронила мышку мужчине на рубашку. Мисс Бьянка в ужасе юркнула внутрь. Мужчина начал размахивать руками, хлопая себя по груди, затем по подмышкам, в то время как мышь отчаянно пыталась убежать. Он взвыл от боли: мисс Бьянка укусила его. Ему удалось сунуть руку под рубашку за мышью, но к тому времени Ронда выхватила у него пистолет. Она подбежала к входной двери и начала звать на помощь.


Эбигейл, с горящим от лихорадки лицом, боролась, чтобы выхватить мышь у него из рук. Наконец, в отчаянии, она укусила его за руку. Он ударил ее по голове, но она смогла поймать мисс Бьянку, когда та выпала из его раскрытого кулака.


Приехала полиция. Они убрали человека из КГБ. Приехала скорая помощь и увезла Елену в больницу. Пришел доктор; у Эбигейл была высокая температура, ей не следовало вставать с постели, ей не следовало держать мышей в грязных коробках под кроватью", - строго сказал он Ронде, но Эбигейл впала в истерику, когда он попытался увести мисс Бьянку, поэтому он просто прочитал Ронде лекцию о ее неправильных родительских решениях. Он сделал Эбигейл укол и сказал, что ей нужно оставаться в постели, пить много сока и держаться подальше от грязных животных.


На следующее утро доктор Киль прибыл с большим букетом цветов для Эбигейл. Ронда заставила Эбигейл во всем признаться доктору Килу, как она похитила мисс Бьянку, как она украла тетрациклин из его кабинета. Она боялась, что он придет в ярость, но вена у него на лбу не дрогнула. Вместо этого он улыбнулся, его карие глаза были мягкими и даже скорее любящими.


"Вы вылечили мышь четвертинками таблеток тетрациклина, обмакнутых в арахисовое масло, хм?" он попросил показать кусочки, которые порезала Эбигейл. "Я думаю, нам придется повысить вас с кормления животных до статуса полноправного члена исследовательской группы".


* * *


Несколько месяцев спустя доктор Долан покинул Канзас, чтобы преподавать в Оклахоме. Еще позже Боб получил степень доктора философии. Он был хорошим и добрым учителем, даже если он никогда не добивался больших успехов как исследователь. Магдалена оправилась от пулевого ранения и получила работу в Национальном институте здравоохранения в Вашингтоне, где она работала до тех пор, пока падение "железного занавеса" не означало, что ее мужа могут выпустить из тюрьмы.


Мисс Бьянка осталась с Эбигейл, дожив до глубокой старости в возрасте трех лет. Хотя Ронда продолжала работать на доктора Киля, она не позволила Эбигейл вернуться в лабораторию для животных. Несмотря на это, Эбигейл выросла и стала врачом, работающим в организации "Врачи за социальную ответственность", пытаясь положить конец пыткам. Что касается пятерых детей Лампи из Киля, один из них вырос, чтобы написать о чикагском частном детективе по имени В. И. Варшавски.


СУЩНОСТЬ МАЛЕНЬКИХ ЛЮДЕЙ

ГЭРИ АЛЕКСАНДЕР


Город Хошимин, Социалистическая Республика Вьетнам, теперь мой дом, но моим первым осознанным ощущением была наша деревня в дельте реки Меконг, недалеко от Кантхо. Сладкий запах ночной почвы. Утром над рисовыми полями поднимается туман. Полная тишина, если не считать пения птиц.


Первое воспоминание, которое запало мне в мозг, было то, как я цеплялся за ноги моей матери, прижимаясь изо всех сил. Я был вторым по возрасту из четырех. У нее на руках был мой младший брат. Мы стояли в тени, отбрасываемой огромным американским офицером, неописуемо зеленым гигантом. От него разило маслом и порохом. На руках у него было больше волос, чем на голове.


Моя мать снова и снова повторяла: "Я не ВК. Я не ВК. ГИ номер один. ГИ номер один."


Это был ее единственный английский, и она так сильно дрожала, что я едва мог держаться. Моего отца нигде не было видно. Где был отец?


Над нами парили вертолеты, ощетинившиеся пушками и ракетами, издавая "вумпа-вумпа-вумпа-вумпа" . Стрекозы из ада, парящие над водяными буйволами, которые двигались так же медленно, как деревенский темп.


Переводчик южновьетнамской армии говорил от имени американца. Он сказал, что наша деревня, предположительно, была убежищем вьетконговцев.


"Я не венчурный инвестор. Солдат номер один, " ответила моя мать.


Переводчик сильно ударил ее по лицу. Мы качались вместе, сумев удержаться на ногах. Никто не двинулся с места, чтобы помочь ей. Не гигант. Не о деревенских жителях, которые стояли у нас в тылу.


Американский офицер сказал, что мы укрывали врага. Он сказал, что мы симпатизируем коммунистам. Он сказал, что мы были неблагодарны. Он сказал, что мы не любим нашу страну. Он сказал, что мы предатели. Он сказал, что мы ниже змеиного дерьма. Он сказал, что объявляет зону, свободную от огня.


Он дал нам десять минут, чтобы собраться и уехать. Он дал нам десять минут, чтобы покинуть наш десятилетний дом. Кости наших предков покоились в этой земле. Они не могли уйти. Что бы с ними стало? Когда деревня исчезнет, их нигде не будет.


Мы вынесли все, что могли, и смотрели, как вертолеты превращают в пар нашу деревню. Хижины стали огненно-оранжевыми и пузырились черным в небо. Дым обжег мои ноздри запахом земли, жизни и смерти. Я видел лица в этом дыму, старые-престарые лица, которые вытягивались в черной агонии, когда они поднимались и рассеивались в воздухе. Лица кричали, и я тоже.


* * *


Моя мама отвезла нас в Сайгон. Это было до того, как город был назван в честь дяди Хо. Наш Сайгон не был зеленым и элегантным колониальным Сайгоном, Сайгоном изысканных кафе и магазинчиков. Наш Сайгон был трущобами, 100 000 человек на квадратный километр. У нас была грязь и прогнившие доски вместо дорог. У нас были ленивые реки мочи, какашек, мусора и брюшного тифа. Наши крыши были из гофрированной жести, горячей, как печка. Наши стены были сделаны из картона с логотипами Coca-Cola и Sony.


Позвольте мне сказать вам, моя мать была красавицей. Больше всего мне запомнился ее аромат, то, как ее духи перебивали прогорклый воздух. На ней был макияж и юбки Сьюзи Вонг. Она ушла ночью.


Мой отец так и не присоединился к нам в городе, и она отказалась обсуждать его. Годы спустя моя старшая сестра призналась, что в тот день он работал на рисовом поле и вытащил мотыгу из грязи. Нервный стрелок-вертолетчик увидел в нем АК-47. Именно это случилось с отцом и почему наша деревня стала убежищем Вьетконга.


В 1975 году, когда северные вьетнамцы ворвались в Сайгон на своих танках, моя мать стерла краску с лица и выбросила обтягивающие платья. Она надевала черную шелковую пижаму, когда выходила ночью из дома. Нам все еще нужно было поесть.


К 1980 году американцев, их оружия и долларов уже давно не было. Это было время эмбарго Картера-Рейгана, когда у нас было меньше еды, чем когда-либо. Мы переехали к дяде Тхану, вдовцу с двумя взрослыми детьми, сыном и дочерью. Он жил в квартире на улице Йен До, в полуразрушенном, оштукатуренном здании-реликвии. В нем были деревянные ставни, потолочный вентилятор и ватерклозет. Дядя Тхань и наша семья жили в двух комнатах.


Его дом казался особняком во французском колониальном стиле.


Дядя Тхань был сутулым. У него был вечно озадаченный вид. Он казался мне древним, хотя ему было всего за пятьдесят. Дядя Тхань продавал еду и напитки с тележки на колесах, которой он безмерно гордился. Он был сделан из твердой древесины, которую он полировал тряпкой, пока она не засияла, как стекло. На металлическом козырьке не допускалось ни малейшего пятнышка ржавчины, даже во время муссонов, когда дождь лил как из крана. В шутку американцы прозвали его тележку, и тысячам жителей Сайгона это нравится, как "Говард Джонсонс". Дядя Тхань не знал и не заботился о том, что они имели в виду.


Каждый предрассветный час дядя Тхань отправлялся на Центральный рынок за своим товаром - хлебом, мясом, продуктами, выпечкой, всем, что было доступно, что он мог себе позволить. Моя мама помогала ему готовить мясо и бутерброды. Позже в тот же день он охлаждал бутылки с содовой и пивом в нижнем отделении кусочками льда, купленными у мужчин, которые крутили педали на своих фургонах в бешеной гонке против вертикального солнца.


Я умоляла маму отпустить меня с дядей Тханом. Раз в неделю она смягчалась и разрешала мне пропускать школу ради этого. Я думаю, она испытала облегчение от того, что я к нему привязалась. Я сожалел, что мы с мамой не были ближе. Это было не из-за недостатка любви. Это потому, что у нее было так много других забот. Из ее детей я мог бы позаботиться о себе лучше всех.


Времена были трудные, не то чтобы они когда-либо были легкими. Еды и питья было мало, клиентов - еще меньше. Вместо американцев и французов, которые им предшествовали, у нас были советские люди, пухлые и несчастные, цвета свиного сала. Они были известны как американцы без долларов.


Внезапно дела дяди Тханя улучшились. У него был новый товар для продажи: американские сигареты. Рубиновые королев вьетнамского производства на вкус были как асфальт и пахли автомобильной гарью. Дипломаты, журналисты и партийные чиновники заплатили бы 200 донгов за упаковку "Салемс" или "Уинстон". Чтобы представить это в перспективе, мой школьный учитель зарабатывал 600 донгов в месяц.


Благодаря своему вновь обретенному доходу дядя Тхань мог позволить себе платить несколько донгов в неделю полицейскому за привилегию перевозить его тележку в улучшенное место, в полукилометре от дома, но совсем рядом с Донг Кой, проспектом богатых.


Во время французской войны эта элегантная полоса баров, ресторанов и магазинов называлась Rue Catinat. Во время американской войны это была улица Ту До, или Свободы. Теперь это был Донг Хой, улица одновременных восстаний.


Когда дядя Тхань подумал, что мои уши достаточно взрослые, чтобы слышать такие выражения, он сказал, что, поскольку торговля плотью и грехом не уменьшилась, Донг Хой обычно называют улицей одновременных эрекций. Это была невообразимая улица, где вечер веселья в ночном клубе стоил рабочему шестимесячной зарплаты.


Дядя Тхань работал в театре. Кинотеатр не работал, двери были заколочены гвоздями, фотографии Сабу на витрине были заклеены плакатами с Хо Ши Мином и Во Нгуен Гиапом, командующим народной армией и героем Дьенбьенфу. Дядя Тхань мог видеть Дон Кхоя, а покупатели - его тележку.


Именно там к нему подошел товарищ Во.


"Товарищ Тхань", - сказал он. "Я рад познакомиться с вами. Я рад, что вы так процветаете ".


Дядя Тхань изобразил широкую, нервную улыбку. Во был политическим кадром нашего района. Он был северянином, смуглым, с крысиным лицом и ненамного выше меня. Во просто переехал в дом друга дяди Тханя, Мина, офисного клерка. О Во ходили шепотки, притаенные страхи. Дядя Тхань избегал этих историй, как он сам стремился избежать кадрового состава.


"Я пришел повидаться с вами, - продолжал Во, - потому что я задавался вопросом, почему я не вижу вас на политических дискуссионных собраниях, ни вас, ни вашей очаровательной сестры".


Дядя Тхань ответил так тихо, что я едва расслышал его. "Я смиренно думаю, что я слишком стар, чтобы представлять ценность".


"Вы слишком стары для совершенствования?" - Недоверчиво спросил Во. "Вы жили под марионеточным сапогом империалистического декаданса и не можете изменить свое мышление с помощью образования и самокритики?"


Дядя Тхань опустил глаза. Я никогда не видел его таким напуганным, и это напугало меня.


"Как поживает твой сын, Фам?"


Дядя Тхань поднял глаза. Он хранил молчание. Я знал, что ему было больно говорить о Фаме, чье преступление состояло в том, что он дослужился в армии Южного Вьетнама до звания капитана. После освобождения его отправили в сельскую местность для перевоспитания. Другие офицеры армии Тьеу были перевоспитаны и освобождены. Фам не знал.


"Твой сын сражался храбро, но неправильно, Тхань. Отчеты показывают, что Фам не восприимчив к новым идеям."


Дядя Тхань пожал плечами. "Мы получаем от него мало писем, и я не разбираюсь в политике".


"Возможно, я мог бы связаться с его инструкторами. Я могу поинтересоваться его успехами и сказать им, что он вернулся бы домой в семью с надлежащими революционными взглядами ".


Дядя Тхань поклонился. "Спасибо тебе, товарищ".


"Твоя дочь, Тхи. Она меня тоже беспокоит ".


Голова дяди Тханя появилась с таким толчком, что я вздрогнул. Я не знал Фама. Это тоже. Но я знала, что я была машинисткой в штаб-квартире USMACV. У нее было много друзей в Америке, она говорила на их языке, читала их книги и носила западную одежду. Она сбежала на одном из последних вертолетов, взлетевших с крыши посольства США в 1975 году.


Тхи вышла замуж за вьетнамца в Сан-Франциско. У них была хорошая работа и много денег. Уинстоны и Салемы родом из Тхи.


"Я мало общаюсь с ней", - солгал дядя Тхань.


Товарищ Во улыбнулся, глядя сквозь него. "Да, конечно. Печально, но не ваша вина, что она была заражена и развращена. Тем не менее, те, у кого подлый дух, могут сказать, что на вас повлияли ее трусость и контрреволюционный путь ".


Дядя Тхань сказал: "Я никому не причиняю вреда".


Во обошел свою тележку. Он выдвинул нижний ящик и достал из отделения две пачки сигарет "Салем". Просто помог себе.


"Путь к социалистической чистоте труден", - сказал Во. "Конец путешествия не будет достигнут, пока все не станут равны. В городе Хошимин это путешествие оказалось особенно изнурительным. Неоколониальные реакционеры здесь придерживаются своих декадентских взглядов.


"Однако патриотическая жертва не требует полного отказа от удовольствий. Жители нашего района встречаются, чтобы познать радости революционного социализма после долгого трудового дня.


"Возможно, если я обеспечу вас хорошими сигаретами, люди будут более расслаблены и поддадутся улучшению".


Во нахмурился, глядя на Салемов. "Калифорнийские налоговые марки на печатях. Разве это не та американская провинция, куда переселились многие плохие элементы?"


Дядя Тхань снова пожал плечами.


Покачав головой, Во ушел. Было ли что-нибудь о дяде Тхане и его семье, чего Во не узнал? Когда Во скрылся из виду, я подбежал к углу и заглянул. Политические кадры зажглись и пыхтели, как труба.


Дядя Тхань и моя мама добросовестно посещали встречи, посвященные политическим дискуссиям. Они возвращались домой, и мы, дети, ожидали если не революционного пыла, то, по крайней мере, рассказа о том, чему их учили. Они были молчаливы как камни. Я уверен, что Во расценил бы молчание как плохое отношение, но Во об этом не сказали. Дядя Тхань и моя мать не растили грызунов-информаторов.


Мне не потребовалось много времени, чтобы понять, почему дядя Тхань не разговаривал; встречи выводили его из себя. Я заставил его улыбнуться, когда спросил, действительно ли товарищ Во раздавал сигареты на собраниях. Это была натянутая холодная улыбка, выданная без комментариев.


Дяде Тхану не нравилось, когда ему указывали, что делать. Я любила его только за это. Я почти убедил себя, что унаследовал эту черту характера от него. Но я не мог этого сделать, потому что дядя Тхань был братом моей матери, моим биологическим дядей, не больше, чем дядя Хо.


Когда шестеро делят две комнаты, ты узнаешь факты жизни в раннем возрасте. Ночами, когда светила полная луна, я подглядывал через щелку в занавеске, отделявшей их кровать от нашей. Я видел, как моя мать сидела верхом на дяде Тхане, раскачиваясь и вертясь, кусая костяшки пальцев, чтобы не закричать.


Они никогда не объясняли нам, детям, сложности своей любви. Я всегда верил, что они ждали, пока мы не станем старше, хотя сомневаюсь, что мы когда-нибудь стали бы достаточно взрослыми. Страсть пожилого джентльмена и леди, с которыми он познакомился при неподходящих обстоятельствах, несомненно, смутила их.


У меня были большие глаза и уши. Я подсмотрел, как дядя Тхань и моя мать говорили напряженным шепотом о вещах, которые они не хотели, чтобы мы, дети, слышали. Их секретные обсуждения обычно касались товарища Во.


"Жена Мина жалуется на Во", - сказала моя мать. "Он ничего не платит за еду и ожидает, что его стирка закончена. Quoc портной чинит брюки для товарища Во. Он не заплатил Quoc. Во сказал ему, что в идеальном пролетарском обществе нет денег и все одинаково богаты. Что это значит? Я боюсь, что Во продолжит отбирать у вас сигареты ".


Дядя Тхань кивнул. "Если я откажусь, он арестует меня за то, что я против революции и вынашиваю алчные империалистические тенденции".


"У него есть какие-нибудь известия о Фаме?"


"Он говорит, что я должен быть терпеливым".


"Неужели мы ничего не можем сделать?"


Дядя Тхань покачал головой. "Всегда будет товарищ Во. Всегда были правительства, которые указывали нам, что делать и чего не делать, говорили нам, во что верить и как себя вести. Мы маленькие люди, которые должны сгибаться при малейшем дуновении ветра. В этом суть маленьких людей. Мы можем изменить эти события не больше, чем направление ветра ".


Моя мама сказала: "Это дурно пахнущий ветер".


Бывали и другие случаи, когда дискуссии превращались в споры, в заикающийся код с остекленевшими глазами, который я был не в состоянии взломать, за исключением того, что дядя Тхань был категорически против, а моя мать - за, поскольку выбора не было. Это было слишком грустно смотреть. Тогда я не мог догадаться, что это за ужасная вещь, хотя у меня не было сомнений в том, что причиной был Во.


Я начал регулярно прогуливать школу, почти каждый день сопровождая дядю Тханя. Это был наш секрет от матери. Я пообещал заняться своими арифметическими таблицами и грамматикой, и он позволил мне продолжить свое практическое образование на улице. Товарищ Во брал у нас по три пачки сигарет в день. Почтовая служба работала с перебоями, а таможенники в аэропорту воровали обеими руками. Поставки из Thi были непредсказуемыми.


Я взял пакеты, которые Тхань не продавал, а Во не крал. Я заставил их размножаться. Я обменял их на канистры с бензином, которые я обменял на бутылки Johnnie Walker Red Label (их пломбы USMACV PX не повреждены), которые я обменял на банки с растительным маслом (нераспечатанные, с этикеткой USAID "сжатые руки"), которые я обменял на пакеты с тайским рисом, которые я обменял на американские сигареты. В обычный день я возвращался с соотношением двух пачек к одной, частично компенсируя воровство Во, но от этого нам не становилось легче на душе.


Сырой ночью, пропитанной весенним муссоном, моя мать закрыла ставни. Один за другим наши соседи прокрадывались внутрь, создавая лужи там, где наступали. Я был озадачен тем, кто созвал эту опасную встречу. Возможно, это была моя мать. Ее глаза были красными в течение всего дня. Возможно, это был дядя Тхань. Скажи ему что-нибудь в последнее время, и тебе пришлось бы сказать это снова. Казалось, что его тело было на Земле, а мысли на Марсе.


На самом деле, любой из наших гостей мог созвать собрание. Все были злы. У каждого была история о Во.


Начал Мин, офисный клерк. "Товарищ Во не заплатил нам ни единого донга. Он живет в нашем доме, как будто это его дом, и он съедает больше, чем двое мужчин. Я намекаю на оплату, а он повторяет глупости, которые говорит на своих встречах, которые мы боимся не посещать. Революционная радость - достаточная плата, и мы все должны идти на жертвы, и так далее. Он бесконечно напоминает мне, что я был клерком марионеточного режима Тьеу. Затем он говорит, что мое отношение к сотрудничеству может принести мне повышение на моей нынешней работе. Он угрожает и обещает на одном дыхании ".


Quoc портной сказал: "Я чиню его одежду и шью ему новую рубашку. Он сказал, что я некомпетентно заделал шов. У него порвался рукав, когда он был на важной партийной конференции. Он потерял лицо. Рукав разошелся, потому что товарищ Во толстеет от еды Мина. Он знает, что перед освобождением я переделал форму южновьетнамской армии и нашил на нее знаки отличия. Он обещает увеличить мой рацион одежды, но пока этого не сделал ".


Следующим был механик Фу. "Когда Сайгон был наводнен автомобилями и мотоциклами, я ремонтировал их и продавал запчасти. Товарищ Во говорит, что я был прислужником буржуа. Сегодня моими клиентами являются велосипедисты. Я подарил Во шины для его велосипеда. Его шины были изношены, и ему приходилось передвигаться по жизненно важным делам вечеринки. Он лгал. Я видел его велосипед. Шины хорошие. Он продал мои шины на черном рынке. Вы должны часами стоять в очереди, чтобы купить шину в государственном магазине, если у них вообще есть таковые на складе. Товарищ Во говорит, что он знает кое-кого, кто может предоставить мне все шины, какие я захочу. Я не видел этого "кого-то". "


Выступил Лан цирюльник. Выступил торговец рыбой Нгуен. Выступил Кан, велогонщик. Их истории были разными, но одинаковыми. Товарищ Во свободно подстригся, ел бесплатную рыбу и бесплатно катался на велотренажере.


"Тебе есть что терять, Тхань", - сказал Куок. "У Во есть власть над вашим сыном. Он действительно может добиться освобождения Фама из лагеря?"


"Понятия не имею", - с горечью сказал дядя Тхань.


Мин сердито сказал: "Иметь его в моем доме невыносимо. Мы должны что-то сделать!"


"Мы не можем", - ответил Кан. "Во - это всего лишь прядь волос на теле монстра".


"Что, если мы вырвем волосы?" - сказал Тхань. "Вырвите это с корнем".


"Если мы удалим волосы, они могут отрасти еще грубее. Это глупые разговоры, из-за которых нас посадят в тюрьму или даже убьют", - выпалила моя мать. "Кто-нибудь, пожалуйста, поговорит с Тхань? Он не послушает меня, когда я скажу ему, что он не может прикоснуться к Во ".


В зале воцарилась тишина. Именно тогда я узнал, что моя мать организовала это собрание. Мои мысли переместились к сожжению нашей деревни и наших предков. Либо мой нос наполнился горячим запахом дыма, который породил мой разум, либо пылью. Я чихнул.


Они вытащили меня из-под кровати, где я прятался. Моя сандалия зацепилась за обернутую бечевкой картонную коробку, и она выпала вместе со мной. Дядя Тхань отчитал меня за то, что я не был где-то еще с другими детьми, и мягко шлепнул мою мать. Все от души посмеялись за мой счет, и напряжение спало.


Затем дядя Тхань развязал бечевку и поднял крышку. На его лице появилась улыбка.


"Я совсем забыла об этих вещах, у меня не было ни места, ни времени, чтобы взять их с собой. Я могу поклясться, что уничтожил все, что изобличало день прихода коммунистов", - сказал он, вынимая содержимое с любовной заботой, по одному предмету за раз.


Моя мама странно посмотрела на меня, затем на дядю Тханя, повернув голову. "О чем вы двое думаете?"


Тхань улыбался, зная, о чем я думаю.


Мы с дядей Тханом сразу приступили к работе над нашим планом. Другими крупными игроками были Мин и его семья, которые под благовидным предлогом выставили Во из дома Мина. Кан, Фу и Нгуен сообщили о подозрительном контрреволюционном поведении Во в четыре разных революционных комитета. Я был грабителем наоборот, который скорее отдавал, чем брал.


* * *


Товарищ Во убедительно доказывал свою невиновность, когда ничего не слышащие солдаты штыками вытолкали его из дома Мина. Другие солдаты изучали материалы об измене, когда грузили Во в грузовик.


Это были вещи, брошенные Тхи, вещи, найденные в комнате Во:


Роман Грэма Грина "Тихий американец".


Учебное пособие, посвященное изучению демократии.


Сборник англоязычной поэзии.


Фотография бывшего американского лидера в рамке.


Журнал Time.


Мы с дядей Тханем аккуратно вырезали фотографию бывшего американского лидера с обложки журнала "Time" и вставили ее в красивую рамку из латуни и стекла. Именно американский президент был вынужден покинуть свой пост - подобно тому, как последние американцы бежали из Сайгона в 1975 году с крыши посольства США - на вертолете.


* * *


Ровно через неделю после того, как товарища Во забрали, в нашу дверь вошел Фам. Он был худым, и его одежда была рваной, но для дяди Тханя он никогда не выглядел лучше.


После объятий и поцелуев, слез и смеха Фам сказал: "Это чудо. Прибыл человек из этого района, контрреволюционный предатель худшего сорта. Нам было приказано избегать его, когда это возможно. Его отправили на рисовые поля, где он выполнял самую тяжелую работу, сутулясь, в самое жаркое время дня. Ко мне пришел комиссар лагеря и сказал, что предатель донес на меня. Следовательно, я, должно быть, выбрал правильный путь. Моя реабилитация была полной. Кто-нибудь может объяснить, что это значит?"


"Мы изменили направление ветра", - сказал дядя Тхань.


КОНТРОЛЬНО-ПРОПУСКНОЙ ПУНКТ ЧАРЛИ

АЛАН КУК


ВЫ ПОКИДАЕТЕ АМЕРИКАНСКИЙ СЕКТОР.


Леденящие душу слова были напечатаны черными печатными буквами на большой белой доске на четырех языках: английском, русском, французском и немецком. Там также должно было быть написано: "Оставь надежду, все, кто входит сюда", - надпись Данте у входа в ад. Ибо Ад находился по другую сторону контрольно-пропускного пункта Чарли.


Это был серый ад с серыми зданиями и серыми людьми, который в этот конкретный день стал еще более серым из-за серых облаков и дождя, который постоянно лил на все. У Герхарда Джонсона в животе образовался узел размером с баскетбольный мяч, когда он показывал свои документы американскому солдату в недавно выкрашенном в белый цвет караульном помещении из дерева, которое выглядело неуместно в этой унылой обстановке, отчасти потому, что он боялся, что восточногерманские охранники его не пропустят, а отчасти потому, что он боялся, что они это сделают. Но ему пришлось уйти.


Его пропустили через американскую сторону, как он и ожидал. Он подошел к двум восточногерманским охранникам в длинных пальто и с неулыбчивыми лицами в своем позаимствованном "Фольксвагене-жуке". Один из них встал перед автомобилем и жестом попросил его остановиться. Другой подошел к его окошку и взял его паспорт и визу.


Герхард старался выглядеть непринужденно, как будто делал это каждый день. Однако он не пересекал границу больше года. Это было до возведения стены, когда люди могли свободно перемещаться между Восточным и Западным Берлином туда и обратно, до того, как утечка мозгов высокообразованных и квалифицированных граждан Восточной Германии, бежавших на Запад, превратилась в стремительный поток, угрожающий остановить экономику.


Охранник долго смотрел на визу, словно пытаясь найти в ней что-то неправильное. Это было совершенно законно. Герхард прошел через все препятствия, чтобы заполучить это. Будучи американским гражданином, он имел паспорт США, и виза была выдана ему американским посольством в Западной Германии.


Охранник заговорил с ним на ломаном английском. "Почему вы едете в ГДР?"


Герхард тщательно сформулировал свой ответ. "Здесь живет моя тетя. Я собираюсь навестить ее ". Он не собирался упоминать, что у него здесь была годовалая дочь. Это, несомненно, вызвало бы тревогу.


"Как долго вы остаетесь?"


"Два дня".


Это было все время, которое у него было. Он был в Западном Берлине по делам импортно-экспортной фирмы, в которой он работал, и его босс неохотно предоставил ему отпуск, чтобы использовать его до того, как ему придется лететь обратно в США. Бизнес в Европе процветал, и компании требовалось, чтобы он говорил по-немецки.


Охранник внезапно заговорил с ним по-немецки. "Вы знаете, что мы делаем со шпионами в ГДР?"


Несмотря на то, что Герхард был готов к этой ситуации, все, что он мог сделать, это не отреагировать на заявление. Если бы они узнали, что он прекрасно говорит по-немецки, они бы никогда его не впустили. Молодые иностранцы, проходящие через контрольно-пропускной пункт Чарли, автоматически подозревались в шпионаже. Он посмотрел на охранника, как он надеялся, вопросительно и непонимающе.


Охранник наблюдал за ним. Его выдал один лишь взгляд? Его сердце бешено колотилось, а баскетбольный мяч в животе становился все больше. Охранник посмотрел на другого охранника, который жестом приказал ему открыть капот, служивший местом для хранения заднемоторного "Фольксвагена". В нем был только маленький чемодан с одеждой и туалетными принадлежностями, незапертый. Тем временем первый охранник заглянул на заднее сиденье, которое было пусто.


Охранник с чемоданом не спеша просматривал его, в то время как Герхард надеялся, что пот, который он чувствовал на спине, не попадет ему на лицо. Он подумывал о том, чтобы оставить кучу западногерманских марок поверх своей одежды. Они были ценны на здешнем черном рынке. Но он не знал, как они отреагируют. Взятку можно было взять как признак вины, а он ни в чем не был виновен.


Охранник закрыл капот и подошел к окну. Двое мужчин поговорили по-немецки о том, был ли Герхард шпионом, наблюдая за его реакцией.


Возможно, их напугало его немецкое имя. Его мать была немкой. Он научился говорить по-немецки до того, как выучил английский. Его отец встретил ее, когда учился в Германии, и попросил ее выйти за него замуж. Она была частью семьи высшего класса в городе Галле, где она выросла, и она так и не приспособилась к жизни в США, будучи замужем за странствующим священником, у которого были проблемы с удержанием работы. Она несколько раз возила Герхарда и его сестру обратно в Германию, когда они были маленькими, и однажды его отцу пришлось приехать и забрать их домой.


Она стала психологическим калекой во время войны, отчасти потому, что ее брат служил в немецкой армии. Он погиб где-то на замерзших просторах России. Вскоре после этого она умерла, возможно, от разбитого сердца.


Охранники перестали разговаривать, и один из них протянул Герхарду его паспорт и визу. Он жестом попросил Герхарда продолжать. Это произошло так быстро, что он не был готов, и ему потребовалось несколько секунд, чтобы дрожащей рукой включить первую передачу. Тогда ему приходилось быть осторожным, чтобы не уехать слишком быстро. Он посмотрел в зеркало заднего вида и увидел, что они переключили свое внимание на следующую машину.


* * *


Автобан в Галле был ухабистым и изрытым выбоинами. В нем даже было ограничение скорости, хотя немногие автомобили соблюдали его, рискуя своими шинами и подвесками. Однако Герхард так и сделал. Фольксваген не принадлежал ему, и он хотел вернуть его в целости.


У него не было проблем с передвижением по улицам Галле с его церквями и двойными шпилями, а население приближалось к 300 000 человек. Он много раз бывал здесь, когда служил в Западном Берлине с военными, сначала, чтобы навестить свою тетю, которая была сестрой его матери, а затем, чтобы навестить Ингу, подругу Брюнхильд, в которую он влюбился.


Inga. Герхард умолял ее приехать и жить с ним в Западном Берлине, пока не закончится его срок службы, а затем поехать с ним в Америку. Она сказала, что сделает это, но ей нужно было заботиться о своей бабушке, у которой было слабое здоровье. Его мольбы стали громче, когда он узнал, что она беременна. И все же она откладывала это. Затем восточные немцы закрыли границу в 1961 году, чтобы предотвратить исход свободолюбивых, и было слишком поздно. Инга была заперта внутри.


Инга умерла, рожая Монику. Ее врач был достаточно умен, чтобы отправиться на Запад, пока граница была открыта, оставив Ингу в неуклюжих руках посредственных медиков, которые остались. Если бы она сбежала, пока это было еще возможно, она была бы жива сегодня. Герхард никогда не мог перестать думать о том, "что, если". Он размышлял о том, что у него были веские основания приравнивать Восточную Германию к Аду.


* * *


Герхард смотрел на миниатюрную голубоглазую блондинку Ингу и не мог поверить, что он помог создать это прекрасное создание, которое улыбалось ему и ковырялось пальцами в зубах. Он покинул Германию еще до ее рождения, его карьера в армии закончилась, поскольку он не мог жить достаточно близко к Инге, но не с ней. Он ни за что не стал бы жить в Восточной Германии.


Он видел фотографии Моники, но реальность была намного лучше. Если бы только он мог взять ее с собой. Это было невозможно. Рассказы о людях, которые пытались сбежать и потерпели неудачу, стали легендой. Питер Фехтер, подросток, совершивший покушение, был застрелен и оставлен истекать кровью у Стены на виду у обеих сторон, в то время как солдаты ни той, ни другой стороны не пришли ему на помощь.


Некоторым людям удалось успешно спастись, перебравшись через стену, под ней или сквозь нее, но как вам удалось вытащить ребенка?


"Не хочешь отдать Монике ее бутылочку?"


Тетя Герхарда Брюнхильд вручила бутылку Герхарду. Глаза Моники загорелись, когда она увидела это; она выхватила это у него из рук и начала шумно сосать.


Герхард рассмеялся. "Жадная маленькая штучка, не так ли?"


"Ну, в любом случае, голоден. Ты ей нравишься. Я знал, что она так и сделает. Ей тоже нравится Гюнтер."


Гюнтер был человеком, который заботился о многоквартирном доме, где жила Брюнхильд.


Они говорили по-немецки. Знание Брюнхильд английского языка было ничтожно малым. Она была слишком худой, седеющие волосы были сильно собраны сзади в пучок, и на ней было домашнее платье с рисунком, чистое, но заштопанное в нескольких местах, где разошлись швы. Нитки, использованные для ремонта, не соответствовали цвету оригинала.


Когда Инга умерла, Брюнхильд согласилась взять Монику. Родители Инги погибли на войне, и у нее не было других близких родственников. Со стороны Брюнхильд это был смелый поступок, и Герхард воздал ей за это должное. Ей было не на что жить, и воспитание ребенка было для нее тяжелым испытанием. Конечно, все испытывали напряжение в этой стране дефицита и подстроек, спланированных глухим правительством. Брюнхильд работала медсестрой в доме престарелых. К счастью, ее работа позволяла ей держать Монику при себе, пока она была на работе.


В отличие от темных коридоров здания, ее маленькая квартира была чистой. Кружевные занавески на окнах были белыми. Она делала все, что могла. Если Монике пришлось остаться в Восточной Германии, Герхард был рад, что Брюнхильд была здесь, чтобы позаботиться о ней. Возможно, когда-нибудь Стена рухнет и Герхард сможет увезти Монику в США, но не было никаких признаков того, что это произойдет в ближайшее время.


Брюнхильд и Герхард поболтали обо всем, чего Моника достигла за последнее время. Она ползала и даже пыталась ходить. Они поддерживали связь по почте, но международная доставка шла медленно, и к тому времени, когда Герхард получил письмо, в котором отмечались достижения Моники, оно устарело. Насколько было бы лучше, если бы он мог ежедневно наблюдать за ее успехами.


Во время паузы в разговоре Брюнхильд сказала: "Я хочу, чтобы ты познакомился с Гюнтером".


Она посмотрела на богато украшенные дедушкины часы, семейную реликвию. Стрелки показывали 5 часов вечера.


"В это время каждый день он находится в своей квартире и слушает мировые новости. Давайте пойдем и посмотрим, там ли он. И, кстати, ему можно доверять ".


Интересное заявление, - размышлял Герхард, стоя и держа Монику, которая все еще прикладывалась к своей бутылке. Подразумевая, что были люди, которым нельзя было доверять. Он не был удивлен, что в тоталитарном государстве шпионы-любители были бы повсюду, жаждущие получить лакомые кусочки информации о своих соседях, которые они могли бы передать мелким чиновникам.


Еще одна вещь, пришедшая в голову Герхарду, заключалась в том, что Брюнхильд, должно быть, хорошо знала этого Гюнтера, если знала, что он делал в определенное время. Что ж, она никогда не была замужем и заслуживала немного мужского общества, если это то, что здесь происходило. Квартира Гюнтера находилась на первом этаже, двумя этажами ниже квартиры Брюнхильд. Когда они спускались по лестнице мимо облупившейся краски, Герхард увидел полную женщину, с трудом поднимающуюся по ступенькам снизу. Она, похоже, не страдала от недоедания.


Герхард бросил быстрый взгляд на Брюнхильд и увидел, как на мгновение на ее лице появилось выражение отвращения, но затем оно исчезло, и она улыбнулась даме и заговорила мелодичным голосом.


"Как у вас дела сегодня, миссис Рудольфи?"


Дама остановилась, пыхтя и отдуваясь, и посмотрела на них троих, а затем проницательно оценила Герхарда. "Итак, вы отец ребенка?"


Герхарду не было смысла притворяться, что он не знает немецкого, поэтому он ответил на этом языке так вежливо, как только мог. "Да, это я. Меня зовут Герхард. Я рад познакомиться с вами, миссис Рудольфи."


"Итак, ты племянник Брюнхильд. Я не видел вас здесь раньше. Где вы живете?"


Он пытался решить, говорить ли правду, когда Брюнхильд сказала: "Он живет в Соединенных Штатах. Он служил в армии, дислоцировался в Западном Берлине. Он встретил Ингу, когда пришел навестить меня - "


"И вы ничего не думали о том, чтобы сделать бедную девушку беременной, а затем бросить ее. Девушка, которая теперь мертва. Вы, американцы, все одинаковы. Я удивлен, что вы потрудились вернуться и увидеть своего ребенка ".


Герхард не знал, как на это реагировать. Он не хотел начинать спор. Если бы он сказал, что любил Ингу, она бы ему не поверила. Он все еще колебался, когда Брюнхильд вступилась за него.


"Он приехал в Германию в деловую поездку. Он смог выкроить два дня из своего плотного графика, чтобы навестить Монику и меня. Я очень рад его видеть, и Моника тоже ".


Моника допила свою бутылку и снова деловито осматривала зубы Герхарда. Миссис Рудольфи нахмурилась. Герхард подозревал, что она шла по жизни с риском на плече.


Она сказала: "Значит, ты уезжаешь послезавтра?"


Герхард кивнул и собирался что-то сказать, когда миссис Рудольфи начала подниматься по лестнице. Она протиснулась между Герхардом и Брюнхильд и решительно продолжила путь.


"Было приятно тебя видеть", - крикнула ей вслед Брюнхильд, но она не ответила.


Когда Герхард и Брюнхильд вышли с лестницы на первом этаже, Брюнхильд что-то полушепотом сказала ему. "Она мне не нравится".


Было нетрудно понять почему. Они шли по тускло освещенному коридору. Брюнхильд постучала в дверь рядом с фасадом здания. Герхарду показалось, что он услышал голос, доносящийся с другой стороны. Голос умолк.


Примерно через тридцать секунд громкий голос по ту сторону двери спросил, кто там. Брюнхильд назвала себя. После нескольких щелчков дверь открылась. В дверях появился коренастый мужчина с большой головой. Ему, должно быть, за пятьдесят. Когда он увидел Брюнхильд, он улыбнулся.


"Входите. Заходите."


Герхард последовал за Брюнхильд в квартиру, которая была маленькой, как у Брюнхильд, но не так хорошо обставленной. У одной стены действительно был книжный шкаф, набитый старыми книгами в красивых переплетах.


Брюнхильд сказала: "Гюнтер, это мой племянник, Герхард".


Герхард пересадил Монику на левую руку, и они с Гюнтером обменялись европейским рукопожатием, быстрым движением вверх-вниз, и сказали "Как поживаете". Гюнтер отступил на шаг и посмотрел на Герхарда точно так же, как миссис Рудольфи.


"Брюнхильд рассказала мне о вас. Она сказала, что вы прекрасный молодой человек. Ты будешь хорошим отцом для Моники".


"К сожалению, я здесь всего на два дня".


"Да".


Гюнтер сделал паузу и посмотрел на Брюнхильд. Казалось, между ними установилась какая-то связь.


"Пожалуйста, присаживайтесь".


Герхард сидел на маленьком диване, покрытом потертым одеялом. Брюнхильд сидела рядом с ним. Гюнтер вышел в соседнюю комнату и принес оттуда деревянный стул, который поставил напротив них. Он сидел в ней.


"Когда вы постучали в дверь, я слушал новости мира за пределами ГДР. Не все были бы рады, что я могу это сделать ".


Он снова посмотрел на Герхарда.


"Человек должен быть очень осторожен, живя здесь. Это неподходящее место для воспитания ребенка ". Он посмотрел на Монику, которая что-то бормотала и, по-видимому, упражнялась в разговорной речи. "Ребенок должен иметь возможность свободно познавать мир, не оглядываясь все время через плечо".


Гюнтер снова сделал паузу, и Герхард почувствовал, что должен что-то сказать.


"Я согласен. Я бы с удовольствием увез Монику жить в Америку ".


Гюнтер кивнул, как будто это было то, что он хотел услышать. "Брюнхильд сказала мне, что ты был за рулем "Фольксвагена". Это верно?"


"Да. Она принадлежит моему другу из Западного Берлина."


В своем последнем письме Брюнхильд спросила его, может ли он доехать до Восточного Берлина на "Фольксвагене". В то время он счел это любопытной просьбой, особенно то, как она это сформулировала, как будто это было бы забавно. Ей приходилось быть осторожной с тем, что она писала; не было никакой гарантии, что кто-то не читает ее почту. Герхард предположил, что в ней может быть скрытый смысл. К счастью, друг по армейским временам, который жил в Западном Берлине, был готов одолжить ему свой "Фольксваген".


Гюнтер сказал: "Я механик. Я много работал над "Фольксвагенами". Я хотел бы взглянуть на вашу машину."


Это тоже была странная просьба. В конце концов, один Volkswagen был похож на другой. В этом была часть их красоты.


"Он припаркован снаружи, на улице".


"Под зданием есть гараж, ключ от которого есть только у меня. Мы поедем туда на вашей машине ".


* * *


Очевидно, судя по оборудованию в гараже, Гюнтер вел здесь бизнес по ремонту автомобилей. "Трабант", автомобиль сомнительного качества, произведенный в Восточной Германии, стоял с открытым двигателем, но рядом с ним было место для "Фольксвагена". После того, как Герхард въехал на машине, Гюнтер закрыл дверь и сказал, что хочет кое-что проверить. Он использовал свои инструменты, чтобы вынуть дно камеры хранения под капотом, в то время как Герхард наблюдал и задавался вопросом, что происходит. Брюнхильд стояла рядом и улыбалась ему. Она сказала доверять Гантеру.


Гюнтер жестом предложил Герхарду осмотреть пространство под багажным отделением. Герхард передал Монику Брюнхильд и уставился на провода, ось, рулевой механизм - то, из чего состоит автомобиль. Автомобили для него были способом добраться из пункта А в пункт Б. Это была путаница. Он озадаченно посмотрел на Гюнтера.


Гюнтер кивнул, проводя руками какие-то измерения. Он взглянул на Герхарда. "Если мы будем осторожны, мы сможем сделать небольшое отделение, которое поместится под тем местом, куда вы кладете свой чемодан. Это не могло быть замечено ".


Герхард все еще не понимал. "Это было бы очень мало. Какова была бы цель этого? ... О."


Герхард внезапно понял. Он огляделся, наполовину ожидая увидеть подслушивающего. Затем он посмотрел на Брюнхильд.


Она сказала: "Это неподходящее место для воспитания ребенка. Моника должна расти в Америке ".


"Но... Впишется ли она туда? Она бы задохнулась ".


Гюнтер покачал головой. "В этом красота Volkswagen. Весь выхлоп выходит сзади. Она достаточно маленькая, чтобы поместиться. Сейчас самое время сделать это, пока она не повзрослела. Если ее завернуть в теплое одеяло, с ней все будет в порядке ".


"Что, если бы она заплакала?"


Брюнхильд сказала: "Я дам тебе таблетку, которая заставит ее спать все это время".


Дрожь пробежала вверх и вниз по спине Герхарда. Мог ли он действительно вытащить Монику отсюда? Что, если он потерпит неудачу? Что бы с ним случилось? Он не хотел гнить в восточногерманской тюрьме. Что будет с ней ? Что будет с Брюнхильд и Гюнтером? Конечно, это можно было бы проследить до них. Но Брюнхильд и Гюнтер спланировали это вместе. Они доверили ему это сделать. Даже в армии он никогда не делал ничего настолько опасного. Или, если это сработает, великолепно. Он переводил взгляд с одного из них на другого.


"Это огромный риск для вас".


Брюнхильд говорила за них обоих. "Это наш способ протеста против невыносимого правительства. Мы должны что-то сделать. Мы должны где-то подвести черту ".


Гюнтер кивнул.


И все же Герхард не мог совершить преступление. Этого было слишком много, чтобы проглотить.


"Это не моя машина".


Гюнтер сказал: "Изменения никоим образом не повредят машине. Отсек будет легко убрать ".


"Я должен подумать об этом".


"Нет времени думать об этом. Я должен начать работать над этим прямо сейчас ".


Герхард любил тщательно взвешивать свои решения. Но впервые в жизни ему пришлось действовать решительно. Возможно, это самое важное, что он когда-либо делал.


"Если вы думаете, что это можно сделать, я готов это сделать. С чего нам начать?"


Гюнтер одобрительно кивнул. "Я построю шкатулку".


"Могу я вам помочь?"


"Нет. Лучше я сделаю это сам. Я знаю как. Я тоже плотник. Я начну прямо сейчас."


Брюнхильд сказала: "Во-первых, приходи к нам на ужин. Тебе нужно что-нибудь поесть ".


Гюнтер покачал головой. "Будет лучше, если нас не будут так часто видеть вместе. Я в порядке. А теперь идите и позвольте мне начать ".


Герхард достал свой бумажник. "Я заплачу вам за материалы".


Он достал пачку восточногерманских купюр, купленных им на черном рынке в Западном Берлине, и протянул их Гюнтеру. Это были деньги, которые он планировал передать Брюнхильд. Сначала Гюнтер покачал головой, но Герхард настаивал. Здесь было трудно достать наличные. Гюнтер неохотно взял деньги.


Брюнхильд сказала: "Пойдем, Герхард. Мы пойдем и поедим, пока Гюнтер приступит к работе ".


* * *


Герхард почти не спал той ночью. Он полдюжины раз ворочался с боку на бок и решал не браться за это опасное задание. Он почти встал и пошел искать Гюнтера, который, как он был уверен, работал всю ночь. Затем он подумал о словах Брюнхильд: "Мы должны где-то подвести черту".


Герхард мог видеть тусклость, бедность и загрязнение окружающей среды на интеллектуальном уровне, он мог видеть страх в глазах людей и наблюдать, как они оглядываются через плечо, он мог читать о миллионах нелепых правил, которые делали что-либо продуктивное практически невозможным, но он не чувствовал тяжесть тирании на своей спине, как Брюнхильд и Гюнтер делали каждый день. Он мог уйти. Если они были готовы рискнуть, он тоже должен быть готов. Он немного поспал перед самым рассветом.


* * *


Герхард проснулся оттого, что солнце светило в окно гостиной, где он спал на диване. Оно было слишком коротким для его длинных ног, и он весь затек и болел, когда вставал. Возможно, солнечный свет был хорошим предзнаменованием. Он заметил листок бумаги на полу возле наружной двери. Он взял это в руки и развернул. Несколько секунд он не мог разобрать корявый немецкий почерк. Затем он понял, что это от Гюнтера. Сосредоточившись, он смог разобрать слова: "Подойди к двери гаража в 11. Постучите три раза." Оно было подписано "Джи".


Герхард слышал, как Моника суетилась, а Брюнхильд разговаривала с ней. Верно, дети рано вставали. Брюнхильд сегодня не работала. Он зашел в маленькую кухню, пожелал доброго утра и показал Брюнхильд записку. Она быстро прочитала это.


"Я знал, что он мог это сделать. Он хороший человек. Я готовлю тебе завтрак. Если хотите, можете покормить Монику."


Моника сидела на стульчике для кормления. Увидев Герхарда, она ударила ладонями по подносу на стуле и что-то пробормотала ему на своем родном языке. Брюнхильд показала ему, как набирать ложкой пюре неопределенного цвета и отправлять в рот. Он попробовал это.


"Она выплевывает половину этого".


"Добро пожаловать в мир младенцев".


Но Моника относилась к этому так добродушно, что Герхард не мог не полюбить ее. Как он мог даже подумать о том, чтобы оставить ее позади?


Раздался громкий стук. Герхард чуть не выпрыгнул из своей кожи.


"Как ты думаешь, кто это?"


Брюнхильд нахмурилась. "Я не знаю. Еще рано, даже для миссис Рудольфи. Она иногда "проверяет" меня, я уверен, чтобы увидеть, придерживаюсь ли я линии партии. Я пойду. Ты остаешься здесь с Моникой. Я не хочу, чтобы она подвергалась негативным вибрациям больше, чем необходимо ".


Линия коммунистической партии, предположил Герхард. Брюнхильд направилась к двери. Герхард мог сказать, что это была миссис Рудольфи, говорившая громким голосом. Брюнхильд, очевидно, не впускала ее, и он не мог разобрать, что говорила женщина. Через пару минут Брюнхильд удалось закрыть за собой дверь и вернуться на кухню. Ее кулаки были сжаты, и она казалась сердитой, когда заговорила после того, как Герхард спросил ее, чего хочет миссис Рудольфи.


"Она ничего не хотела - то есть ничего, что имело бы смысл. Она рассказала мне о новом вонючем правиле, касающемся сбора мусора. Она просто шпионила за нами, пытаясь выяснить, не планируем ли мы какую-нибудь забавную историю, но я убежден, что она понятия не имеет, чем мы на самом деле занимаемся. Она снова спросила, уезжаете ли вы завтра."


"Звучит так, будто она подозрительный тип".


"Подозрительность - ее второе имя".


* * *


Они вышли на прогулку в десять. У Брюнхильд была древняя детская коляска. Герхард нес его вниз по лестнице, пока Брюнхильд несла Монику. Они не встретили миссис Рудольфи, за что Герхард был благодарен. Он все еще нервничал. Они смешались с людьми на улице, большинство из которых не смотрели ни на них, ни на кого другого, и пошли кружным путем, который привел их к двери гаража ровно в одиннадцать. Гараж выходил окнами на боковую улицу, и Герхард никого не увидел, когда трижды постучал в дверь.


Через минуту дверь открылась, улыбающийся Гюнтер провел их внутрь и быстро закрыл ее снова. Он подвел их к передней части "Фольксвагена".


"С этим покончено".


Герхард и Брюнхильд посмотрели друг на друга. Это то, что они надеялись, что он скажет. Гюнтер показал им, что он сделал. Это было гениально. Отделение представляло собой деревянную коробку с крышкой и защелкой, которая предохраняла Монику от выпадения, но которую можно было легко открыть. В ней были отверстия для воздуха, и Гюнтер набил ее кусками старого стеганого одеяла. Он показал Герхарду, как установить на место пол багажного отделения, используя только отвертку. Никто бы не догадался, что под ним спрятан ребенок.


Они поздравили Гюнтера с его мастерством, и Герхард горячо поблагодарил его. Гюнтер улыбнулся и спросил Герхарда, когда он хочет уйти.


Брюнхильд сказала: "Прямо сейчас".


"Так скоро?"


"Миссис Рудольфи становится слишком подозрительным. Если Герхард уедет сейчас, он сможет пересечь границу за три часа, максимум за четыре. Все еще будет светло, и ехать будет легко. На это время я буду держаться отсюда подальше, чтобы миссис Рудольфи не узнала, что Моника пропала ".


Герхарду внезапно пришла в голову мысль. "Когда она узнает, тебя арестуют".


Брюнхильд пожала плечами. "Я могу отложить ее на некоторое время, а потом придумаю историю, что она у родственников своей матери. Если это не сработает, так тому и быть. Но Моника будет в безопасности ".


Брюнхильд была готова обменять то, что осталось от ее свободы, на свободу Моники. Герхард мог только преклониться перед ее преданностью и внести свой вклад. Он достал свой маленький чемодан из детской коляски, где они спрятали его под одеялом. В дополнение к одежде Герхарда в нем были немного еды, одеяло для Моники и пара подгузников. Конечно, все, что принадлежало ей, должно было быть выброшено за борт до того, как он пересечет границу.


Брюнхильд обняла и поцеловала Монику и посадила ее на переднее сиденье "Фольксвагена". В машине не было ремней безопасности, и Герхарду пришлось бы защищать ее в случае каких-либо внезапных остановок. Брюнхильд рассказала ему об уединенном парке, куда он мог бы съездить перед самым въездом в Берлин. Там он усыплял Монику и укладывал ее в купе.


Герхард обнял Брюнхильд и пожал руку Гюнтеру, еще раз поблагодарив его. Герхард сел в машину, готовый выехать, когда Гюнтер открыл дверь. Дверь со скрежетом отъехала вверх на роликах, которые требовалось смазать. Герхард как раз собирался завести двигатель, когда увидел тень, а затем мужчину в дверном проеме. Мужчина, который был выше Гюнтера, хотя и не такой широкоплечий, одним взглядом окинул сцену в гараже.


Гюнтер поговорил с ним. "Клаус, что ты здесь делаешь?"


"Миссис Рудольфи сказала мне, что подозревала, что все вы замышляете что-то недоброе. Похоже, она была права. Полиции будет очень интересно услышать, что происходит ".


Клаус начал уходить. Гюнтер схватил его за руку и потащил в гараж, прежде чем он смог сопротивляться. Они начали борьбу. Брюнхильд отреагировала так же быстро, с громким скрежетом распахнув дверь гаража. Герхард открыл дверцу "Фольксвагена" и выпрыгнул. Казалось, Клаус одерживал верх в этой битве. Он пытался сбить Гюнтера с ног.


Герхард схватил первый попавшийся инструмент - гаечный ключ - и стал искать отверстие. Двое мужчин ходили взад-вперед, и Герхард испугался, что он ударит Гюнтера. Он маневрировал, пока не оказался за спиной Клауса. Ему удалось схватить здоровяка за плечо одной рукой, но он получил удар локтем в челюсть. Несмотря на боль, он смог подставить подножку Клаусу, который отшатнулся назад, отделяя его от Гюнтера.


Герхард ударил Клауса гаечным ключом по голове, прежде чем тот смог восстановить равновесие. Он кучей повалился на пол. Его глаза были открыты, и он начал вставать. Герхард снова ударил его по голове, так сильно, как только мог. На этот раз его глаза были закрыты. Кровь сочилась по его волосам. Герхард стоял, уставившись на него. Он никогда ни на кого не нападал с намерением причинить вред, даже когда служил в армии.


"Ты должен уйти сейчас " . Голос Брюнхильд был настойчив.


Когда Герхард продолжал стоять в шоке, Гюнтер сказал: "Пожалуйста, уходи. Мы позаботимся о Клаусе".


"Он может быть ранен".


"Мы разберемся с ним". Гюнтер схватил Герхарда за руку. "Ты должен увезти Монику отсюда".


"Миссис Рудольфи -"


Брюнхильд сказала: "Я разберусь с миссис Рудольфи. Сделай это для Моники ".


Герхард преодолел свой паралич и забрался в машину. Моника плакала. Брюнхильд открыла дверь со стороны пассажира и быстро поцеловала ее. Затем она быстро закрыла дверь. Гюнтер накинул на Клауса брезент и открыл дверь гаража.


Герхард выехал из гаража и повернул на улицу, придерживая Монику правой рукой, чтобы ее не подбросило перегрузкой. Он переключил передачу и ускорился, желая как можно быстрее убраться из Галле.


* * *


Герхард съехал с автобана в поисках парка, о котором ему рассказала Брюнхильд, где он мог бы незаметно посадить Монику в купе. По крайней мере, теперь ему не нужно было высматривать полицию в зеркале заднего вида, что он делал с тех пор, как покинул Галле. Было крайне маловероятно, что его заметили бы здесь, на узких улочках, даже если бы подняли тревогу. Он надеялся, что Брюнхильд и Гюнтер держат Клауса и миссис Рудольфи под контролем. У него не было времени беспокоиться о том, что с ними случится, когда власти узнают, что они натворили.


Он понял, что уже проходил этот поворот раньше. Он ходил по кругу. Он не знал, где находится парк, поэтому ему приходилось импровизировать. Ему нужно было как можно быстрее пройти контрольно-пропускной пункт Чарли, прежде чем охранникам было приказано искать черный "Фольксваген".


Моника давно перестала плакать и, казалось, наслаждалась поездкой по ухабистому автобану. Она подпрыгивала вверх-вниз и сосала соску. Она была счастливым ребенком, что делало ее еще более привлекательной.


Однако Герхард все больше и больше расстраивался, не находя парк. Он свернул на ремонтируемую улицу. Это привело к тупику у шлагбаума в ста ярдах от перекрестка. Рабочих не было видно. Он остановил машину. Этого должно было хватить. Он опустил окно, чтобы подышать свежим воздухом, потому что в машине стоял неприятный запах.


Он сказал Монике несколько ободряющих слов и открыл банку детского питания. Он взял таблетку из маленького контейнера, который дала ему Брюнхильд, и положил ее в ложку с пюре. Брюнхильд заверила его, что это ее любимое. Он взял у нее соску и предложил ей поесть. Она открыла рот, но быстро выплюнула это.


Герхард был ошеломлен. Если бы она не спала, он никак не смог бы провести ее через контрольно-пропускной пункт Чарли в купе. Она бы орала во все горло. Он выпил еще одну таблетку. По-видимому, Брюнхильд подготовилась к такому повороту событий. Но если это не сработало, они пропали. Он чуть не накричал на Монику, но остановил себя, когда понял, что это только ухудшит ситуацию. Она не понимала, что их будущее зависело от того, примет ли она таблетку.


"Ваш ребенок очень милый".


Голова Герхарда ударилась о крышу автомобиля. Он был слишком занят Моникой, чтобы заметить приближение пожилой женщины. Она была одета в черное и выглядела как бабушка. Он взял свое сердце под контроль и сказал: "Спасибо".


"Ты пытаешься ее накормить?"


"Да, но она это проговорилась".


"Я вырастил шестерых детей. Возможно, я смогу помочь."


Герхард отверг эту идею. Он должен был избавиться от нее. Но он не мог просто вырубить ее и оставить здесь. Может быть, он позволил бы ей помочь на минутку. Он еще раз поблагодарил ее и вышел из машины. Он поднял Монику и передал ее женщине, которая сидела на каменной стене. Она начала ложкой вливать смесь в рот Моники, и та стала ее глотать.


Таблетка. Герхард сказал: "У Моники кашель, и я должен дать ей эту таблетку с едой".


Женщина кивнула. "Это маленькая таблетка, но было бы лучше, если бы ее размололи".


Она положила салфетку, которой Герхард вытирал лицо Моники, на камень и положила на нее таблетку, разоминая ее ложкой. Затем она добавила его в ложку с едой и скормила Монике, которая немедленно его проглотила. Успех. Герхард никогда бы не смог сделать это так же хорошо.


Он ценил ее помощь, но теперь ей пришлось уйти. Тем не менее, она продолжала кормить Монику остатками банки. Он хотел вырвать это у нее из рук. Время терялось впустую.


Она сказала: "Ей нужно сменить подгузник".


Герхард понял, что не может поместить Монику в купе с грязным подгузником. Охранники почувствовали бы это, как он чувствовал это уже некоторое время. Он изготовил подгузник. Он не собирался менять ее. К его изумлению, женщина ловко сменила подгузник Моники, вытерла ее и протянула ему грязный, свернутый.


"Еще раз спасибо. Вы были очень полезны ".


Монике хотелось спать. Таблетка подействовала. Было очевидно, что она больше не собирается есть. Герхард посадил ее обратно в машину. Он еще раз поблагодарил женщину. Она сказала, какой красивой была малышка Моника, и пожелала им всего наилучшего. Он уехал.


Герхарду все еще приходилось прятать Монику. Он завернул за угол и снова остановился. На этот раз он огляделся более внимательно. Он никого не видел. Он завернул ее в одеяло. Она спала. Он открыл крышку. Пол багажного отделения был расшатан. Он достал его и положил Монику в коробку Гюнтера под ним. Она просто подходит. Он коснулся ее невинной щеки, а затем закрыл коробку, поставил ее на место и привинтил к полу багажника. Он взял свой чемодан с заднего сиденья и положил его в камеру хранения.


Никто не мог сказать, что за ними кто-то скрывался. Герхард надеялся, что она не проснулась там. Он выбросил все, что принадлежало ребенку, включая подгузник. Запах остался в машине. Он открыл окна и уехал, надеясь, что это рассеется.


* * *


Когда Герхард приближался к контрольно-пропускному пункту Чарли со стороны Восточной Германии, он заметил пятно на сиденье, где Моника выплюнула еду. Черт. Он вытащил из кармана носовой платок и лихорадочно вытер его. Это было едва заметно - он надеялся. Он тайком выбросил платок в окно, когда подходил к будке охранника.


Он чувствовал себя странно спокойным, когда передавал свой паспорт и визу охране. Он сделал все, что мог. Он и Моника были в руках судьбы.


"Выйдите из машины, пожалуйста".


Охранник говорил на превосходном английском. Герхард надеялся, что это хороший знак. Он откинул капюшон, как и просили, уверенный, что охрана не обнаружит ничего неладного. Молодой человек открыл чемодан и бегло осмотрел содержимое. Он также бросил взгляд через заднее стекло на заднее сиденье, которое было пусто. Герхард думал, что он собирается отпустить его.


Охранник встал перед Герхардом и посмотрел на него. "Откуда у тебя синяк на челюсти?"


Его челюсть? Где Клаус ударил его локтем. Герхард игнорировал боль и тот факт, что он не мог широко открыть рот.


"Я-я..." Перестаньте заикаться."Я помогал своей тете перетаскивать мебель вниз по лестнице. Я поскользнулся и потерял руку с комодом, и он ударил меня в челюсть ".


Это звучало фальшиво. Купилась бы на это гвардия? Он осмотрел челюсть Герхарда с близкого расстояния. К ним подошел другой охранник и заговорил по-немецки с первым охранником, сказав ему, что ему звонят по телефону. Охранник номер два остался с Герхардом, в то время как номер один зашел в будку охраны. Он ничего не говорил, и Герхард тоже.


Прошло несколько минут. Когда Моника проснется? Был ли телефонный звонок о некоем черном фольксвагене, на который им следует обратить внимание? Герхарду захотелось запрыгнуть в машину и убежать, но барьер перед ним был укреплен с тех пор, как кто-то проломился через него, и после того, как паре кабриолетов удалось проскользнуть под ним и скрыться. Не было никакого способа...


Наконец, первый охранник неторопливо вернулся, не торопясь. У него было серьезное выражение лица. Подойдя ближе, он заговорил с другим охранником по-немецки. Он сказал, что им нужно идти на встречу. Он махнул Герхарду, чтобы тот проходил. Барьер был поднят.


Герхард увидел, что путь к свободе открыт. Он прыгнул в машину и уехал, прежде чем они смогли передумать.


* * *


Письмо было от двоюродного брата Герхарда, который жил в Восточной Германии. Они никогда не встречались. Он поспешно открыл его. У него не было никаких известий о Брюнхильд в течение двух месяцев с тех пор, как он перевез Монику через границу в Буффало, штат Нью-Йорк, США. Брюнхильд не отвечала на его письма.


Письмо было написано на немецком. В нем говорилось, что Брюнхильд попросила его написать. Она была в восточногерманской тюрьме. Таким был и Гюнтер. Клаус умер от полученных ран. Брюнхильд хотела, чтобы Герхард написал кузену и рассказал, как у него с Моникой идут дела. Кузен передавал ей то, что он говорил.


Герхард долго сидел, пытаясь переварить эту информацию. Это его очень огорчило. Тяжелое положение Брюнхильд и Гюнтера, а не тот факт, что он убил человека. Другого пути не было. Он окликнул Монику, которая уже шла, или, скорее, бежала, и попросил ее подойти к нему. Она подбежала, и он усадил ее к себе на колени. Она серьезно посмотрела ему в глаза, как будто знала, что это серьезно. В этом смысле она была очень интуитивной. Герхард был уверен, что она мудра не по возрасту. Он показал ей письмо.


"Дорогая, в этом письме новости из того места, где ты раньше жила. Люди, которые тебя любят, в беде. Они пожертвовали той свободой, которая у них была, ради нас, и мы всегда будем благодарны за то, что они сделали. Мы собираемся помочь им всем, чем сможем ".


Моника улыбнулась и, казалось, кивнула. Затем она соскользнула с его колен и побежала наперегонки за котенком, которого он принес ей домой.


ПОТРЯСАЮЩАЯ ГЛУБИНА

БРЕНДАН ДЮБУА


В островном сообществе Нью-Касл, штат Нью-Гэмпшир, Майкл Смит провел почти месяц, проводя операцию по наблюдению в парке на берегу океана под названием Грейт-Айленд-Коммон. Он был небольшим, с теннисным кортом, беседкой и столами для пикника и скамейками, разбросанными по неухоженной зеленой лужайке. В ближний канал выходил каменный причал, откуда корабли заходили в близлежащую гавань Портсмута и отправлялись в Атлантику, а за узким каналом находился штат Мэн.


С каменной пристани открывался хороший вид вниз по течению на Портсмутскую военно-морскую верфь, которая строила военные корабли для ВМС США с 1800 года.


Прошел год после того, как над Кремлем в последний раз был приспущен флаг с серпом и молотом, и, сидя во взятой напрокат синей Toyota Camry, Майкл подумал, что иронично, что его работа и работа стольких других все еще продолжаются, несмотря на то, что повсюду якобы воцарился мир.


"Холодная война" или "горячая война", всегда было много работы, которую нужно было сделать.


* * *


Он вышел из "Камри" и направился к причалу. Был теплый день в конце мая. Как и в каждую предыдущую среду, его целью был сидящий на скамейке в парке рядом с причалом старик с металлической тростью, балансирующей между ног, и смотрящий вниз по каналу, на здания, краны и доки верфи.


Майкл обошел скамейку в парке, сел и бросил быстрый взгляд на мужчину, стоявшего примерно в трех футах от него. На вид ему было под шестьдесят, одет он был в белую матерчатую куртку, частично застегнутую на молнию, синюю бейсболку с эмблемой ВМС США по центру, спортивные штаны и черные кроссовки с застежками-липучками. Он посмотрел на Майкла, затем снова перевел взгляд на верфь. У него был большой нос с крупными порами, лицо кожистое и изможденное, белые брови размером с крылья бабочки.


"Хороший день, да?" - Спросил Майкл.


Последовала пауза, и мужчина сказал: "Да, это точно".


"Но держу пари, туман может подняться довольно быстро, все сгустив".


"Ты это знаешь".


Он еще немного посидел неподвижно, не желая спугнуть мужчину. Все эти месяцы и недели я корпел над пыльными папками, затем в последнюю минуту договорился о поездке, а затем оказался здесь. Он, наконец, добился своего, и он не хотел все испортить.


"Думаете, верфь закроется теперь, когда холодная война закончилась?"


Пожатие плечами. "Это выбивает меня из колеи. Но то, что существует уже почти двести лет, было бы позором, если бы это произошло ".


"Я согласен", - сказал Майкл, придавая теплоту своему голосу. "Я имею в виду, там есть хорошо оплачиваемая работа с большим количеством квалифицированных парней и девушек, я прав? Работают своими руками, обладают специальными знаниями, умеют строить подводные лодки."


"Там никто не строит подводные лодки", - заявил мужчина.


"Простите? Это верфь, не так ли?"


"Да, но все, что они делают сейчас, - это капитальный ремонт или случайные переделки. В последний раз, когда они строили подводную лодку там, была американская "Сэнд Лэнс" . Выпущено в 1969 году."


"Что это была за подводная лодка?"


"Боевая подводная лодка. Класс осетрины. Использовался для охоты на российские подводные лодки-ракетоносцы."


"Ох. Я понимаю."


Майкл молчал, сложив руки на коленях. Оглянулся на мужчину постарше и сказал: "Извините, что спрашиваю об этом, у меня такое чувство, что вы там работали. Правда?"


Долгая пауза. Старик потер руки о набалдашник трости. "Да. Я так и сделал. Трубочист."


Майкл испытал легкое чувство триумфа, но постарался скрыть это в голосе и выражении лица. "Ты сильно скучаешь по этому?"


"Люди", - быстро сказал он. "Ты скучаешь по парням, с которыми работал. Действительно умная компания парней, могла в значительной степени выяснить, как решить любую проблему, какой бы она ни была, будь то сварка, электроника или что-то еще. В большинстве случаев мы заканчивали работу над фильмом в рамках бюджета и по графику. Отличная, отличная группа парней ".


"Похоже на то", - сказал Майкл. "Приятно осознавать, что это место все еще может оставаться открытым".


Старик хранил молчание, и Майкл, побыв с ним еще несколько минут, сказал: "Сегодня там много птиц".


"В основном чайки", - сказал старик. "Больше похожи на крыс с крыльями, не уверен, что их можно считать птицами".


Майкл тихо спросил: "Вы когда-нибудь видели зимородка?"


"Нет", - резко сказал он. "Никогда не было".


Он оставил все как есть, а через пару минут встал и сказал: "Пока", - и пошел обратно к своей арендованной машине.


Хорошие операции были похожи на рыбалку. Получение этого первоначального откуса всегда обнадеживало.


* * *


Ровно неделю спустя Майкл вернулся на Грейт-Айленд-Коммон и снова обнаружил старика, сидящего на той же скамейке в парке, как будто он никогда не уходил. Он сел и, когда парень оглянулся, протянул руку и сказал: "Майкл".


Мужчина взял его за руку. Это было помято и грубо. "Гас".


"Рад познакомиться с тобой, Гас".


Они посидели там некоторое время, и Гас спросил: "Что привело тебя сюда?"


Майкл вздохнул. "Знаешь, Гас, иногда мне просто нужно посидеть на улице и подышать свежим воздухом. Я работаю в офисе, и через некоторое время ты понимаешь, чувак, неужели это все? Это твоя жизнь? Перекладываю бумаги из одной стопки в другую. Посещаю множество встреч. Передвигаем еще несколько бумаг. Целовать правильную задницу. Иди домой, ложись спать, вставай и делай это снова. Бла."


Гас промолчал, и Майкл сказал: "Я знаю, это звучит безумно, но иногда, знаешь, иногда я завидую таким парням, как ты. Сработано вашими руками. Строим вещи. Исправляем положение. В конце концов, это может на что-то указать. Мог бы сказать: "Эй, та подводная лодка, которая только что была спущена на воду, я был частью этого ".


"Ну... это была нелегкая работа ".


"О, чувак, да, я это знаю. Я знаю, это было тяжело, грязно и, возможно, опасно. Но я уверен, что вы чувствовали, что помогаете стране, понимаете? Помогая защищать ее, укрепляя военно-морской флот. Я? В конце дня, в конце месяца, что я получаю? Я разнес кое-какие бумаги и осчастливил нескольких менеджеров среднего звена. Ну и что?"


Гас хихикнул. "Да, менеджеры. Они всегда стремятся встать на пути, не так ли. Оформление документов, процедуры, формы, контрольные списки. Если бы не заполненные формы, заставляющие задуматься, могли бы они дышать или нет ".


"Они, конечно, знают. Чувак, так над сколькими подводными лодками ты работал?


Гас пожал плечами. "Теряем нить. Восемнадцать, может быть, девятнадцать."


"Так вы были там, когда они перешли с дизельных субмарин на ядерные?"


"Таким я был".


"Тогда безопасность была действительно чем-то особенным".


Гас ничего не сказал, и Майкл подумал, не зашел ли он слишком далеко. Он ждал, не зная, что сказать дальше.


Старик наконец сказал: "Да, это было что-то. Должно было быть. Мы были в самом разгаре холодной войны, не так ли?"


Майкл кивнул. "Люди склонны забывать об этом, не так ли".


"Ну, а я нет".


"Я тоже".


Майкл встал. "Скажи мне, ты когда-нибудь видел, чтобы здесь пролетал зимородок?"


Твердое покачивание головой. "Нет, не могу сказать, что когда-либо испытывал".


* * *


В третий раз, в третью среду, было пасмурно, с Атлантики дул устойчивый бриз, из-за белых шапок на ла-манше было неспокойно. Но Гас все еще сидел там, наблюдая за серыми зданиями и кранами верфи.


Майкл сел, захватив с собой две чашки кофе. Он передал один из них Гасу, который взял его и пробормотал: "Спасибо, ценю это".


"Не проблема".


Грузовое судно медленно выходило из гавани в сопровождении двух буксиров. Майкл посмотрел, как это проходит мимо, и сказал: "Твой отец работает на верфи?"


"Нет, он служил на флоте".


"Ох. Во время Второй мировой войны?"


"Вроде того. Он присоединился к нам, когда все уже заканчивалось. Отправился в Японию в составе оккупационных войск, сразу после окончания войны."


"Я понимаю".


"Что касается меня, то я попал на верфь в конце 1940-х, совсем ребенком".


"Держу пари, твой отец гордился тобой".


"Да, можно подумать", - сказал он, медленно выговаривая слова. "Но мой отец ... что-то на флоте действительно изменило его. Долгое, долгое время не говорил о своем долге. Но он ненавидел тот факт, что я имел какое-либо отношение к военным ".


"Неужели? Это звучит странно. Я имею в виду, вы читаете все эти книги и смотрите эти телевизионные шоу о "Величайшем поколении". Кажется, большинство парней гордились своей службой. Мой дедушка воевал с нацистами во время войны. Сказал, что это были лучшие четыре года в его жизни. Ничто и близко не подходило к тому, чтобы создать с ним такую тесную связь, стать частью чего-то большего, чем он, борющегося против фашизма ".


Гас шумно отхлебнул из своего кофе. "Да, но война в значительной степени закончилась, когда мой отец вступил в армию. Больше никаких сражений. Просто оккупационный долг ".


"Должно быть, с ним что-то случилось тогда".


Майкл почувствовал, что зашел слишком далеко. Казалось, Гас смотрит на что-то очень, очень далекое. Его приказы говорили ему что-то сделать, но он не мог этого сделать. Пока нет.


Он знал недостаточно.


Наконец Гас сказал: "Этот кофе хорош. Спасибо."


Майкл посидел с ним немного, а затем встал.


"Позже, Гас".


Старик больше ничего не сказал.


* * *


В соседнем Портсмуте в Федеральном здании в центре города располагались офисы - от почтового отделения до вербовочных центров Вооруженных сил и местного отделения ФБР. Майкл припарковался неподалеку и немного прогулялся, добравшись до комнаты, где он позвонил по телефону, чтобы сообщить последние новости.


Его руководитель был с ним резок. "Ты уже должен быть готов".


"Я близок. Я не хочу его спугнуть ".


"Все это дело может взорваться у нас на глазах, если с ним не справиться должным образом. Так что справляйтесь с этим ".


"Я сделаю".


"Тебе лучше".


И затем его начальник повесил трубку.


* * *


В следующую среду Майкл подошел к скамейке в парке, где сидел Гас. В дополнение к двум чашкам кофе он принес пакет пончиков. Гас хмыкнул, когда увидел пончики. "Мой врач говорит, что мне не следует есть это".


"Что вы скажете?"


"Моему доктору следовало бы заниматься своими чертовыми делами".


Пончики были из местной пекарни, а не сетевого магазина, и они были вкусными и сытными, когда ели оба мужчины. Майкл запечатлел канал, мосты, кирпичные здания Портсмута, краны и серые постройки верфи.


"Вы сказали, что работали над множеством саб за эти годы", - сказал Майкл. "Какая-нибудь из них запомнилась вам больше всего?"


Гас сделал хороший глоток кофе. "Нет, не совсем".


"Ты уверен? Я думаю, что по крайней мере один из них запал бы вам в память ".


"Нет".


"Даже USS Thresher ? Ты уверен?"


Гас сделал паузу, держа в одной руке кофейную чашку, в другой - недоеденный крекер. Он кашлянул. "Что вы знаете о молотилке?"


"Это было построено вон там, на верфи. Вернулся для некоторой капитальной работы в 1963 году. Однажды утром отправился на пробное погружение у мыса Код. Что-то пошло не так. Он затонул, все руки потеряны. Сто двадцать девять членов экипажа и гражданских лиц. Адская штука."


Гас опустил дрожащие руки, позволив кофе и круллеру упасть на землю. Майкл сказал: "Вышел 10 апреля 1963 года. Среда. Забавная вещь, да? Каждый раз, когда я прихожу сюда, а вы сидите здесь и смотрите на верфь, сегодня среда. Какое совпадение, а?"


"Конечно", - сказал Гас. "Совпадение".


"Никогда не бывает вторника. Или пятница. Или в субботу. Только в среду. Почему это?"


Ответа нет.


Майкл продолжал настаивать. "Скажи мне. Вы когда-нибудь видели там скопу?"


Гас повернулся к нему со слезами на глазах. "Кто ты, черт возьми, вообще такой?"


Майкл достал кожаный бумажник со значком и удостоверением личности и показал его Гасу, чтобы тот посмотрел. Гас посмотрел на это, вздохнул и откинулся на спинку скамейки в парке. Казалось, он постарел на десять лет от одного удара сердца к другому.


"Как ты это сделал, Гас?" - Спросил Майкл. "Как вы потопили молотилку?"


Майкл ждал, думая, что теперь он знает этого парня довольно хорошо, и Гас не разочаровал. Он не спорил, он не отрицал, он не пытался встать и убежать.


Гас, казалось, только крепче сжал свою трость. "Не предполагалось потопить эту чертову штуку. Это не входило в план."


"Тогда каков был план?"


Гас сказал: "Ты назвал мне кодовые слова в правильной последовательности. Вы должны были догадаться об этом, вы и остальные сотрудники ФБР ".


Майкл убрал свое удостоверение. "Вы были бы удивлены тем, чего мы не знаем".


"Кажется, вы знаете достаточно".


"Нет, не совсем", - сказал Майкл. "Для меня важнее всего, почему вы не сбежали, как только я сказал "зимородок" в тот первый день?"


Гас повернулся к нему. "Что? Куда бы я пошел? Перебраться ко мне в дом престарелых? Опустошу свой сберегательный счет и поеду на "Грейхаунде" во Флориду? Я не знал, кто ты, черт возьми, такой... итак, я вас дождался. Может быть, вы были орнитологом. Может быть, и нет. Я уже достаточно взрослый, и мне на самом деле насрать ".


Майкл знал, что его руководитель хотел, чтобы он покончил с этим как можно быстрее, но он был терпелив. Может быть, слишком терпеливо, но он хотел убедиться, что с этим разобрался, прежде чем продолжить.


"Итак, что ты можешь мне сказать, Гас", - сказал он. "Как это началось?"


"Вы начинаете первой", - сказал он. "Как, черт возьми, вы узнали обо мне после всех этих лет?"


Майкл рассмеялся. "Что, вы не смотрели новости в прошлом году? На случай, если вы не получили памятку, чертова империя зла рухнула. Коммунистическая партия практически объявлена вне закона, наступает мир, и Советского Союза больше нет ".


"И что?"


"Итак, когда у вас рушится страна, армию призывают собирать картофель, а их военно-морской флот затопляет причалы, тогда все продается. Все! Итак, у нас были ребята, которые ездили в Москву и другие места, раздавали Бенджамины, получали файлы и досье. Вы не поверите, какие старые секреты раскрываются. У нас были специальные отряды, выстроенные в очередь, чтобы получить ответы на старые головоломки... Я записался в отряд Кеннеди, но меня назначили по военно-морским делам. И мы нашли ваше досье ... или его части. Узнал твое настоящее имя, твою работу на верфи и твое назначение на "Молотилку " .


Гас вздохнул. "Со мной так и не связались после того, как она затонула. Я думал, что я вне подозрений. Думал, они забыли меня ".


Майкл сказал: "Тогда вы не знаете, как они действовали. У КГБ была печать, которую они ставили на некоторые из своих наиболее секретных документов. Должен храниться вечно.Знаете, что это значит? Это означает "храниться вечно". Так работали их умы. Они думали, что победят нас, злобных капиталистов, поэтому ничего не будет сожжено или измельчено. Их гордые досье будут храниться вечно ".


Гас посмотрел на канал, и Майкл сказал: "Но в твоем досье чего-то не хватало, Гас. Вот почему вы это сделали. Это были деньги? Вам так же не хватало денег в 1960-х годах? Это была азартная игра? Медицинские счета для члена семьи? КГБ пообещал вам тонну наличных?"


"Нет, ничего подобного. Это было не из-за денег. Мне не заплатили ни цента."


"Так почему ты это сделал, Гас? Почему вы предали свою страну? Совершить диверсию на атомной подводной лодке, первой в своем классе, диверсию, которая потопит ее и убьет всех на борту?"


Старик вздохнул. "Вы бы мне не поверили".


"Испытай меня. Давай, впусти меня в это. "


"Почему?" - выпалил он в ответ. "Чтобы это хорошо смотрелось в вашем отчете об аресте?"


Майкл рассмеялся. "Кто сказал что-нибудь о вашем аресте?"


Гас повернулся, потрясенный. "Тогда какого черта ты здесь делаешь? Что происходит?"


"Разве вы не слышали, что я сказал ранее? Мы получаем ответы на старые вопросы, разгадываем головоломки. Я ничего не говорил об арестах, не так ли?"


Старик медленно повернул голову назад. Майкл сказал: "Смотрите, отряд Кеннеди. Они разделены на части, поэтому я не знаю, чему они учатся. Но предположим, что они что-то узнали. Как будто кто-то в КГБ заказал убийство Джона Кеннеди. Или если Освальда действительно послали как козла отпущения, чтобы прикрыть того, кто действительно это сделал. Что, вы думаете, президент проведет пресс-конференцию и скажет, что почти тридцатилетняя официальная история и объяснения были ошибочными? И, кстати, давайте начнем новую холодную войну, чтобы отомстить за то, что красные сделали в 63-м?"


На верфи прозвучала сирена, которая в конце концов смолкла. "То же самое и с тобой, Гас. Мы просто хотим знать, как это произошло, почему это произошло, и заполнить эти пробелы в "секретных историях". И как только эти пробелы будут заполнены, я оставлю вас здесь и обещаю, что вас больше никогда не побеспокоят, никогда ".


Гас, казалось, обдумывал это несколько мгновений, и тихим голосом он сказал: "Мой отец".


"А что насчет него?"


"Это была его вина".


* * *


Майкл был так рад, что не поторопил события, потому что это, безусловно, была новая информация. Гас вздохнул. "Мой отец. Нежный парень. Ни разу меня не задело. Был дьяконом в нашей местной конгрегационалистской церкви. На самом деле мне вообще не место в армии. Но тогда они звонили всем: подросткам, отцам, парням в очках или с какими-то заболеваниями. Его двоюродный брат сказал моему отцу Курту: "Курт, вступай во флот. Вы будете спать ночью на койке, вы не будете в грязном окопе, у вас будет еда три раза в день, никаких холодных пайков и никаких маршей." Итак, он поступил на службу во флот."


Гас дважды повернул свою трость. "Поскольку он был таким умным и тихим, его назначили в какую-то военную экспертную группу. Его и группу других отправили в Хиросиму и Нагасаки, чтобы проверить, на что были похожи эти места после того, как месяцем ранее были сброшены атомные бомбы. Это было ужасно, сказал он мне позже, все эти разрушенные здания, обгоревшие пни деревьев, раненые и обожженные люди, все еще спотыкающиеся вокруг ".


"Это война", - сказал Майк.


Гас покачал головой. "Нет, папа думал иначе. Возможно, это положило конец войне, но это также открыло дверь к чему-то гораздо более ужасающему, чему-то, что могло выйти за рамки разрушения городов и привести к уничтожению целых народов, целых стран, даже самой проклятой планеты. Он сказал, что каждый день и ночь там его просто тошнило. Он сказал, что, пересекая Тихий океан, он ни разу не страдал морской болезнью, но его сильно тошнило и тошнило, когда он был в Японии ".


"Вот почему он не хотел, чтобы ты вступал в армию, занимался чем-либо, имеющим отношение к обороне".


"Ты понял. Он говорил об этом только с возрастом, а затем, в 1962 году, заболел раком легких. Довольно забавно, поскольку он никогда в жизни не курил сигарет или сигар. Его доктор сказал мне по секрету, что он, вероятно, поднял много радиоактивной пыли, когда проезжал через Нагасаки и Хиросиму, продолжал ее вдыхать. К тому времени я был женат на милой девушке по имени Сильвия, у меня было двое маленьких мальчиков, и я работал на верфи, зарабатывая хорошие деньги. Мой отец умер в том октябре. Я был его единственным сыном, поэтому просмотрел некоторые из его вещей. Именно тогда я нашел фильмы."


"Что за фильмы?"


"Мой папа, он сказал мне, что ему и другим, им было запрещено фотографировать Хиросиму и Нагасаки, если только это не было частью их официальной работы. Но папа каким-то образом раздобыл восьмимиллиметровую кинокамеру, даже использовал цветную пленку. Я думаю, он пошел на это сам и снял эти короткие фильмы. Без звука, конечно, но вам и не нужен был звук, чтобы понять, что происходит ".


Майкл позволил ему несколько мгновений посидеть тихо, ветер с воды трепал свободные концы белой куртки Гаса на молнии. "На что были похожи фильмы?"


Тяжелый, протяжный вздох, как будто человек рядом с ним только что закончил восхождение на невероятно высокую вершину. "Они все еще снятся мне, хотя прошло тридцать лет. Однажды ночью я нашел проектор и, повесив в подвале белую простыню, включил их. Город... вы видели эти телевизионные репортажи о торнадо, обрушившемся на какой-то город на Среднем Западе? Просто груды щебня и мусора. Вот на что это было похоже. За исключением того, что руины сгорели... по бокам мостов или цементных стен были места, где вспышка от бомбы горела в тени... и последняя часть третьего фильма - это были люди. Все еще пребываете в шоке от того, что с ними произошло. Один самолет, одна бомба ... там были эти два маленьких мальчика ... примерно того же возраста, что и мои собственные малыши... смотрю в камеру, смотрю на моего отца... они были босиком... одежда, в которую они были одеты, была грязной ... и каждый держал в руках маленький рисовый шарик. И вы могли бы сказать, что они были братьями, они выглядели одинаково ... даже были ранены одинаково ... "


Голос старика сорвался. Майкл прочистил горло. "Как они были ранены?"


"Правая сторона их лиц. Покрытый струпьями и пересеченный ожогами. Как будто они шли по улице, двигаясь в одном направлении, когда попала бомба и сожгла их. О, я знаю, что они были японцами, врагами, и многие говорили, что они заслужили это за то, что они сделали в Перл-Харборе и Батаане. Но когда я увидел это в 1962 году, война уже давно закончилась. Все, что я видел, это двух детей, все, что я видел, это двух моих мальчиков, обожженных и босых среди обломков их города ".


Майкл увидел эмоции на лице мужчины, слезы, выступившие у него на глазах, и это дошло до него. "Вы сказали, что ваш отец умер в октябре 1962 года. Именно тогда разразился Кубинский ракетный кризис, когда мы чуть не вступили в Третью мировую войну с русскими. Вы соединили их вместе, не так ли."


"Да", - сказал он хриплым голосом. "Попросил Сильвию отвезти двух мальчиков в наш охотничий лагерь в штате Мэн с едой и припасами. Она сказала, что было неправильно забирать их из школы, но я также сказал, что было бы неправильно испарить их или сжечь в Портсмуте, потому что, клянусь Богом, мы были чертовой мишенью для русских. Это и база САК в Ньюингтоне. И пару раз я выпивал в одном из баров Портсмута, напивался и злился, и говорил, что этот чертов дурак Кеннеди собирается убить нас всех, сжечь и сравнять с землей наши города, потому что ему надавали по яйцам во время фиаско в заливе Свиней на Кубе, и он должен был доказать своему папочке-бутлегеру, что он настоящий мужчина ".


"Значит, кто-то тебя услышал".


Гас сказал: "О да. Кто-то что-то услышал, кто-то передал это кому-то другому, и однажды пришел парень и купил мне выпивку. Сказал, что он был в правительстве, пытаясь работать во имя мира, но он и другие сражались против ястребов, которые контролировали аэропорт Кеннеди. Он, ублюдок, рассказал хорошую историю и сказал, что если я действительно за мир, я мог бы помочь. И я спросил, как? И он сказал, что "Молотилка" находится на капитальном ремонте. Если бы капитальный ремонт занимал все больше и больше времени, если бы возникли проблемы, если бы что-то затянулось, это помогло бы ему и другим. Превышайте бюджет. Он и другие могли бы помочь Кеннеди обуздать министерство обороны, помочь ему добиваться мира с русскими ".


"И что ты сказал?"


"Я послал их к черту... но он был хитрым, он был злобным хитрецом. Не приму "нет" в качестве ответа. Показал мне свое удостоверение, сказал, что работает на Министерство обороны. Эвен пригласил меня в свой офис, расположенный недалеко от базы SAC."


"Все это подделка, не так ли?"


"Конечно, это было", - сказал Гас. "Но я был слишком молод, слишком глуп. Он продолжал возвращаться в Хиросиму и Нагасаки. Он сказал, послушайте, тогда японцы были нашими смертельными врагами. Теперь мы лучшие друзья. Мы покупаем их радиоприемники, и скоро мы будем покупать их телевизоры. Вот что происходит во время войны. Ваши враги становятся вашими друзьями. Посмотрите на Германию и нас. Итак, кто может сказать, какими будем мы и русские через десять или двадцать лет? Но большим отличием была бомба. Следующая война должна была вестись с помощью бомбы, и этот парень - его предполагаемая фамилия Чандлер - сказал, знаете, что сказал Эйнштейн, о Четвертой мировой войне?"


Майкл сказал: "Это выбивает меня из колеи".


"Эйнштейн сказал, что четвертая мировая война будет вестись палками и камнями. Это то, что он сказал." Еще один долгий вздох. "Я снова посмотрел эти фильмы и принял решение. Я сказал Чендлеру, что помогу, но только для того, чтобы отсрочить события. Чтобы никому не навредить. Он дал мне крошечную черную коробочку, чтобы я пронес ее контрабандой во время моей следующей рабочей смены, что я и сделал. Неделю спустя "Молотилка" отправилась в рейсовый поход с целью выяснения отношений и не вернулась ... "


Гас кашлянул. По его щекам катились слезы. "Что было хуже... Я имею в виду, все это было плохо. Все эти бедные моряки, все эти бедные семьи. Но хуже всего было то, что на борту было семнадцать гражданских лиц, ребята с моей собственной верфи, ребята из таких компаний, как Raytheon. Вы думаете, эй, военные, они подписываются, чтобы рисковать своими жизнями, вот в чем риск. Но эти гражданские техники... Я уверен, что они думали, что это было захватывающее приключение - участвовать в этом пробном погружении, чтобы убедиться, что все сработало... и тогда они точно этого не сделали. Можете ли вы представить, что вы гражданское лицо, отрываетесь на этой сверхсекретной подлодке, думаете о том, как похвастаться своим коллегам, когда вернетесь, прикидываете, что вы могли бы рассказать своей жене и детям ... и затем тревога. Члены экипажа военно-морского флота бегают вокруг. Кричал. Подводная лодка, задирающая нос кверху, погружающаяся кормой ... нутром чувствуя, что вода недостаточно мелкая, чтобы достичь дна ... зная только, что ты будешь мертв в течение нескольких секунд ... "


Майкл сказал: "Военно-морское расследование сообщило, что, по-видимому, прорвало трубу, выпустив воду, которая закоротила приборные панели, что привело к остановке реактора ... и они не могли поддерживать судно, пока оно не ушло на большую глубину ..."


Гас сказал: "Конечно, там так и было сказано. Что еще они могли бы сказать? Саботаж на одной из самых безопасных верфей в стране? Я пошел в то офисное здание, где предположительно тусовался Чендлер. Пусто. Все это было прикрытием. Я думал о самоубийстве, о том, чтобы сдаться ... и я думал о Сильвии и мальчиках. И я пытался забыть об этом ... очень старался ".


"Но вот ты где, Гас. Каждую среду."


Гас наклонился вперед, опираясь на трость. "Я потерял Сильвию два года назад. Оба мальчика женаты, у них все хорошо. Один в Орегоне, другой в Калифорнии. Я здесь один, и каждую среду прихожу сюда. Молитесь за них. Воздайте им должное. И попросите прощения ".


"Как долго еще?"


Гас пожал плечами. "Я думаю, до самого конца".


"Кто-нибудь еще знает о вас и ... о том, что произошло?"


"Боже, вовсе нет".


"У вас есть какие-либо доказательства того, что произошло тогда?"


"Например, что?" Гас выстрелил в ответ. "Мои фотографии с этим чертовым русским? Письменные инструкции о том, как совершить диверсию на подводной лодке?"


Майкл медленно кивнул, а затем Гас повернулся к нему, глаза все еще были водянистыми, лицо раскраснелось. "Но как же теперь быть со мной, а? Вы и ФБР, вы все это знаете. Что теперь?"


"То, что я обещал", - сказал Майкл, доставая маленький блокнот и шариковую ручку, которые он щелчком открыл. "Что вас больше никогда не побеспокоят, никогда".


И одним отработанным движением он взял ручку и воткнул ее в основание шеи Гаса.


Гас выглядел ошеломленным. Он закашлялся, булькнул. Несколько слов были произнесены шепотом, последнее намного тише первого.


Майкл проверил пульс на шее старика.


Ничего.


Он убрал ручку и блокнот и вернулся к своей арендованной машине.


* * *


Два дня спустя, после того как его руководитель провел разбор полетов, его босс покачал головой и сказал: "Миша, тебе нужно лучше знать свою историю".


"Как это?"


"Две вещи", - сказал суровый человек. "Сначала вы сказали американцу, что ваш дедушка четыре года воевал с немцами. Может быть, ваш дедушка и знал, но впервые американцы воевали с немцами в Северной Африке в 1942 году. Это было бы три года, а не четыре. И вы сказали, что ваш дедушка гордился тем, что боролся с фашизмом. Это дерьмо. Американцы сражались с фрицами, немцами, нацистами. Они не боролись с фашизмом ".


Он просто пожал плечами. "Тем не менее, я выполнил свою работу, не так ли?"


"Но вам не обязательно было быть небрежным. Мы не можем позволить себе быть небрежными. Чертовы американцы в настроении любить и прощать. Готовы одолжить нам миллиарды, если мы будем вести себя прилично. Если они узнают некоторые из наших старых секретов - например, о той чертовой подводной лодке и о том, как мы ее потопили, - они не будут в настроении любить и прощать. Поняли?"


Он вздохнул. "С первого раза услышал тебя дважды".


Руководитель прошел мимо окна офиса, из которого открывался хороший вид на здания Кремля и где развевался бело-сине-красный флаг новой Российской Федерации.


"Миша, в душе ты романтик. Вы, вероятно, пишете стихи в свободное время ... но не отвлекайтесь. Сейчас. Что вы упустили из своего официального отчета?"


"Что заставляет вас думать, что я что-то упустил?"


"Предыдущий опыт того шведского школьного учителя, который помог сбежать убийце Улофа Пальме".


Он скрестил ноги, покачал головой, все еще не веря. "Рабочий с верфи, он сумел что-то сказать, когда умирал".


"Что он сказал: "иди к черту, ублюдок"?"


Еще одно покачивание головой. "Нет. Он сказал "спасибо". Это то, что он сказал. Спасибо. Как будто он благодарил меня за то, что я покончил с его жизнью, с чувством вины. Вы можете в это поверить?"


Его руководитель тяжело опустился на стул. "Когда дело касается американцев, я могу поверить почти во что угодно. Они потратили пятьдесят лет, угрожая стереть нас с лица земли, а теперь предлагают нам ссуды и McDonald's. Что вы можете сказать о таком враге?"


"Заставляет задуматься, кто на самом деле выиграл холодную войну".


Его руководитель, остроглазый мужчина по имени Владимир, сказал: "Кто сказал, что все кончено?"


"МЕДОВАЯ ЛОВУШКА"

АВТОР БЕВ ВИНСЕНТ


Анна подобрала свою последнюю цель в Темпельхофе вскоре после того, как он прибыл рейсом авиакомпании Pan Am из Нью-Йорка через Франкфурт. Она узнала его по фотографиям в досье, зажатом у нее под мышкой. Хотя ее кураторы отвечали за слежку, она всегда хотела увидеть своих людей в дикой природе, чтобы получить представление о том, какими они были, когда не знали, что за ними наблюдают. Это помогло ей решить, как к ним подойти. Если бы она была слишком агрессивна с мужчиной, который чувствовал себя неловко рядом с носильщиками и водителями такси, она бы отпугнула его. Если бы она была слишком робкой с буйным мужчиной, который вел себя так, будто ему принадлежит весь мир, он бы скоро устал от нее.


Ее целью был Дональд Уэзерли. Ему было пятьдесят девять, и выглядел он соответственно. На нем был коричневый костюм с расстегнутым пиджаком и без шляпы. Он был выше среднего роста, но ненамного. Его волосы, растрепанные после долгого путешествия, спереди были редкими, а сзади - редеющими. Он носил очки в черной оправе и имел небольшие аккуратные усы, тронутые сединой, как и его брови. Он был пузатым, но не толстым. В целом, это не тот мужчина, на которого молодая женщина обычно позволила бы себе взглянуть со второй стороны.


Как она узнала, пожилые мужчины были особенно восприимчивы к соблазнению, потому что думали, что их шансы когда-либо снова быть с сексуальной молодой женщиной близки к концу. Не в конце, но почти. Это придало им необычное чувство оптимизма. Они флиртовали с официантками, кассирами, стюардессами и любыми другими симпатичными женщинами, с которыми они вступали в контакт. В глубине души они, вероятно, знали, что их единственным реальным вариантом было заплатить за это - что многие из них и сделали, - но они никогда не переставали надеяться. Восьмидесятилетние мужчины флиртовали с ней. Она восхищалась их духом, отчасти потому, что это облегчало ее работу.


Она позаботилась о том, чтобы Уэзерли ее не заметил. В Берлине проживает более трех миллионов человек, и было бы слишком большим совпадением дважды столкнуться с одним и тем же человеком в разных частях города. Конечно, это произошло, но она не могла рисковать, вызывая у него подозрения. Уэзерли не был шпионом, но у него была степень в Принстоне, так что он не был глупым. Возможно, легковерный. Она надеялась, что восприимчива. Но не глупый.


Она стояла у телефона-автомата, курила сигарету и вела воображаемый разговор с гудком набора номера. Ее темные волосы были обернуты платком, а на ней были огромные солнцезащитные очки в черепаховой оправе. Она ни разу не взглянула прямо на Уэзерли после того, как он прошел через контрольно-пропускной пункт со своим багажом - одним чемоданом и портфелем, - но и не позволила ему ускользнуть из поля ее зрения.


Подошел носильщик, предлагая взять его сумки. Уэзерли передал чемодан, но продолжал сжимать портфель. Он указал в сторону выхода и позволил носильщику вести. Профессиональный обмен, решила она. Этот человек не был ни робким, ни дерзким. Средний.


Когда они приблизились, она отвернулась и раздавила сигарету в пепельнице. Уэзерли смотрел прямо перед собой, не проявляя особого интереса к своим попутчикам, магазинам аэропорта или вывескам над головой. Он также не оглядывался через плечо. Инженеры-строители не были типичными объектами шпионажа.


Носильщик провел его через выходные двери к очереди такси. Она следовала за ними на почтительном расстоянии. Носильщик подал знак водителю такси и загрузил чемодан в багажник. Когда Уэзерли давал чаевые носильщику, мужчина улыбнулся и коснулся полей своей шляпы - чрезмерное проявление эмоций для немца, подумала она. Уэзерли сел на заднее сиденье такси. Несколько секунд спустя машина влилась в поток машин и направилась в сторону близлежащего центра города. Она вернулась к терминалу и сделала телефонный звонок.


* * *


Анна незаметно наблюдала за ним в течение трех дней, получая представление о его ритмах и графике. Каждое утро Уэзерли ровно в половине восьмого входил в зал для завтраков в отеле, наливал чашку черного кофе и перекусывал легким хлебом с джемом и ломтиком сыра на гарнир. Поев, он вернулся в свой номер на пятнадцать минут, затем спустился в вестибюль, взял со стойки регистрации газету на английском языке и попросил швейцара вызвать такси.


Она не знала, куда он ходил днем - об этом должны были беспокоиться другие. Он вернулся в отель около шести и выпил пару напитков в баре отеля, прежде чем отправиться ужинать в ближайший ресторан. После этого он удалился в свою комнату.


Начиная со второго утра, она позволила Уэзерли заметить ее. В конце концов, она была законным гостем заведения и хотела, чтобы он постепенно осознал ее присутствие. В тот день она договорилась уйти из зала для завтраков как раз в тот момент, когда он приходил. Когда они проходили мимо друг друга, она взглянула на него с небрежным интересом. На следующее утро, когда он уходил, она встретила его ослепительной улыбкой, как будто помнила его раньше. Она хотела, чтобы он сохранил этот момент в глубине души, когда в тот день занимался своими делами.


Она провела утро, рассматривая витрины на Курфюрстендамм и пообедала в кафе на открытом воздухеé, угостив себя бокалом рислинга. Она могла видеть вдалеке логотип Mercedes Benz star на крыше нового Europa-Center возле входа в зоопарк, а ближе и левее - поврежденный шпиль церкви Гедеона хтнискирхе, которую местные жители называли "полый зуб". Несколько лет назад рядом с ней была построена новая колокольня, но руины остались военным мемориалом, хотя город, казалось, был полон решимости игнорировать прошлое.


Анна провела в Западном Берлине почти год, после того как проявила себя в Москве. Она начинала в Волгограде, известном как Сталинград, до хрущевской программы десталинизации, развлекая гостей своего отца. Сначала это означало просто приносить им напитки или тарелки с холодным мясом и сырами. Одна из его коллег заметила, как мужчины реагировали на нее, и спросила, готова ли она пойти дальше. Когда она это сделала и была щедро вознаграждена за свои усилия, она поняла, что нашла свое призвание. В перерывах между заданиями она свободно владела немецким и английским языками, что повысило ее ценность.


Она наслаждалась относительной свободой жизни в этом сюрреалистическом городе, где люди веселились так, как будто завтрашнего дня не будет. Здесь все было больше, ярче и громче, как будто отрицая зловещий шрам, который проходил через все это, и тьму за его пределами. Город был островом западной культуры в ста пятидесяти километрах от остального свободного мира. Одна из ее мишеней сравнила это с головой, разгуливающей без тела. Каждый выход из Западного Берлина проходил через враждебную территорию. Каждый рейс - только французских, британских и американских авиалиний; немецким авиакомпаниям не разрешался доступ в их собственную бывшую столицу - использовался один из трех узких коридоров через воздушное пространство Восточной Германии.


Городские стены обычно строились для того, чтобы держать чужаков на расстоянии, но здесь чужаки построили стену, чтобы помешать своим людям проникнуть в город. Мэр назвал это "Стеной позора", но люди в ГДР называли это "Антизащитническим шуцваллом". Однажды она ходила посмотреть его, но так и не вернулась. Сторожевые вышки и колючая проволока напомнили ей, что здесь она не была по-настоящему свободной, и чем ближе она подходила к восточной зоне, тем сильнее становилось ощущение, что все что-то замышляют. Шпионы шпионили за другими шпионами, которые, в свою очередь, шпионили за ними. Этот город был холодной войной в пробирке, и ей предстояло сыграть в этом свою роль.


Она допила вино, оплатила счет и вернулась в отель. Вернувшись в свою комнату, она долго принимала горячую ванну - декадентскую западную роскошь, которую она привыкла ценить, - умащивая себя маслами и духами. Этим вечером она впервые официально встретится с Уэзерли в баре отеля. Как правило, одной встречи было достаточно, но его отъезд был запланирован на несколько дней, так что у нее было время преодолеть любую защиту, которую он мог попытаться воздвигнуть. В конце концов, они всегда сдавались. Она еще не потерпела неудачу.


Она ждала в вестибюле, делая вид, что увлечена разговором по телефону-автомату возле бара. На этот раз она не пыталась спрятаться от Уэзерли - она хотела, чтобы он ее заметил. Когда она увидела, что он приближается, она уронила губную помаду. Стук металлической трубки о мраморный пол заставил его посмотреть в ее сторону. Она взяла губную помаду и продолжила свой воображаемый разговор.


Анна подождала, пока он найдет место в баре и заказал свой первый напиток - две порции были его пределом, - прежде чем войти. На заднем плане играл американский джаз. Она была готова ждать, если вокруг него не будет свободных стульев, но ей повезло. Усаживаясь, она подошла достаточно близко, чтобы до него донесся аромат ее духов. Она заказала старомодный хохдойч, в котором слышался баварский акцент, хотя она и не ожидала, что американец обратит на это внимание.


В зеркале за стойкой она увидела, как Уэзерли взглянул на нее. Она коснулась своих волос и разгладила лиф платья. Затем она порылась в сумочке, вытащила пачку сигарет, вытряхнула одну и зажала ее между губами. Она продолжала рыться в сумке, вытаскивая косметику, мелочь и другие безделушки, раскладывая их на стойке перед собой. Через несколько секунд она вздохнула, побросала все обратно в сумочку и оттолкнула ее. Она демонстративно огляделась вокруг, прежде чем нежно коснуться его руки. Она улыбнулась, когда он посмотрел на нее. "Entschuldigen Sie, bitte. Haben Sie Feuer? " спросила она.


Уэзерли нахмурил брови. "Я, э-э, простите?"


"О, английский", - сказала она. "Неважно. Я просил прикурить, но я уверен, что бармен ...


"Нет, подождите. Позвольте мне, " сказал он. Он сунул руки в карманы брюк и достал золотую зажигалку.


Она глубоко вдохнула после того, как он зажег пламя, и выпустила облако дыма в и без того затуманенную комнату. "Спасибо", - сказала она и вернулась к своему напитку. Она сделала глоток, глядя прямо перед собой, ожидая, когда он сделает следующий ход.


"Сегодня я видел танки на улицах", - сказал он.


"Иногда мужчинам хотелось поговорить о самых странных вещах", - размышляла она. Она сделала размеренный глоток из своего бокала и спросила: "Вы впервые в Берлине?"


Он подал знак, чтобы ему подали второй мартини. "Нет", - сказал он. "Хотя прошло уже несколько лет".


"Бизнес?" - спросила она. "Позвольте мне угадать. Ты банкир."


Он рассмеялся. "Нет!"


"Политик?"


Он покачал головой. "Вы никогда этого не получите. Я инженер. Дон Уэзерли."


Она пожала его протянутую руку и наморщила нос - жест, который большинство мужчин, казалось, находили привлекательным. "Вы водите поезда? В зоопарк Банхоф?"


Еще один смешок. "Не такой инженер. Я разрабатываю вещи до того, как они создаются ".


"Как - как они говорят? Architekt ?"


"Вроде того", - сказал он. "Они проектируют здания. Я занимаюсь практически всем остальным. Мосты, дороги и тому подобное. Довольно скучный материал."


Она кивнула. В досье Уэзерли говорилось, что он работал на компанию в Вирджинии. По словам ее кураторов, он был в Берлине, наблюдая за строительством туннелей под стеной, чтобы помогать перебежчикам и создавать шпионские станции. "Вы видели наше великое архитектурное достижение?" Когда он нахмурился, она спросила: "Наша стена?"


"О, да, конечно", - сказал он. "Я даже побывал на другой стороне. Через контрольно-пропускной пункт Чарли - это был незабываемый опыт. Там уныло. Смог и тьма. Никто не хотел со мной разговаривать ".


"Ты выглядишь слишком по-американски", - сказала она.


"Должен ли я?"


"Это довольно очаровательно", - сказала она.


"Вы, конечно, бывали на той стороне", - сказал он.


Она покачала головой. "Кто-то сбежал через стену несколько дней назад. Один из охранников. Они стреляли в него, но промахнулись. Он отправился прямиком в бар. Конечно, у него не было денег, но все угощали его напитками, чтобы отпраздновать его храбрость. После этого им пришлось отвезти его в больницу ". Она улыбнулась и подняла свой бокал. "Willkommen in Berlin ." Он чокнулся своим бокалом с мартини о ее.


"Мне кажется, я видел вас сегодня утром за завтраком", - сказал он. "Что привело вас сюда?"


"Торговая выставка", - сказала Анна. "Тоже скучно. В основном они просто хотят, чтобы я стоял в кабинке и улыбался клиентам ". Это был ее стандартный ответ. Всегда происходила какая-то конвенция. Если бы он хотел знать больше, она могла бы рассказать подробности, но большинству мужчин это было неинтересно. Их вопросы были гамбит-ходом к финальной игре. "Между прочим,я Петра".


К этому времени Уэзерли повернулся к ней лицом, и она сделала то же самое. Время от времени их колени соприкасались друг с другом. Они еще немного поговорили о несущественных вещах. Он наклонился вперед, когда говорил, как будто они были частью заговора, которым в некотором смысле они и были - только не одним и тем же. Он пытался затащить ее в постель, а она пыталась заманить его в ловушку.


"Могу я угостить вас еще одним напитком?" он спросил. Он покраснел. "Или, может быть, поужинать?"


Ей пришлось сдержать смех при виде нетерпеливого щенячьего выражения на его лице. Она ждала достаточно долго, чтобы казалось, что она серьезно обдумывает этот вопрос. "Как насчет обслуживания в номерах?" - ответила она. Ее рука потянулась к переду платья, как будто ее дерзость застала ее врасплох.


"В моей комнате немного беспорядок", - сказал он. "Надеюсь, вы не возражаете". Он сделал знак бармену, чтобы тот оплатил его счет.


"Давайте вместо этого воспользуемся моим", - сказала она. И вот так просто она его заполучила. С этого момента все было предопределено.


* * *


Она позволила Уэзерли поцеловать себя в лифте. Его губы были мягкими. Это была работа, но в ней были свои моменты. Теперь, когда он был на крючке, она могла расслабиться и наслаждаться жизнью.


Она редко позволяла себе думать о последствиях того, что делала. Жизнь, о которой знал этот человек, подходила к концу. Вот он был здесь, думая, что ему так повезло. В некотором смысле, он был, как она предполагала. Его работа привлекла к нему внимание некоторых очень опасных людей, и она с таким же успехом могла готовиться воткнуть стилет ему между ребер. Но его убийство не входило в план. Это привлекло бы нежелательное внимание, а он не был незаменим. Ее кураторы хотели чем-нибудь накрыть его голову, чтобы он выдал информацию. Знания были самым ценным товаром в этом городе. События следующих нескольких часов вызовут едва заметный сдвиг во власти между двумя огромными нациями, стремящимися уничтожить друг друга.


После того, как они вошли в ее комнату и начали раздеваться, он потянулся, чтобы выключить свет, но она попросила его оставить его включенным. "Тем приятнее видеть тебя рядом", - сказала она, но на самом деле она имела в виду "тем приятнее тебя фотографировать". Он смягчился. Они всегда так делали. Обещание секса превратило их в чересчур нетерпеливых и уступчивых подростков.


Позже она действительно выключила свет, но к тому времени ущерб был нанесен. Она некоторое время держала его в своих объятиях - еще одно преимущество этой работы - и слушала, как его дыхание замедляется до глубокого, ровного ритма. Она тихо оделась и выскользнула из комнаты. Ее кураторы убирались утром, после того как объясняли Уэзерли, как все должно было измениться для него.


Сколько из них противостояли им на протяжении многих лет? Она слышала, что был француз, который смеялся и просил копии фотографий, чтобы поделиться ими со своими друзьями, но, как она подозревала, очень немногие сопротивлялись. Стыд был мощным оружием.


Двое мужчин, которых она не узнала, ждали ее внизу. Было почти три часа ночи, и, хотя с улицы все еще доносились отдаленные звуки разгула, в вестибюле отеля было тихо, свет приглушен. Она предположила, что у нее новые кураторы. Их меняли каждые месяц или два. Никто из них никогда раньше не встречался с ней после свидания, но все они вели себя по-разному.


Они отвели ее к машине, ожидавшей у обочины. Один из мужчин придержал для нее заднюю дверь. Он был молод, ясноглаз и нетерпелив. Не в ее вкусе.


* * *


Он все еще был в постели, любуясь узорами, которые утренний свет создавал на потолке, и наслаждаясь послесвечиванием, когда дверь распахнулась и ворвались двое мужчин. На них были темные костюмы, темные шляпы и мрачные манеры угнетенной нации, которую они представляли. У одного мужчины был пистолет. Они вытащили его из постели и усадили в мягкое кресло в углу комнаты.


Стрелок встал перед ним, в то время как другой мужчина отодвинул стул от стола через комнату и встал на него, чтобы снять что-то с панели на потолке. Несколько минут спустя он передал книгу стрелку, который показал ее Уэзерли. Канистра с пленкой.


"Если вам нужны деньги, у меня есть немного наличных", - сказал Уэзерли.


"Он думает, что мы хотим денег", - сказал человек с пистолетом своему спутнику. У него был сильный немецкий акцент. Другой мужчина фыркнул, но ничего не сказал. "Это, - сказал он, помахав фильмом перед носом Уэзерли, " ваше будущее".


Уэзерли ничего не сказал.


"Это может быть сном, или это может быть вашим худшим кошмаром". Он сделал паузу. "Разве она не была прекрасна, наша маленькая Анна?" - сказал мужчина. "Надеюсь, она того стоила".


Уэзерли хранил молчание.


"Знаете, наши камеры очень хороши. Четкие картинки, каждый раз. Представьте, что подумает ваш босс, когда узнает, чем вы занимались. " Он подмигнул Уэзерли. "Не обращайте на него внимания - может быть, ему все равно. Но как насчет вашей жены? Или ваших детей. Ваш маленький мальчик и ваша дочь. Мы знаем о тебе все, Дональд Уэзерли. Где вы работаете. Где ты живешь. Даже если вы ходите в церковь. Все узнают, что ты за человек. Мы украсим ваш район фотографиями. Ты потеряешь все ".


Уэзерли оставался тихим, но внимательным. Он облизнул губы.


"Или мы могли бы просто спрятать эту маленькую пленку". Он положил его во внутренний карман своего пиджака. Он похлопал себя по груди. "Мило и безопасно. Решать вам ".


"Чего ты хочешь?" - Спросил Уэзерли.


"Только немного информации. Мы понимаем, что вы проектируете несколько туннелей. Неважно, откуда мы это знаем - мы знаем. Расскажите нам, где они будут построены и когда, и для чего они предназначены, и все это может стать нашим маленьким секретом ". Он улыбнулся. "Возможно, это даже принесет вам немного денег. Если вы предоставите удовлетворительные результаты ". Он сделал паузу. "Сейчас и, конечно, в будущем".


Было много чего, чтобы принять. Другой человек, возможно, был бы ошеломлен неожиданной ситуацией и решениями, которые он был вынужден принимать под давлением. Однако он слышал те же угрозы по меньшей мере дюжину раз до этого, в Вене, Лондоне, Вашингтоне, Хельсинки, Осло, Женеве, Бонне и Париже. Если бы его звали Дональд Уэзерли и если бы у него была семья в Норфолке, штат Вирджиния, он, возможно, был бы обеспокоен. Он не сказал ни слова. Он просто скрестил ноги, сложил руки и ждал.


Стрелок сказал: "Вы понимаете, о чем я говорю?" Он приблизился, держа пистолет на уровне пояса, близко к телу.


Дверь гостиничного номера распахнулась, и в комнату ворвались несколько вооруженных мужчин. Стрелок бросил оружие и поднял руки. Другой мужчина, захваченный врасплох в равной степени, не оказал сопротивления. Менее чем через минуту его и его сообщника вывели из комнаты в наручниках. Куда они пошли и что случилось с ними - или с "Петрой", которую могли схватить, когда она выходила из отеля, - его по-настоящему не интересовало. На данный момент его работа была закончена.


Он задавался вопросом, куда приведет его операция "Пасека" в следующий раз. Он надеялся, что это будет что-то интересное. Ему была бы присвоена тщательно сконструированная личность и прошлое, которые сделали бы его главной мишенью для иностранных агентов. О его предстоящем прибытии стало известно по различным тайным каналам и от двойных агентов. Если бы другая сторона не заглотила наживку, он бы наслаждался приятным отпуском в городе, который иначе, возможно, не успел бы посетить, прежде чем перейти к следующей работе. В конце концов, другая сторона разгадала бы схему, и им пришлось бы попробовать что-то другое.


Он говорил правду, когда сказал Петре - или Анне, - что раньше бывал в Берлине. Предыдущий раз это было десять лет назад в рамках операции "Секундомер", когда они прокладывали туннель в российский сектор, чтобы подключиться к коммуникациям Красной Армии. Крот сообщил русским о существовании туннеля еще до того, как он был закончен, хотя прошли годы, прежде чем МИ-5 и ЦРУ узнали об этом. Все это часть игры. Это не часто было похоже на шахматы, как утверждали многие. Фигуры противника редко убирались с доски, как это было сегодня утром, и они были всего лишь пешками. Это было больше похоже на игру в Реверси, где противоборствующих игроков окружали и заставляли менять пристрастия, пока одна сторона не контролировала всю доску.


Он был на грани ухода на пенсию, когда его пригласили присоединиться к операции "Пасека". Им нужны были мужчины определенного возраста, и он соответствовал всем требованиям. Как только его роль была объяснена, как он мог отказаться? Выгоды были очевидны - и вдобавок ему заплатили.


Он оделся, умылся и причесался, прежде чем спуститься вниз позавтракать. Он нашел место за столиком рядом с тем, который занимала симпатичная молодая женщина, которая была одна. Она взглянула на него, затем вернулась к своим мюсли и йогурту. Так обычно работал мир. Какая здравомыслящая молодая женщина заинтересовалась бы таким стариканом, как он?


"ДОМ ТЫСЯЧИ ГЛАЗ"

КАТЯ ЛИФ


Я


Берлин, август 1961


Конрад снял винтовку с плеча и прицелился в тот момент, когда услышал глухой удар. Через дорогу от того места, где он охранял границу, женщина довольно драматично оступилась. Он сморгнул пот, заливавший ему глаза из-под шлема, и увидел, что женщине на вид было за тридцать. Она была нагружена сумками с покупками, и, казалось, что-то выпало из одной из них. Пучок чеснока сбросил бумажную кожуру, когда он подпрыгивал на потрескавшемся тротуаре, остановившись недалеко от змеи из колючей проволоки, отделяющей восток от запада.


Изгиб скул этой женщины что-то всколыхнул в Конраде, и на мгновение он представил прикосновение к ее коже, ее мягкость, даже ее вкус. Он мимолетно подумал об Эмили. Как давно он ее не видел? Проглотив щемящее сожаление о ее потере, он взглянул на часы. Время подходило к концу, и он проголодался. Он снова надел свою винтовку. Он собирался принести чеснок и бросить ей обратно, когда его опередил Ханс, коллега-охранник.


Женщина как раз скрылась из виду, когда взрыв оторвал Ганса от земли. Конрад бросился к нему вместе с Акселем, его старым другом и тоже охранником. Когда дым рассеялся, стало очевидно, что Ганс мертв. Его затылок был раздроблен, нити крови кружились кружевами на засушливой земле. Его голубые глаза, застывшие, смотрели в никуда.


В какофонию панических голосов ворвался вой сирены. Собратья из Восточного Берлина наблюдали за происходящим через пыльные окна квартир, вид из которых радикально изменился с открытой улицы на колючую проволоку. Конрад осмотрел улицу в поисках каких-либо следов женщины. Каким-то образом она растворилась в хаосе.


* * *


На следующий день появились "стервятники". Первые три репортера пришли пешком, с блокнотами, а четвертый - на ржавом синем велосипеде с камерой, привязанной к спине. Конрад подавил внутренний порыв ревности; в детстве у него был велосипед, но его украл сын соседа, который был нацистом. Родители Конрада не смели жаловаться. Аксель бы запомнил этот велосипед, поскольку он сам иногда брал его напрокат, когда они были мальчишками. Теперь друзья взглянули друг на друга и в молчаливом согласии отказались как-либо реагировать на хищников по ту сторону границы. Ханс умер мученической смертью за социализм, и если они не смогли разобраться в этом сами, это была их потеря.


"Офицер!" Репортер соскользнул с велосипеда и снял крышку с фотоаппарата. "Помашите нам".


Конрад пересек границу, не меняя походки и даже не взглянув на молодого человека, которому на вид был двадцать один или двадцать два года, ненамного старше его самого. Он должен был понять, что Конрад никак не мог ответить. Если бы он это сделал, его командир устроил бы ему суровый разговор; но, что еще хуже, его погубила бы собственная совесть.


Они швыряли свои вопросы, как камни.


"Каково было видеть, как умирает твой товарищ?"


"Был ли идентифицирован бомбардировщик?"


"Почему она это сделала? По вашему мнению. Почему?"


"Что с ней теперь будет?"


А затем по западным странам прокатилась волна смеха. Журналистам нравилось интерпретировать Германскую Демократическую Республику в интересах остального мира, хотя то, что они придумали, было предсказуемо, в основном что-то о советском империализме, лицемерии, тирании.


Конрад проигнорировал их. Он был хорошо воспитан и гордился своей работой по охране границы. Две половины Германии были слишком философски противоположны, чтобы сосуществовать. Чтобы ГДР процветала, капиталистов нужно было не пускать. Что касается вопроса о содержании жителей Восточного Берлина в тюрьме, его отец, школьный учитель с некоторой местной известностью, объяснил, что ресурсы новой нации уязвимы, и было невыносимо продолжать позволять людям жить на востоке и работать на западе, пожинать плоды социализма, одновременно обогащаясь на грязном капитализме. "Бездушие жадности", - так его отец назвал этот вид двойного гражданства в разрушенной Германии. Тем не менее, Конрад был удивлен не меньше других, когда за одну ночь появились мотки проволоки - основа стены, которая ввела в действие новые правила невмешательства в эмиграцию. Однако через несколько дней он привык к этой идее и нанялся охранником, пока постепенно возводилась постоянная стена.


"Дайте нам что-нибудь", - крикнул репортер. "Что угодно. Улыбка."


Конрад неуклонно шел по своему маршруту. Это была не его проблема, если вчера они пропустили "чесночную бомбу", если сегодня их камеры жаждали какой-нибудь пищи. Это исходило не от него.


Когда, наконец, появилась его смена, он передал свою винтовку и отдал честь. Он с некоторым разочарованием отметил, что Аксель, с которым он часто пил пиво после работы, все еще на дежурстве. Конрад отправился домой.


* * *


"Я видел, как вы восхищались велосипедом репортера". Герр Мюллер, пожилой мужчина, с которым недолго встречалась его сестра Габи, остановился на собственном блестящем черном велосипеде. Он похлопал по рулю. "Хочешь прокатиться с ней?"


"Это прекрасно. Где вы это взяли?"


"Купил это у коллеги в прошлом году". Конрад безуспешно пытался вспомнить, чем именно герр Мюллер зарабатывал на жизнь. "Я подумываю о том, чтобы избавиться от этого. Он занимает слишком много места в моей квартире, и я никогда на нем не езжу ".


"Сейчас ты на коне".


"Подумал, что если я приглашу ее на свидание, это поможет мне принять решение".


"И это было?"


Герр Мюллер пожал плечами, и внезапно Конрад вспомнил, почему его сестра порвала с ним. Дело было не в его относительном возрасте, а в его неспособности остановиться на чем-либо, вообще на чем угодно.


"Давай, попробуй ее, я не возражаю".


Конрад дважды водил ее по кварталу, каждый раз, проходя мимо, помахивая герру Мюллеру. Он наслаждался ощущением скольжения. Это было волнующе. Он решил, что хочет велосипед.


"Я куплюсь на это у вас", - сказал он Мюллеру, думая, что сможет избавить человека от его нерешительности, высказав это прямо. "Назови свою цену".


Когда Мюллер улыбнулся, на его висках пролегла сеть глубоких морщин. Он был даже старше, чем думал Конрад. Его родители считали, что его сестра сделала правильный выбор, выйдя замуж за мужчину, более близкого ей по возрасту. Теперь у них было двое детей, и Лутц добросовестно работал в мясной лавке, где провел свою жизнь его собственный отец. Он был типичным хорошим человеком, или, как выразилась его сестра, "достойной добычей". Но у Конрада возникли подозрения после того, как он услышал об этом от друга, который заметил его шурин на Норманштрассе в Лихтенберге, идущего в направлении штаб-квартиры Штази. Одно дело - открыто работать на ГДР, как Конрад, в военной форме, чтобы все знали, кто ты и за что выступаешь. Совсем другое - работать тайно в качестве неофициального сотрудника полиции, донося на своих друзей и семью. Было невозможно узнать, кто был IM, а кто нет. Вам все время приходилось быть начеку, не то чтобы Конраду было о чем беспокоиться. Несмотря на это, было хорошо известно, что когда берлинца видели в Лихтенберге, скорее всего, он наносил визит в Дом тысячи глаз.


"Назовите свою цену." Мюллер рассмеялся. "Ты говоришь как истинный вест".


"Я только имел в виду, что -"


"Расслабься, сынок. Вы не понимаете шуток? Вот что я вам скажу: оставьте ее у себя до завтра, и мы определимся с ценой. То же время и место. Кто знает? Может быть, я даже отдам ее тебе даром ".


Конрад уехал под мелово-голубым небом и в конце концов вернулся домой во Фридрихсхайн кружным путем, более чем на час позже обычного. Его отец стоял возле их дома, ему запретили выходить из квартиры и курить сигару на тротуаре. Он болтал с бакалейщиком, который тоже курил, когда появился Конрад в своей униформе на велосипеде герра Мюллера.


Ярость, отразившаяся на лице его отца, так поразила Конрада, что он чуть не упал с велосипеда. "Ты что, с ума сошел?" его отец прошипел тоном, новым для Конрада, который всегда восхищался уравновешенным характером своего отца. "Слезай с этого велосипеда. Прекрати сейчас же ".


"Успокойся, Эрих", - посоветовал бакалейщик низким голосом, практически шепотом. "Вы же не хотите привлекать внимание к ситуации".


"Какая ситуация?" - Спросил Конрад. "Это принадлежит герру Мюллеру. Ты помнишь его, отец - того, кого Габи бросила ради Латца. Он одолжил мне ее до завтра ". По причинам, которые Конрад не смог расшифровать, упоминание о том, что он на самом деле подумывает о покупке велосипеда, показалось плохой идеей.


Велосипед-нарушитель, который теперь спрятан в прихожей квартиры, которую он делил со своими родителями, он подслушал, как они отчаянно шептались на кухне, хотя и не мог разобрать, о чем они говорили. В конце концов появился его отец с бутылкой шнапса и двумя стаканами и усадил сына в гостиной для мужского разговора.


"Шуманы не ездят на велосипедах", - начал его отец. Конрад заметил, что, когда его отец провел пальцами по своим редеющим седым волосам, его рука задрожала. "Что случилось?" - Спросил Конрад. "Это из-за вашего здоровья?"


Его отец допил свой шнапс и налил еще. Конрад не притронулся к своему. "Со здоровьем у меня все в порядке, как и у твоей матери. Но, пожалуйста, выслушайте меня. Байка должна быть запущена ".


Конраду было девятнадцать. Через два месяца ему исполнилось бы двадцать. Он скрестил руки на груди и стал ждать объяснений, которые, по его мнению, он должен был получить.


"Дело вот в чем", - наконец начал его отец. "В наши дни велосипед - это не велосипед".


"Что это значит?"


"Женщина, которая вчера бросила чеснок, ее нашли? Вы думали о том, что с ней будет?"


"Она предательница. Она убила Ганса. Почему тебя волнует, что с ней случится?"


"Позвольте мне кое-что вам объяснить". Его отец говорил тем тоном, которым разговаривал со своими учениками, тем же тоном, которым он часто просвещал Конрада и Габи на протяжении всего их детства. Его голос упал до шепота, и он наклонился ближе, как будто боялся, что его подслушают. "Велосипед нужен для того, чтобы легче передвигаться".


"Точно".


"Не перебивай. Позвольте мне закончить." Взволнованный, он налил себе третью порцию шнапса.


У Конрада сжалось горло. Было что-то, что его отец должен был сказать, но не знал как. Никогда раньше он не видел этого человека безмолвным. Он положил руку на колено своего отца. "Не волнуйся. Сегодня вечером я верну велосипед герру Мюллеру. Возможно, Габи все еще знает, где он живет."


"Вы не знаете, что значит велосипед в наши дни. Вы не понимаете." Когда рука его отца легла поверх его руки, липкий жар был невыносимым, но он оставил свою руку там, где она была. "IM ездят на велосипедах, чтобы быстро передвигаться, и им дают разрешение на проход через контрольно-пропускные пункты".


"Но это невозможно, - утверждал Конрад, - чтобы каждый, у кого есть велосипед, был IM".


"Кто еще в наши дни может позволить себе велосипед?"


"Вы как-то сказали, что до войны у многих людей были велосипеды".


"Конрад, мне нужно напомнить тебе, как мало людей пережило войну?"


Конечно, он этого не сделал; это было нелепое предложение. Почти ничего не сохранилось. Каждое здание в Берлине было изуродовано пулевыми отверстиями. Все евреи исчезли. Почти все на востоке обходились тем немногим, что осталось после того, как СОВЕТЫ их зачистили, в то время как запад восстанавливал себя и посмеивался над ними по ту сторону границы.


"Я часто задавался вопросом, " отважился Конрад, интересуясь, что думает его отец о деликатной проблеме осведомителей, и теперь сомневаясь в глубине его озабоченности, - предоставляют ли IM необходимую услугу, даже если нам неудобно, когда мы не знаем, кто это ..." Как именно это сформулировать?


"Предаю тебя", - выплюнул его отец.


"Но является ли это предательством, когда это делается на благо страны? Мне не нравятся IMS больше, чем вам, но я задавался вопросом об этом. У Мильке, должно быть, была веская причина нуждаться в них. Ни для кого не секрет, что разделение страны было непростым делом ".


Рот его отца сжался. Пугающая ясность появилась в его глазах. "IMS - это отбросы. Мильке в них не нуждается, он их хочет. Он боится ослабить хватку на наших горлах ".


Конрад впервые услышал, как его отец так горько отзывался о лидере ГДР. Он был захвачен врасплох и ждал, когда выльется остальное.


"Ты помнишь, когда тебе было семь, я уехал на пять месяцев?"


"Конечно, я помню". Их мать объяснила, что их отец был в экспедиции по подготовке учителей, которая в то время казалась правдоподобной, но внезапно перестала.


"Я был в тюрьме, сначала меня пытали, затем поместили в одиночную камеру. И в чем заключался мой проступок?"


Преступление? Его отец? Конрад никогда не знал более лояльного гражданина, чем его отец, вот почему ему была доверена честь обучать самые молодые умы новой страны.


"Однажды днем я сел за чашку кофе. За соседним со мной столом сидел мужчина. Я никогда не видел его раньше. Я не знал его имени или чего-либо о нем, только то, что он пил пиво за соседним столиком. Я спросил его о времени. Это был мой проступок. На следующий день меня арестовали по обвинению в подрывной деятельности. По-видимому, человек с пивом был шпионом для американцев. Они хотели знать, о чем мы говорили. Они хотели знать, "завербовал" ли он меня. Они не давали мне уснуть четыре ночи подряд. Не спи, Конрад, ты понятия не имеешь, каким безумцем это тебя делает. Совсем не спать и очень мало еды или воды. Я думал, что никогда больше не увижу вас, дети, или вашу мать. Я был не в своем уме ".


"Так ты признался?"


"Они никогда не ломали меня. Во всяком случае, не так. "


"Тогда как?" Конрад, как никто другой, знал, что предателей, даже предполагаемых предателей, не выпускают обратно в общество, не заплатив за это определенную цену.


"С меня взяли обещание. Я поклялся год за годом учить своих студентов, всех их, самым чистым ценностям ГДР. Если я хотел снова увидеть свою семью, это было то, что я должен был сделать. И я сделал это, не так ли?"


"Чему ты учил их раньше?"


"Математика. Наука. История. Литература. Задавать вопросы и критически мыслить. После этого я посвятил свои уроки преимуществам социализма и продолжаю это делать ".


Отец наблюдал за ним, ожидая, пока до него дойдет: новое понимание того, что на протяжении большей части жизни Конрада его отец был не совсем тем, кем казался. "Теперь я понимаю, почему вы не хотите, чтобы я выглядел как IM".


"Не позволяй им превратить тебя в монстра, - прошептал его отец, вцепившись руками в колени, с острыми, как хрусталь, глазами, - как они сделали со мной. Я не могу с этим жить. Вы понимаете?"


"Я пойду прямо сейчас и найду Габи. Я дойду до ее квартиры пешком, оставлю велосипед здесь, и когда у меня будет адрес Мюллер, я дождусь темноты и верну его ".


* * *


Конрад, пошатываясь, добрался до Мюллера, и за те двадцать минут, что потребовались, чтобы добраться туда, он попытался, но не смог переварить признание своего отца. Все эти годы его отец, человек, которого он любил и уважал превыше всех остальных мужчин, человек, которому он подражал, человек, которым он надеялся гордиться, надев форму ГДР, поддерживал свой лояльный имидж под давлением. Конрад чувствовал себя в ловушке зыбучих песков растерянного разочарования.


Пожилая сестра Мюллера открыла на звонок, выглянув через занавески на улицу. Через несколько мгновений в дверях появился сам Мюллер.


"Что это? Я думал, мы договорились на завтра."


"Я уже принял решение. Спасибо, но мне это не нужно." Конрад прислонил велосипед к изуродованной пулями стене здания Мюллеров. В лунном свете он смог разглядеть, что кто-то оставил наперсток в одном из отверстий. Для Конрада это не имело смысла. Сегодня вечером ничто не имело смысла. Он повернулся, чтобы уйти.


Мюллер шагнул вперед и схватил Конрада за руку. "Я не приму "нет" в качестве ответа". В странных ночных тенях Конрад заметил, что у мужчины выпячивается подбородок, который, казалось, быстро старел с каждым разговором.


"Я принял решение".


"Меня не волнуют деньги. Я скажу вам правду." И тут Мюллер наклонился, чтобы прошептать на ухо Конраду. "Это моя сестра. Она сказала мне, что если я не избавлюсь от велосипеда, она вышвырнет меня вон. Вы окажете мне услугу, сняв это с моих рук ".


"Я хотел бы помочь вам, герр Мюллер. Мой отец попросил меня вернуть его. Спокойной ночи."


"Когда Эмили бежала на Запад, она была беременна".


Конрад обернулся, чтобы посмотреть на Мюллера, который теперь стоял в темноте, его лицо почернело. За его спиной мерцал наперсток.


"Кто положил этому конец?" Мюллер продолжил. "Ты или она? Или она оставила тебя без присмотра, не упомянув, что собирается перейти на другую сторону?"


Конрад уставился на Мюллера, но непостижимый наперсток продолжал отвлекать его внимание. Почему это было там? Откуда этот человек что-либо знал об Эмили? Он изо всех сил пытался вспомнить, когда именно он был с ней в последний раз. Сколько времени прошло с тех пор, как она сбежала на запад? Он предположил, что пятнадцать месяцев были ответом на оба вопроса.


"Я не понимаю, почему вы упомянули Эмили, - сказал Конрад, - когда наш бизнес касается только этого велосипеда".


"Дезертирство твоей девушки может плохо для тебя выглядеть, ты так не думаешь? Особенно теперь, когда она родила твоего ребенка ".


Рожденный. Ребенок. Действительно ли было возможно, что он в девятнадцать лет уже был отцом? Его взгляд растаял от твердого наперстка в отверстии от пули.


"Мне кажется, герр Шуман, что кто-то может подумать, что у вас есть веские причины последовать за ней. Кто бы не хотел увидеть своего собственного ребенка?"


"Я не уверен, почему я должен вам верить, герр Мюллер".


"Но вы уверены, почему не должны?" Теперь он вышел из темноты, его старое лицо казалось бледным в слабом лунном свете. "Я могу решить эту проблему за вас, если вы мне позволите".


"Я пока не уверен, что это проблема, при всем моем уважении".


"При всем моем уважении. " Мюллер рассмеялся. "Я не твой отец, мальчик. Поверьте мне. Садись на велосипед."


"Нет, спасибо".


"Я настаиваю. Ты сядешь на мотоцикл, и я защищу тебя от сильных мира сего. Одна рука моет другую. Вы понимаете?"


Наконец, Конрад понял.


"А если я откажусь?"


"У меня не будет другого выбора, кроме как сообщить об этом факте. Как это будет выглядеть? Кто-то может подумать, что ваша униформа - это просто костюм, чтобы держать вас рядом с границей, давая вам возможность перебраться на другую сторону до того, как стена будет полностью построена. Для вас это может выглядеть очень плохо, герр Шуман. Отказ от сотрудничества. Ребенок по ту сторону стены. Если это не вызывает подозрений, то я не знаю, что это такое ".


Ничего подобного Конраду никогда не приходило в голову. Он охранял границу из гордости, когда строилась стена, чтобы угодить своему отцу и самому себе. Он ни разу не рассматривал свою ежедневную близость к Западу как какое-либо искушение. В его ушах звучали слова его отца: "Не позволяй им превратить тебя в монстра, как они сделали со мной". Но его отец не был монстром. Кто был хорошим человеком, если не его отец?


"Вам будет лучше, если вы согласитесь на велосипед, - настаивал Мюллер, " как и всей вашей семье. Насколько я понимаю, у вашей сестры теперь тоже есть дети?"


Едва завуалированная угроза в адрес детей Габи поразила Конрада. Очевидно, он должен был стать информатором, иначе. Не раздумывая больше ни секунды, он снял велосипед со стены, сел на него и поехал домой. Однако он не принес это в квартиру. Вместо этого он прислонил книгу к дереву за углом, надеясь, что, когда вернется за ней, она исчезнет. Но, к его ужасу, на следующее утро велосипед ждал его именно там, где он его оставил. Он решил, что лучше поехать на нем на работу, чем допустить, чтобы его отец увидел его брошенным у дерева, или Мюллер перехватил его по дороге домой без него.


* * *


"Вы слышали новости?" Аксель приветствовал Конрада, когда они готовились занять свои посты.


"Какие новости?"


"Женщина-бомбист. Ее поймали."


"И?"


"Она жена пекаря с тремя детьми дома. Она будет повешена ".


Конрад на мгновение задумался, как зовут эту женщину. Он все еще мог видеть изгиб ее щеки. Если бы он знал ее имя, он бы оплакивал ее, поэтому решил не выяснять. Вместо этого, импульсивно, он спросил: "Поскольку ты все знаешь, Аксель, что ты можешь рассказать мне об Эмили?"


"Эмили?"


"Неважно. Я не знаю, почему я спросил. " Будет ли все, что Аксель скажет ему сейчас, пищей для Штази, этого огромного железного уха, которое нависло над ними и ничего не забыло? Конрад пытался не слушать ответ, но обнаружил, что не может сопротивляться.


"Я слышал, у нее был ребенок. Разве вы не знали?" Аксель подошел так близко, что Конрад был уверен, что уловил запах смородиново-малинового пудинга, который фрау Бауэр иногда готовила после школы. Знакомый, но далекий аромат вызвал у него каскад сожалений. Он должен был потерять своих друзей, всех их, он был уверен в этом. Ему нужно было молчать, ничего не говорить, ничего не слышать, но была еще одна вещь, которую он чувствовал себя обязанным спросить.


"Мальчик или девочка?"


"Я слышал оба, поэтому не могу вам рассказать".


"Почему ты не сказал мне об этом раньше?"


"Только для того, чтобы причинить тебе боль?"


Утро шло своим чередом, и впервые он задался вопросом, что он делает и кому он может доверять. Как получилось, например, что Аксель слышал об Эмили и ребенке, а Конрад нет? Был ли герр Мюллер уже IM, когда они с Габи были вместе, и если да, шпионил ли он за своей сестрой и, возможно, за всей семьей Шуман? Что, если вообще что-нибудь, знала об этом Габи? Теперь, по мере того как проходил день, минуты превращались в часы, каждый усугублял свое горе. Не помогло и то, что та же группа репортеров заняла свои обычные места в ожидании чего-то нового.


"Жена пекаря!" Один из них попытался привлечь внимание Конрада. "Что вы об этом думаете?"


"По вашему мнению, она могла нанести больший ущерб, подложив взрывчатку в буханку хлеба?" Почему чеснок?"


"По вашему мнению, была ли жена пекаря предательницей народа?"


"На ваш взгляд, что она заявила, бросив свою маленькую чесночную бомбу?"


Работа Конрада заключалась не в том, чтобы придерживаться своего мнения. Его работой была охрана границы. Но в конце того дня, когда герр Мюллер перехватил его, стало ясно, что у него теперь есть и другая работа. Сегодня Мюллер ехал на красном велосипеде рядом с Конрадом по проспектам Митте.


"Итак, расскажите мне", - начал Мюллер. "Что вы с вашим другом обсуждали этим утром на границе?"


"Вы были там?" Конрад ускорил шаг, но Мюллер только последовал за ним.


"Я задаю вопросы. Так скажи мне. Что на уме у Акселя Бауэра в эти дни?"


"Ничего. Погода."


"Вы хотите сказать, что он не рассказал вам об Эмили?"


"Откуда ты знаешь, о чем мы говорили?"


На это Мюллер рассмеялся и уехал в другом направлении. Возвращаясь домой, Конрад слышал издалека хихиканье мужчины. Он снова прислонил велосипед к дереву и был разочарован на следующее утро, когда он все еще был там.


Он больше не разговаривал с Акселем; это казалось слишком опасным. И теперь он обнаружил, что, когда репортеры окликали его, провоцируя своими вопросами, он иногда внимательно слушал. Он хотел бы поделиться своими новыми заботами с отцом, но видел, что его родители смирились со своим прошлым выбором и надеялись только, что их дети пойдут по пути наименьшего сопротивления. Путь, который, как считал Конрад, для него больше не существовал.


Однажды днем, когда он шел по границе, его внимание привлек черный велосипед, прислоненный к фонарному столбу, его велосипед, с его угрожающим блеском. Он ненавидел это. Мюллер ждал его каждый вечер, спрашивая, что охранники обсуждали в перерывах. Как будто он говорил с кем-нибудь в эти дни. Там, вдалеке, был Аксель. Он вспомнил, как в детстве они со своим другом поздно ночью прятались в самодельной палатке, загибая пальцы, чтобы заставить теневых кукол танцевать на светящейся белой простыне, которую они стащили из шкафа в прихожей. Он моргнул, прогоняя воспоминание. Аксель был потерян для него. Сейчас любая близость была бы невозможна; никому нельзя доверять, включая его. И Эмили. Когда-нибудь, когда он оглянется назад, будет ли она мерцать в его памяти как его единственная любовь? Когда он думал о слухах об их ребенке, кровь бешено стучала у него в висках, оглушая его против обычной дисциплины его мыслей. Ганс был мертв. Аксель был незнакомцем. Его отец был убит горем. Эмили исчезла в мире, который он упорно отказывался себе представлять.


Внезапно, не задумываясь, Конрад повернулся лицом к объективу фотографа ... и услышал щелчок.


"Давай", - крикнул мужчина. "Дайте нам на что посмотреть".


Прежде чем он понял, что происходит, Конрад пролетел над колючей проволокой, бросил винтовку на восточной стороне и внезапно приземлился на западе.


Последовавший за этим хаос был мгновенным. Аксель и другой охранник побежали, чтобы перехватить его, но было слишком поздно. Камера фотографа безжалостно щелкала, фиксируя каждое движение Конрада. К ним присоединились другие. Механические щелчки и жужжание звучали более ненасытно, чем любой из возбужденных голосов. Люди кричали, но он не слышал ничего существенного. Это произошло быстро: внезапно, без раздумий, с ним было покончено. На мгновение его тело показалось легким, как перышко, хотя, приземлившись, он ощутил всю силу своего веса. Он подумал о разочарованиях своего отца, о незаживающей ране собственной неуверенности и побежал.


II


Здание Эмили Кройцберг было бы видно со стороны Берлина, где жил Конрад, если бы он знал, куда смотреть. Оказалось, что она зашла не очень далеко, но запад есть запад, а восток есть восток, независимо от того, находились ли вы в дюйме или миле от границы.


Ее окно было открыто. С улицы внизу он увидел белые занавески с пятнами, колышущиеся на вялом летнем ветерке. Пара книг была сложена рядом с хрустящим на вид стаканом, наполовину наполненным водой. Пронзительный детский плач последовал за дуновением ветра, донесшимся с улицы, и болезненно отдался в ушах Конрада.


Входная дверь здания не была заперта, поэтому он вошел прямо внутрь. Он поднимался по ступенькам парами, пока, затаив дыхание, не добрался до третьего этажа и трижды постучал.


Фарфоровое личико Эмили, застывшее, как у куклы, сохраняло самообладание, когда она открыла дверь и увидела его. "Я видел газеты". Она накрасила губы той же алой помадой, что и раньше.


"Могу я войти?"


"Почему ты так долго?"


"Я был занят". Ему не нужно было объяснять, почему ему потребовалась почти неделя, чтобы найти ее. Союзники всегда задерживали и допрашивали перебежчиков до тех пор, пока их мотивы не были полностью поняты.


Она была одета для офиса в юбку и блузку и была босиком; красный лак на ногтях ее ног был сильно обломан. Конрад стоял у входа в ее маленькую гостиную и прислушивался, не появится ли ребенок. Прохладное молчание нервировало его. Он был уверен, что слышал, как оно плакало.


"Где это?"


"Какое приятное приветствие". Она плюхнулась на потрепанный диван, обхватив колени перед собой. В комнате было мало мебели, кроме дивана и стола с единственным стулом. Никаких признаков ребенка не было. На каминной полке в другом конце комнаты пара кирпичей служила подставками для книг, между ними боком лежала одна книга. Это была та Эмили, которую он помнил: случайная, импровизирующая, читательница. Часто эгоистичны. "Почему ты здесь, Конни?"


Однажды она прошептала это ему на ухо на пике страсти. Конни.Дразнит его, называет женским именем, как раз в момент его освобождения. Она была его первой и единственной любовницей. Он предполагал, что они поженятся, и был опустошен, когда она исчезла через границу без предупреждения.


"Просто скажи мне: это правда, что у тебя был наш ребенок?"


Ее глаза были черными косами на белом лице. Новая стрижка пажа сделала ее суровой. Наконец, она ответила: "Я сдалась. Я должен был. Я не смогла бы справиться сама с ребенком ".


"Почему ты не сказала мне, что ждешь ребенка?"


"Я не знал, пока не оказался уже здесь, а потом это больше не имело значения. Я не собирался возвращаться, а ты не собирался приходить. Ты всегда был для меня слишком хорошим товарищем ".


"И все же я здесь".


"Почему?"


Это был отличный вопрос. "Правда в том, что я бы предпочел быть дома".


"Но ты перешел на сторону врага".


"Это был импульс. Я хотел ... " У него не хватило слов. Это было не так просто, как найти ее и узнать правду. Он хотел сбежать от Мюллера и от черного велосипеда. "Это был мальчик или девочка?"


"Я не знаю".


"Как это может быть?"


"Им было приказано не говорить мне в больнице. Я даже никогда этого не видел ".


"Так вы не знаете, где это сейчас?"


"Как я мог?"


Она ушла от своего новорожденного точно так же, как ушла от него. Ее беспощадность была электризующей. Он задавался вопросом, говорит ли она правду; действительно ли у них был ребенок. Дрожь холода прошла по его телу. Почему он был здесь?


"Хочешь что-нибудь выпить?"


Он сел рядом с ней. "Почему бы и нет?"


Они пили пиво до полуночи, после чего было решено, что он должен провести ночь на ее диване. На вторую ночь он был в ее постели. Вскоре для него вообще не стало смысла уходить.


* * *


"Стена скоро будет закончена", - прошептала Эмили ему на ухо. "Они говорят, что это полностью изолирует Западный Берлин, превратит нас в маленький остров для самих себя".


Конрад подумал о своих отце и матери, оказавшихся в ловушке на другой стороне. Он писал им несколько раз, но сомневался, что хоть одно из его писем дошло. "Мне нужно увидеть своих родителей".


Простыня соскользнула, когда она приподнялась на локте, обнажив свою маленькую грудь. "Я знаю способ, которым мы оба можем вернуться".


"Ты сказал, что из тебя никогда не получится хорошего социалиста".


"Это не то, что я имею в виду". Без ее помады, дикой самоуверенности в этой ярко-красной полоске, ее улыбка выдавала редкую уязвимость. Он поцеловал ее.


"Что вы имеете в виду?"


"Ты увидишь". Она откинулась на подушку и закрыла глаза. Голубые тени от вчерашнего макияжа задержались в расслабленных складках ее век. Смочив палец, он разгладил краску. Ему не нравилось, когда она становилась загадочной.


"Объясните", - настаивал он.


"Ты действительно хочешь вернуться?"


"Да, но только если ты пойдешь со мной". Он поцеловал ее, и она обвила его руками.


"В городе появился кто-то очень особенный", - прошептала она ему на ухо. "Он может нам помочь. Мне сказали, что он готов встретиться с нами сегодня ".


* * *


Стройный мужчина в костюме и галстуке полулежал в мягком кресле в задней комнате строительной компании, где работала Эмили. Его темные волосы были аккуратно зачесаны со лба, а ногти были заметно чистыми. Невозможно было отрицать его элегантность. Он держал на колене крошечную чашечку эспрессо на блюдце.


"Это Миша", - сказала Эмили Конраду, как только они вошли. Он удивился, почему она не представила и его тоже. Знал ли этот человек, кем он был?


"Приятно познакомиться с вами, герр -"


"Волк". Его голос был таким же безупречным, как и его маникюр, без интонации. Имя Миши Вульф отозвалось далеким звоночком в сознании Конрада. И тогда это поразило его, как удар грома.


Маркус "Миша" Вульф был вторым по званию в Штази, печально известном руководителе шпионажа, который руководил главной разведывательной службой. Ходили слухи, что HVA запустила свои щупальца по всему миру, и хорошо известно (хотя и редко обсуждается), что восточногерманская тайная полиция вербовала людей повсюду и с жадностью. Должно быть, это был какой-то абсурдный сон - найти Вульфа в пыльной подсобке мелкого капиталистического предприятия в Западном Берлине. Если, конечно, этот бизнес не был прикрытием. Конрад взглянул на хорошенькое личико Эмили и не увидел ничего, что отличалось бы от прежнего.


Вульф поставил чашку с блюдцем на подлокотник кресла и встал. Он был высоким, с бесхитростными манерами, которые господствовали в комнате. "Потребовалось некоторое время, чтобы понять, как доставить вас сюда".


"Я не могу представить, почему вы заинтересовались мной, герр Вольф".


"Это была идея Эмили. Мне сказали, что вам можно доверять."


Она кивнула, заслужив легкую улыбку Вульфа. То, что они обращались друг к другу по имени, заставило Конрада задуматься, как давно они знакомы.


"Заслуживающий доверия? Я сам пересек границу, которую охранял ".


"Вы вели себя именно так, как мы ожидали".


"Я не понимаю", - солгал Конрад.


На самом деле, он прекрасно понял. Наконец, все обрело смысл.


Герр Мюллер был только началом. Велосипед. Угрозы Мюллера в адрес его семьи. Это вращение вокруг квартала всегда приводило прямо сюда. На какой-то безумный момент Конрад даже подумал, не была ли "женщина с чесночной бомбой" также организована HVA, чтобы привлечь прессу, привезти велосипед, вызвать у него воспоминания и сделать его восприимчивым к предложению Мюллера о велосипеде. История ребенка. Откуда они точно знали, как проникнуть в его разум?


Он чувствовал настоятельную необходимость поговорить с Эмили наедине. Как долго она работала на Вулфа? Всегда ли ее бегство на Запад было частью плана? Когда Конрад был задействован в этом? Если это было так, возможно, она была влюблена в него с самого начала, по-своему странно. Ее лицо ничего не выражало. Когда его разум проснулся, он осознал еще один факт жизни: никакого ребенка никогда не было. Это был просто рычаг, чтобы привлечь его, как и планировалось, потому что Эмили попросила о нем. Но на самом деле им нужна была Эмили. Эмили, с ее внешностью, ее умом, ее уверенностью, ее непостижимостью, несомненно, стала бы идеальной шпионкой.


С легкой головой Конрад повернулся, чтобы уйти. Но когда рука Эмили опустилась на его руку, обдав его теплом, он обнаружил, что не может добраться до двери.


"Чего именно вы от меня хотите?"


"Глаза и уши", - ответил Вулф. "Держите нас в курсе событий".


"Как долго ты этим занимаешься?" Конрад спросил Эмили.


"Конни, ты должна понять. Стена - это только начало. Как только они окажутся в изоляции, как только они проголодаются, стена снова рухнет, и ГДР будет управлять всем городом. Больше никаких разлук ".


"Что вы имеете в виду, "голодный"?"


"Есть план того, как все это будет работать. Все, что нам нужно сделать, это передать информацию, которая может оказаться полезной ".


"Какого рода информация?"


"Что угодно. Все, что мы могли заметить. Что бы мы ни услышали."


"Ты сказал мне, что мы могли бы вернуться на восток. Это то, что вы имели в виду?"


Эмили посмотрела на Конрада с искоркой в черных глазах. Он ненавидел то, что она с ним сделала, и все же он любил ее. "Мы вернемся домой, если останемся здесь и будем работать вместе. Мы будем друг у друга. Это будет идеально, разве ты не видишь?"


Собравшись с мыслями, Конрад произвел политическую математику. Если бы он согласился, они работали бы на восток против Запада, делая вид, что перешли на сторону Запада, поскольку все это время Вулф и его команда наблюдали за ними и манипулировали ими. Двойные агенты, если он правильно разгадал головоломку. А если бы он не согласился? Он думал о велосипеде, который каждое утро неизменно прислонял к дереву возле дома его родителей, и знал, что ему никуда не деться.


"Как вы можете быть так уверены, что нас не поймают союзники?" Конрад спросил их обоих.


"Я защищу тебя", - ответил Вулф.


"Как? Что заставляет вас думать, что вы из всех людей сможете обеспечить нам безопасность на западе? А как насчет моих родителей? Откуда я могу знать, что с ними ничего не случится, если меня поймают?"


Вульф улыбнулся, его зубы слегка пожелтели в тусклом свете. "Вы правы, в наши дни никто никому не может доверять. Но даже в этом случае, молодой человек, вам придется сделать выбор ".


ИСТОРИЯ СОСЕДА

ВИКИ ДУДЕРА


Меня зовут Рэйчел Хирш, и вот что относится к моей жизни: я живу в доме престарелых "Каменный берег" вместе с дюжиной других пожилых людей на разных стадиях упадка. Я острый на язык, седовласый, ростом пять футов два дюйма и еврей, даже если я не исповедовал свою религию с детства. В шестьдесят один я все еще довольно бодр и обладаю сомнительным преимуществом быть самым молодым резидентом, хотя никто не знает моего истинного возраста.


Каждое утро в течение последнего месяца я просыпался на рассвете, читал в течение часа в своей комнате, а затем натягивал куртку, чтобы спуститься с холма к моему старому дому и дому Роя. Я наблюдаю за восходом солнца, когда ловцы омаров посещают свои ловушки, я слышу крики чаек, кружащих рядом с лодками, и глубоко вдыхаю холодный, пахнущий елями воздух. Мысли о моей прошлой жизни то появляются, то исчезают, и, по крайней мере, на несколько секунд, я чувствую что-то похожее на умиротворение. Поворачиваясь и медленными шагами взбираясь на холм, мой дух кажется таким безмятежным, что, я полагаю, понять это могут только очень злые люди. Возможно, предстоящие снегопады сделают эти утренние паломничества невозможными, но кто может сказать, когда - или если - это произойдет. Я обнаружил, что зимы на побережье могут быть капризными.


Я завтракаю с другими обитателями дома. Сидя в душном салоне, где мы едим, я накладываю овсянку из большой миски, посыпаю сверху изюмом и измельченными грецкими орехами и слушаю воспоминания моих соседей по дому.


У каждого из нас есть своя история. Среди них Фрэнк, бывший хирург из Нью-Йорка, высокий, седовласый и шатающийся; Рита, выросшая в семье рестораторов в маленьком городке штата Вермонт; и Бетти, любительница мартини и поющая летние песни красавица. Я передаю овсянку Уиллису, бывшему владельцу фабрики по упаковке сардин на востоке, который контролирует как разговор, так и рассадку. Он не утратил задиристых манер человека, который в одиночку управлял фабрикой, не больше, чем Фрэнк забыл некую ауру медицинского высокомерия, а Бетти - тексты песен из Южной части Тихого океана . Рядом с Уиллисом сидит Эвелин, одетая так, как будто она направляется на дискотеку, хотя на дворе 1989 год и увлечение дискотекой умерло.


Моя собственная история никогда не будет рассказана, если только слабоумие, постепенно овладевающее моим разумом, не развяжет мне язык так, как никогда не смогли бы пытки. Каждый день я ищу признаки того, что я стала безмозглой сумасшедшей женщиной, как Мэвис, которую на прошлой неделе забрали из дома престарелых "Стоун Кост", потому что она начала выкрикивать ненормативную лексику. Интересно, узнаю ли я, когда придет время принять таблетку цианида, которую я так тщательно спрятал в старинном медальоне. Сегодня вечером мне следовало бы достать это из шкатулки с драгоценностями, налить бокал рислинга и покончить с этим, и все же мой дух таков, что я не могу не цепляться за эту жизнь. Возможно, мое упорство - или трусость - проистекает из неспособности представить реальность, отличную от той, которую я знаю сейчас. Видения небес, ангелов и приветливых белых огней кажутся мне неправдоподобными. В отличие от Роя, я верю, что конец есть конец.


Я говорю себе, что мне любопытно, что я крепко цепляюсь за свое скудное существование, потому что даже спустя все эти годы моя история все еще разворачивается, и я жажду увидеть, к чему это приведет. Я надеюсь и молюсь, чтобы это была моя правда. Но есть ужас, скрывающийся даже за мрачностью смерти: я боюсь, что я уже потерялся в тумане забвения и не знаю ничего лучше, что я ближе к тому, чтобы быть похожим на Мэвис, чем я действительно знаю.


Есть несколько вещей, которые я могу сказать с уверенностью, и вот одна из них: Рой Махони был моим ближайшим соседом, и притом хорошим.


На протяжении почти двадцати лет он совершал целый список маленьких поступков, свидетельствующих о дружбе и доброте. Каждую осень он подрезал разросшуюся rosa rugosa, которая граничила с моей землей и пляжем, обрезая побеги почти до земли, чтобы в следующем июне цветение было буйным. Каждую весну он приводил в действие культиватор, чтобы обработать сад, смешивая выдержанный навоз, который он привозил с соседней фермы. Взамен я испекла хлеб с цуккини, одолжила ему романы Тома Клэнси и помогла выбрать подарки для его внуков. Мой вклад в нашу дружбу казался незначительным по сравнению с его, и все же этот человек ни разу не заставил меня чувствовать себя виноватым.


Рой принес запеканку с тунцом и лапшой в день смерти собаки.


Я заехала на подъездную дорожку на своем "Сивике", и там стоял он, одетый в джинсы и замшевую рубашку LL Bean, с накрытой алюминиевой фольгой сковородой в руке. Я только что ушел от ветеринара, и ощущение грубой шерсти старого ретривера все еще было свежо в моей памяти. Мои руки дрожали, когда я выдергивала ключи из замка зажигания, горячие слезы грозили пролиться из моих глаз.


"Рак?" спросил он, следуя за мной к двери.


Я кивнул. "Опухоль размером с грейпфрут". Я отогнал воспоминание о докторе Пизе и его ассистентке, выносящих неподвижное тело Сэйди из смотровой.


"Унижение друга - это ад". Рой сказал. Он поставил свою запеканку на столешницу. "Комфортная еда. Подумал, что тебе не помешает немного."


В тот вечер Рой остался на ужин, что он делал раз или два в неделю с тех пор, как мы оба овдовели. Я приготовила зеленый салат и откупорила бутылку бургундского, пока он снимал фольгу со сковороды из пирекса, позволяя запаху тунца распространиться вокруг нас.


Мы много говорили о прошлом, когда были вместе. Мой покойный муж Генри познакомился с Роем, когда служил в американском посольстве в Вене, и они были коллегами и друзьями. Рой любил вспоминать о вальсировании в причудливых дворцах альт-Вены - старой Вены - особенно о балах в элегантных костюмах, проводимых в Государственном оперном театре. Разодетые в пух и прах, молодые и уверенные в себе, Рой и его жена Салли были красивой, счастливой парой, светом, вокруг которого мы с Генри порхали, как мотыльки.


Помимо Австрии, наши беседы были сосредоточены на Коннектикуте, где мы жили в соседних городах, и мужчины каждое утро ездили на пригородном поезде в Нью-Йорк. Тогда мы встречались по выходным за бриджем. Салли рассказывала мне о растущей семье Махони, а мужчины курили сигареты и обсуждали политику. Это было неспокойное время с середины 1960-х до конца 70-х, до того, как мы продали наши дома и переехали на север, в штат Мэн, до того, как Рой занялся недвижимостью, до того, как наши супруги скончались: сначала Салли от рака молочной железы, а затем Генри от сердечного приступа.


Мы ни разу не обсуждали Берлин. Казалось, что пяти лет между публикациями в Австрии и Новой Англии не существовало.


Вместо этого мы сосредоточились на приятных воспоминаниях или прочно привязали наши разговоры к настоящему. Безопасной темой был бесконечный список домашних дел, которые шли рука об руку с владением старым домом, таких как кленовый сироп и блины.


В одиночку я никогда бы не справился с работой, которая требовалась для моего старинного плаща, но с помощью Роя были выполнимы даже самые трудные задачи.


Он был готов помочь с крышей, когда ураган "Глория" обрушился на побережье в 85-м. Я помню следующее утро: небо было чистым от облаков, августовский день был настолько ослепительно прекрасен, что видеть "гнев бури" было неприлично. Ущерб и разрушения были повсюду. "Маленькая лодка" Махони была разбита на неровные куски, а дом на колесах выше по улице был перевернут и выпотрошен, как карп. Старая яблоня, которая все еще приносила плоды, лежала вырванная из земли, крошечные комочки северных шпионов теперь мертворождены на ветвях. В передней части дома зияющая дыра размером с человека теперь украшала потолок моей веранды.


В тот день Рой латал крышу, расспрашивая меня о других штормах.


"Дориа вернулся в 71-й, верно? Это нанесло чертовски много ущерба ". Было уже поздно в тот же день, и Рой, набив карманы кровельными гвоздями, снова взобрался по лестнице. В то время ему было шестьдесят шесть, и он был достаточно проворен, чтобы выполнять любую рутинную работу. С воды внезапно подул прохладный ветерок, напоминая о грядущей осенней погоде. Я плотнее прижала к телу свой хлопковый кардиган и покачала головой.


"Меня не было здесь во время той бури".


"Правильно". Рой с задумчивым выражением лица держал молоток, готовый нанести удар. "Ты поехал домой, чтобы повидать своего отца".


"Мать".


Он положил гальку и потянулся за другой. "Она жила в Германии".


"Да". Осунувшееся лицо женщины, которую я знал только как Мутти, промелькнуло в моем мозгу. Она жила в Германии, и, хотя я выполнял ее приказы, она не была моим родителем.


В наших разговорах часто присутствовал элемент поддразнивания, как будто Рой выуживал информацию. В тот день я встретила его вопрошающий взгляд, и мы несколько секунд смотрели друг на друга. Что я сказал дальше? Возможно, что-нибудь легкое, вроде: "Я плачу тебе не за болтовню, Махони".


И что он ответил?


"Вы мне вообще не платите".


Поскольку Рою, казалось, нравилось это подшучивание, и фактически он был тем, кто инициировал его снова и снова, я был не готов к его комментариям в прошлом месяце. Был День благодарения, и мы мыли посуду после ужина на его пропитанной паром кухне.


"Все это была игра", - внезапно сказал он, останавливаясь, чтобы вытереть кусочек фарфора.


"Ковбои над орлами?" - Сказал я, хотя чувствовал, что он говорит не о футболе.


Он бросил на меня взгляд. "Три недели назад стена рухнула", - сказал он, аккуратно ставя соусник обратно в шкаф. "Вы когда-нибудь думали, что увидите это в своей жизни?" Берлинская стена - это история. Если бы ваши родственники были все еще живы, они могли бы свободно перемещаться туда и обратно ".


Я пожал плечами. Времена менялись. "Правда".


"Холодная война окончена". Он взял овальное блюдо из моих мыльных рук. "Я продолжаю спрашивать себя, почему это казалось таким важным". Он вытер блюдо, поставил его на столешницу и перекинул кухонное полотенце через руку. "Помните, в тот день благодарения нас задержали?"


"Да". Я выключила воду и повернулась к нему лицом, уперев руки в бедра. "Как я мог забыть?"


Шел 1960 год, и на Берлин опустилась холодная осень. Мы вчетвером решили навестить английских друзей в Зальцбурге на праздничный ужин. Шел сильный снег, и машина Генри, древняя Lancia, сломалась посреди советской зоны Берлина.


"Вы испугались?"


"Конечно", - ответил я. "Мы все были". Но не по тем же причинам.


Я представил себя и Салли, ожидающих в участке военной полиции в окружении мужчин. Я видел настороженные глаза маленького советского рядового, его АК-47 был направлен на нас, когда мы сидели на жестких деревянных скамьях. Я полагаю, что Салли боялась тюремного заключения или смерти, и я предполагаю, что мужчины боялись того же. Но я боялся быть разоблаченным, моя тщательно сфабрикованная жизнь была разрушена из-за одной глупой ошибки.


"Салли была беременна", - глухо сказал он. "Я не знаю, знали ли вы об этом".


"Нет".


"Она потеряла ребенка на следующий день".


Я вспомнил. Салли не делилась новостями о своем состоянии. Очевидно, у нее тоже были секреты.


"У тебя были и другие дети". Как по команде, с заднего двора до нас донеслись голоса внуков Роя. Они возвращались с прогулки на маленький пляж.


"Да, но это было ее первое. Это имело значение ".


Я развязала выцветший клетчатый фартук и повесила его с обратной стороны кухонной двери. Я десятки раз видел, как Салли надевала его, выпекая детям печенье с шоколадной крошкой или размешивая смесь "Чекс Микс" для наших игр в бридж. "Мне жаль".


"Да, ну, это было давным-давно". Он посмотрел на меня. "Еще один день благодарения пришел и ушел. Знаете, я благодарен вам за дружбу. Вместе с детьми вы поддерживали меня ".


Я кивнул. Крик из соседней комнаты заставил нас обоих улыбнуться.


"Вы с Генри - вы никогда не хотели детей". Изложено как факт, но я знал, что он допытывается. Стиль допроса Роя был ничем иным, как гладким.


"Были проблемы со здоровьем", - намекнула я, поджимая губы, как будто вся эта тема вызывала у меня дискомфорт. Пусть он думает, что виноват Генри, хотя на самом деле я тайком глотала таблетки, чтобы предотвратить зачатие.


"Прости, Рейчел, я не хотел совать нос не в свое дело". Он сделал паузу, сменил тему. "Иногда я думаю, что ты почти не изменился с наших венских дней. Те же голубые глаза - совсем как тогда, когда вы пришли работать к нам в посольство. Как их назвал Генри? Синий Дунай? Не думаю, что я когда-либо видел, чтобы мужчина так сильно влюблялся в кого-то ".


Я перевела на него свои голубые глаза и захлопала ресницами. "Это я - неотразимый".


Он усмехнулся. "По-видимому".


По правде говоря, Генри потребовалось всего лишь немного флирта, чтобы наняться к ней в качестве девушки на побегушках. Как только я завоевала его доверие, я получила предложение руки и сердца и показала Мутти и своему начальству, что серьезно отношусь к работе под прикрытием.


Рой вернул нас в настоящее, размахивая папкой. "Готовы подписать это предложение?"


Ранней осенью я пришел к решению: я устал заботиться о своем старом доме. Я зарезервировал место в доме и нанял Роя, чтобы он составил список недвижимости в сентябре. Два месяца спустя мы получили предложение от медсестры из Нью-Джерси. Хорошее предложение.


"Нет времени лучше настоящего". Я сел за кухонный стол, пока Рой доставал бумаги из своей папки. Дети переключали каналы в другой комнате.


"Как мы уже обсуждали, покупатель готов заплатить наличными и соответствовать вашей цене. Ты уверен, что сможешь убраться отсюда за две недели?"


"Я не могу дождаться". Я взял у него бумаги и подписал несколько страниц.


"Да ладно, ты будешь скучать по жизни на берегу залива, не так ли?"


"Я могу дойти до воды, когда захочу. Где мне расписаться?"


Рой указал на последнюю страницу. "Прямо здесь".


Я внимательно изучил подпись покупателя, беспорядочный набор неузнаваемых букв. "Предполагается, что это ее имя?"


Он кивнул.


"Но ее почерк... Я даже не могу это прочитать. Это законно?"


"Конечно. Вы можете подписать свое имя крестиком, и это законно ".


"Как оскорбительно", - продолжил я. Мне всегда нравился правильный почерк, возможно, потому, что в моей школе были очень строгие правила, когда дело касалось письма. "Я признаю это, я оскорблен".


"Да ладно, Рейчел - кого это волнует? Итак, у мисс Джули Ламонт из Линдхерста неаккуратная подпись. Все, что имеет значение, - это ее банковский счет, и, уверяю вас, он солидный ".


Я подписал и вручил ему бумаги. "Надеюсь, я ее не встречу", - сказал я. "Потому что, если я это сделаю, я собираюсь сказать, что ей должно быть стыдно".


"Неужели?" Он бросил на меня странный взгляд.


"Это грубо и неуважительно, вот и все". Я взял свою куртку. "Это все, что вам нужно? Я возвращаюсь домой ".


Я выбежал из дома Роя, едва пожелав спокойной ночи его детям и внукам.


На следующий день я позвонил, чтобы извиниться. "Это странная причуда для меня", - сказал я. "Вы правы - расстраиваться из-за подписи нелепо".


Он несколько секунд молчал.


"Я прощу тебя, если ты приготовишь гуляш с остатками индейки".


"Да, но только если вы присоединитесь ко мне и выпьете немного".


Рой принес полную тарелку индейки в тот день и вернулся вечером к ужину. Его компания вернулась в южный Мэн, и мы наслаждались бокалом вина, пока наш ужин тушился у меня на плите.


"Я думал о Вене", - сказал Рой, взбалтывая рубиново-красную жидкость в своем бокале. Он сидел за столом, крупный мужчина, которому было удобно в своей шкуре. "Полагаю, именно поэтому мне захотелось гуляша, да?"


Я улыбнулся. "Венгерская кухня всегда была вашей любимой - и у Генри тоже, - и ее там, безусловно, было в изобилии".


Он кивнул. "Какой сказочный город. Я не думаю, что ты когда-нибудь рассказывал мне, что вообще привело тебя в Вену?"


"Любопытство, я полагаю", - я слегка пожал плечами, чтобы придать убедительности своей лжи. Меня послали в Вену: выбора не было. "Это было такое оживленное место, когда война закончилась".


"Да". Он допил остатки своего вина. "Это тоже было замечательное место для прослушивания".


Я встал, потянулся за бутылкой и снова наполнил его стакан. "О чем ты говоришь?"


Он усмехнулся. "Рейчел, ты понимаешь, что я имею в виду. Конечно, Генри рассказал вам настоящую причину, по которой мы были размещены в Вене. Это была благодатная почва для получения информации... за шпионаж."


Я подошел к плите и помешал. "Только не говори мне, что вы с Генри были шпионами?" Я старался говорить очень непринужденно. "Теперь я вижу свои разоблачения & # 233;: я переспала с агентом".


"Рейчел". Рой встал из-за стола и подошел ко мне. Положи его руки мне на плечи. "Генри сказал мне, что вы знали о нашей обложке".


Я повернулась и посмотрела на него широко раскрытыми глазами. "Я был бы полным болваном, если бы что-то не заподозрил, особенно после того, как вас обоих перевели в Берлин. А как насчет Салли? Она, должно быть, тоже знала?"


Он покачал головой. "Я так не думаю. У Салли была очень доверчивая натура."


"И ты говоришь, что я не знаю?"


Я наблюдал, как он вернулся к столу, взял свой бокал с вином и, казалось, изучал его. "У нас был крот в берлинском офисе", - тихо сказал он. "Потеряли нескольких хороших людей из-за утечек, которые мы не смогли устранить". Он сделал паузу. "Я всегда подозревал Генри".


"Это смешно! Генри никогда бы не предал свою страну. У него не было ..." Я остановился. "Он не был таким".


"Что ты собирался сказать? Что у него не хватило смелости? Воображение?"


"Нет, я -"


"Вы правы, знаете, у Генри не хватило смелости. Он был из тех, кто выполнял приказы буквально. Ты, с другой стороны ...


"Я? Теперь в твоих словах вообще нет смысла ".


"Я размышлял о тебе годами".


"Что?" Я изобразил веселый смех. "Рой, я думаю, что твои дни, когда ты пил бургундское, закончились. Из всех сумасшедших вещей, которые можно сказать! Это непрерывные истории о Берлинской стене. Это перенесет вас в некую страну фантазий ".


"Давай", - его голос был мягким, вкрадчивым. "После всего этого времени, после всего, что мы разделили, ты не можешь продолжать притворяться. Не для меня, Рейчел. Признайся: ты был восточногерманским шпионом, работавшим прямо у нас под носом ".


"Я понимаю".


"Я не собираюсь ничего с этим делать, так почему бы не признаться? Не похоже, что кого-то это волнует на данном этапе игры ".


Я почувствовал, как у меня в животе все оборвалось. Я знал людей, которым было бы не все равно. "Я не понимаю, о чем вы говорите".


Его глаза сверлили мои, линия подбородка была напряжена. "Кто был вашим контактом?"


Я повернулся, снял крышку с кастрюли и грохнул ею о плиту с большей силой, чем намеревался. "Я больше не говорю об этом. Вы обвиняете меня в ужасных вещах ". Я размешала лапшу для гуляша и поставила кастрюлю в раковину. Когда вода выливалась, поднимался пар, отчего окно, выходившее на залив, запотело.


Я отнесла лапшу обратно на плиту и добавила ее к смеси для индейки. "Накрывай на стол, Рой, " проинструктировал я его тихим голосом, " и перестань нести чушь".


Он повернулся к шкафчикам, открыл один и достал тарелки. Они загремели, когда он положил их на стол.


"У меня никогда не было никаких реальных доказательств", - сказал он, открывая ящик для столового серебра. Он закрыл ее бедром. "То есть до вчерашнего дня".


Я потянулся к полке, где хранил специи. "О, правда? Что меня выдало, какой клюквенный соус я ел на День благодарения?"


"Подписываю этот контракт. Ваша странная реакция на подпись покупателя."


В доме было тихо, если не считать бульканья гуляша. "Я не понимаю".


"Сначала я тоже не знал, но потом вспомнил человека, которого мы с Генри допрашивали".


"Это становится все более и более сложным". Я высыпала содержимое банки в гуляш и перемешала.


"Потерпи меня. Этот парень рассказал нам о шпионе, который был чрезвычайно разборчив в почерке."


"В этом нет ничего плохого". Мой голос звучал ровно.


"Он описал молодую немку, отец которой был врачом-евреем. В 1933 году ее семья бежала от нацистов в Швейцарию, в конечном итоге обосновавшись в Москве."


Я сглотнула, и он продолжил.


"Она получила образование в элитных партийных школах и была подготовлена для работы под прикрытием. После войны она отправилась в оккупированную советским союзом зону Берлина, став частью восточногерманской службы внешней разведки. Звучит знакомо?"


"Да". Я отнесла на стол горшочек с гуляшем. "Это звучит как роман Джона Ле Карра & # 233;". Я изо всех сил старался, чтобы мой голос звучал непринужденно. "Садись, Рой, и давай поедим".


Он с размаху отодвинул мой стул. Он наслаждался собой, демонстрируя, насколько он умен. "Разве вы не хотите услышать кульминационный момент?"


"Вы имеете в виду, что это еще не все?" Я весело рассмеялась и положила гуляш на его тарелку, а затем на свою. Я взяла салфетку и аккуратно расстелила ее у себя на коленях.


"Да. Можно сказать, лучшая часть. " Он поднес вилку с дымящейся лапшой к губам и подул на нее. "Агент, которого мы допрашивали, сказал, что немецкий шпион был известен как безжалостный, со странной чертой характера: почти садистской ненавистью к плохому почерку". Он сделал паузу. "Я никогда не забуду, что он сделал, Рейчел. Он поднял руки, вот так, " Рой растопырил пальцы ладонями ко мне, " и у него не хватало среднего пальца на каждой. Агент вырезал их, чтобы преподать ему урок ".


"Отличная история".


"Не так ли? Теперь вы можете понять, почему я подумал о вас ".


"Я вижу - моя склонность к драматизму? Мои навыки обращения с мясницким ножом?" Я попытался улыбнуться.


"Ваша реакция на вчерашнюю подпись".


"Мне льстит, что вы думаете, что я мог быть - и все еще могу быть - печально известным шпионом". Я сделал глоток своего вина. "Попробуйте гуляш".


"Конечно, пахнет божественно". Он уставился на свою вилку. "Эти грибы напоминают мне те, что мы ели в Австрии, полные корзины, которые вы собирали в венских лесах".


"Да", - сказал я. Те же грибы, которые я собирала девочкой в Хехингене, а позже в лесу под Москвой. Те, которые часто путают со смертоносными мухоморами, небольшое количество которых я хранила сушеными в банке среди специй.


Он откусил кусочек, прожевал и сильно подавился.


Я наблюдал, как он рухнул на пол. Несколько мгновений спустя я проверял его пульс, перемалывал гуляш в мусоропроводе и тщательно мыл и вытирал посуду. Я бы поставила десерт на стол, взяла себя в руки и позвонила в скорую помощь. Но сначала я наклонилась и поцеловала его в холодную щеку.


"Все кончено", - прохрипел Рой. "Разве ты не видишь, что все кончено?"


Я знала, что он имел в виду холодную войну, и грустно улыбнулась. "Не для меня, Рой. Для меня это никогда не закончится ". Тонкая струйка слюны потекла у него изо рта, когда я присела на корточки. "Auf Wiedersehen ."


Как часто в последующие недели я желал другого окончания истории Роя? Хотел бы я, чтобы он никогда не устанавливал связь, разоблачающую меня, хотел бы, чтобы он не был тем, кто перечислял мой дом, хотел бы всем сердцем, чтобы он предвидел мой смертоносный характер? Даже когда я наблюдал, как спасатели пытаются перезапустить сердце Роя, я представлял, как мог бы разыграться другой сценарий. Я увидел, как Рой поднимает спрятанный пистолет, стреляет, и мой мир погружается во тьму. Рой, понимая, что мое прикрытие нужно было защищать любой ценой, потому что это был единственный мир, который я когда-либо знал.


Все мои желания испарились, когда его увезли.


Теперь я встаю на рассвете, чтобы прогуляться. Я слушаю истории, ем овсянку. Я храню свои секреты и воспоминания, особенно о хороших друзьях, от которых было чертовски трудно избавиться.


ВОСТОК ВСТРЕЧАЕТСЯ С ЗАПАДОМ

ДЖОНАТАН СТОУН


Да, конечно, радость, празднование, ликование, танцы на улицах, триумфальное стояние с поднятыми кулаками перед фотографами всего мира, рок-музыка, доносящаяся из открытых окон квартир, окрашивание грязных мрачных кирпичей и камней из баллончика в яркий неоновый красный, оранжевый и синий цвета, счастливые встречи, подпитываемые водкой и шнапсом, тосты, волнение и слезы благодарности, да, конечно, но теперь есть еще и юрисдикционный кошмар, интеграция городских служб Берлина, разделенных на протяжении почти трех десятилетий линия метро и автобусная линия неразбериха, новые назначения в больницы и маршруты машин скорой помощи, новые зоны патрулирования и новая система управления общественной безопасностью, и именно поэтому я иду холодным ноябрем, через два дня после падения стены, на встречу с неким инспектором Александром Гримменкауфом на одном из старых контрольно-пропускных пунктов, потому что тонкий след улик расследования пока ведет в обе стороны.


Потому что среди радости, ликования и празднования была убита молодая женщина.


И если бы вы наблюдали за этой встречей - скажем, из одного из празднично распахнутых окон квартиры - вы бы посмеялись над этим клише, потому что я настоящий западногерманец - от моей кожаной куртки и всклокоченных черных волос (косвенное наследие знаменитого пребывания Битлз в Гамбурге), до небрежных усов, до моей коллекции джазовых компакт-дисков, до моей милой белокурой американской подружки Сьюзи (дремлющей этим утром в моей квартире на Тиргартенштрассе), и Гримменкауф (чья репутация предшествует ему) - выходец из Восточного блока из прошлого и из одного из тех американских фильмов нуар, которые у нас со Сьюзи есть видел - тренчкот, поднятый воротник, черная фетровая шляпа. Невысокий, коренастый, компактный и под ним сильный. Классическая Штази. Такой же опытный в пытках, принуждении и признаниях, как я в криминалистических методах и базах данных. Я так же погружен в мрачное уродливое прошлое правоохранительных органов, как и в лучшие практики полицейской работы и еженедельные официальные документы. И идея нашей совместной работы - моего отбора для расследования и его - с нашими методами, столь сильно разделенными технологией, культурой, стилем, полицейским законодательством, - это чья-то идея шутки. Лабораторный эксперимент, организованный нашими соответствующими департаментами. Даже наш возраст сговаривается в метафоре - мне всего тридцать, я смотрю вперед в карьере и жизни, ему за шестьдесят, он оглядывается назад на то и другое.


"Herr Grimmenkauf."


"Герр Бандер".


Он пожимает мне руку, смотрит на меня просто покорно и позволяет себе лишь самую короткую ироническую улыбку - ровно настолько, чтобы сказать мне, что он тоже знает, какая это шутка. Поспешная реакция какого-то административного комитета на внезапно изменившиеся условия. Символично. И нелепо.


И потом - никаких вступительных слов, никакой беседы с ним. "Мы можем дойти до места преступления и морга пешком", - решительно говорит он. "Таким образом, очень удобное убийство". Он поворачивается и начинает вести меня.


Разъясняем. Я не собираюсь быть мальчиком с плаката для d & # 233;tente. За победу Запада и нормализацию. Давайте разберемся в этом и как можно быстрее разойдемся в разные стороны.


Копы не ходят пешком по западной стороне, мы поедем на наших седанах Mercedes даже за два квартала. Но Гримменкауф ходит, я учусь. И когда я тихо пристраиваюсь за ним, я, конечно, замечаю его хромоту. Плащ, поднятый воротник, грубые односложные фразы - и у него даже появилась зловещая хромота. Нуар на нуаре. Вы не могли выдумать этого парня.


* * *


Мы идем в тишине. И это прогулка по прошлому. Плыву по альтернативной вселенной, существующей рядом с моей собственной. Через мусор, разрушение, десятилетия скорби, изоляции и заключения, и два дня спустя люди все еще ликуют, улыбаются и полны энергии, но здания вокруг них, разрушающаяся инфраструктура и проезжая часть под ними - это видение того, какой была их жизнь. Ошеломляющие события последних двух дней не могут внезапно стереть последние тридцать лет.


* * *


Морг такой же примитивный, как я и ожидал. Плиты в подвальной комнате, неразборчивые документы и делопроизводство, ворчливые обиженные чиновники, которые бездумно и непреклонно повторяют правила. Мертвая женщина на плите в подвальном морге: на мой взгляд, идеальное обобщение Восточной Германии.


"Анна Хопплер", - говорит Гримменкауф, когда мы стоим над ней. "Двадцать четыре. Аспирантка по фармакологии. Находится по адресу: Ауссенландер, 31 Штрассе. Множественные удары по черепу тупым предметом", - декламирует он с иронией, присущей, должно быть, восточному блоку, потому что мы смотрим на полностью раздавленный череп. Этого почти достаточно, в сочетании со смещенными черепными и лицевыми костями, чтобы стереть представление о ее первоначальной красоте - но не совсем.


"Прелестно". Я поправляю себя. "Однажды".


Он наклоняется к ней ближе, как будто пытается увидеть сам. Он пожимает плечами.


Ее тело - бледное, сдувшееся, теперь просто использованный сосуд - тем не менее подтянуто и гибко. Танцы по ночам, а в предрассветные часы - раздвигание этих длинных ног и вместе с ними - томная радость. Симпатичный аспирант. Какая трата.


"Фармакология? Звучит амбициозно и практично ".


Гримменкауф мрачно и коротко улыбается.


"Что?"


Он стирает улыбку, все еще глядя на нее. "Анна была проституткой".


Я вопросительно смотрю на него. Он снова пожимает плечами. "С этой стороны, это образ жизни. Чтобы достать сигареты, выпивку. Чтобы сэкономить немного денег. В обмен на небольшую радость ". Затем его стальные голубые глаза снова становятся жесткими, профессиональными. "Мы знаем проституток. Мы знаем ремесло, трафик. Это наше исследование. Наша база данных." И он постукивает себя по голове.


Он, конечно, дразнит меня. На нашей стороне компьютеры, национальные базы данных, межведомственное сотрудничество, упорядоченные электронные файлы. С этой стороны, это более традиционный метод хранения информации.


Я спрашиваю об очевидном. "Так что у тебя с ее джонами? Есть завсегдатаи?"


"В частности, один. Американский парень-военный. Со всем доступом, а также вкусностями и угощениями для нее. Вот почему она была с ним. " Союзники относительно свободно перемещались между Востоком и Западом, документы, выданные посольствами, были обязательной, но быстрой и безболезненной формальностью. Они короли; избранные; американцы.


Я уже улавливаю смысл - инстинкт. Это может оказаться очень простым - и очень трудным.


"И что мы знаем о бойфренде?"


"Капрал Чед Миллер. Чикаго, США. Симпатичный." Добавив после паузы, чтобы мысль была самостоятельной: "Предприимчивый".


"Что значит...?"


"Вы называете это... он обменял это. Мы знаем о Чаде. Очень трудолюбивый молодой человек. Американская любовь к коммерции", - говорит он с ухмылкой.


Понятно, что я могу напрямую спросить бывшего сотрудника Штази, полицейского с полицейским; никаких вмешательств или формальностей не требуется. "Это был он?"


"О, это был он". Он указывает на свой живот, все еще впечатляюще подтянутый, дисциплинированный, насколько я могу видеть. "Я знаю это здесь". А затем в его голову. "Но еще не здесь".


Назовем это первоначальной "полевой работой" Гримменкауфа, который уже рассказал ему, как фармакологические исследования мисс Хопплер привели ее именно туда, где ей нужно было быть. В больничных кладовых. В медицинских шкафчиках. Доступ - и конфиденциальность. "Итак, каждый из них привносил что-то в танец. На своей стороне он торговал наркотиками. Продажа другим дилерам солдат в Западной Европе. Обменивая их на наркотики и другие товары, которые он доставлял на восточногерманскую сторону. Зарабатывание денег в обоих направлениях ". Он печально смотрит на меня, его лицо поникло. "И мы никогда не поймаем его за это, и он это знает".


"Почему бы и нет?" Я уже выстраиваю это дело в уме. "Отношение к жертве. Организуйте движение в ночь преступления. Проследите денежный след. Показания получателей украденных товаров в обмен на избежание судебного преследования ..." Кажется достаточно простым.


Он качает головой, начинает объяснять. И я быстро прихожу к пониманию, что Чад - не просто предприимчивый ублюдок. Ему невероятно повезло. И, возможно, им повезло, вне всякой справедливости.


* * *


В судебной системе Восточной Германии дело об убийстве рассматривается коллегией из трех административных судей - без коллегии присяжных, ничего более эгалитарного. Они назначены государством и находятся в кармане Коммунистической партии - карьеристских партийных марионеток, - которые обычно осудили бы на основании самых неубедительных косвенных улик. Это была систематизированная коррупция, которая заставила бы покраснеть африканского военачальника. Имитационные судебные процессы - придуманы здесь.


Но теперь, по словам Гримменкауфа, с перспективой создания реальной правовой системы в кратчайшие сроки, все эти коррумпированные восточногерманские судьи внезапно столкнулись с судебными исками против них от бесчисленных несправедливо осужденных подсудимых. За последние сорок восемь часов западногерманские юристы уже возбудили дела, буквально тысячи. И эти судьи теперь хотели бы продемонстрировать понимание таких тонких и ранее неиспользованных концепций, как надлежащий процесс и обоснованное сомнение, чтобы снискать расположение своих новых западногерманских коллег, которые вскоре будут судить их, и особенно американцев, которые будут иметь значительное влияние на новую судебную политику объединенной Германии. Эти коррумпированные профессиональные юристы пытались сами избежать тюрьмы. Они могли видеть почерк на Берлинской стене - и они сделали бы все возможное, чтобы поспешно переписать его.


Гримменкауф улыбнулся, объясняя иронию. Как раньше им доставило бы удовольствие осудить американского военнослужащего, занимающегося контрабандой на стороне Восточного блока. (Вмешались бы американские военные? Если бы это было так, то могло бы показаться, что они пытались манипулировать системой.) Но теперь эти судьи признали бы виновным только в том случае, если бы дело было полностью доказано. Показания информаторов, просто высказывания местных копов, косвенные улики никогда не помогут. Должна быть непрерывная цепочка улик, безусловно, включая орудие убийства. В обстановке снисхождения, освобождения, просвещения они сделали бы все, чтобы не казаться той силой тьмы, которой они всегда были.


"Это политические назначенцы, эти судьи, политические существа. Всю их жизнь их вердикты не имели ничего общего с доказательствами или правосудием, все было связано с политикой. Теперь они чувствуют, что политический ветер меняется, и они будут меняться вместе с ним - это все, что они знают ".


Политика. Принесение освобождения миллионам восточных немцев. И один американский капрал, который этого не заслуживает.


Правосудие - тупой инструмент, в лучшем случае, за железным занавесом.


И теперь, по-видимому, инструмент вообще не имеет значения.


Еще один аспект шутки, в которой живем мы с Гримменкауфом.


"Этот капрал Миллер. Полагаю, я собираюсь встретиться с ним в ближайшее время?"


"Наша следующая остановка", - улыбается Гримменкауф. "Мы не можем его удержать. Но военные предоставили его нам ... " он хмыкает, приподнимая бровь, " в качестве свидетеля."


* * *


Остальной мир слышит о Стене, видит фотографии, колючую проволоку, участки, которые с годами стали шире и толще, как будто сама Стена превращается в мрачную, серую взрослую жизнь, и мир знает истории о тех, кого застрелили при попытке пересечь границу, их тела оставили истекать кровью на обозрение тех, кто по обе стороны. Но на самом деле, это решето. Как могло быть иначе, когда между странами более 100 километров границы; 43 километра только в Берлине. Тысячи людей успешно преодолели ее за эти годы. Горстка замечательных храбрецов , ускользающих от охраны над их головами (на планере и воздушном шаре), и многие другие под их ногами, в дырявом лабиринте туннелей метро - тех линий метро, которые пересекают границу, официально опечатаны, но сеть ремонтных туннелей все еще существует. И на самом деле, за годы, прошедшие с тех пор, как западным немцам разрешили ежедневно въезжать и выезжать с правильными документами, полиция, конечно, стала еще жестче.


Следовательно, капрал Миллер.


Он в камуфляже военной формы. Черные волнистые волосы немного отросли, как теперь позволяют американские военные. У него улыбчивый, жизнерадостный, приподнятый образ, практически пародия на бесхитростного американского персонажа. В комнате для допросов также присутствует военный адвокат США, которого всегда предоставляют американские военные. На самом деле я знаю его, капитана Лоутона, и я знаю этот тип, поскольку имел дело с солдатами, расквартированными в Западной Германии, которые годами попадали в неприятности. Я вижу, что Гримменкауф немного удивлен и раздражен этой процедурой. Я видел, как солдаты неизбежно отделывались легким испугом, при этом между западными державами поддерживались хорошие отношения, которые не были оценены по достоинству. Не всегда, но в целом.


"Капрал Миллер, я инспектор Бандер из полицейского управления Берлина", - говорю я ему. Гримменкауф решил послушать из-за пределов комнаты для интервью, пробормотав мне, что его анонимность может пригодиться позже. "У нас есть к вам несколько вопросов".


"Продолжайте", - говорит капитан Лоутон. Выпячивает грудь. Как бы говоря: все это проходит через меня. У меня здесь есть авторитет.


"Вы знали Анну Хопплер?"


"Конечно", - говорит Миллер. "Все знали Анну". Скользкая маленькая улыбка.


Я чувствую приступ гнева из-за этого. За его грубость, за его случайную, наглую беспечность. Капрал Чед Миллер, действующий безнаказанно. Американские военные перемещали королей. Иммунитет. Возвышенно. Неопровержимый. Герои, не покрытые шрамами и непроверенные. "Что это значит, все знали Анну?" Означает ли это, что все с ней спали?


"Группа парней с базы обычно веселилась с ней и ее друзьями".


"Регулярно?"


Он размышляет. Вскидывает голову. "Время от времени". Снова эта скользкая улыбочка.


Время от времени.Я пока оставляю это в покое.


"Вы были на вечеринке с ней девятого ноября?" Ночь, когда пала стена. Ночь, когда умерла Анна.


"Все веселились со всеми, чувак". Он улыбается. "Это было какое-то дикое дерьмо".


И хотя он притворяется обычным американским солдафоном-тупицей - и сносно справляется с этим - я улавливаю больше. И вот то, чего я уже опасался, и что Чед уже подтверждает. Это была такая дикая, сбивающая с толку, сумасшедшая ночь, вы никогда не сможете разобраться, кто где был, кто что видел, кто кем занимался.Всеобщее безумие - идеальное прикрытие для убийства. Как убийца мог бы знать заранее - или ему бы чрезвычайно повезло, если бы это было преступление, совершенное импульсивно или в порыве страсти.


"Вы знаете, где мисс Хопплер работала днем?"


Он качает головой. "Не-а". Все еще играешь в тупого солдата.


"Вы не знаете, что она работала в больничной аптеке?"


Он пожимает плечами.


Я смотрю на его запястье. "Это ужасно красивые наручные часы, солдат", - сказал я.


Высокомерие, наглость - надевать эти наручные часы на подобную встречу. Или, может быть, даже не думать об этом? Это не могло быть более очевидным. Чед - торговец черным рынком. Случайный это или серьезный момент, еще предстоит выяснить.


В мире, вероятно, нет более оживленного черного рынка, чем берлинский. Неудивительно. Все изобилие Запада по одну сторону стены, все нужды Востока - по другую. Это создает непреодолимый вакуум, вращающийся вихрь товаров и желаний, в котором кружится все, что только можно вообразить - джинсы, телевизоры, компьютеры, сотовые телефоны, часы, сигареты, ликер, ювелирные изделия. Даже шоколад и конфетки. И, конечно же, в центре закручивающегося вихря их общая валюта, их постоянный обменный курс - наркотики.


* * *


"Американские товары. А вместе с ними и американские ценности ", - кратко бормочет Гримменкауф, когда мы смотрим, как Чед выходит из полицейского участка с капитаном Лоутоном. "И теперь вся Германия может перенять эти американские ценности. Wunderbar. "


Я смотрю на Гримменкауфа и молчу, не желая быть втянутым в политический спор. Он подкалывает меня, комментируя мои собственные ценности, мою американскую подругу? Он использует мое кратковременное молчание как шанс пойти дальше.


"Свобода в американском стиле", - хихикает он. "Свобода выбора. Конечно. Свобода выбирать, кого тебе убивать, и убивать того, кого ты выберешь ". Он размышляет. Он предупреждает. "Вы смотрите. Восточные немцы не будут знать, что делать со свободой. Они этого не поймут ".


А Анна, она тоже хотела, восхищалась, вожделела этих американских ценностей? Коммерция? Свобода? Хотела ли она стать лучше, возвыситься? Хотела ли она хоть немного поучаствовать в делах Чада? Быть капиталистом? Быть свободным в выборе?


И, возможно, капралу Миллеру это не понравилось. Мне это ни капельки не понравилось.


* * *


Капрал Миллер - серьезный свидетель, которого поблагодарили за потраченное время и свидетельские показания - блаженно, в неведении продолжает жить своей жизнью, на полной скорости вперед, в атмосфере открытой вечеринки после коллапса. Люди празднуют, правила меняются или полностью приостанавливаются, пришло время Чаду переключиться на более высокую передачу; блистать. В течение следующих нескольких дней Гримменкауф повсюду выслеживает Чада - хромает за ним, невидимый, незримый, безмятежно и великолепно профессиональный и искусный, о чем не подозревает высокомерный Чад, который слеп ко всему, кроме стремления к наживе. И Чад, оказывается, занимается всем. Обмениваем драгоценности на фармацевтические препараты, фармацевтические препараты на кокаин, кокаин на наличные, наличные на сигареты. Родись он богаче и привилегированнее, он бы торговал институциональными облигациями и советами инсайдеров на Уолл-стрит, но парень из армии, так что он делает следующее лучшее дело. Он - супермаркет на одного человека. Действует, пользуясь безнаказанностью, доступом и мобильностью своего гражданства США и подразумеваемой мощью и угрозой его вооруженных приятелей-военных, стоящих за ним. Это было полным подтверждением жесткого, правого, циничного взгляда Гримменкауфа на мир. И что еще хуже, это может оказаться совершенно правильным.


Чад - что это вообще за имя такое? Не имеет смысла. Американская бессмысленность. Американская мягкость. Меня это зудит, раздражает. И я понимаю: антиамериканские настроения Гримменкауфа передаются и мне.


* * *


Гримменкауф недавно потерял жену и сына из-за рака - гортани, мочевого пузыря, с разницей в год. Он настаивает на своем в одиночку. Как будто совершенно уверен, что рак его никогда не коснется. В нем нельзя вынашивать. Что ничто не может. Для рака у него слишком враждебное окружение, слишком суровое, слишком запретное. Раку придется приютиться где-нибудь в другом месте.


Я узнаю о смертях от рака только от своих товарищей на западногерманской стороне, которые с недоумением спрашивают, как идут дела. Не от Гримменкауфа. Он никогда не упоминает об этом.


Мы выстраиваем дело шаг за кропотливым шагом - как будто прихрамывая. Мы нашли нескольких очевидцев, которые увидят Чада и Анну вместе, наедине, в ночь убийства, которые могут поместить Чада в квартиру Анны, но смогут ли они проявить себя достаточно связно на вечеринке, если их вызовут на свидетельское место? Все они дети; все безработные. И Гримменкауф ворчит, повторяет политику, что судейская коллегия не вынесет приговор на основании простой логической цепочки связей, им понадобятся доказательства, неопровержимые. Доказательство столь же прямое и неумолимое, как то, что убило Анну Хопплер.


Темная, продуваемая сквозняками квартира Анны была тщательно обыскана. Западногерманская полиция проверила это тщательно, профессионально. Восточногерманская полиция жестоко разгромила его. А потом мы с Гримменкауфом сами осматриваем все это - осматриваем каждый обшарпанный уголок мебели, каждую ручку от кастрюли, каждую расческу, каждую книгу, каждую крышку шкафа, каждый бачок унитаза, каждый каминный инвентарь - на предмет крови, на предмет чего угодно, и ничего не находим.


В квартире Чада чисто - насмешливо так. Ничего не припрятано. Это пародия на "холостяцкую берлогу" - гладкая и чистая, полированная и дорогая, с полированными блестящими поверхностями, совершенно неиспользуемой кухонной утварью, блестящими раковинами, выходящая за рамки солдата (он проводит в казармах мало времени, всего две ночи в неделю, которые ему положены). Как будто квартира говорит: смотри сколько хочешь. Здесь ничего нет.


И пока мы исследуем это, Гримменкауф не оставит политику пивных баров без внимания. "Такая квартира, как эта, - вот что, по мнению типичного восточного немца, будет означать свобода. Существование гладких современных поверхностей без истории и прошлого. Они жаждут свободы, потому что думают, что она приходит с такими условиями, как это. Потому что это та работа по продажам, которую проделали с нами западные СМИ. Свобода как западный товар, как американский образ жизни. Неудивительно, что американцы такие поборники свободы. Потому что в глубине души они знают, что на самом деле это вопрос неиспользованных рынков, экономического потенциала ..."


Ненависть Гримменкауфа к американским ценностям с течением времени находит все большее выражение.


* * *


Он все еще послушно хромает за капралом Миллером, когда Миллер забредает в отделение западногерманской почты.


Факт, который, когда Гримменкауф упоминает о нем, привлекает мой интерес - и мои инстинкты - гораздо больше, чем его. Потому что я знаю, чего не знает Гримменкауф, что капрал Миллер может отправить и получить бесплатно, за одну ночь, любой груз, любой фрахт, через PX на военной базе. Для него это более быстрый, дешевый и намного лучший способ доставки. Итак, почему немецкое почтовое отделение?


"Очевидно, - говорит Гримменкауф, " чтобы избежать риска проверки его посылок американскими военными".


Он прав. Это очевидно. Безопасность. Анонимность. И на этом я бы это оставил. Но что-то не дает мне покоя; что-то кажется странным. Бесплатно. В одночасье. Отправляйте и получайте бесплатно.Армейский парень из низов среднего класса с неправильной стороны Чикаго, путешествующий по миру. Транзакционная личность. Торговец. Разве он не предпочел бы самый прибыльный метод? Выясните договоренность, как, по-видимому, у него было с Анной? Разве он не нашел бы способ заключить сделку?


По наитию я связался с властями базы, с которыми у нас, западных немцев, хорошие рабочие отношения и которые не видели причин отказываться от сотрудничества, и оказалось, что полковник Миллер перевозил много товаров через американский PX. Он явно чувствовал высокую степень безопасности и конфиденциальности при использовании американского PX. Очевидно, у него там были свои контакты, партнеры, которым он мог доверять, получать некоторую прибыль и, таким образом, шантажировать и контролировать.


Немного покопавшись, и мы получаем полную картину: фармацевтические препараты. Неотслеживаемые часы из дьюти-фри. Африканские шкуры. Обезьяньи мозги. Яички носорога. Сублимированные семена мака. Капрал Миллер - пересадочная станция для одного человека. Центр импорта-экспорта, состоящий из одного человека. Конечно, мы могли бы уличить его в любом из них. Но это будет еще один удар по рукам; извилистый юридический процесс. Мы хотим его, он нам нужен, для Анны.


Итак, - активное использование преимуществ American PX и наслаждение ими.


За исключением, может быть, того, что вы отправляете что-то, чем действительно не можете рисковать. Только после этого вы обращаетесь к официальной, анонимной, абсолютно надежной почтовой системе Германии.


* * *


Анонимно, то есть до тех пор, пока мы не убедим почтовую службу освободить нас от проверки. Обход правил конфиденциальности при неохотной помощи не кого иного, как моего брата Зигги, давнего, добросовестного почтового служащего, который нервно и неохотно составляет для нас соответствующие накладные на конфиденциальную доставку. Небольшая семейная связь. Немного почесываем спину. Небольшое выкручивание рук. Немного восточногерманской тактики с моей стороны, я полагаю. Мой поклон моему нынешнему партнеру герру Гримменкауфу.


Мы находим только пару квитанций. О них раскрыт самый минимум. Включая дату отправки.


Посылка отправлена утром 10 ноября, в 9 часов утра, содержимое не разглашается, как это разрешено. Но дата проставлена четко.


На следующее утро после падения стены. Утро после вечеринки. На следующее утро после убийства Анны Хопплер. Как раз в тот момент, когда открылось почтовое отделение.


Это дает мне слабую надежду, проблеск ощущения, что Чад не прятал орудие убийства, не закапывал его и не выбрасывал в реку.


Что он отправил это.


* * *


Помните, я сказал, что это была шутка, это партнерство Востока и Запада между мной и Гримменкауфом? Что ж, шутка теперь набирает обороты. Сразу переходит к кульминации. Потому что немецкая полиция - как будто для того, чтобы от души посмеяться над этим - с радостью заплатила за то, чтобы посадить нас обоих на рейс из Берлина в Лондон в Лос-Анджелес, Калифорния. Легендарной, любимой Америке Гримменкауфа. В Лос-Анджелес, ни много ни мало, в брюхо зверя. По адресу в Западном Голливуде, куда до нас добрались несколько особенно больших картонных коробок, присланных капралом Миллером.


* * *


Grimmenkauf in Los Angeles. Плащ, приземистая фигура, съежившаяся от непривычного солнечного света, отблеск зданий. Прищурившись, смотрим в окно арендованной машины со стороны пассажира, пока мы поднимаемся на Голливудские холмы. Глядя на блестящую, отполированную, безупречную показуху. Испытывающий отвращение, мечтательный, очарованный, молчаливый, как будто он попал в рай и ад одновременно.


Я полностью ожидаю одну из антикапиталистических обличительных речей Гримменкауфа. Посмотрите, как все ненадежно, герр Бандер. Посмотрите, где они строят, на выступах скал, на зыбкой земле. Это безответственно. Высокомерный. Утверждение о непостоянстве. Красивые дома, построенные на спинах мексиканских рабочих. Которые ухаживают за своими зелеными лужайками и кустарниками из книжек с картинками для них. Эти холмы сами по себе похожи на голливудскую декорацию.


Конечно, это мои собственные наблюдения. Гримменкауф никогда не произносит ни слова. Его антиамериканские взгляды заражают меня? Или, может быть, убедить меня?


Сейчас мы едем по Малхолланд Драйв - название улицы, которое я узнаю по фильмам нуар со Сьюзи, - но этим лос-анджелесским утром яркий солнечный свет отражается от листового металла арендованной машины, от яркого чистого дорожного полотна. Я думаю, это полярная противоположность Восточному Берлину. В погоде, внешности, отношении, в прошлом и истории (или ее отсутствии), в атмосфере, как буквальной, так и метафорической, всеми возможными способами противоположной. Гримменкауф пристально смотрит в окно. Голубые глаза впитывают все это.


* * *


Женщину зовут Элейн Маркхэм. Дом, конечно, прекрасен. Большой сверкающий бассейн с видом на долину Лос-Анджелес. Яркие красочные абстрактные картины на стене. Мисс Маркхэм приветствует нас в своем красном спортивном костюме. Начало сороковых. Бронзовый. Сияющая улыбка. Пластическая операция на ее вздернутом носу, высоких щеках и пышной и такой же вздернутой груди. Голливудский либерал. Когда-то я думал, что мы с Гримменкауф противоположности, но меня значительно превзошли - когда я вижу, как лощеная, солнечная Элейн Маркхэм и морщинистый Гримменкауф в плаще смотрят друг на друга - с всего земного шара, со всей вселенной, дивергентные виды проходят неожиданно близко.


Мы с Гримменкауфом одновременно видим его выставленным в светлой гостиной. Он красиво представлен на пьедестале с прикрепленной к нему лампочкой. Она видит, что мы оба смотрим, и улыбается.


"Это верно", - говорит она. "Кусок Берлинской стены. Для нас это так символично ", - говорит она с блестящими глазами, все еще явно тронутая этим недавним триумфом человеческого духа. "Такой мощный политический момент. Такое заявление о свободе ". Она смотрит на это с благоговением. Мы на шаг ближе к этому.


Забавно, занимательно видеть, как вот так закреплен кусок стены, с которым мы жили, тусклый, бросающийся в глаза кирпич, часть нашей жизни, такая как проезжая часть, или водопропускная труба, или дренажная труба, или бордюр. Обожаемый. Это все равно, что склониться перед рулоном туалетной бумаги.


"Это то, что вам отправил капрал Миллер?" Я спрашиваю.


"Да. Разве это не замечательно?"


Чед - торговец черным рынком.


Еще один продукт. Еще один неожиданный удачный способ заработать.


Затем Гримменкауф спрашивает ее на своем неуверенном английском: "Он прислал вам еще фрагменты, да?"


"О да", - говорит она с гордостью.


"Мы можем видеть?"


"Конечно".


"Каждую из них вы продадите?"


Она выглядит оскорбленной. "Сборсредств. Для продвижения дела свободы ".


"Сколько стоит кирпич?"


"Каждая стоит 3000 долларов".


Мы безучастно смотрим на нее - мы оба представляем, что означали бы 3000 долларов США в наших конвертах с зарплатой и в нашей жизни.


"Это идет на благотворительность", - объясняет она. "Благотворительная организация в Западной Германии в пользу больных восточногерманских детей-инвалидов под названием Liberation".


"Освобождаю тебя от твоих денег", - подумал я. Мы с Гримменкауфом оба знали, кого найдем за словом "благотворительность". Мы знали ее основателя и единственного владельца.


* * *


Гримменкауф достает остальные кирпичи из больших открытых картонных коробок в огромном встроенном шкафу Элейн Маркхэм.


Обычные кирпичи, хотя большинство из них окрашены в яркие праздничные цвета, все они тщательно завернуты в папиросную бумагу.


Он, наконец, доходит до последнего кирпича на дне одной из коробок - разворачивает его.


Одна сторона кирпича полностью покрыта красным.


Просто больше красок, граффити, для неподготовленного глаза. Бегущий радостный цвет протеста, яркое вибрирующее свидетельство человеческого духа.


Но для нас с Гримменкауфом это очевидно.


Западногерманская лаборатория подтвердит группу крови. Я проведу Гримменкауфа через новый процесс сопоставления ДНК.


Тупой инструмент.


Символ свободы.


Хотя "Капрал Миллер" наконец-то подошел к концу.


* * *


Кирпич из стены. Весь вес, весомость и последствия, о которых могла бы мечтать группа пугливых судей.


Тщательно упакованный кирпич теперь стоит между нами, когда мы спускаемся с Голливудских холмов.


В праздничном хаосе той берлинской ночи разве капралу Миллеру не было бы легко просто избавиться от него? Бросить это в реку или ручей? Оставить это на обочине дороги в пыли и дожде? Разнести это на куски, похоронить в одной из растущих куч обломков Берлинской стены? Да, он любит рисковать, с характером любителя риска, но разве это не выходит за рамки глупости?


"Зачем отправлять это?" Я спрашиваю. "Зачем рисковать?"


Гримменкауф прищуривает свои голубые глаза. И старая Штази - всю жизнь изучавшая и свидетельствовавшая о человеческом поведении под давлением - натянуто улыбается и вскоре показывает, что не утратила ни капли своей проницательности. Хромой, да - но он не сбился с шага.


"Паникуйте, герр Бандер. "Паника, упакованная в картонную коробку ". Его стальные голубые глаза смотрят, не мигая. И затем, более спокойно: "Одно дело быть крутым, уверенным в себе молодым предпринимателем. Наркотики для вечеринок, контрабанда, модные часы, экзотические шкуры - конечно, почему бы и нет? Но когда ты кого-то убиваешь?" Его голубые глаза прищуриваются. "Вы внезапно попадаете на новую территорию. Ты пересекаешь границу", - говорит он, делает паузу, смотрит на меня и говорит, как я понимаю, из места, очень далекого от этого калифорнийского солнца. "И когда вы впервые пересекаете эту границу, все меняется. Вы больше не хладнокровны и уверены в себе. Вы не мыслите ясно. Вы просчитались. Делайте неверные суждения. У вас возникают нечеткие, детские мысли - убрать плохой объект как можно дальше, как можно быстрее ". Теперь он отводит взгляд. "Двадцатилетний парень, который хладнокровно убивает кого-то, кого-то из близких? Поверьте мне - вы потрясены. Ты уже не тот ".


Поверьте мне. Ты уже не тот. И я вижу, что Гримменкауф говорит с той же самой дальней стороны границы. С темной стороны этой стены.


"Чтобы этот кирпич оказался в каком-нибудь неизвестном богатом американском доме - лучшем месте для укрытия, как вы думаете, да? Навсегда анонимный среди других кирпичей. Но это западногерманский взгляд на это - блестящий, вдохновенный поворот коммерции. Теперь взгляните на это с точки зрения Восточной Германии - отчаянный поступок, напуганный и импульсивный, и, в конце концов, бесполезный ". Он поворачивается ко мне, голубые глаза затуманиваются. "Так что же это, герр Бандер?"


Блестяще? Или отчаявшийся? Но вердикт уже вынесен. Миллер пойман. Гримменкауф прав.


Теперь, слегка улыбаясь, чувствуя себя экспансивным, внезапно наслаждаясь Калифорнией, солнечными лучами на своем бледном морщинистом лице, Гримменкауф откидывается на спинку пассажирского сиденья и подводит итог для себя. "В панике полковник Миллер обратился к капитализму", - говорит он. "Но капитализм, герр Бандер, не может решить всех жизненных проблем". Пауза. Смешок. "Особенно убийство".


Подтвердив свое мировоззрение - и наслаждаясь редким, кратким моментом справедливости и порядка - мой партнер Александр Гримменкауф поворачивает свое бледное лицо к пассажирскому окну и опускает его, чтобы в последний раз вдохнуть калифорнийского солнца и воздуха.


Но Восток никогда не встретится с Западом.


ШОУ-СТОПОР

ДЖИДЖИ ВЕРНОН


Платье имело безрассудно пышную юбку, почти восемь метров шелка ручной росписи, и было самым капиталистически декадентским предметом одежды, который когда-либо создавала Людмила Блатова. Каждый раз, когда она прикасалась к нему иглой или ножницами, шок, сочетание обожания и опасения, пробегал рябью по ее позвоночнику и сжимал живот. Она все еще не могла поверить, что платье было разрешено. Но сам Хрущев распорядился, чтобы на Советскую выставку науки, техники и культуры 1959 года в Нью-Йорке не жалели средств и излишеств. Там превосходство СССР было бы продемонстрировано во всех аспектах жизни, от спутника до ковров. Они уже победили американцев в гонке за космическим пространством. Но они всегда отставали в моде. До сих пор. Одежда, показанная в Нью-Йорке, стала бы воплощением социалистической эстетики - простой, скромной и функциональной. Даже жители Запада захотели бы их.


Людмила была одним из четырех дизайнеров, которых пригласили в центр советской моды, Московский ODMO, Всесоюзный дом прототипов, но она была единственной, кого взяли с провинциальной швейной фабрики. Остальные книги поступили из ГУМА, спонсируемого государством универмага. В течение нескольких месяцев все они подолгу работали над коллекцией дневных и вечерних платьев, которые должны были представлять Советский Союз в Нью-Йорке. Никто из них не жаловался. Работать с такими роскошными материалами и узорами было мечтой. И кошмар. Один неверный шаг или несчастный случай - неуклюжая драпировка или силуэт, неправильная длина, кривые или сморщенные швы, пятно крови из уколотого пальца на бесценной ткани - может означать Сибирский ГУЛАГ, по крайней мере, так боялась Людмила.


Они должны были избежать подобных катастроф под пристальным наблюдением старшего дизайнера ODMO Владлены Грибковой. Ее отец не только был высокопоставленным членом партии и заместителем комиссара Министерства легкой промышленности, но и она имела честь дважды побывать в Париже. Ее преимущества проявились в блеске ее работы. Каждый дизайн в коллекции демонстрировал ее творческий почерк. Людмила так же ревниво относилась к своему положению и безупречной родословной, как и к своему таланту.


Людмила была единственным дизайнером, которому разрешили добавить в коллекцию совершенно оригинальное платье, честь, которая одновременно взволновала и ужаснула ее. Пока она лихорадочно работала, тошнота чередовалась с головокружением. Она едва могла спать и не проявляла интереса к еде. Единственное, что она испытывала, - это жажду шанса реализовать больше своих идей. Она надеялась, что ее заветное платье было только началом ослепительной карьеры. Если бы ей удалось произвести впечатление на Грибкову, Людмила могла бы получить постоянную должность в ODMO, продвинуться и, возможно, однажды сама стать старшим дизайнером. Она изо всех сил старалась расположить к себе Грибкову, но старший дизайнер отвергала все попытки с холодной обидой и недоверием, по крайней мере, так казалось Людмиле.


"Это закончено?" - Спросила Грибкова, стоя над Людмилой.


Весь день Людмила трудилась над подолом юбки, для чего потребовались тысячи крошечных невидимых стежков. "Еще минута или две". Она не подняла глаз и продолжала шить, надеясь, что тревожная дрожь ее пальцев ускользнула от пристального внимания старшего дизайнера.


Единственной мягкой чертой Грибковой были ее щедрые изгибы. Все остальное было холодным и резким - ее голос, манера поведения и язвительная критика, ее элегантные каблуки с шипами и очки "кошачий глаз". Она была неутомима и, казалось, видела и слышала все. Никто не осмеливался воровать обрезки ткани или лишние пуговицы или отпускать антикоммунистические шутки.


Краем глаза Людмила заметила, как острый носок черной туфли-лодочки Грибковой нетерпеливо постукивает по полу. Людмила так гордилась своими собственными новыми босоножками на плоской подошве из Польши, которые она приобрела, простояв в очереди несколько часов. Теперь, по сравнению с Грибковой, в туфлях она чувствовала себя такой же прочной и практичной, как в домашнем платье на пуговицах.


Наконец, Людмила сделала последний стежок, обрезала нитку и передала Грибковой юбку для осмотра. "Вот. Готово."


Грибкова взяла его, поджав губы, готовая выразить неодобрение. Поднеся книгу к свету, она изучила ее сантиметр за сантиметром. Закончив, она позвала: "Инесса".


Моделью, которой было назначено платье, была Инесса. Двадцатидвухлетняя рыжеволосая девушка. Она и другие модели развалились в нижнем белье вокруг поцарапанного деревянного стола в углу мастерской, курили, сплетничали и переворачивали загнутые страницы журнала mod и модели zesona, ожидая примерки. Услышав свое имя, Инесса встала и мелодраматично сбросила одеяло, накинутое на плечи. "Да, товарищ Грибкова", - сказала она, пряча смешок за ладонью. Она всегда хихикала. Высокая и тонкая, как палка, ее лучшей чертой были миндалевидные глаза и длинные ресницы. С определенных ракурсов она могла бы выглядеть как жираф, но по подиуму она шла как богиня.


"Наденьте это, чтобы мы могли проверить еще раз", - приказала Грибкова.


Инесса наклонилась и по-детски подняла свои худые руки над головой, чтобы Людмила могла надеть на них платье.


"И нижнюю юбку тоже", - сказала Грибкова Людмиле.


Она помогла Инессе забраться под слои жесткой сетки.


Платье превратилось в пенное кондитерское изделие, от которого у Людмилы перехватило дыхание.


"Иди", - приказала Грибкова. Она критически оглядела модель, пока та расхаживала взад-вперед по мастерской.


Людмила тоже всматривалась, прикусив нижнюю губу.


Инесса остановилась и закружилась, выставляясь напоказ, так тщеславно, как будто платье принадлежало ей. Платье было без рукавов с облегающим лифом, который раздувался в пышную юбку. Шелк кремового цвета был хрупким, как папиросная бумага, как крылья мотылька. Издалека казалось, что ткань усеяна модными крупными разноцветными горошинами. При ближайшем рассмотрении точки превратились в узор, каждая точка - традиционный украинский мотив, деликатно выполненный в оттенках лазурного, карминового, бирюзового и подсолнечного. Оттенки идеально подходили к бронзовым веснушкам Инессы.


Платье предназначалось для коктейльных вечеринок, которые, по-видимому, были обычным делом на Западе, по крайней мере, так Людмиле сказали. Пары и молодые одинокие профессионалы проводили их в своих больших загородных домах ранним вечером перед ужином. Все нарядились. Были поданы мартини и другие необычные смешанные напитки и закуски. Сама она никогда не посещала подобные мероприятия и не слышала о том, чтобы кто-то из русских посещал их или устраивал у себя, но ее круг общения ограничивался несколькими подругами-швеями.


"Стоп. Не двигайтесь", - приказала Грибкова и взяла у Людмилы острые как бритва ножницы. Держа их как оружие, открытые лезвия блестели на свету, она подошла и перерезала свисающую нить. Затем она отступила.


Она и Людмила изучали платье в поисках других недостатков. Людмила ничего не видела.


"Хорошо", - сказала Грибкова, коротко кивнув. "Ты можешь это снять".


Людмила помогла модели снять платье, осторожно, очень осторожно. Разорванный шов - и они оба могут оказаться осужденными за саботаж и приговоренными к десяти годам каторжных работ.


Грибкова хлопнула в ладоши и обратилась ко всем. "Рабочие. На сегодня этого достаточно. Приведите себя в порядок, а затем отправляйтесь домой. Отдохни немного. Завтра еще один ранний день."


Людмила послушно начала приводить в порядок свое рабочее место.


"Людмила", - сказала Грибкова.


"Да, товарищ Грибкова?"


"Оставайся позади. Я хочу поговорить с вами."


Людмила сглотнула. Главный дизайнер передумала? Грибковой платье все-таки не понравилось. Это должно было быть исключено из коллекции. Она могла бы даже осудить Людмилу за индивидуалистические наклонности и отправить ее обратно в Минск. Не доверяя себе, чтобы заговорить, Людмила кивнула.


Как только остальные вышли, Грибкова устало опустилась на табурет. "Я поздравляю вас. Заместитель комиссара увидел ваше платье и удовлетворен тем, что оно намного превосходит любое американское вечернее платье. Это будет центральным событием шоу в Нью-Йорке ". Она произнесла эту новость тем же резким тоном, каким она осуждала что-то как полный и отвратительный провал. "Это воплощение стиля и комфорта, которые товарищ Хрущев представляет для современной советской женщины".


Это было не то, чего ожидала Людмила. Ее лицо покраснело, что, как она знала, привело к появлению неприличных пятен. "О", - сказала она, и это слово прозвучало пискляво от облегчения. "Спасибо тебе, товарищ. Это очень любезно с вашей стороны." Она поняла, что болтает без умолку, но не смогла остановиться. "И он. Товарищ Хрущев. И все они. Слишком добрый. Обо всех."


Грибкова казалась равнодушной к благодарности. Тем же ледяным тоном она продолжила: "Более того, когда мы отправимся в Нью-Йорк, нам понадобится трудолюбивый работник, умеющий обращаться с иглой, кто-то, способный справиться с любым кризисом, который может возникнуть в последнюю минуту. Заместитель комиссара согласился. Вы приедете в Нью-Йорк".


Лицо Людмилы стало еще горячее и, без сомнения, покрылось пятнами, а зрение затуманилось. "О, спасибо вам, товарищ Грибкова".


"Просто убедитесь, что я не пожалею о своем решении", - многозначительно сказала Грибкова.


* * *


За пределами мастерской лампочка перегорела, а коридор опустел, но кто-то слонялся без дела, скрытый темнотой.


"Чего ты хочешь?" Спросила Людмила, ее тон был более откровенно испуганным, чем она намеревалась.


Инесса вышла из тени. "Что она тебе сказала?" - заговорщически спросила она, ее глаза сияли от возбуждения. "Что бы она ни сказала, она неправа. Она просто ревнует. Это самое красивое платье, которое я когда-либо носила. Это так же хорошо, как и все, что было в парижских салонах. Вы знаете, я был в Париже в прошлом году."


Несмотря на отсутствие уважения к Инессе или ее мнениям о моде, Людмила снова покраснела. "Спасибо", - натянуто сказала она, не желая поощрять фамильярность девушки. Инесса была вдвое моложе ее и взбалмошна. Людмила повернулась, чтобы спуститься по лестнице, внезапно почувствовав глубокую усталость. У нее горели глаза и болела спина.


Инесса взялась за руки, как будто они были старыми друзьями, и проводила ее вниз по лестнице. Короткие ножки Людмилы и ходули Инессы нестройно застучали по потертым деревянным ступенькам. Откуда эта внезапная дружба?


"Я не могу дождаться, когда попаду в Нью-Йорк", - продолжила Инесса. "Что вы собираетесь купить в первую очередь?" Не дожидаясь ответа, она сказала: "Советская таможня закроет глаза, когда мы вернемся, если мы сунем им небольшой подарок, вы знаете. До тех пор, пока мы не будем слишком жадными. Не слишком много и не слишком масштабно. Я собираюсь купить кашемировый комплект twin в магазине Saks на Пятой авеню. Знаете, это один из лучших американских универмагов. Он будет фиолетовым или, возможно, малиновым. Как вы думаете, какой оттенок подошел бы мне больше?" Она захлопала ресницами, глядя на Людмилу.


"Либо", - хрипло сказала Людмила. Как Инесса узнала, что Людмила отправится в Нью-Йорк? Это было предположение? Или она подслушивала?


"Или, может быть, шелковую пижаму. Игорь бы взбесился. Игорь - мой жених é, вы знаете. Он мог бы даже назначить дату свадьбы под их влиянием. Или я могла бы купить бюстгальтер в стиле "Мейденформ", - продолжала болтать Инесса, похоже, не ожидая ответа.


Они вышли на улицу, которая в этот поздний час была пустынна, если не считать дежурного носильщика, который, очевидно, был из КГБ. Людмила повернулась к метро, которое должно было доставить их в общежитие Московского государственного университета, где им предоставили временные комнаты. Инесса повернула в противоположном направлении.


"Ты не собираешься возвращаться?" Спросила Людмила.


"Пока нет", - сказала Инесса с застенчивым смешком и начала пятиться назад. "У друга небольшая вечеринка по случаю дня рождения. Я хочу заглянуть. "


Откуда у девушки бралась энергия? Молодежь. Людмила едва могла держать глаза открытыми.


"Ты бы хотела пойти с нами?" - Спросила Инесса. "Были приглашены несколько очень симпатичных мальчиков - мужчин".


"А как насчет твоего жениха &# 233;?" Людмила порылась в памяти, пытаясь вспомнить его имя. "Игорь?"


"Он не может прийти", - надулась Инесса. "Ему приходится работать допоздна. Он всегда работает. Он никогда не хочет веселиться ".


Людмила вспомнила, что он был каким-то ученым, физиком, связанным с ракетами. Если бы вы могли поверить в то, что сказала Инесса.


"Пойдем со мной. Поживи немного", - сказала Инесса.


"Нет, я не могу. Спасибо. Возможно, в другой раз." Людмила намеревалась упасть в постель и спать как убитая.


* * *


Но позже, когда Людмила ворочалась на своей комковатой койке в общежитии, она задавалась вопросом, был ли Нью-Йорк скорее проклятием, чем возможностью. Если бы что-то пошло не так, если бы Участники были недовольны каким-либо аспектом модной выставки или шоуменства, она была бы удобным козлом отпущения для Владлены Грибковой.


Или это снова проявилась паранойя Людмилы? Это никогда не оставляло ее надолго. Всю свою жизнь ее преследовала судьба ее родителей. Ее мать была туристическим гидом, а отец - переводчиком газет. Одной январской ночью во времена Сталина, когда Людмила была совсем девочкой, оба были арестованы тайной полицией. В конце концов она узнала, что их осудили за шпионаж и отправили в ГУЛАГ, где они умерли. Они оба были невиновны. Их единственным преступлением были контакты с иностранцами и знание английского языка. В настоящее время такие действия и навыки, возможно, не истолковываются как государственная измена, но это может измениться. Людмила сохраняла осторожность и держала свои знания английского при себе.


* * *


Оставшиеся места на рейсе "Аэрофлота" были заняты сопровождающими их людьми из КГБ с острыми лицами и одинокой женщиной с жестким выражением лица тюремной надзирательницы, которая, должно быть, тоже агент.


Они приземлились в Нью-Йорке в аэропорту Айдлуайлд и были направлены на таможню США. Грибкова отвела Людмилу в сторону. "Помоги мне".


Но армия американских чиновников, все смущающе дружелюбные и извиняющиеся, провела их через таможню. Ни одно место багажа, сундук, коробка или сумка для одежды не были открыты. Ни одного человека не обыскали. Профессиональная и дипломатическая вежливость, это было понято. Жест доброй воли по отношению к персоналу выставки, призванный способствовать более теплым отношениям между двумя сверхдержавами. Кроме того, американцев не волновало, ввозят ли они нелегальные товары. Чемодан, полный икры, водки или мехов? Все относительно безвредно. Нет, контрабанда была бы проблемой на обратном пути, и советская таможня не была бы такой сговорчивой.


Снаружи их ослепил белый солнечный свет. Это было обжигающе, по-американски жарко. Единственным запахом были выхлопные газы; единственным зрелищем была пустыня из сверкающих автомобилей, тротуаров и ряби поднимающейся жары. Людмила была рада, что ее провели в один из ожидавших ее блестящих черных лимузинов с тусклым, прохладным и огромным салоном. Несколько сотрудников КГБ втиснулись в ряды кресел вместе с ними.


По дороге в город модели разинули рты и воскликнули, глядя на горизонт. Людмила хотела сделать то же самое, но не посмела, увидев непроницаемое презрение Владлены Грибковой. Вместо этого она рискнула искоса взглянуть в окно. Конвейер автомобилей, все они сигналят клаксонами, медленно продвигаясь по гранитным расщелинам Манхэттена. Это было не только громче, чем она ожидала, но и мрачнее, даже солнечным июньским днем. Полет был долгим, и они устали, но их не отвезли в отель.


Вместо этого их отвезли в Нью-Йоркский колизей, где должна была проходить выставка. Они подъехали к белому зданию, которое выглядело как футуристическая летающая тарелка или торт с глазурью. Перед зданием собрались протестующие с плакатами "Русские, идите домой".


Внутри их встретила группа американцев, пять или шесть мужчин в серых костюмах и две женщины. Они тепло приветствовали российскую делегацию, как будто были лучшими друзьями на протяжении многих лет. Состоялся обмен вежливыми представлениями, американцы прилагали героические усилия, чтобы произносить русские имена.


Людмила была сбита с толку ими и их улыбками. Их зубы такие белые. Их плечи и челюсти такие квадратные. Они казались такими же нереальными, как манекены.


Выставочный зал представлял собой гулкую пещеру, такую большую, что в ней могли бы поместиться целые самолеты. Из-за кондиционера было искусственно холодно и липко, и Людмила поежилась. Они были окружены охраной из КГБ и американцев. В разделе культуры было отведено место для моды. Там рабочие возводили платформы, сцену, взлетно-посадочную полосу и гримерные. Когда Грибкова увидела, что они натворили, она заявила: "Это все неправильно. Совершенно неверно. Кто дал вам эти инструкции?" Она впилась в них взглядом. "Неправильно. Кто сказал вам сделать это таким образом?- повторила она на осторожном английском с сильным акцентом.


Большинство американских рабочих, собиравших выставку, были неграми. Они были первыми неграми, которых Людмила когда-либо видела. Ни один из мужчин на самом деле не был чернокожим. Кожа каждого мужчины была немного другого цвета, насыщенных, атласных оттенков, которые напоминали шоколад, землю, кофе. Они, в свою очередь, уставились на Владлену Грибкову, пытаясь понять русскую женщину.


Две американские женщины пробились на фронт. Мисс Беннетт и мисс Джонстон, так они себя называли. На них были летние костюмы стильного покроя, один сиреневый с черной отделкой, другой темно-синий, оба с короткими рукавами, и Людмила едва могла оторвать от них взгляд. У обоих волосы были собраны в гладкие пучки у основания черепов. Оказалось, что они были переводчиками, и Грибкова начала читать им лекцию о проблемах с версткой.


Тем временем модели, собравшись в углу, курили, Инесса в центре. Людмила присоединилась к ним, чтобы спастись от легиона зловещих мужчин в серых костюмах. "Зачем так много КГБ? Они думают, что мы занимаемся шпионажем?" - пробормотала она.


"Они должны продемонстрировать советское превосходство, превзойдя численностью агентов ЦРУ", - прошептала Инесса с несвойственным ей сарказмом. Услышав удивленный вздох Людмилы, она хихикнула и добавила: "Но они не могут конкурировать с американцами во внешности. Особенно тот, что слева. Мечтательно."


Людмила не увидела в этом человеке ничего примечательного. Без особого энтузиазма она согласилась: "Да, очень красивый".


Через мгновение Инесса продолжила: "И это только КГБ, которые не работают под прикрытием". Она слегка наклонила голову в сторону Владлены Грибковой.


Конечно, были информаторы, всегда были информаторы, везде, но Людмила не подозревала Грибкову. Информаторы редко отличались утонченностью. Обычно они пытались заманить людей в ловушку, но Грибкова говорила только о моде. Откуда Инессе знать? "Я тебе не верю", - сказала она вслух.


Инесса пожала плечами. "Просто будь осторожен рядом с ней, хорошо?"


Зачем Инессе предупреждать Людмилу? Только потому, что на ней было платье Людмилы? Нет. Скорее всего, Инесса думала, что у Людмилы есть будущее; что Людмила будет создавать для нее одежду, помогать ей строить карьеру модели. Людмила была польщена, но не собиралась беспокоиться о ком-то еще. Ей нужно было подумать о своей собственной карьере.


А потом не было времени ни о чем думать. Сначала одежду нужно было распаковать, погладить, развесить. Одно из вечерних платьев было потеряно, и началась паника. Вместо того, чтобы присоединиться к охоте, Людмила, затаив дыхание от беспокойства, искала свое собственное платье. Инесса была нехарактерно услужлива. Вдвоем они нашли коробку, на которой была неправильная надпись "швейные инструменты и принадлежности". Инесса даже помогла ей распаковать книгу и нашла для нее место на вешалке для одежды.


Затем нужно было установить экспонаты в выставочном зале, а также провести последние приготовления к показу мод. Вечером накануне открытия состоится специальный предварительный просмотр и прием, на котором будут присутствовать заместитель премьер-министра Козлов и другие высшие советские должностные лица, вице-президент Никсон с женой и дочерью, американская и советская пресса и многие другие выдающиеся деятели обеих стран. Все должно было быть идеально. Порядок моделей пришлось скорректировать. В последнюю минуту пришлось внести изменения.


Дни в Колизее пролетели в лихорадочной работе по отжиманию, обрезке, раскрою и сшиванию. Владлена Грибкова никогда не просила совета, а Людмила никогда его не предлагала. Людмила просто смотрела и училась, и, казалось, мало-помалу Владлена стала доверять ей и полагаться на нее.


Напротив, модели были бесполезны, слишком легкомысленны и ленивы, чтобы им можно было поручить простейшую задачу. Когда им не удалось ускользнуть в турне по Нью-Йорку, преследуемым КГБ, они бездельничали, пили кока-колу, курили и просматривали журнал "Vogue", который они купили в газетном киоске на углу. Они также флиртовали с американцами или, по крайней мере, пытались.


Они остановились, когда один из сотрудников КГБ посмотрел в их сторону. За исключением Инессы. Она не обращала внимания на КГБ, и они, казалось, чудесным образом не преследовали ее.


На глазах у Людмилы Инесса демонстративно помахала рукой одному из американских сотрудников ЦРУ, который, казалось, был особенно увлечен ею.


Людмила решила еще больше дистанцироваться от девушки.


* * *


"Где она?" Владлена взвизгнула. "Дьявол забери эту девушку! Мне не следовало приводить ее. Где она? Я отправлю ее обратно завтра, так что помоги мне ".


Это была утренняя генеральная репетиция перед вечерним просмотром. Было решено, что платье Людмилы завершит показ, а это очень престижная позиция. Людмила, возможно, была бы в восторге, если бы не пропажа Инессы. Она ехала с ними на автобусе из отеля, но как только они добрались до Колизея, она исчезла. "Затеял какую-то глупую шалость", - подумала Людмила, оцепенев от разочарования и отчаяния. Когда девушка, наконец, объявилась, она, вероятно, очаровала бы ищущих людей из КГБ, чтобы они тоже не сообщали о ней. Но к тому времени может быть слишком поздно.


Владлена была вне себя от ярости, которая повергла их всех в онемение от ужаса. Они никогда не видели ее такой, и Людмила опасалась, что она может воспользоваться отсутствием Инессы, чтобы полностью вычеркнуть из шоу свое платье для коктейля.


Людмила хотела попросить вернуть ей платье, но боялась, что если она откроет рот, ее может стошнить. Она дрожала в кондиционированном воздухе и надеялась.


К ее облегчению, Владлена приказала: "Впусти в это Аллу!"


Для Аллы это было бы слишком туго и слишком долго, но Людмила поспешила подчиниться.


В последнюю минуту, когда Людмила собиралась помочь Алле переодеться, вбежала Инесса, вся улыбающаяся, как ни в чем не бывало, ее щеки порозовели от летнего солнца.


Сейчас не было времени на лекции. Они промокнули Инессе пот и надели на нее платье. Владлена сердито посмотрела на девушку, но ничего не сказала.


Но на сцене Инесса была лучшей из всех, она шла с беззаботной уверенностью, с которой не могла сравниться ни одна из других моделей, и Владлена успокоилась.


Когда генеральная репетиция закончилась, Владлена вызвала у зрителей шквал аплодисментов. Прежде чем они разошлись, она произнесла речь, в которой подробно описала все многочисленные ошибки, которые необходимо будет исправить до следующего дня, но они знали ее достаточно хорошо, чтобы видеть, как она довольна. Теперь Людмила поняла, как нервничала Владлена, что старший дизайнер могла потерять столько же, возможно, даже больше, чем сама Людмила, если шоу провалится.


Напряжение покинуло Людмилу. Спокойствие снизошло на нее, когда она направлялась за кулисы, и она позволила себе улыбнуться, когда модели поздравили ее.


В раздевалке Алла спросила: "Перережь эту нитку, хорошо?" Модель приподняла волосы над вырезом. "Это щекотало меня все утро".


Людмила взяла ножницы, нашла неприлично болтающуюся нитку и обрезала ее.


"Ах, так намного лучше. Спасибо вам, " сказала Алла.


Людмила искала Инессу, чтобы та помогла ей измениться. Она мельком увидела модель, все еще в платье, выходящую через заднюю дверь. Гнев, который Людмила слишком боялась позволить себе испытывать ранее из-за опоздания Инессы, захлестнул ее с новой силой. Неужели девочка никогда не научится? Взбешенная пренебрежением Инессы к ее одежде, Людмила последовала за ней, на языке у нее вертелся резкий выговор.


За сценой находился служебный коридор, его освещение было тусклым и болезненно-зеленым. Инесса поспешила по нему в женский туалет. Мужчина, американец, вошел вслед за ней.


Это было уже слишком! Надеть творение Людмилы на какое-нибудь грязное романтическое свидание!


Людмила ворвалась к ним.


Мужчина опустился на колени перед Инессой, держа юбку в руках. Сначала Людмила подумала, что он поднимает его, прежде чем поняла, что он теребит ткань. Они оба были.


Мужчина повернулся к ней и воскликнул: "Черт".


"Людмила, пожалуйста, оставь меня на минутку наедине", - взмолилась Инесса. Она не хихикала.


"Что ты делаешь?" Людмила задохнулась. Но она знала, даже когда спрашивала. Она увидела это на кончике пальца мужчины. Точка, микроточка. Согласно советской пропаганде, их использовали шпионы, американские шпионы. Она никогда не верила, что такие вещи существуют. Но вот доказательства перед ее глазами.


Как долго существовали микроточки? Крошечные точки смешались с тканью, неотличимые от рисунка. Она каждый день держала в руках одежду, но даже она сама их не заметила.


Мужчина встал, неуверенно поглядывая на Инессу.


В мгновение ока Людмила поняла. Девушка использовала платье Людмилы, свое,как бы это ни было красиво, творение, чтобы тайно вынести секреты. С попустительством ее жениха & # 233; физика или без него. Бесценная информация не была бы потеряна, если бы ее прикрепили к тщательно ухоженному платью. Инесса, должно быть, надеется купить "дезертирство в США" такой доставкой. И если бы микроточки были обнаружены, Инесса могла бы утверждать, что она ничего не знала. Инессе это сошло бы с рук, как она всегда делала. Это было платье Людмилы. Людмилу осудили бы как предательницу и шпионку, а не Инессу.


"В моем платье?" Людмила бросилась вперед, услышав собственный рев: "Ты использовала мое платье!"


"Твое драгоценное платье прекрасно. Она не пострадала. Я был очень осторожен. Отойди на минутку, " сказала Инесса и мягко подтолкнула ее обратно к двери. "Вы никогда ничего этого не видели".


Людмила стояла на своем. "Мое платье! Ты грязная маленькая шлюха!" - взвизгнула она. Ее зрение затуманилось, и крик наполнил ее уши, отразившись от плитки туалета. Она ударила Инессу, ударила ее, забыв, что все еще сжимает ножницы. Это был не удар, а укол.


Слишком поздно, Инесса вздрогнула. Лезвия скользнули по ее челюсти и вспороли мясистую часть длинной шеи.


Людмила вытащила ножницы и вонзила их снова, сильнее, глубже.


Кровь хлынула из горла Инессы и залила перед платья, пропитав его, окрасив в ярко-ужасный красный цвет.


Это зрелище остановило Людмилу. "Мое платье", - прохрипела она хриплым голосом.


Инесса побледнела, и у нее подкосились лодыжки. Ее глаза закатились, прежде чем она рухнула на землю, юбка разлетелась вокруг нее.


Людмила не могла пошевелиться, не могла отвести глаз от крови, стекающей по шелку.


Американец, которого она столкнула.


За ней толпились люди, КГБ, другие модели. Владлена была там, трясла Людмилу, с силой поворачивала ее голову, чтобы заставить ее отвести взгляд и сосредоточиться на чем-то другом, а не на безжизненной модели. "Что все это значит? Ты что, с ума сошел?" Владлена дала ей пощечину.


"Она шпионила. Используя мое платье ..." Людмила справилась с собой, ее голос был хриплым и болезненным. У нее подкосились колени, и все тело начало конвульсивно содрогаться.


Она не осознавала, что рыдает, пока Владлена не склонила ее голову к плечу и не пробормотала: "Моя дорогая".


Происходили разговоры, но Людмила не могла разобрать слов. Владлена тоже говорила, но это было так, как будто Людмила была далеко-далеко. Были произнесены разрозненные фразы, но они не имели к ней никакого отношения.


"Должно быть, она поскользнулась и упала".


"Ножницы".


"Мертв. Она мертва ".


"Ужасный несчастный случай".


"Травматичный. Слишком много для нее. Срыв."


Людмила не знала о том, что покидала Колизей, возвращалась в отель или ехала в аэропорт на следующее утро на рассвете с Владленой в лимузине. Ее тело казалось тяжелым, разум притупленным, глаза не могли сфокусироваться. Смутно она понимала, что ее должны посадить на рейс до Москвы.


У выхода Владлена взяла ее за руки, сжала их и тепло поцеловала в обе щеки на прощание. "Вы оказали Советскому Союзу большую услугу, моя дорогая. Ты герой революции ". Затем, очевидно, охваченная несвойственными ей эмоциями, она обняла Людмилу и сказала ей на ухо: "Ты в порядке. Сейчас не о чем беспокоиться. В благодарность за ваши услуги партия хорошо вас вознаградит. Ваша карьера сделана ".


"Но мое платье", - захныкала Людмила в воротник элегантного черного костюма Владлены.


ГЛУБОКОЕ ПОГРУЖЕНИЕ

ДЖОЗЕФ УОЛЛЕС


Залив Монтерей, Калифорния. Октябрь 1968 года.


На глубине тысячи футов. Давление воды: около 435 фунтов на квадратный дюйм.


Существо висело за иллюминатором, хрупкое и прозрачное, как цепочка из выдувного стекла. Освещенный только отблесками солнечного света, проникающими с поверхности далеко вверху, и тусклым свечением ходовых огней подводного аппарата. Совершенно не беспокоясь о холоде, темноте или давлении.


Джек Харбисон приблизил лицо к окну иллюминатора толщиной в три дюйма, чтобы рассмотреть поближе.


"Что вы видите?" - спросил один из двух других мужчин в каюте.


Харбисон не ответил, хотя мог бы. Он не был ученым, но если вы проработали младшим пилотом достаточно долго, вы не могли не научиться чему-нибудь.


Он смотрел на гигантский сифонофор, целую мешанину маленьких индивидуальных организмов, у каждого из которых была своя работа: охота, переваривание, выделение, - которые объединились в одно огромное животное. Работаем как единое целое, чтобы отпугнуть хищников, которые сами по себе сожрали бы любого из них.


Харбисон мог видеть только часть этого фильма, но он предположил, что он может быть длиной в пятьдесят футов. Он знал, что не взялся бы за это, даже если бы был по другую сторону стекла.


Даже если бы он смог там выжить.


Когда глубоководный аппарат "Элвин" погрузился в среднюю воду, сифонофор отошел в сторону. Харбисон вытянул шею, чтобы держать это в поле зрения, надеясь на шоу, зная, что оно состоится.


И тогда это произошло. Что-то испугало огромное существо. Возможно, случайный ток, прикосновение одной из двух роботизированных рук подводной лодки или просто какой-то электрический импульс, переданный через того, кто входил в ее мозг. Внезапно вся цепочка вспыхнула светом. Его очертания были неземного сине-зеленого цвета, а в его сердцевине - зазубренные малиновые нити, похожие на молнии.


Несмотря на то, что Харбисон видел подобные вещи много раз прежде, у него перехватило дыхание. Почти все здесь, в мутном мидуотере, могло загореться, засиять холодным огнем, но это зрелище всегда внушало ему благоговейный трепет.


Он смотрел, пока сифонофор, снова потемнев, не исчез из виду. Вид за окном был пуст ... за исключением каких-то темных форм, которые никогда не подходили достаточно близко, чтобы он мог их разглядеть. Акулы? Гигантский кальмар? Скорее всего, что-то большое и опасное.


Это не имело значения. Ничто не проникало в подводный аппарат, по крайней мере, извне. Трое из них были в безопасности внутри кадровой сферы. Капсула была тесной - диаметр капсулы составлял менее семи футов, - но защищенной усиленными стальными стенами.


Харбисон выпрямился, проверил приборы. Они преодолели две тысячи футов, и все было в порядке.


С Элвином всегда все было в порядке . На публике Харбисон всегда называл это "буксиром", как будто находил его крошечные размеры абсурдными. Этот корпус длиной двадцать три фута, тонкие рычаги с клешнями-фиксаторами, подруливающие винты, которые ничем так не напоминали те, что вы наматываете на резинки, чтобы ваш игрушечный кораблик мчался по ванне. Смешно.


Но правда заключалась в том, что Харбисон, хотя он никогда не говорил этого вслух, думал, что каким-то странным образом Элвин был жив. Разумный. После десятков погружений на борту миниатюрной субмарины он почувствовал, что ему едва ли нужно отдавать ей приказы. Малейшее прикосновение к кнопкам управления доставило бы его туда, куда он хотел.


Харбисон покачал головой. Стивенс, старший из двух других мужчин в "сфере", поднял глаза. Его губы сжались, а морщины на щеках, похожие на шрамы от дуэли, углубились.


"Что случилось?" он сказал.


Харбисон сказал: "Ничего".


"Ты хочешь, чтобы парень взял верх?" Стивенс спросил.


Малыш Майклз, третий в сфере. Самой молодой из них двадцать пять, более чем на десять лет моложе Харбисон. Запасной пилот в этой важной миссии.


"Нет", - сказал Харбисон. "Я в порядке".


Ложь.


Вудс-Хоул, Массачусетс. Август 1968 года.


Это случилось снова.


Слух облетел кафетерии, общежития, лаборатории и офисы океанографического института Вудс-Хоул, как и двумя годами ранее. Как какой-то обширный нейронный путь, связывающий мозг каждого. Человеческий разум-улей, подобный тому, который использовали пчелы.


Харбисон только что покинул лабораторию Бигелоу, когда кто-то сказал ему. Не задумываясь, он повернул голову и посмотрел на Уотер-стрит. Наблюдая, как почти всегда в это время года, толпы летних людей собираются вокруг магазинов и ресторанов или просто бесцельно бродят в ожидании паромов, которые доставят их на Мартас-Винъярд и Нантакет.


В лучшие времена Харбисон казалось, что туристы - это другой вид. Каждый год он месяцами проводил в море, в то время как для них спокойная сорокапятиминутная поездка на пароме до Виньярда была океанским приключением. Он путешествовал в глубины и видел то, чего они не могли себе представить, в то время как они оставались на поверхности, ничего не замечая.


Он знал, когда Соединенные Штаты потеряли ядерное оружие, как и сейчас. Снова. Он знал, когда это произошло, и что это означало, и какими могут быть последствия.


Если бы правительство добилось своего, остальные из них, невинные люди в мире, никогда бы этого не сделали.


* * *


"Где?" он спросил, когда они все собрались. Восемь из них за столом для совещаний. Меньше, чем Харбисон мог бы предположить, учитывая, как обычно работали военные. Казалось, что это будет быстрая и грязная операция.


Директор Океанографического института, который был боссом Харбисона. Представитель Военно-морского флота США и один из Военно-воздушных сил, в элегантных костюмах, а не в униформе. Двое мужчин из Министерства обороны в чуть менее элегантных костюмах. Харбисон и Майклз, пилоты.


И старик, Кристофер Стивенс. В ту минуту, когда Харбисон увидел его в комнате, он знал, что должно было произойти. Все, что ему было нужно, - это детали.


"Вы слышали о том инциденте в Монтерее?" - спросил один из защитников.


Харбисон кивнул. Конечно, он был. У всех было. Это было в газетах всего несколькими днями ранее. "Конечно. Этот B-52 из авиабазы Трэвиса. Птицу или что-то еще засосало в двигатель ..."


"Или что-то в этом роде", - сказал парень из ВВС.


Майклз моргнул. "Вы говорите о саботаже?"


Харбисон не отрывал взгляда от стола перед собой.


Все официальные лица нахмурились, а парень из ВВС продолжил. "Это произошло. Трое членов экипажа благополучно катапультировались, но кресло пилота вышло из строя, и он вместе с ним пошел ко дну."


Харбисон поднял глаза, сел немного прямее. "И у них были водородные бомбы, как в прошлый раз".


"Только один", - сказал представитель защиты.


"Держу пари, вы планируете раздавать медали за это", - сказал Харбисон. "Я имею в виду, в прошлый раз их было четыре".


Директор океанографического отдела выглядел печальным, но все военные парни уставились на Харбисона одинаковыми стальными взглядами. Он мог бы даже испугаться, если бы его это волновало.


"Насколько масштабным был этот фильм?" он спросил.


Парень из ВВС поморщился. Его лицо внезапно стало серым, усталым. "Полезная нагрузка больше, чем в прошлый раз. Сто килотонн."


"Как далеко от берега?"


"Что-то вроде трех миль".


"Возможно, вы не читали эту страницу в руководстве по поиску и восстановлению, " лениво произнес Харбисон, " но некоторые участки каньона Монтерей уходят вниз на две мили или больше. Эта бомба, скорее всего, вне досягаемости ".


Еще больше бликов. Они действительно ненавидели его. Ненавидела необходимость вводить его в курс дела.


Только Стивенса, старика, казалось, забавляло, что он смотрит на свои скрюченные руки, сцепленные на столе перед ним. Его губы дернулись, отчего морщины по обе стороны рта углубились.


Заговорил парень из военно-морского флота. "Согласно оценкам, взятым из показаний свидетелей, мы не думаем, что он упал в каньон". Он нахмурился. "Однако нам трудно подтвердить это с помощью sonar".


"Мешает глубокий слой рассеяния", - сказал режиссер.


Харбисон кивнул. Конечно, это было в таком месте, как Монтерей-Бей. Везде, где была богатая питательными веществами вода, собирались бесчисленные массы зоопланктона - крошечных растений и животных. Каждый день огромное скопление поднималось и опускалось в толще воды, ночью продвигаясь к поверхности, а днем погружаясь в более глубокие воды. Ученые назвали это крупнейшей миграцией жизни на земле.


Хотя вы могли пройти сквозь слой глубокого рассеяния в Alvin, даже не заметив этого, это сыграло адскую роль с сонаром. С поверхности вы могли смотреть на экран и думать, что ваши звуковые волны отражаются от морского дна, хотя на самом деле они отражаются от массы планктона в средней части воды.


Сверху поиск чего-то незначительного, вроде разбившегося самолета или ядерной бомбы, стал практически невозможным.


"Сколько кораблей вы просматриваете?" - Спросила Харбисон.


"Хватит".


"И вы надеетесь держать это при себе?" Харбисон рассмеялся. "В Монтерее? Вы, должно быть, уже превратились в туристическую достопримечательность ".


"Это поиск и восстановление пилота, вот и все", - сказал моряк. "Все, что кому-либо нужно знать. И это не ложь. Мы никого не оставляем там, если можем этого избежать ".


Если мы сможем избежать этого.Это была важная фраза. Правда заключалась в том, что бесчисленное множество пилотов, офицеров и рядовых солдат лежали в безымянных могилах по всей планете, и многие из них были американцами.


И не только о военных. И гражданские тоже. Сопутствующий ущерб.


Харбисон посмотрел на Майклза, который посмотрел на него в ответ и заговорил. "Кто из нас пойдет?"


"Вы оба", - сказал парень из Министерства обороны. "На всякий случай".


"И Стивенс здесь, он отправляется в путь", - сказал Харбисон, переводя взгляд. "Как в прошлый раз".


Все кивнули. Стивенс должен был сформировать вторую половину миссии по поиску и восстановлению. Он был тем парнем, который создал CARV, водный спасательный аппарат с кабельным управлением, беспилотный подводный аппарат, который доставит бомбу на поверхность после того, как Элвин ее найдет.


У Элвина были свои роботизированные руки, но они были сконструированы для захвата сравнительно легких научных образцов, и (хотя Харбисон не соглашался) военные не верили, что они будут достаточно прочными, чтобы вытащить бомбу обратно на поверхность. С другой стороны, у CARV была только одна цель: поднять с морского дна потерянные торпеды и бомбы.


Кроме того, у него было еще одно преимущество: камера, которая могла передавать информацию по кабелю обратно на поверхность. Как только Элвин точно определял местоположение бомбы, КАРВ мог спуститься, взглянуть и сделать все остальное.


Харбисон уже однажды видел это в действии, когда впервые работал со Стивенсом. Он не был впечатлен. Если Элвин казался ему живым существом, то КАРВ был больше похож на механическую собаку, запрограммированную на добычу.


Он поднял взгляд и увидел, что Стивенс смотрит на него. В глазах старика был блеск, но он был спрятан глубоко, и никто другой этого не заметил.


Второй парень из Министерства обороны, который до сих пор хранил молчание, был тем, кто сказал то, что они все думали.


"Что ж, джентльмены, это колоссальный провал", - сказал он. "Но мы увернулись от пули, которая не попала в землю. Можете ли вы представить последствия, если бы это произошло?"


Они все могли. Харбисон фыркнула.


"Я служил там", - сказал моряк. "Побережье Калифорнии. Ветер всегда дует с берега. Восток."


Все кивнули. Все они знали направление преобладающих там ветров.


"Какова численность населения в радиусе пятидесяти миль?" - Спросила Харбисон.


Никто не ответил. Но моряк сказал: "Не говоря уже о Центральной долине".


Харбисон подумала об этом. Устойчивые ветры, дующие с запада, проносятся через горные перевалы Прибрежного хребта и направляются на восток, в долину.


Одни из самых обрабатываемых земель на континенте.


Он посмотрел через стол и снова увидел скрытый блеск в глазах Стивенса.


* * *


Босс Харбисона попросил его остаться после окончания встречи. На его лице смешались растерянность, гнев и печаль.


"Что, черт возьми, с тобой не так?" - спросил он.


Харбисон молчал.


"Ты продолжаешь дергать их за хвосты, в конце концов они развернутся и укусят тебя".


"Позволь им". Харбисон говорила свирепым тоном. "Пусть они кусаются, а потом они могут пойти и найти другого пилота, такого же хорошего, как я, и попросить его найти ту бомбу".


"Джек", - сказал режиссер, поднимая руки. "Послушайте. Я просто-"


Но Харбисон уже повернулся спиной и направлялся к двери.


* * *


Две тысячи двести футов. Все еще продолжается.


Пока они спускались, солнце уже взошло. Восстановление проводилось ночью, в тайне, как и все, что касалось этой миссии. На поверхности всего два корабля ВМС вместе с Карвом на его тендере, и все они ждут, когда Элвин достигнет пункта назначения.


Теперь они путешествовали по мертвой зоне. Огни Элвина едва проникали сквозь черную воду, освещая лишь множество крошечных белых, коричневых и красных пятнышек, медленно дрейфующих вниз. Харбисон знал, что это такое: органические остатки листьев, рыбы, китов. Люди. Что бы ни умерло наверху.


Это была постоянная, бесконечная органическая снежная буря, которая устроила праздник для существ, населявших лишенную света среду океанского дна внизу. Слепые угри, гигантские белые крабы, рыбы с выпуклыми глазами и блестящими мясистыми приманками там, где должны быть их языки.


"Как долго?" Стивенс сказал.


Харбисон глубоко вздохнула. Несмотря на то, что он был одет в шерстяную куртку, его коже было холодно.


"Скоро", - сказал он.


Слишком рано.


* * *


Это случилось в последний раз.


Еще одна вещь, о которой не знали невинные туристы, ожидающие своих паромов: небо над ними было заполнено самолетами B-52, несущими ядерное оружие. Эти реактивные самолеты бороздили просторы земли в любое время дня и ночи, готовясь к следующей мировой войне - или предотвращая ее.


Однако была одна большая проблема: B-52 не мог пролететь весь путь из США в Европу на одном баке топлива. Он должен был дозаправляться в воздухе, координируясь с реактивным танкером KCF-135 и подсоединяя свой бензобак к стреле, свисающей с танкера.


Это была деликатная операция на скорости в пару сотен миль в час, проверка мастерства пилотирования. Двумя с половиной годами ранее, в январе 1966 года, пилот B-52, летевший над Испанией, провалил испытание. Он столкнулся с бумом заправки KC-135, разорвав его самолет на части и вызвав взрыв топливозаправщика.


Все, кто был на KC-135, погибли, как и трое из семи человек на бомбардировщике. Каким бы впечатляющим ни было все это, ничего из этого не стоило бы вспоминать - в конце концов, военные пилоты и экипаж погибали постоянно, даже когда война была холодной, а не горячей, - если бы не груз B-52.


Вместе с обломками упали четыре водородные бомбы мощностью 70 килотонн. Один из них упал в Атлантический океан недалеко от Паломареса, небольшого рыбацкого городка на побережье Испании.


Военно-морской флот отправил тридцать три корабля, чтобы попытаться обнаружить обломки. Но именно Элвину в конце концов удалось найти бомбу более чем в полумиле под землей.


У Элвина и КАРВА, а также у их пилотов и конструкторов были свои моменты славы. Но что Харбисону больше всего запомнилось о том времени, так это недели ожидания в Паломаресе, пока военно-морской флот сужал район поисков.


И, конечно, о встрече с Адрианой.


* * *


Глубина: 4260 футов.


Они приземлились на выступ, выступающий из скалы. Освещенный лучами резких прожекторов Элвина, утес казался крутым серым пространством. То тут, то там из мрака проступали скалистые шпили, выглядевшие наполовину растаявшими, изменчивыми.


Это была полуночная зона, куда никогда не проникал солнечный свет. Растения не росли. Ничего не подверглось фотосинтезу. Все, кто жил здесь, ели мясо.


Харбисон и Майклз обнаружили обломки B-52, наполовину занесенные илом, тремя днями ранее. Он лежал на уступе среди полудюжины обнажений, которые, словно каменные пальцы длиной в двадцать футов, указывали на каньон сразу за ним.


Теперь они вместе со Стивенсом вернулись, чтобы наблюдать и ждать, когда КАРВ опустится, управляемый оператором на его тендере. Его камеры позволили бы ему обнаружить их, а затем и бомбу, и выполнить свою работу.


Харбисон склонился над пультом управления, маневрируя Элвином между двумя скалистыми выступами в форме дымовых труб. Маленькая подводная лодка могла легко попасть сюда, в ловушку, превратившись в течение нескольких часов в могилу.


Сбитый B-52, на несколько минут скрывшийся из виду, снова появился в поле зрения. Харбисон мог видеть хвостовую часть бомбы, торчащую из того, что когда-то было фюзеляжем реактивного самолета.


Им повезло. Еще около пятидесяти ярдов к западу, и разрушенный самолет - и его груз - упали бы еще на милю или больше на дно каньона. И остались там навсегда.


Стивенс смотрел в свой иллюминатор. "Вот оно, - сказал он.


"Да, " сказал Майклз, " мы знаем".


Его голос звучал скучающе. На "Элвине" не было роли второго пилота, и не было прирожденного пилота, которому нравилось быть запасной шиной.


"Как скоро появится ваша лодка?" Майклз спросил Стивенса: "Я хочу убраться отсюда ко всем чертям -"


Он так и не закончил предложение. Его слова превратились в резкий крик ужаса и боли.


Харбисон не мог обернуться. Не сразу. Сначала ему пришлось отключить двигатели, иначе он рисковал столкнуть Элвина со скальной стеной.


Но ему не нужно было смотреть. Он знал, что только что произошло.


Когда Харбисон догадался об этом?


Это было легко: в первый раз, когда они со Стивенсом были вместе, направляясь за водородной бомбой, потерянной у Паломареса.


Море было более бурным, чем обычно, и бомба, расположенная чуть более чем в полумиле под водой, находилась недостаточно глубоко, чтобы избежать приливных волн и сильных течений.


Стивенс заболел морской болезнью.


В крошечной каюте это никогда не было приятным ни для страдающего человека, ни для его попавших в ловушку товарищей. Один только запах мог сделать морскую болезнь заразной, если бы вы были новичком.


Но Харбисон уже видел - и почувствовал - все это. Это случалось достаточно часто, когда ученые спускались на землю в свой первый раз. Ему не особенно понравился этот опыт, но он к нему привык.


После двадцати минут бурной рвоты в пакеты для тошноты, которые Элвин всегда носил с собой в изобилии, Стивенс впал в дремоту, больше похожую на полубессознательное состояние. Это тоже было типично, и Харбисон, испытывая некоторую жалость к старику, позволил ему отдохнуть, пока они спускались. Он еще не был нужен.


Как во время спуска, так и при подъеме, путешествие Элвина проходило почти в полном молчании. В нем не использовался движок ни в том, ни в другом направлении. Утяжеленный стальным балластом, он камнем провалился под воду. После того, как его миссия была завершена, он сбросил балласт и выскочил обратно на поверхность, как пробка в замедленной съемке.


Ее единственными двигателями были подруливающие устройства, предназначенные для кратковременного маневрирования и удержания субмарины на месте.


После нескольких минут тишины, нарушаемой только музыкальным шумом воды, бьющейся о подводный аппарат при его падении, Стивенс начал бормотать. Сначала это звучало просто как бессмыслица, случайные слоги, и Харбисон не обратил на это внимания.


Затем голос старика повысился, и он заговорил более четко. Харбисон почувствовал, что замер, а в груди у него бешено заколотилось сердце. Он все еще не мог понять слов, но у него не было проблем с выяснением, на каком языке говорил старик.


Ни один взрослый, живущий и работающий где-либо в вооруженных силах Соединенных Штатов, не мог не узнать русский язык, услышав его. Особенно когда это исходило из уст человека, который собирался оказаться в непосредственной близости от водородной бомбы.


Несколько мгновений спустя Стивенс пришел в себя. Харбисон наблюдал, как его взгляд из затуманенного стал острым, и отвел глаза только тогда, когда старик устремил на него внезапный острый взгляд.


Но ни один из них не сказал ни слова. Вскоре после этого они занялись восстановлением бомбы, и все выглядело так, как будто этого инцидента, этого откровения, никогда не было.


За исключением того, что это было.


* * *


К тому времени, когда Харбисон смог выключить двигатели и отвернуться от иллюминатора, Майклз лежал на полу. В тесном пространстве его дрыгающиеся ноги сталкивались с сиденьями и глухо ударялись о металлические стены. Его бледные глаза с красными ободками остекленели, а из широко растянутого рта текла слюна. Он громко задыхался, звуки эхом отражались от металлических стен.


В правой руке Стивенса был пистолет, что-то серебряное, с длинным стволом.


"Отличная идея, " сказал Харбисон, " использовать один из них в герметичной кабине на глубине мили".


Стивенс улыбнулся и пожал плечами. "Эти дротики не пробьют стены".


Теперь Харбисон увидела металлический стержень, выходящий из шеи Майклза. Спазмы, пробегавшие по телу умирающего, уменьшились до глубокой дрожи.


"Это не входило в план", - сказал Харбисон.


Стивенс пожал плечами. "Он был слишком шумным".


"А я?"


Стивенс поднял оружие. Харбисон мог видеть наконечник стрелы, торчащий из ствола.


Затем старик опустил руку. "Тебе я доверяю", - сказал он. "Хватит".


Он сел на свой табурет и положил пистолет на пол рядом с ногой. "Снова включите двигатели, - сказал он, - и я скажу вам, что мы будем делать дальше".


Харбисон подождал еще несколько секунд, затем снова повернулся к приборной панели.


Элвин поднялся со скалы и двинулся вперед.


* * *


Харбисон провел месяцы после возвращения из Испании, задавая вопросы, наводя справки, выпрашивая услуги. Так и не сказав, что именно он искал и почему, но узнав все, что ему нужно было знать к концу. Занимаясь тем, чем он зарабатывал на жизнь, он встретил много людей, которые могли ответить на его вопросы.


Наконец-то он узнал достаточно, чтобы нанести визит Кристоферу Стивенсу.


Штаб-квартира и лаборатории Vision Industries, компании, которая построила CARV, были расположены в корпоративном парке недалеко от магистрали Нью-Джерси. Просто еще один ряд длинных низких зданий из желто-серого камня и стекла, внутри которых создается будущее.


Вы никогда не знали, что происходило внутри этих анонимных зданий. Или хотели узнать, были ли вы на месте большинства людей.


Когда он вошел в дверь углового кабинета, окна которого выходили на пруд с плавающими в нем гусями, старик поднял на него глаза, но не потрудился встать.


"Я слышал, вы что-то вынюхиваете", - сказал он. Его голос был глубоким и хриплым, его глаза были холодными за окружавшими их мясистыми складками. "Теперь, я полагаю, вы пришли, чтобы угрожать мне".


Харбисон огляделся. "Кто-нибудь нас подслушивает?"


"Конечно, нет". Стивенс сложил пальцы домиком. "Итак, поговорим".


Харбисон говорил. Он рассказал о том, что подслушал, когда Стивенс заболел на борту "Элвина", о его подозрениях, о том, что он узнал после возвращения домой. Какими, по его мнению, были окончательные планы Стивенса.


Слушая, Стивенс расслабился, напряжение покинуло линию его подбородка и морщинистую кожу над скулами. "Ах", - сказал он наконец. "Я понимаю. Не угрозы. Шантаж."


"Нет", - сказал Харбисон. "Командная работа".


Наконец старик, казалось, удивился. Его взгляд снова стал холодным. "Вы хотите... работаешь со мной?" осторожно сказал он.


"Да".


"Почему я должен в это верить?"


"Потому что, если бы я чего-то не хотел, я бы просто сдал тебя".


Стивенс пожал плечами, хотя выражение его лица было сердитым. "Я этого не боюсь. Я ... хорошо защищен ".


"Может быть, так и есть. Но это было бы ужасной занозой в твоей заднице, не так ли?" Харбисон перевела дыхание. "Вы правы. Я здесь, потому что хочу кое-что взамен. Но дело не в деньгах."


"Что тогда?"


Харбисон не ответила прямо. "Если что-то подобное Паломаресу случится снова ..."


"О, так и будет". Глаза старика заблестели. "Всегда есть следующий раз".


"Посвятите меня в это".


Долгое мгновение Стивенс пристально смотрел ему в лицо. "Если это не из-за денег, - снова спросил он, - тогда почему?"


Харбисон не ответил.


Стивенс выпрямился в своем кресле. "Чтобы я тебе поверил, ты должен мне рассказать".


Харбисон все еще колебался. Затем, наконец, резким голосом, прерывистым дыханием он начал говорить.


Рассказывает историю, которую он никогда никому раньше не рассказывал.


* * *


В Паломаресе единственной бомбой, о которой заботился Харбисон, была та, что упала в воду, которую он ждал неделями, чтобы достать.


Трое, которые попали в цель, его не касались.


Только позже он услышал, что с ними случилось. Ни один из них не был полностью вооружен, то есть они не могли взорваться с мощностью, в пять раз превышающей мощность бомб, которые сравняли с землей Хиросиму и Нагасаки всего двадцать один год назад. Бомбы, которые положили начало гонке вооружений и холодной войне.


Маленькие одолжения. Но это не означало, что граждане Паломареса были свободны и понятливы. Причина: каждое ядерное оружие было начинено обычными взрывчатыми веществами, а также ядерным материалом. Когда две бомбы "Паломарес" упали на землю после шестимильного свободного падения с обреченного самолета, их взрывчатые вещества сдетонировали.


Военные утверждали, что в результате самих взрывов никто не погиб. Позже выяснилось, что облако радиоактивного материала - плутониевой пыли - поднималось в воздух на сотни футов при каждом взрыве бомбы и рассеивалось ветром над окружающими сельскохозяйственными угодьями.


В то время как фермеры, не подозревая об опасности, беззащитные, продолжали возделывать свои отравленные поля, команды американских ученых и солдат в защитных костюмах выкопали бесчисленные тонны зараженной земли, которая затем была отправлена на завод в Южной Каролине для обеззараживания.


Конечно, жители окрестных районов были встревожены. Кто бы не был? Но ученые утверждали, что уровень воздействия не может быть вредным. Чтобы доказать это, министр информации Испании и посол США даже отправились купаться на близлежащий пляж для газетных и телевизионных репортеров.


К тому времени, когда поступили первые сообщения о лучевой болезни, было слишком поздно.


* * *


Харбисон познакомился с Адрианой в кафе é где она работала в Паломаресе. Ей было около тридцати, она была темноволосой, симпатичной, живой, с копной черных волос, которые она зачесывала назад, открывая высокий лоб и глаза, полные интеллекта и веселья.


Адриана знала английский достаточно, чтобы они могли общаться наряду с его безупречным испанским. И, похоже, он ей понравился, достаточно редкое явление, чтобы на него стоило обратить внимание.


Если бы он рассказал кому-нибудь о ней, они бы рассмеялись. Они бы назвали это романом в летнем лагере. Интрижка. Что-то, чем можно насладиться, а потом забыть, как только вернешься домой.


Но для пилота Элвина, обреченного проводить восемь или девять месяцев в году в море, это было гораздо больше.


День за днем, ожидая начала своей миссии, он слонялся по кафе &# 233;, пил кофе, наблюдал за приходящими и уходящими людьми и улучал несколько свободных минут у Адрианы, чтобы поболтать. Шли дни, она стала проводить с ним свои перерывы, а затем они начали встречаться и по вечерам.


Тем не менее, они никогда не проводили ночь вместе. Ни разу. Каждый вечер она возвращалась домой, на ферму своих родителей за городом. Ферма, расположенная всего в двух милях от того места, где взорвалась взрывчатка одной из водородных бомб, выбросив шлейф радиоактивности в сильный ветер.


К тому времени, когда была найдена потерянная бомба и Харбисон вызвали на работу, Адриана похудела и плохо себя чувствовала.


К тому времени, как он вернулся, она была в больнице, уже став гротескной версией пугала пухлой, разговорчивой девочки, которой она была.


И к тому времени, когда его вызвали обратно в Соединенные Штаты для разбора полетов, она была мертва.


Никто никогда не предавал новости гласности и не брал на себя ответственность.


* * *


Харбисон подвел Элвина поближе к обломкам, которые лежали между двумя искореженными шпилями. В свете прожекторов было видно, что его нос, в основном неповрежденный, направлен вверх, в то время как остальное - куча зазубренных осколков - лежало вокруг и под ним.


Что-то привлекло его внимание. Движение. Человеческая рука, кости пальцев и предплечья, выступающие сквозь серую рваную кожу, колышущиеся в легком течении. Под ними лежало белое пятно наполовину скелетообразного безглазого лица.


Пилот Б-52.


Харбисон увидела внезапное скользящее движение. Рыба-карга поднялась на свет, тяжелая слизь, покрывавшая ее змееподобное тело, поймала лучи прожекторов Элвина. Оно смотрело в иллюминатор глазами, похожими на дыры, и его кошмарная пасть, черная пещера, окруженная сверкающими зубами, разинулась на него.


В тени под ним двигались другие рыбы-ведьмы. Возможно, еще дюжина, корчащихся в животе мертвого пилота, пожирающих неожиданную глубоководную щедрость плоти.


Элвин двинулся вперед, оставив пир позади. Впереди лежали остальные обломки и бомба. Он имел форму торпеды и был сделан из черной стали, которая поглощала свет и ничего не отражала.


А за ним, за еще одной линией скалистых шпилей, лежала черная бездна каньона Монтерей.


"Хорошо", - сказал Стивенс, жестикулируя. "Возьми это в руки".


Но прежде чем Харбисон включил двигатели, он почувствовал странную вибрацию, щекочущую переднюю часть позвоночника. Он усилился, все еще не совсем звук, больше похожий на пульсацию в начале мигрени.


"Ах," сказал старик, поднимая руку. "Подожди".


Десять секунд спустя раздался приглушенный стук и яркая вспышка света, которая так же быстро погасла на среднем расстоянии. Элвин встряхнулся на месте. Когда все улеглось, вибрация исчезла.


Харбисон спросила: "Это был твой ребенок?"


"Резьба, да". Стивенс пожал плечами. Затем он улыбнулся. "Достаточно легко установить на него минирующую мину, предназначенную для подрыва на глубине".


Харбисон понял. "Без камер они сейчас наверху слепы".


Старик улыбнулся. "Да, слепой и паникующий. Копошимся вокруг, пытаясь выяснить, что случилось с их роботизированной подлодкой ... и с нами тоже. Слепой, глухой, потерянный."


Харбисон подумала об этом. "С глубоким рассеивающим слоем они даже не смогут найти нас с помощью сонара".


Стивенс кивнул. "Прямо сейчас они просто думают, что потерпели фиаско. К тому времени, как они выяснят, что произошло на самом деле, нас уже давно не будет ". Он сделал изящный жест пальцами обеих рук, похожий на взрыв бомбы. "И у них будет много других поводов для беспокойства".


Это было частью плана, о котором слышал Харбисон, хотя он был избавлен от деталей. Возьмите бомбу. Вернитесь незамеченными на поверхность, где их встретят две лодки, которыми управляют соотечественники Стивенса. Как только они возьмут бомбу на борт, они утопят Элвина в глубинах каньона Монтерей, где ее никогда не найдут.


Затем одна лодка направлялась вглубь страны, чтобы начать атаку. Другой, со Стивенсом и Харбисон на борту, направится на запад, в международные воды, чтобы встретиться с более крупным кораблем, который доставит их в безопасное место.


Было гарантировано, что поначалу военные понятия не будут иметь, куда подевались эти двое и даже живы ли они еще. Был бы проведен обыск, но, скорее всего, в конечном итоге Харбисона объявили бы погибшим, капитан пошел ко дну вместе со своим кораблем.


И, как сказал Стивенс, после того, как обычные взрывчатые вещества в водородной бомбе взорвались, выбросив огромное облако радиоактивного материала над густонаселенной северной Калифорнией и в плодородную Центральную долину, у правительства США должно было быть много дел. К тому времени, когда поиски возобновились, их следы должны были остыть.


Настолько близкий к надежному плану, насколько вы могли придумать.


Хотя, конечно, ни один план не был полностью надежным.


* * *


В конце их разговора в офисе Стивенса в Нью-Джерси Харбисон спросила: "Почему?"


Старик поднял кустистые седые брови, отвечая на вопрос. Но Харбисон знал, что он понял, и просто ждал.


Наконец Стивенс сказал: "Страх".


Харбисон молчал.


"Страх, - сказал Стивенс, - это сила. И все же вы, американцы, никогда не чувствовали этого здесь, не настоящего страха, не на своей собственной земле. Для вас это всегда где-то в другом месте. Где угодно еще." Его рот скривился. "Страх проигрывает войны, особенно те, которые длятся десятилетиями".


Харбисон по-прежнему молчал.


"А ты?" - спросил старик.


Харбисон был готов к вопросу. "Месть", - сказал он. "Конечно".


И не отводил взгляда.


* * *


В обычной миссии его следующим шагом было бы сбросить балласт и направиться к поверхности. Но на этот раз бомба была надежно зажата в когтях Элвина - готовый к выполнению задачи, как он и предполагал, он следовал инструкциям Стивенса. Используя двигатели, двигайтесь на север, затем на запад, затем снова на север, маневрируя над каньоном Монтерей, готовясь к встрече на поверхности.


Следуя инструкциям, то есть для каждого хода, кроме последнего. Этот он предпринял самостоятельно.


Когда Стивенс сказал: "Пятьдесят метров к югу", - вместо этого он перевел двигатели в режим холостого хода. Подводный аппарат, дрожа, висел в воде.


Во внезапной тишине Харбисон посмотрела в иллюминатор на черную как смоль пустоту, которая лежала под ними. Странное течение, похожее на плоскость огромной руки, пыталось столкнуть подводный аппарат вниз, в каньон.


Но он не смотрел в вечность. В своих мыслях он видел только Адриану, такой, какой она выглядела в больнице, когда он видел ее в последний раз.


Стивенс окинул взглядом зал. Выражение его лица выражало только раздражение, как будто он думал, что его приказы просто не были услышаны правильно.


Затем его глаза расширились от того, что он увидел на лице Харбисона.


"Я не мог этого сделать", - сказал Харбисон, потянувшись к внутреннему карману своей шерстяной куртки. "Я никогда не мог".


Стивенс на мгновение замер. Он стоял всего в нескольких футах от меня, но этого секундного колебания было достаточно. Если бы у Харбисона был пистолет, он мог бы пустить пулю в голову старику.


И все же Харбисон вытащил из внутреннего кармана не пистолет. Это был молоток.


Левой рукой он выключил двигатели. Молотком в правой руке он разбил рычаги управления, одновременно приготовив ноги к толчку.


Элвин провалился во тьму.


"Мне жаль", - сказал на это Харбисон. Мне жаль.


Он услышал, как Стивенс выругался, потерял равновесие и, пошатнувшись, ударился о дальнюю стену. Резкий металлический звук, когда его пистолет заскользил по полу.


Второй удар молотка и переключатели, которые освобождали балласт, позволивший субмарине подняться на поверхность, были повреждены без возможности ремонта.


Элвин пал.


К этому времени Стивенс восстановил равновесие. С бессловесным ворчанием он бросился через небольшое пространство и ударным движением опустил руки на затылок Харбисона.


Поздно. Слишком поздно. Один последний взмах, прежде чем молот с грохотом отлетел в сторону, и все огни подлодки, внутри и снаружи, погасли.


Неся с собой смертоносный груз, Элвин упал, вращаясь из конца в конец, как вышедший из-под контроля спутник, падающий на землю.


Стивенс закричал, гортанный звук поглотила темнота. Его тело отлетело от Харбисона и ударилось о дальнюю стену. Его крик оборвался, не оставив после себя эха.


Харбисон был готов к свободному падению. Он вцепился в разрушенное управление субмарины, прижался лицом к иллюминатору и, не мигая, уставился в бездну. Он чувствовал себя спокойно. Он давно смирился с тем, что его мир закончится таким образом.


Прямо за окном вспыхнул свет. Внезапная голубая вспышка осветила иллюминатор и позволила ему мельком увидеть свое собственное лицо. Затем еще одна вспышка, на этот раз огненно-зеленая, и третья, теплая и желтая, как солнце.


Они сопровождали его весь путь вниз, существа, которых никто никогда не видел раньше и вряд ли увидит снова. Прослеживая его путь, пока их прекрасные огни не слились с теми, что были у него в черепе, и он закрыл глаза.


ИСКРЫ В ШКУРЕ МЕДВЕДЯ

РОБЕРТ МАНДЖО


В Будапеште трамваи были выкрашены в желтый цвет. Иногда я думал, что это все, что осталось яркого в Венгрии. Маргарет, моя приемная мать, сказала, что машины были выкрашены в желтый цвет до прихода коммунистов к власти и будут желтыми после падения коммунистов. Для нее этот цвет был искрой.


Мы дергались и раскачивались вместе с другими людьми, стоявшими в очереди на "Литтл Пест". На каждой остановке январский ветер очищал воздух, насыщенный теплом тела и сушащейся шерстью.


"Видишь?" Сказала Маргарет с улыбкой на обветренном лице. "Мужчины пускают слюни по моей милой Хелене. Святой Иероним с нами ".


Маргарет была цыганкой и тайной католичкой. Для нее мир был так же усеян знаками, как снег у ее фермерского дома. Зная ее восемнадцать лет, я обнаружил, что у нее был способ создавать знаки, которые она приписывала своим святым. В трамвае, полном рабочих, возвращавшихся в свои многоквартирные дома, я была единственной из молодых будапештцев, одетых в итальянское пальто и с вечерней прической. Я была единственной девушкой в цветастом платье, которое Маргарет заставила меня сшить в обтяжку, чтобы привлечь внимание Тифона.


Мы свернули на &# 220; ll ői авеню и попали под легкий дождь. Вокруг нас серые ряды многоквартирных домов возвышались, как могильные плиты над Пештом.


Здание, в котором жил ее знакомый, внешне ничем не отличалось от любого из серых плит, забитых балконами. Лифт не работал. Несмотря на ее годы, я изо всех сил старался не отставать от Маргарет на десятиэтажном подъеме. Она сражалась с фашистами, а позже с русскими, но как британцы нашли ее, как и любого из ее клиентов, я никогда не осмеливался спросить.


Опрятный мужчина, представившийся как Брейнтри, провел нас в квартиру. Маргарет заставила меня снять пальто и повернула к нему, стоящему у окна. Брейнтри ерзал, как человек, которому не по себе из-за планируемого жилья, будь то это одно или многоквартирные дома в целом.


"Итак, это ваш ученик", - сказал Брейнтри. "Она достаточно хорошенькая. Хотя она немного старше, чем просили, не так ли?"


Маргарет задрала мою юбку до бедра и повернула меня в профиль. "Двадцать три. Не слишком старый. Высокий, как и просили. Каштановые волосы. Тифон не скучает по моей милой Хелене. Лицо девушки, тело женщины."


"Вполне".


Неделей ранее мне удалось найти экземпляр "Банкета нищих", а изношенный проигрыватель Маргарет с "Роллинг Стоунз" почему-то заставил меня ожидать, что мой первый живой англичанин будет похож на растрепанного и томного Брайана Джонса. В Брейнтри не было "уличного бойца".


Я была дочерью уличного бойца. Из окна открывался вид на запад, туда, где река огибала остров Чепел. Там Алламведельми Озталы убили моего отца в последние часы революции и первых репрессий.


"И все же, " сказал Брейнтри, - мы скорее надеялись на профессионала".


Маргарет закурила трубку и наблюдала за ним сквозь клубы дыма. "Скажи мне, когда узнаешь, как привлечь работающую девушку на светскую вечеринку. Хелена - коммунистическая молодежь, за членством в которой следят. Самая умная девочка, которая у меня есть ".


"Я передаю сообщения для нее", - сказал я, стараясь произвести впечатление. Я был лучшим в своем классе английского языка, несмотря на то, что дети партийной элиты проводили лето в Британии. "Я собираю информацию. Правда, я не одна из ее Мата Хари. Маргарет все равно довольна тем, что я принес ".


"Восхитительный акцент, дорогая девочка", - сказал Брейнтри. "Они бы взяли тебя в "Селфриджес". Но, как я понимаю, вы собираете в кафе & # 233; болтовню пьяных подчиненных. "Тифон" находится несколько выше по пищевой цепочке. И действуют исходя из другого набора ожиданий ".


"Она доберется до Тифона в одиночку", - сказала Маргарет. "Милая Хелена, такая чистая, но цыганка в сердце. Она всегда держит себя в руках. Она покажет вам сейчас, если хотите ".


"Вы, мадьяры, должно быть, научили русских их трюкам", - сказал Брейнтри. Он повернулся ко мне, в его усмешке было что-то не совсем доброжелательное. "Тогда очень хорошо. Не первый крупный кролик, которого Маргарет вытащила из маленькой шляпы. Пойми, дорогая девочка, что, узнав имя Тифона, ты сегодня же покинешь Венгрию ".


Я понял это и многое другое. Я понял, что венгры контрабандой ввозили записи, а Запад контрабандой вывозил перебежчиков. Я понял, что в Венгрии было мало мужчин, настолько особенных, чтобы переманить Брейнтри из Лондона, и еще меньше тех, кто питал слабость к университетским девушкам. Для того, чтобы Маргарет послала мне, был только один. Жигмонд Ирини, заместитель главы центрального управления и мясник AVO из Чепеля, собрал чемоданы и отправился на Запад.


"Когда Ириньи останется с вами наедине, " говорил Брейнтри, - абсолютно одна, передайте это послание: "Сицилия". Он предоставит слово подтверждения. Возвращайтесь сюда с этим прямо сейчас. Мы закрываем магазин завтра в три часа утра. Не опаздывайте на свой рейс на запад, не тогда, когда большая медведица и ее детеныши наступают вам на пятки ".


"Значит, ты найдешь мне новый дом потеплее?"


Брейнтри кивнул. "Я полагаю, у нас все еще есть несколько таких историй".


Маргарет последовала за мной до самого вестибюля. "Милая Хелена", - сказала она, сжимая мою руку. "Сегодня вечером я теряю свою Елену".


Я не плакал. Маргарет наказала всех за слезы, сказав, что Венгрии не нужно больше глупых девочек. "Ты уйдешь первым".


"Второе, если вы неосторожны", - сказала Маргарет. "Брейнтри следует протоколу, действует заблаговременно, пока мясник не разоблачен. Сегодня нам показывают Мясника, который встал не с той ноги. Сегодня вечером мы должны стать искрой ".


* * *


Я сошел с трамвая на Октагон и пересек улицу Народной Республики - так в народе называли проспект Андраши - на светскую вечеринку. В витринах магазинов были разбросаны выгоревшие на солнце пропагандистские плакаты, американские джинсы и французские продукты питания. Я вспомнил утро, когда по бульвару прокатились русские танки. Тогда Западу было не до Андраши.


У входа в клуб охранник оттолкнул меня. Он демонстративно продемонстрировал свой пистолет в кобуре. "Только для рабочей партии".


Я дал этому игрушечному солдатику свою карточку KISZ и пригласительное письмо.


"Хелена Сабо, коммунистическая молодежь", - прочитал охранник вслух. Он изобразил маслянистую ухмылку. "Ты знаешь, почему они приглашают молодых девушек, Хелена Сабо?"


"Я надеялся потанцевать".


"Вы можете называть это так. Пойдем со мной домой, Хелена Сабо. Я буду твоим первым танцем, да?"


Я напомнил ему, что те, кого Партия приглашала на вербовочные мероприятия, занимали несколько более высокие должности, чем те, кому было поручено стоять на холоде и дожде.


"Я буду думать о тебе на первом танце", - сказала я, проходя внутрь.


Я снял пальто в великолепном фойе в стиле ар-деко. Из-за запущенного ремонта позолоченные конструкции стали потертыми и потускневшими. Такие места были для меня как тлеющие угли, поблекшие напоминания о том, какой, должно быть, была Венгрия во времена моего отца.


Не нападайте первыми на Тифона, - сказала Маргарет. Это клеймит вас как любителя. Будь самой жизнерадостной брюнеткой, и Тифон найдет тебя.


Венгерская поп-музыка переливалась через звуковую систему, Джи öрги Корда и Кати Ков áкс. Однако вскоре, как пообещала Маргарет, ворчуны отправятся спать, а молодые боссы разрешат записи без цензуры, "Битлз" или Элвиса Пресли. Я мечтал о чем-нибудь от "Роллинг Стоунз".


Тифон устроился в баре и болтал за напитками со своей свитой. Старик был лыс, как кит, его полированный купол блестел на свету. Я прошел через прокуренный клуб и нашел место в открытом баре, чтобы заказать минеральную воду.


Ко мне бочком подошел аппаратчик средних лет. От него пахло плесенью и он выглядел как нелюбимый муж. "Сигарета?"


Я покачал головой. Тифону не нравилось, когда его девушки курили. Я улыбнулся и сказал своему одинокому бюрократу: "Но я люблю танцевать".


В течение следующего часа я танцевала с каждым мужчиной, который просил, и с каждым, кто вмешивался, парад безликих политических офицеров с запахом табака и водки в дыхании. Некоторые были смелее других, но не слишком. Когда народная музыка прекратилась и начались новые записи, мы перешли на любой быстрый танец, сопровождавший песню. Я крутилась, я прыгала на лошади, я делала сумасшедшие движения, я трепетала от всего этого, а когда мужчины уставали, мы с другими девушками танцевали для них "гоу-гоу".


Тифон подошел после танцев гоу-гоу. Он привез с собой два купе игристого вина.


"Вы, должно быть, хотите пить", - сказал он за ужином. Он протянул вино, как будто был полностью уверен в том, что я приму его, поцеловал мою предложенную руку и сказал: "Социалистическая рабочая партия ценит ваш вклад в развитие танца".


Я отсалютовал ему глотком. У вина был вкус зеленых яблок, но не настолько, чтобы я сморщился. Я все равно сморщился, Хелена невинная.


Тифон усмехнулся. "Советское шампанское . Это то, что происходит, когда центральный комитет планирует вино. Но не так уж и плохо по дешевке, а, маленькая птичка?"


Тифон ожидает, что вы о нем узнаете, сказала Маргарет. И быть польщенной его вниманием.


"Шампанское для всех", - сказал я и обмахнулся веером от пота. "Спасибо вам, товарищ заместитель госсекретаря".


"Никакой анонимности в офисе. Боюсь, это нехорошо. Пожалуйста, вы должны называть меня Зигмонд ".


Жигмонд Ирини. Силовик, предатель, убийца. Презираемый дома, но желанный гость на Западе. "Товарищ Жигмонд", - сказал я.


"А ты Хелена Сабо, Молодежная вечеринка. Нас в Central Control беспокоит то, что мы не знали всех прекрасных кандидатов от партии в Будапеште. Елена, "Красота Трои". Тифон залпом допил шампанское и проглотил мое имя вместе с вином. "Пойдем, я познакомлю тебя с друзьями. Может быть, вы начинаете войну ".


Он заподозрит, что тебя подослал соперник", - сказала Маргарет. Возможно, КГБ. Убедите его в обратном.


В нашем углу бара Тифон довольствовался тем, что пил бренди и слушал, как его коллеги проверяли меня косвенными вопросами. Да, я знал того или иного представителя KISZ. Я доказал это личными подробностями, которые знал бы любой знакомый. Да, я слышал, что директор школы Буда был уволен. Ó За то, что меня заметили на лютеранской службе, - добавила я, изображая шок от того, что клерикальные реакционеры прячутся рядом с нашими детьми. Идеология пощекотала седобородых. Нет, я не видел, как генеральный секретарь К & #225;д & #225;р выступал в моем университете, потому что К & # 225;д & #225;р выступал не перед студентами, а позже, на частном собрании номенклатуры . Один за другим седобородые уходили, оставляя нас с Тифоном наедине.


Однажды Маргарет поклялась на своих заклеенных святых, что сатана будет неотразимо красив. Этот дьявол выглядел толстым и усталым. Когда Ирини было под пятьдесят, время сказалось на нем тяжелым бременем - думайте о нем как о Тифоне, сказала Маргарет, - и оставило ему обвисший живот. На висках у него проступили гусиные лапки.


Я хотел, чтобы кто-нибудь задавал вопросы, и те, на которые я отвечал, были прямыми. Как кто-то мог отправить так много людей умирать в лагерях для военнопленных? Как он мог приказывать убивать соотечественников, сражающихся за освобождение Венгрии? Он нес вину за Чепеля больше, чем те, кого он заставил нажать на курок. Убийство было его идеей.


Возможно, уловка дьявола заключалась в том, чтобы предстать в том виде, в каком мы меньше всего ожидали. Возможно, это тоже сделало меня дьяволом.


"Ты не пьешь", - сказал Тифон.


"Я сожалею, товарищ госсекретарь".


Тифон подтолкнул ко мне мое вино. "Зигмонд, маленькая птичка. Не извиняйтесь. Пейте! Мадьяр не доверяет трезвеннику."


"Я не могу пить, как вы, и сохранять рассудок".


"Глоток, глоток, глоток. Что хорошего в выпивке, если мы не теряем голову? Ясные головы нужны утром ".


Я улыбнулся своему дьяволу и осушил стакан.


"Вот ты где", - сказал Тифон. "Все-таки мадьяр".


На проигрывателе звучала медленная песня Дасти Спрингфилд. Тифон не проявлял склонности к танцам и не прикасался ко мне, кроме осторожных касаний кончиками пальцев. Вместо этого он поделился со мной секретами других членов клуба. Он начал с того, кто был чьим покровителем или кто посещал места на вечеринке, но после очередной порции бренди он начал указывать на тех, кого высмеивал.


"Вон тот человек, - сказал Тифон, кивая чопорному аппаратчику на танцполе, " должен когда-нибудь вступить в Центральный комитет, как его отец. Но он гомосексуалист ".


"Он такой?"


"Думает, что мы не знаем. Он должен благодарить своего отца, что он не опозорен. Или еще хуже."


Ирини - Тифон, зовите его Тифон - с трудом поднялся со своего барного стула. "Они всегда думают, что мы не знаем. Не улетай, маленькая птичка. Старик должен следить за собой. Сделайте себе одолжение. Оставайся вечно молодым ".


Когда Тифон захочет, чтобы ты остался один, сказала Маргарет, Тифон уйдет один.


Ни один из мужчин, которые танцевали со мной, не приблизился ко мне после ухода Тифона. Некоторое время ничего не происходило, за исключением того, что толпа поредела и пластинки сменились на старые песни Бобби Дарина и Конни Фрэнсис. Новая музыка была исчерпана.


В конце концов появился мужчина в форме полицейского с моим пальто, перекинутым через руку. У него было неоперившееся лицо и кривые зубы, у того, кто питался страхом, который он внушал. Я протянул ему руку, но неопытный человек ее не взял. Вместо этого он бросил мне пальто и развернулся на каблуках. То, чему я должен был следовать, осталось невысказанным, как приказ, так и угроза.


"Они будут тебя обыскивать", - сказала Маргарет. Выдержи это, как девочка, напряженная и пристыженная.


Неопытный мужчина повел меня вниз по лестнице к задней двери. Он остановил меня и положил руки мне на ребра.


"Извините меня", - сказала я, хотя для меня его обыск тела и дополнительные щупания моей груди были простым давлением. "Я не преступник".


"Товарищ Ирини - осторожный человек".


"Надеюсь, более опытный, чем вы".


Неопытный мужчина бросил на меня желчный взгляд. "Не такой нежный".


Он провел меня на заднее сиденье темного "мерседеса" и сел рядом со мной. Младший офицер вез нас через Пешт, пустынный в час ночи. Радио было выключено, и никто из нас не разговаривал, слышно было только наше дыхание и скрип щеток стеклоочистителей от мороси. Трамваи закрылись на ночь.


Вскоре "Мерседес" перевез нас через Дунай. Из моего окна башни Рыбацкого бастиона стояли, как бессильные рыцари, наблюдающие за течением реки. Замок Буда дремал на вершине своего холма. Дальше были осколки моего детства: Цепель, где моего отца нашли мертвым в переулке, и Будафок, где пришли АВО и утащили мою мать умирать в лагерь.


Мы ехали по тихим кварталам и поднимались на холмы, мимо виноградников и лесистых поместий. Вскоре мы остановились у частных ворот, и охранник вышел, чтобы обыскать машину. Он усмехнулся, увидев меня в цветастом платье и нейлоновых чулках. Я опустила голову, как всегда смущенная девушка. Он бы подавился смехом, если бы знал, сколько цыганских глаз наблюдало за ним из леса.


Грунтовая дорожка пролегала сквозь вечнозеленые растения и липы и заканчивалась на клочке земли, расчищенном под коттедж. Перед входом не было припарковано ни одной машины, но в окнах первого этажа горел свет.


Молодой человек провел меня внутрь, в гостиную, обставленную томами переплетенных книг, серебряными подносами и хрустальной посудой. Над камином висела большая картина со сценой охоты. Недавно разведенный огонь мало что сделал для обогрева коттеджа.


"Наверху", - сказал он.


"Мне нужно в туалет".


"Сделай это быстро".


Он оставил дверь открытой и все это время наблюдал за мной. Это сказало мне то, что я хотел знать: он был скрупулезен. Неопытный человек не оставил бы ни малейшего шанса достать нож или выкрасть пистолет. Он быстро реагировал на любой намек на неприятности. Я закончила в ванной, и он проводил меня к узкой лестнице из кухни. "Усердно работайте, чтобы заслужить покровителя, товарищ Сабо".


Я медленно поднимался по лестнице, чтобы соблюсти приличия. Действительно, это дало мне шанс замедлить дыхание. В спальне, куда падал свет снизу, ждала Ирини. Он налил две рюмки бренди.


"Входи, маленькая птичка. Подбодри старика поцелуем ".


Где-то у Тифона будет оружие, сказала Маргарет. Будьте первыми, кто воспользуется этим.


Я закрыл за собой дверь и прошел сквозь клубок теней. Затем я поцеловал дьявола. Когда такие пустышки, как он, ничего не теряли из-за этого.


Ирини рассмеялась. "Я не был уверен, что вы это сделаете".


"Почему бы и нет?"


"Я нахожу, что есть два типа хорошеньких Элен. Просто красивые и слишком красивые, чтобы быть правдой. Вы были приглашены сегодня вечером по запоздалой рекомендации офицера, подозреваемого в лояльности. Вы хотели привлечь мое внимание, но не воспользовались им. Вы не дразнили меня, как интриганы, и не уговаривали меня, как профессионалы. Теперь нас только двое, никаких жучков, никаких пленок. Мы пьем за откровенность, затем вы излагаете свою цель ".


Я позволил выстрелу прожечь мне живот.


Ирини рассматривал меня за бокалом бренди. Мое зрение привыкло достаточно, чтобы уловить хмурую складку на его пухлых щеках. "На кого вы работаете?"


"Венгрия".


"Центральное управление знает венгерских шпионов. Скажи мне, или я отдам тебя Гьюри внизу ".


"Меня прислал человек по имени Брейнтри. У него есть послание: "Цицилия". "


Ирини замер. "Одно слово. Одно простое слово, которое вы могли бы произнести в клубе ".


"Брейнтри настоял, чтобы мы были одни. В клубе кто-нибудь может подслушать. Или быть записанным ".


"Вероятно, это правда". Ирини оперся на комод и встал. "Времени мало. Как и доверие. Ты должна поехать со мной до Будапешта, маленькая птичка. Брейнтри говорит вам, куда лететь?"


"Британцы лгут так же, как русские, но в более красивых костюмах. У них вошло в привычку отказываться от венгров. Пожалуйста, сделай так, чтобы они взяли меня с собой ".


Ирини отмахнулся от этого предложения. Он открыл шкаф, включил голую лампочку и достал чемодан. Возраст лишил дьявола силы, бренди - равновесия. Я бы убил его шнуром от лампы, разбитой бутылкой, голыми руками, если потребуется.


"Доверие можно продемонстрировать", - сказала я, и то, как я положила его руку на свое тело, не оставило сомнений в том, что я имела в виду.


"Я предпочитаю никогда не рисковать тем, что планируют цыганские девушки во время таких демонстраций. Полет на Запад - нелегкое дело, маленькая птичка. Мы летаем, как говорят британцы, без вариаций ".


"Они не возьмут меня без слова подтверждения".


"Ехидна", - сказал он. "Скажи им "Ехидна", и они увидят, что моя птичка улетает".


Ирини открыл свою сумку и порылся в проездных документах и пачках американских денег. В крышке чемодана был спрятан пистолет, его алюминиевая полировка отражала свет шкафа. Алюминий означал PA-63 с заряженным магазином на семь выстрелов.


"Как мы избавимся от ваших людей?"


В его глазах промелькнула неуверенность, и он начал быстрее рыться в своем кейсе.


"Ударь меня". Я схватила свое платье за воротник и разорвала его, обнажив лифчик. "Тяжело. Для нас обоих это должно выглядеть так, будто я сражался с тобой. В противном случае, зачем уходить сейчас, неудовлетворенным? Только, пожалуйста, верните меня живым в Будапешт ".


Ирини кивнул. Он замахнулся на меня дряблой рукой, слабо, но зацепил мою губу своим кольцом. Я закричала и с рыданиями покатилась по кровати. Моя кожа горела там, где он меня ударил. Я почувствовал вкус крови, почувствовал, как она стекает по моему подбородку.


Тяжелые шаги застучали по деревянным ступенькам. Ирини повернулся на звук, поглощенный подготовкой своей истории для the guard. Он не видел, как я потянулся за пистолетом.


Неопытный мужчина ворвался в дверь и включил верхний свет. "Товарищ заместитель?"


"Маленькая сучка любит кусаться", - сказала Ирини. "Отведи меня в -"


Я скатился с кровати и дважды выстрелил в неопытного человека. Обе пули попали ему в центр груди. Ни один звук, который он издавал перед смертью, не заглушал звон в моих ушах.


"Дурак!" Ирини сказал. "Вы прокляли нас! Если все холмы не услышали, охрана будет -"


Я направил пистолет на Ирини. "Скорее всего, они уже мертвы".


Ярость покинула его. Мой дьявол потер лицо, собирая свой серебряный язык. "Запад платит гораздо лучше, чем террористы. Пойдем со мной. Британцы хотят меня настолько сильно, что готовы согласиться на что угодно. Я вижу, вам более чем комфортно."


Во мне никогда не было особого очарования. "Британцы могут гнить так же, как они позволяют гнить нам".


Ирини скорчил смиренную гримасу и выпрямился во весь рост, ища в смерти больше достоинства, чем когда-либо даровал. "Они не прекращают охотиться на тех, кто переходит им дорогу. Надеюсь, они найдут тебя раньше, чем это сделают мои друзья. Британцы убивают быстрее ".


"Не так быстро, как венгр".


Я всадил три пули в Ирини. Первый был для Чепеля, выстрел в его лысый лоб. Последние две я вложила в его сердце, по одной для каждого из моих родителей.


Я выключаю весь свет, кроме гостиной. Затем я отпер двери и на треть приподнял штору с подоконника. В ответ из леса мигнул фонарик.


Минуту спустя Маргарет проскользнула в дом. Она осмотрела пистолет и вытерла его о пальто. "Покажи мне".


Наверху я позволяю Маргарет расхаживать по спальне и тыкать пальцем в обоих мертвецов. Она плюнула на труп Ирини.


"Святые зажигают в нас свои искры", - сказала Маргарет. "Моя Хелена, самая яркая искра из всех. До конспиративной квартиры остался один час. Дважды зажги свет и направляйся туда, куда я указал. Брейнтри будет суров с вами. Будьте такими же жесткими ".


"Маргарет-"


"Не валяйте дурака сейчас. О чем я спросил, когда ты впервые приехала погостить у меня?"


"Если бы я хотел сражаться".


"Тогда сражайся", - сказала Маргарет. "Сыграй свою роль. Поклянись, что ты оставил Мясника в живых. Пощадите остальных, за кем придет Брейнтри, если его не убедят. Смотри, он вытащит тебя до того, как медведь проснется. Идите, и однажды Святой Иероним вернет мою Елену домой ".


Я подождала, пока выйду из коттеджа, прежде чем заплакать, мои слезы смешались с тихим дождем. Маргарет заслуживала большего, чем увидеть это от меня. Я был на полпути к линии деревьев, когда она нажала на курок и вернула свою искру в Венгрию.


ПОБОЧНЫЕ ЭФФЕКТЫ

Т. ДЖЕФФЕРСОН ПАРКЕР


Мы в бомбоубежище раскладываем консервы по алфавиту, чтобы во время вторжения или ядерной атаки найти то, что нам нужно. В выходные, посвященные Дню труда, не стервенеть. Убежище представляет собой длинную прямоугольную комнату с люминесцентными лампами, ванной комнатой в одном конце и раковиной и небольшой плитой / духовым шкафом в другом. Повсюду, куда ни глянь, излишки военных раскладушек, одеял, подушек и фонариков. Окон нет, потому что это подземелье. Потолок низкий, свет мерцает и гудит, заставляя вас щуриться. У мамы с папой есть небольшой проигрыватель, установленный здесь для Тихуаны Брасс, Энгельберта Хампердинка и Энди Уильямса. Если нас будут бомбить, я заберу свои сливки и двери. Потрясающая музыка, которую пожилые люди хотели бы услышать во время ядерной атаки.


Мы уже рассмотрели график ротации батареек / питьевой воды / скоропортящихся продуктов, который написан на миллиметровой бумаге идеальным папиным почерком и прикреплен к пробковой доске под "Что можно и чего нельзя делать при радиационном облучении". Здесь вся семья - папа, мама, Макс, Мари и я. Меня зовут Майк, мне шестнадцать, и я самый старший. Я не могу дождаться окончания работы, чтобы добраться до 15-й улицы в Ньюпорт-Бич, где южная зыбь и волны достигают трех-пяти футов, поверхность прозрачная, температура воды семьдесят. Конечно, у папы есть другие идеи.


"Не торопитесь и хорошо поработайте здесь, солдаты", - говорит он. "Куриная лапша перед супом из моллюсков и так далее, вплоть до конца. Когда это будет сделано, нам нужно немного перезарядиться в оружейной. "Сорок пять боссов" действительно накапливаются! Тогда остаток субботы в вашем распоряжении. Но помните, что сегодня вечером у нас здесь собрание глав ".


Опять же, не стервозный. Полностью нет. Встреча проводится в Южном округе Ориндж, штат Калифорния, в отделении Общества Джона Берча. Что означает ежемесячные фильмы о злодеяниях о мировом коммунистическом заговоре, программы о том, как выявить употребление наркотиков среди молодежи, обилие коктейлей и сигарет, мам в коротких юбках и пап в узких галстуках и ботинках без каблуков. Занудный город. Мы с Максом крадем почти допитые напитки, когда взрослые теряют их из виду. Это легко, когда в гостиной темно, и они могут смотреть фильмы о зверствах. Груды тел, казни, искалеченные выжившие. Все выступающие согласны с тем, что эти вещи произойдут здесь, в Америке, если мы позволим им отобрать у нас оружие. Или вести переговоры с русскими. Или если мы позволим правительству добавлять фтор в нашу воду. Прекрасно, но я член Ассоциации бодисерфинга Ньюпорт-Бич, а в Ньюпорте с трех до пяти, и у меня есть ключи от "Кантри Сквайр".


К тому времени, как мы добираемся до 15-й улицы в тот день, высота больше шести-восьми футов, выброс, волны просто горы отбивной. Там присутствуют и некоторые другие члены клуба. Мы носим белые кепки для водного поло, чтобы отличать себя в воде от тех, кто не занимается серфингом, которых мы называем "головорезами". Мы встречаемся раз в месяц и говорим о конкурсах, техниках и поездках на другие перерывы. Я поворачиваю направо и остаюсь высоко в кармане, пока могу висеть там, балансируя, ладони и плавники вибрируют на волне, которая подхватывает и разбивается надо мной. Я мог бы стоять в этом цилиндре, он такой большой. Это к тому же громко - настоящий рев. Я ослеплен брызгами, рассол размазывается под моими веками во время моей короткой, сладкой поездки. Затем обычный выход бодисерфера - свободное падение, показанное с губ. Гравитация наклоняет меня вниз, но я пытаюсь сохранить свою высоту. Как падающий реактивный самолет. Я бы закричал, но мне нужен воздух. Скоро. Волна гонит меня прямо на дно, где я распластываюсь, зарываюсь пальцами в песок и задерживаю дыхание, пока волна с грохотом проносится надо мной. Светлячки в моих глазах. Наконец я отталкиваюсь и, извиваясь, поднимаюсь наверх, выныриваю на поверхность в странно гладком и растекающемся следе, чтобы ахнуть во внезапном красном солнечном свете. Полностью стервозная. Так что, сука, я выплываю обратно и делаю это снова. Несколько раз. Позже Макс отлично катается, но попадает под медузу, и когда мы едем домой, его лицо похоже на тушеный помидор. Мари, которая усердно работала над своим загаром, считает, что это весело.


Когда я сворачиваю на нашу улицу, я замедляю шаг и случайно смотрю на дом Ламмов. Адлин нигде не видно, и это облом. Как и ее старший брат Ларкин, что меня вполне устраивает. Его фургон стоит на подъездной дорожке. Дом полностью из бетона и стекла, пышный и научно-вымышленный, совсем не похож на дома напротив, где мы живем. Ламмы переехали сюда шесть месяцев назад. В последний день занятий в школе я набрался смелости поговорить с Адлин. Доктор Ламм - важный офицер на военно-воздушной базе в Тастине, говорит папа.


"Адлин нигде, нигде, нигде не найти", - поет Мари со спины. "Она слишком взрослая для тебя, Майк . Ты слишком труслив, чтобы позвонить ей, поэтому она должна позвонить тебе " .


"Заткнись, Мари".


"Все мое лицо горит. Мама собирается заставить меня снова замочить это в уксусе ".


* * *


В затемненной гостиной щелкает восьмимиллиметровый проектор, показывая братскую могилу и солдат, заглядывающих в нее. В черно-белом фильме все это выглядит еще более леденящим и мрачным, чем должно было быть. Более обреченный. У некоторых солдат винтовки все еще сняты с плеча. В воздухе витает туман, но вы не можете сказать, туман это, порох или сигаретный дым в гостиной.


Мы с братом и сестрой сидим втроем напротив друг друга на скамейке у пианино в глубине зала. Макс пахнет уксусом. Мама и папа заставляют нас выслушивать все это, фильм "Зверство" и приглашенного докладчика, в любом случае. Во вторник вечером после ужина мама проведет для нас викторину, чтобы убедиться, что мы обратили внимание. На следующих кадрах показан человек, сидящий на краю большой ямы, заваленной телами. Он одет в потрепанный костюм из всех возможных, а его руки сложены на маленьком чемоданчике на коленях, очевидно, что-то, что ему понадобится в предстоящем путешествии. У него грустное и грязное лицо, и он напоминает мне Чарли Чаплина. Солдат подходит к нему и стреляет ему в висок из пистолета, мужчина откидывается на бортик ямы и соскальзывает внутрь.


"Латвия? Литва? Эстония?" - спрашивает спикер этого месяца, сенатор штата Брок Стайл. "Вы думаете, Мировой коммунистический заговор просто прекратился в Европе? Насколько наивным ты можешь быть? Как вы думаете, что произошло в Корее? Что сейчас происходит во Вьетнаме? Как вы думаете, ООН защитит нас от этого? Я призываю вас предпринять шаги, чтобы этого не произошло здесь. Во-первых ... станьте информированными, присоединившись к Обществу сегодня вечером. Во-вторых..."


Я потягиваю украденную коктейльную смесь со свежим льдом, добавляя в нее побольше рутбира. Проектор с грохотом включается, и я смотрю на Макса и Мари, изображения играют на их лицах, их глаза прикованы к экрану. Я смотрю на доктора Лам, подтянутого в своей рубашке для гольфа. У него короткие усы, и он стоит рядом с миссис Ламм. Миссис Ламм на полголовы выше, стройная, в мини-юбке, кукла Барби с шоколадным начесом. Я выпускаю один, надеюсь, это пройдет. Почему именно сейчас? Почему важная часть меня должна быть вне моего контроля?


Между доктором и миссис Ламм стоит их сын Ларкин, крепкий парень с волевым лицом, ямочкой на подбородке и спокойными серыми глазами, которые не моргают. У него короткие волосы, как у взрослых, но выглядит он всего на несколько лет старше меня. В уголках его губ появляются морщинки улыбки. Кажется, фильм его позабавил. Он был на нескольких из них. Вчера он проходил мимо дома в берете и солнцезащитных очках, а через несколько минут прошел другим путем. Теперь он медленно поворачивается и смотрит на Мари, затем на меня, затем снова на экран. Щелк-щелк-щелк-щелк включается проектор. Мама говорит, что Ларкин учится в престижном частном колледже гуманитарных наук на Среднем Западе, так что он бывает только по праздникам и в несколько выходных.


Как только презентация сенатора Стайла заканчивается, я выхожу на задний дворик, где стол для пикника уставлен чипсами и соусами, пивом и безалкогольными напитками. Когда никто не смотрит, я направляюсь к боковому двору, прохожу мимо мусорных баков к воротам и выхожу на подъездную дорожку. На лужайке перед домом припарковано полдюжины сверкающих полицейских мотоциклов - местные правоохранительные органы всегда рады видеть нас на собраниях общества "Берч". Уличные фонари освещают их черно-белую краску, хром и гражданские эмблемы, но я их почти не замечаю. Посреди лужайки тоже есть флагшток - один из патриотических проектов папы и мамы. К верхушке столба прикреплен унитаз, выкрашенный золотой краской из баллончика. Всей семьей мы поднимаем флаг по утрам перед школой и спускаем его на закате. Унизительно.


Минуту спустя я нахожусь на середине квартала и вижу дом Ламм, похожий на крепость и сияющий в конце его. Направляясь к нему, я смотрю на большое окно спальни Адлин, ожидая увидеть ее. Видения нет, но свет горит. Ее комната находится в углу верхнего этажа в западной части дома. Я вхожу в боковую калитку и стою под ее балконом. Прислоняясь спиной к высокой бетонной стене, я вижу перила и потолочные балки, с которых свисают всевозможные стеклянные свечи и растения в горшках на ремнях macram &# 233;. Это похоже на джунгли. Внезапно она оказывается среди длинных зарослей бродячего еврея, ползучего Чарли и бостонского папоротника. Она смотрит на меня сверху вниз и, собрав две пригоршни зелени, прижимает их к груди.


"Как у тебя там дела, маленький Ромео?"


"Круто, Адлин. А ты?"


"О, я думаю, все в порядке".


"Далеко. Я был в восторге, когда вы мне позвонили. "


Она смотрит на растения в своих руках с легким удивлением. "Майк, я видел, как ты смотришь на меня. Как в классе, на пляже и на той вечеринке в конце школы. И я принял несколько трудных решений. Я хочу рассказать вам кое-что."


"Уххх..."


"Извините, я не смог пойти сегодня на пляж".


"Я искал тебя. Это было взорвано ".


"Ларкин вернулся на целую неделю. Итак, нам пришлось заняться культурным материалом. Ходили на ланч в Пасадену, затем в Хантингтон-Гарденс."


"Я рад, что ты вернулся. Ларкин у нас дома на собрании отделения."


"Ему нравятся такие вещи. Он всегда был таким. Где бы мы ни жили."


"Причудливый".


"Это ерунда!" Она хихикает, отпускает листву и перегибается через перила. Ее красивые рыжие волосы падают вперед на свет. На ней кружевной белый топ, которого здесь немного. "Не хотели бы вы зайти?"


"Стервозная, Адлин. Полностью босс."


"Не могли бы вы подняться наверх? В доме установлена сигнализация на дверях и окнах, а я не знаю кода."


"Тревога?"


"Глупо. Но мама и папа никогда не прекращают попыток сохранить нас в безопасности и здравом уме ".


Круглые колонны, поддерживающие балкон Адлин, бетонные и увиты плющом, и мне удается, прижимаясь к полу балкона, забраться на него одним коленом, затем ухватиться за перила и подтянуться. У меня на моей любимой рубашке и джинсах от Hang Ten сок плюща, но Адлин улыбается. Я чувствую запах ее клубничных духов. Под белым кружевным топом на ней купальник из двух частей с розово-оранжевыми завитушками. У нее загорелые и гладкие ноги.


Ее комната в три раза больше моей и Макса, с высоким потолком. В него встроен свет, не такой, как в моей комнате, где посреди попкорна всего одна потолочная лампа с непрозрачным абажуром, собирающим мертвых мотыльков. Она нажимает кнопку на лицевой панели, и свет гаснет и становится ярче. "Это называется реостат".


"У нас их нет".


"Сегодня, когда мы возвращались домой из Пасадены, в новостях показывали Ронни Фертага. Они нашли ее в дренажной канаве в Хантингтон-Бич."


"Это хорошие новости".


"Это не для нее. Она была мертва. Они думают, что убит ".


"О, Боже".Ронни скрылся от пляжа на четвертое июля, и это было главной странице реестра на неделю и даже сделал Л. А. телевизионные новости. Она жила в нескольких кварталах отсюда. Сначала они думали, что она сбежала на ферму Ноттс Берри или в Диснейленд, затем полиция сказала, что это могло быть нечестной игрой. Я не знал ее, но видел поблизости, она всегда каталась на роликах по кварталу. Десять лет - столько же, сколько Мари.


Адлин берет меня за руку и ведет из своей комнаты по широкому коридору. Мы проходим мимо одной закрытой двери слева, другой справа, затем слева еще одна закрытая дверь со стальными прутьями поперек. Решетки проходят горизонтально поперек двери, сверху донизу, на расстоянии примерно шести дюймов друг от друга. Они выглядят как нержавеющая сталь, и я сначала думаю, что это какой-то научно-фантастический дизайнерский штрих для продвинутых, искушенных людей, таких как Ламмс. "Комната Ларкина", - шепчет Адлин, останавливаясь и проводя тыльной стороной пальцев по перекладинам. Звучит как сталь, все в порядке. "Вы можете только открыть это снаружи и угадать, у кого ключ? Мама ."


Она улыбается, целует меня в губы и снова берет за руку. Стерва! От нее очень сильно пахнет клубничными духами. Я снова достаю один из них, и когда мы спускаемся по широкой мраморной лестнице, я засовываю руки в карманы и засовываю его вверх и в сторону, где это не будет так плохо видно. Это всегда случается в худшие времена, например, когда загораешь на пляже, смотришь телевизор, как сейчас. Папа, кажется, каким-то образом знает, предупреждает меня о том, чтобы я не стала "идиоткой в ванной".


Мы сидим бок о бок на черном диване из кожи и стали в их гостиной. Комната очень большая и высокая, и в ней больше скрытых светильников на потолке. Стены простые белые, а ковер белый. Повсюду развешаны картины, огромные вещи, которые не похожи ни на что, что я когда-либо видел. Без рамок. Интересно, если некоторые из них повесить вверх ногами, то зададитесь вопросом: откуда бы вы узнали?


"Не хотите ли попробовать таблетку признания?" - спросила Адлин.


"Я не знаю, что это такое".


"Это вызывает желание признаться".


"Таблетка делает это?"


"Таблетки могут заставить вас сделать что угодно".


"Хммм. Как это называется?"


"Всего 62-13. Названия у него пока нет, потому что оно не одобрено. "Икс" означает "экспериментальный". 62 означает, что он был впервые сформулирован в тысяча девятьсот шестьдесят втором году, а 13 делает его тринадцатым препаратом, созданным в том же году. Тысяча девятьсот шестьдесят второй был хорошим годом, если судить по цифрам. То есть количество созданных наркотиков."


"Итак, наркотики, такие как травка, спид или снотворные?"


"О, нет! X62-13 не развлекательный. Хотя не по-настоящему умные люди могли бы так подумать."


"Значит, ваши мама или папа работают в фармацевтическом заведении?"


"Что ж. Позвольте мне сначала принять таблетку. Тогда я расскажу вам все, что вам нужно знать. Возможно, больше!"


Она бежит по ковру, вверх по лестнице. У нее красивые ноги, а подошвы ступней белые, как ковер. Я пытаюсь отвлечься, придавая какой-то смысл картинам, но они лишены смысла. Я смотрю в окна, но там темно, и поблизости нет уличных фонарей. Большой, нереальный дом Ламмов, кажется, находится в гнезде тьмы. Он немного повышается. Я подхожу к одному из больших окон и вижу внизу наш участок - Акры наследия - упорядоченно сгрудившиеся, огороженные уличными фонарями, которые расположены перпендикулярными рядами и ярко горят, ни один из них не мерцает, ни один из них не погашен. Вокруг "Heritage Acres" есть апельсиновые рощи, хотя некоторые из них вырубаются для строительства домов. Там, за пределами уличных фонарей, где есть рощи и их части, очень темно. Новолуние.


Позади меня Адлин прочищает горло. Когда я поворачиваюсь, у нее в одной руке стакан, а в другой большая белая таблетка, которую она протягивает мне, как лакомство для собаки. Она обмотала шею длинным воздушным зеленым шарфом. Она улыбается и чопорно садится обратно на большой черный диван, и я подхожу к ней, снова начиная пружинить. Черт. Я сажусь рядом, но не вплотную к ней, и скрещиваю ноги. Она бросает большую таблетку в рот и проглатывает половину стакана чего-то похожего на воду.


"Ларкин узнала, чем занимается папа, много лет назад", - говорит она. "То есть он врач и работает на военных. Он создает тактические наркотики. Помогает их создавать. Это совершенно секретно, но Ларкин все равно разобрался. Ларкин в некотором роде талантлив, а папа иногда бывает очень рассеян и беспечен. Основное убеждение отца - я прочитал это в совершенно секретном документе, который он написал, - заключается в том, что наркотики - лучший способ выиграть войну, чем пули. Он хочет войн без каких-либо убийств. Или почти никаких. Он говорит, что целью его лекарств является "целенаправленное нарушение работы человеческого организма". На поле боя, вероятно, придется использовать газ. Но есть и таблетки. Этот, который я только что снял, был разработан для того, чтобы заставить заключенных признаться. Ларкин подарил мне первую такую книгу, когда мне было шесть. Следующие четыре часа я потратил на то, чтобы рассказать, точно какие лошади я мечтал иметь, и каждую деталь о моем ранчо в горах, где мы с лошадьми будем жить. Я признался в вещах, о которых даже не подозревал, что знал. А затем я назвала имя и дала полное описание каждого парня, в которого я когда-либо была влюблена, и каждому человек, который когда-либо пугал меня, который, как оказалось, на самом деле был только один - он, Ларкин ".


Тогда я пристально смотрю на Адлин, пристальнее, чем когда-либо прежде. Да, она симпатичная, слегка веснушчатая, загорелая рыжеволосая девушка с зелеными заводями вместо глаз, одетая в бикини, белый кружевной топ и ярко-зеленый шарф на шее. Но она также кажется... вынуждены? Ведомый? Я имею в виду, что когда я смотрю в эти по-настоящему стервозные зеленые глаза, они действительно, действительно полны желания.Как будто ей не терпится попасть туда, не может дождаться следующего. Так что мне интересно, куда, по ее мнению, она направляется. И что может быть следующим.


Адлин вздрагивает, как будто по комнате пронесся холодный порыв воздуха. Она туже закручивает зеленый шарф и прижимает его к глазам. "Не могли бы вы, пожалуйста, завязать это?" Она отворачивается и придвигается ближе ко мне. Вы знаете, к чему это приводит. Мне удается завязать шарф свободным узлом. Зеленые концы ниспадают ей на спину. В ярком свете я вижу, как сквозь кружевные прорези просвечивают тонкие золотистые волосы, покрывающие ее загорелые плечи. Поскольку она не может меня видеть, я опускаю правый локоть в область застежки-молнии и сильно нажимаю.


"Сейчас это сильно поражает меня", - шепчет она. "62-13. Однажды Ларкин нашел образцы наркотиков, которые папа спрятал в гараже. Позже мы узнали, что это было потому, что папа думал, что в его исследовательской лаборатории был советский шпион. Это было еще в Bethesda. Ларкин начал пробовать таблетки. Там были X59-11, X61-14 и X62-13 - то, что я только что взял. Первый из них погрузил Ларкина в кому на одиннадцать дней, и он проснулся, чувствуя себя счастливым и расслабленным. От второго у него начались судороги, и он покрылся красными треугольниками, похожими на корь. Третья заставила Ларкина признаться мне в своих очень ... страшных фантазиях о, ну...", мне и другим девочкам моего возраста. В гараже Ларкин также нашел кое-что, написанное папой. Ларкин подсыпал папе в витамины немного 62-13, а затем потребовал рассказать, что папа делал, и где, и когда, и для кого. Все. Конечно, папа сказал ему без боя, потому что наркотик невозможно победить. Ларкин записал это на магнитофон и сказал, что покажет это для "Вашингтон пост если только папа не принес домой побольше образцов - он хотел все, что было у папы, потому что Ларкину нравилось их пробовать. Он также потребовал пятьдесят долларов в неделю на карманные расходы и новую машину, хотя ему было всего четырнадцать. Это был Roadrunner."


"Почему Ларкин принимал все наркотики?"


"Он жаждет сенсаций. Он потрясающий ".


"Ты дрожишь, Адлин".


"Это один из побочных эффектов 62-13".


"Я в некотором роде потрясен этим материалом о Ларкине".


"О, это ерунда. Это начало становиться по-настоящему пугающим. Это ... Майк ... это все еще действительно страшно. Не могли бы вы достать мне одеяло из шкафа в моей спальне, розовое с единорогами на нем?"


"Скоро вернусь". И я.


"Они нашли ее в лесу недалеко от Бетесды".


"Кто?"


"Тэмми. Наш сосед. Десять. Задушен. Два месяца спустя папу перевели в арсенал Эджвуд на берегу Чесапикского залива, и угадайте, что? Это случилось снова. В лесу наша соседка Кэтлин. Я знал ее. Затем папа получил большое повышение, которое привело нас далеко в Миссулу, штат Монтана, и угадайте, что? "


"Еще одну соседскую девочку задушили и бросили в лесу".


"Вообще-то, лес. Наш ближайший сосед. Именно тогда папа наконец сложил два и два. То же самое сделала и полиция. Детективы часами беседовали с Ларкин. Несколько раз. Конечно, он ничего им не сказал, потому что перед допросом у него был X62-15, который папа сконструировал, чтобы помешать признаниям захваченных американцев. Это было задумано как противоядие от X62-13. Это практически сводит к нулю ваш болевой порог и дает вам гигантское, но абсолютно логичное воображение. Вы можете придумать убедительную ложь и дополнить ее неопровержимыми деталями. Даже детектор лжи не может сказать. Вы обретаете настоящее спокойствие. Однажды ночью Ларкин в слезах сказал мне после приема 62-13, что он принял 58-37, прежде чем убить девочек. Предполагалось, что этот препарат будет успокаивающим средством во время бодрствования, но вместо этого он вызывает диссоциацию и агрессивное поведение, и папа и его партнеры сочли его полным провалом. Ларкин сказал мне, что осматривал дома девочек при дневном свете, но всегда выходил и снимал их в новолуние, чтобы ночью его было труднее разглядеть. После этого он чувствовал себя так плохо из-за того, что он сделал, когда он взял 62-13, то есть. Так плохо.


"Ну, а потом пришли генералы Пентагона и встретились с папой, Ларкином и местной полицией, и следующее, что вы знаете, мы живем в Альбукерке, где у них есть еще один правительственный фармацевтический исследовательский центр. Но не Ларкин. Его отправляют в престижную частную гуманитарную школу на Среднем Западе, и он приезжает домой только на каникулы и несколько выходных. Мама и папа поставили решетки на дверь и окна Ларкина и сигнализацию на всех других дверях и окнах, когда он приходил в гости. Итак, он не смог выбраться. Мама была бы его тюремщицей-медсестрой-поваром. Они никогда не выпускали его из дома , если только они оба не были с ним. Никогда. Но? Он все еще заводит другую девушку в Нью-Мексико, из ее собственного дома за углом, на рождественские каникулы. Оставил ее в пустыне. Итак, мы собрали вещи и отправились в Калифорнию. Все было хорошо до четвертого июля, когда исчез Ронни Фертаг. И до сегодняшнего вечера, потому что сейчас новолуние и Ларкин сел на 58-37 примерно за час до того, как отправиться к тебе домой."


"Мари!"


"Ты мне искренне нравишься, Майк. Могу я сказать одну вещь, прежде чем ты уйдешь?"


"Нет!" Я уже у двери. Я колеблюсь у клавиатуры на стене, лампочки мигают красным, красным, красным.


"Майк, я принял много тех таблеток с Ларкином. Я помог ему, но совсем немного. Вот почему мама и папа тоже запирают меня. Я более склонен к магазинным кражам со взломом и саморазрушительному поведению. Но у меня остались остатки доброты. Я ненавижу то, что эти наркотики сделали с нами. Они сломали наши души, а затем собрали их обратно, бесформенными и черными. Иногда я чувствую их запах. Наши души. Я не могу дождаться смерти ".


Я распахиваю дверь, и завывает сигнализация. Адлин кричит, что ей жаль. Она признается в своем горе в очень эмоциональных деталях, повышая голос все выше и выше. Но это становится только слабее, когда я бегу через лужайку к "Акрам наследия" быстрее, чем я когда-либо бегал раньше.


* * *


Собрание глав заканчивается. Люди стоят во дворе у флагштока и полицейских мотоциклов. Некоторые из них - полицейские, которые на них ездят. От обочины отъезжает универсал. Мама стоит на крыльце, желает спокойной ночи и раздает красно-бело-синие шариковые ручки Общества Джона Берча, которыми завален весь наш дом. Никаких признаков папы. "Где Мари?"


"Что случилось, Майк?"


Но я уже прохожу мимо нее и вхожу во все еще затемненную гостиную, где сквозь дым вижу папу, увлеченно беседующего с миссис Ламм, и Кена Крокетта, наигрывающего на пианино "Боевой гимн Республики", пока миссис Крокетт танцует медленный танец в одиночестве, и моего брата Макса, который использует луч проектора, чтобы руками отбрасывать тени на стену: голова кролика, летящая птица, дьявол с рогами. Но ни Мари, ни Ларкин Ламм. Раздвижные стеклянные двери открыты на задний дворик, а занавески колышутся. Я летаю по дому, из комнаты в комнату. В главной спальне миссис Франтини и мистер Дейл целуется. Вернувшись в гостиную, я открываю слайдер и выхожу на задний дворик у столика с закусками и напитками, где несколько последних гостей курят и наполняют бумажные тарелки. Я вижу весь задний двор: Мари нет. И на заднем дворе: Мари нет. Но я вижу, что в оружейной горит свет и дверь слегка приоткрыта. Внезапно доктор Ламм вырывается, смотрит направо и налево, ищет повсюду, так быстро, как только могут сфокусироваться его глаза - совсем как я. Он видит меня, широко разводит руки и вскидывает голову, как будто я должен знать, где Мари и его сын-убийца-извращенец.


И тогда я вспоминаю. Леса, лес, пустыня, дренажная канава.


Я рывком открываю заднюю калитку и бегу к каналу для борьбы с наводнениями. Я слышу доктора Ламм позади меня. На краю канала я вижу струйку воды на самом дне. И в слабом свете внутреннего дворика моего дома я вижу все еще мокрые следы - всего одну пару - ведущие вверх по противоположной стороне бетонного канала к апельсиновой роще. В мгновение ока я спускаюсь по ближнему берегу, пересекаю небольшой ручей и поднимаюсь по дальнему берегу. Когда я добираюсь до рощи, свет слишком тусклый, чтобы различить следы, поэтому мне приходится идти направо или налево, и я выбираю направо потому что я всегда делаю это автоматически, я всегда выбираю направо, потому что я правша, и потому что папа и мама выбирают право, правое крыло, потому что правое ведет к свободе, а левое - к коммунизму и смерти. Я пробегаю несколько ярдов, затем останавливаюсь. Я слышу шаги позади себя и, оборачиваясь, вижу догоняющего меня доктора Ламм.


Внезапно, там, на деревьях, Мари кричит. Это больше похоже на рычание - сдавленное ворчание, издаваемое при укусе или разрывании зубами, хотя у нее отсутствуют два передних верхних зуба. У нее свирепый характер. Деревья темные, на апельсинах лишь слабые мазки цвета. Земля в роще крупная и твердая. Я бегу к ней, как во сне - медленно, с таким трудом, но двигаясь так мало. Какой-то дурак внутри меня думает: "это сон". Проснись. Проснись!


Мари перестала кричать. Но я вижу их, Ларкина Лам, сидящего на корточках спиной ко мне, выворачивающего ей запястья, прижимающего ее к стволу большого апельсинового дерева, тянущего ее назад, хлопающего снова. Я слышу ее прерывистое дыхание. Чтобы добраться туда, требуется время. Минуты. Часы. Но некоторые мечты иногда сбываются, и в этот день сбылась моя. Я вскакиваю, обвиваю руками шею Ларкина Лам и душу его так сильно, как любой шестнадцатилетний подросток когда-либо душил другого человека в истории этой Земли.


Он силен. Он стоит, но я остаюсь. Он пытается сомкнуть руки на моих плечах, затем тянет меня за волосы, но я чувствую начало его паники. Он отворачивается от Мари и врезается мной в ствол другого дерева. В моих глазах жужжат те же светлячки, что и тогда, когда я держался за дно океана, пока волна накрывала меня. Я не отпускаю. Я не отпущу. Затем Ларкин выпрямляется, прыгает и приземляется на спину, прижимая меня к земле. Отбой. Я ушел, окончательно.


Но всего на секунду или две. Я открываю глаза и вижу Ларкина надо мной, его протянутые руки. Он движется назад, как рвущаяся наутек собака, которую держат на поводке. Я откатываюсь в сторону, встаю на четвереньки и вижу ремень у него на шее, а доктор Ламм, держась за него обеими руками, напряг руки и ноги, оттаскивает Ларкина назад.


Мари подбегает ко мне сзади, ворчит, и большой камень пролетает мимо головы Ларкина, едва не задев доктора Ламм. Ларкин давится и пытается засунуть пальцы под ремень. "Я несу ответственность!" - кричит доктор. "Я ... беру... полный ..." Следующий камень Мари попадает Ларкину прямо в середину лба, и появляется струйка черной крови.


Когда я оглядываюсь назад, я вижу, что огни в нашем патио все еще горят, а открытые ворота и лучи фонариков пересекаются в темноте в нашу сторону. Затем голоса: папины и мамины, более высокие, чем обычно, голоса, зовущие Мари и меня, голоса, полные страха и надежды. Доктор Ламм просунул ремень в разветвленную букву "V" ствола дерева и изо всех сил тянет. Ларкин стоит, прислонившись к дереву, обхватив его руками наоборот, его голова поднята, чтобы перевести дыхание. Его лицо измазано кровью и слезами, а серые глаза спокойны, как всегда, и, как всегда, немигающие. Мари прижимается ко мне своим маленьким легким телом, я поднимаю ее и тащусь обратно к свету.


ОБЫЧНАЯ ДОМОХОЗЯЙКА

ЛОРА ЛИППМАН


В то лето, когда Джудит Монаган была молодоженкой, она смотрела "Игру молодоженов" почти каждый день, за исключением тех случаев, когда ей мешали слушания. Она тоже смотрела их, восхищаясь бровями сенатора Эрвина и нарядами Морин "Мо" Дин, но она предпочла игру "Молодожены" , несмотря на тот факт, что когда-то живо интересовалась политикой. На самом деле, возможно, именно поэтому она предпочла игровое шоу слушаниям; оно казалось ей более реальным.


Игра "Молодожены" началась в 2 часа.м. на 13 канале, и Джудит выделила следующие два часа, чтобы выполнить все, что можно было сделать, сидя в гостиной - штопать носки, лущить горох, взбивать подолы, учиться вязать. Она была уверена, что они с Патриком смогут правильно ответить на каждый вопрос, поскольку знали друг друга шесть лет, прежде чем поженились. Но как они доберутся до Калифорнии из Балтимора? Расстроится ли ее мать из-за неизбежных вопросов типа "Поднимаю шум"? И можно ли было попасть на шоу, когда главным призом была стиральная машина-сушилка? Джудит не понравился вид мебельных гарнитуров, раздаваемых в качестве призов - на ее вкус, слишком новенькие, а у Монаганов уже был отличный телевизор, свадебный подарок от ее второго по старшинству брата, который владел двумя магазинами электроники.


За игрой "Молодожены" последовало шоу под названием "Девушка в моей жизни" о женщинах, которые изменили мир к лучшему. Джудит это не волновало так сильно. Обычно она переключалась на "Край ночи", который сразу перешел к "Цена верна" , где она выиграла почти все. Или сделала бы, если бы она была в аудитории студии. Джудит была очень сосредоточенным покупателем, обращала внимание на цены, рассчитывая стоимость за единицу среди различных брендов.


У Джудит действительно была стиральная машина, но не было сушилки, что было проблемой в то промозглое, сырое лето, когда солнце вставало каждый день только для того, чтобы исчезнуть до 4 часов дня - времени, когда Джудит повязала безукоризненный фартук поверх одного из своих хорошеньких платьев ручной работы и начала готовить ужин для своего мужа, который приходил домой в 5: 30 вечера и ожидал свою еду в 6. (Он провел оставшиеся полчаса за пивом и вечерней газетой, предыгровым шоу "Иволги" на WBAL.) Ей понравилось готовить Патрику ужин. Ей вообще нравилось что-то делать. Джудит была беспокойной, как колибри, и маленький кирпичный дуплекс требовал от нее так мало. Она почистила деревянные панели ватной палочкой, пропылесосила жалюзи, отскребла давно обесцвеченный раствор зубной щеткой, и все равно у нее оставалось свободное время. Она даже начала гладить простыни, когда меняла их по пятницам, и она могла бы стирать их чаще, но они так долго сохли в эти странно пасмурные летние дни. Однажды она пыталась испечь свой собственный хлеб. Буханки были плоскими и плотными; Патрик сказал, что в любом случае предпочитает магазинный хлеб. Ему нравился "Чудо-хлеб", а Джудит - "Маранто", свежие итальянские буханки, завернутые в бумагу.


"Они приятны на вкус только в тот день, когда вы их покупаете", - сказал Патрик. "Чудо-хлеб вкусен всю неделю".


У них была только одна машина, и, конечно, Патрик ездил на ней каждый день; автобусная остановка находилась в четырех кварталах отсюда, и ему пришлось бы пересаживаться на автобусы маршрута 40. Кроме того, ему нужна была машина для работы, которая включала в себя поездки из бара в бар, проведение инспекций. Джудит не возражала. По выходным она держала большой продуктовый магазин и могла пешком продавать любые продукты - овощи, продукты, купленные в последнюю минуту, - в молочном магазине High's в Инглсайде или даже в продуктовых магазинах на шоссе 40, если до этого дойдет. Она знала, что если бы она делала покупки эффективно, ей не пришлось бы совершать эти ежедневные забеги в "Хай", но прогулка по Ньюфилд-роуд была еще одним способом заполнить долгие дни.


Замужняя жизнь была одинокой, что казалось ей странным. Разве брак не должен стать концом одиночества? Она попыталась найти нейтральный способ выразить эту мысль своей матери, которая звонила каждый день в 9 утра, несмотря на то, что Джудит неоднократно говорила ей, что это было, когда она убирала кухню.


"Дни кажутся такими длинными, что я ловлю себя на том, что убираю даже больше, чем ты".


"У меня, " сказала ее мать, " было четверо сыновей. Никто не смог бы убрать больше, чем я ".


"Я тоже много готовлю. У меня получается довольно хорошо". Джудит гордилась своей стряпней, блюдами, которые она готовила для Патрика. Она никогда не была бы похожа на женщину из рекламы Алка-Зельцера, которая готовила мясной рулет в форме сердца. "Иногда я задаюсь вопросом, не следовало ли мне сохранить свою работу, пока я не забеременела".


Быстрый смех на ее собственный счет, как будто то, что она говорила, было глупо. Но она действительно скучала по работе, офисным интригам, общению с другими. Она жила дома, пока не вышла замуж. Она хотела снять квартиру с другой девушкой после окончания колледжа, но ее родители и слышать об этом не хотели.


"Женись на скорую руку, раскайся на досуге".


Джудит поправила телефон, который она держала между ухом и плечом, думая, что, должно быть, ослышалась. Во-первых, никто не назвал бы ухаживания Патрика Монагана поспешными.


"Я этого не расслышала", - сказала она. "Я мою посуду после завтрака". Патрик любил начинать день с яиц, бекона, тостов и сока. Она готовила сок свежим, пока он не сказал ей, что предпочитает концентрат Minute Maid. Все было в порядке, она использовала пустые коробки, чтобы укладывать волосы по утрам после его ухода - лучший способ придать прическе гладкость, которая ему нравилась.


"Миссис Так умер Левитан. Она мыла посуду, телефон выскользнул из раковины, и ее ударило током ".


"Я не думаю, что это то, что произошло", - рискнула Джудит.


"Вы правы. Миссис Левитан - та, кто умерла во время телефонного разговора во время грозы. Трубку бросила Ирен Сандовски. Хотя я думаю, что это было в ванне. "


"О, мама, как кто-то мог уронить телефон в ванну?" Сандовски не из тех людей, у которых есть телефон в ванной ".


"Она думала, что она такая умная, эта. И грандиозный. Она попросила мужа найти удлиненный шнур - я думаю, ему пришлось звонить в Bell Atlantic special - и она подключила его к розовому телефону princess, подарку на день рождения, и она брала его с собой в ванную, ставила на унитаз и принимала ванны с пеной, как будто она Дорис Дэй или кто-то еще, все время разговаривая. Ну, в один прекрасный день все рухнуло." Пауза. "Я только что осознал - я никогда не понимал, почему у нее был розовый телефон, когда ее спальня была полностью бело-золотой, но ванная была розовой".


"Ирен Сандовски жива", - сказала Джудит.


"Вы уверены?"


"По состоянию на прошлую неделю, когда я получил приглашение на свадьбу Бетти, она была жива. Ирвинг и Ирен Сандовски просят вас доставить им удовольствие и так далее, и тому подобное ".


"Я не говорил, что она умерла . Но именно поэтому у нее в волосах эта седая прядь, и теперь ей приходится быть осторожной, когда она чистит зубы, потому что у нее нерегулярное сердцебиение. Итак, Бетти выходит замуж? Надеюсь, кто-нибудь приятный ".


"Хороший" означало "еврейский" . "Мило" означало "богато" или "на кого-то, кто когда-нибудь может разбогатеть". Это также означало: Не такой, как твой муж, ирландец, Мик, который увез тебя на дальний конец города, где, я подозреваю, ты каждый день ешь ВЕТЧИНУ.Тем не менее, Вайнштейны не соблюдали кошерность и ели свинину, когда у них была китайская еда на вынос, в то время как крабы были ничего, если их есть снаружи на газете. Однако ее мать никогда не пробовала лобстера, чем она, как ни странно, гордилась.


"Здесь хорошо", - сказала Джудит. Иногда, сказав что-то, можно сделать это правдой. Это было не приятно. Это было просто не то место, где она ожидала жить.


"Это безвкусно - делить стену с другим домом", - сказала ее мать.


"Ты вырос в общежитии".


"Ты этого не делала", - сказала ее мать. "Я поговорю с тобой завтра".


"Тебе не обязательно звонить каждому -" но ее мать уже повесила трубку.


Джудит подумала, что, возможно, ей следует меньше разговаривать с матерью и больше времени проводить со своим братом Дональдом, самым близким ей по возрасту. Холостяк, работавший на сенатора штата, Дональд привык прислушиваться к людям. Кроме того, ему нравился Патрик, он помог ему получить работу в совете по алкоголю. У Дональда было много связей, много влияния.


"Может быть, тебе стоит устроиться на работу, Джудит", - сказал Дональд. "Я могу помочь вам, если это то, чего вы хотите".


"О, нет", - запротестовала она. "Теперь я замужняя женщина. И дети начнут появляться со дня на день. В конечном итоге я бы просто уволился ".


Эти желанные дети были причиной появления дома на Ньюфилд-роуд, который Патрик снял, не посоветовавшись с ней. "В доме три спальни, двор и стиральная машина - сушилки нет, но есть одна из тех штуковин, похожих на зонтики, на которые можно вешать одежду, и во двор проникает хороший солнечный свет, я обязательно проверил это. И мусоропровод, Джудит. Плюс недостроенный подвал, который мы могли бы превратить в комнату отдыха, хозяин сказал, что улучшения были бы прекрасны. Конечно, мы, вероятно, не пробудем там достаточно долго, чтобы беспокоиться. Я имею в виду, это нормально для одного ребенка, но как только мы покончим с этим - "


За все время, что Джудит знала его, Патрик никогда не произносил столько слов одновременно.


"Ньюфилд-роуд? Я даже не знаю, где это находится ", - сказала она.


"Эдмондсон Хайтс. Рядом с отделением социального обеспечения, но ближе к шоссе 40. Помнишь "Мистер Джи", куда я водил тебя за мягким мороженым, когда мы начали встречаться? А "Драйв-ин", где мы вместе смотрели этот фильм в ночь нашего знакомства? Как бы между этими двумя местами."


У Джудит остались приятные воспоминания как о "Мистере Джи", так и о "драйв-ине". Но Джудит считала эти экзотические приключения сродни африканскому сафари. Понаблюдайте за ирландским католиком из Балтимора в его естественной среде обитания, который ест мягкое мороженое и луковые кольца после просмотра фильма.Парни, которых знала Джудит, собирались в закусочных, после того как проводили свои свидания дома. Эдмондсон-Хайтс находился в семи съездах на кольцевую автостраду от того места, где она выросла в Пайксвилле. С таким же успехом это могло быть семьсот миль.


"Я не знаю людей, которые живут там".


"Вы встретите некоторых. У меня много кузенов по соседству, если уж на то пошло."


"Я имею в виду, я имею в виду", - Но она не могла сказать: "Я не имею в виду людей, people". Я имею в виду моих людей. Ваши люди - не мои люди. Как она могла указать на то, что вдоль коридора маршрута 40 не было ни одного храма? Патрик думал, что она больше не собирается ходить в синагогу. Они связали свою судьбу вместе, Ромео и Джульетта, поклявшись отречься от своих неодобрительных семей и жить своей собственной жизнью по их правилам. Только оказалось, что от их семей так легко не отрекутся, и то, что должно было быть их правилами, Патрика и Джудит, оказалось правилами Патрика. Он выбрал место, где они жили. Он выбрал , как они проводили свои выходные. Она подозревала, что в декабре он предпочел бы поставить елку в гостиной. В этот момент, если бы мать Джудит навестила ее, она упала бы замертво на месте.


Но до сих пор ее мать осматривала общежитие только один раз. Она прошла через это без комментариев, если только фырканье не можно было считать комментариями. В этом случае она сделала примерно сорок-пятьдесят комментариев, от пяти до десяти на номер. Больше всего ее, казалось, беспокоила веревка для сушки на заднем дворе, похожая на зонтик, которую Патрик считал таким ценным приобретением. Она приложила руку к сердцу и слегка покачала головой, как делала, когда смотрела репортаж о войне по телевизору.


Конечно, ее мать не могла удивиться, что у Джудит не было автоматической сушилки, и ей пришлось признать, что стиральная машина в двухуровневой квартире была шагом вперед по сравнению с автоматами с монетоприемником в апартаментах Бонни Брей. Луиза Вайнштейн, будучи молодоженом, прикрепляла одежду к веревке, натянутой за ночлежным домом в Батчерс-Хилл, недалеко от того места, где жили Монаганы в Феллс-Пойнте. Обе семьи, конечно, переезжали, но Вайнштейны направились на северо-запад, в то время как Монаганы двинулись строго на запад. Джудит и Патрик, возможно, никогда бы не встретились, если бы не двойное свидание, и , что это было даже не друг с другом. Парень Джудит, Гарольд, которого попросили найти парня для ее подруги Тельмы, предложил Патрика Монагана, энтузиаста-добровольца в губернаторской гонке. Тельма была симпатичной девушкой, но Джудит чувствовала взгляд Патрика на своей шее на протяжении всего фильма, Милая Чарити . На следующий день Патрик позвонил и спросил, действительно ли она так интересуется политикой, как утверждала за мороженым в "Мистере Джи", потому что демократический клуб "Стоунуолл" всегда ищет добровольцев. О, ей было интересно . Она интересовалась политикой и интересовалась этим стойким рыжим ирландцем. Поди разберись - этому человеку можно было доверять, но политика разбила ей сердце. У Патрика тоже, если уж на то пошло. Они так и не смогли до конца осознать, что произошло во время губернаторской гонки. Слушания по Уотергейту, по мнению Джудит, были просто возможностью для остальной части нации узнать то, что они уже знали. Все это было пустяком, игрой, обычным делом. Патрик и Джудит преподнесли свою молодость и идеализм как всесожжение языческим богам, а затем утешали друг друга, когда это сошло на нет. По крайней мере, у них был брак, чтобы показать это. Многие молодые пары рано вступали в брак, хотя бы из-за лотерейных номеров, которые получили мальчики. Но у Патрика было большое количество. Джудит знала, что он действительно любил ее.


Кроме того, какими бы ни были темпы их ухаживания, она не раскаивалась . Она не жалела о своем браке. Дом был прекрасен, просто прекрасен, особенно для того, чтобы через него можно было пройти. Соседство было-


Здесь ее стойкость подвела ее. Она ненавидела Эдмондсон-Хайтс, кирпичные многоэтажки, похожие на ее собственный, построенные в 50-х годах для решения проблемы нехватки жилья после войны. Она могла пройти и прошла несколько миль, но место действия редко менялось. Иногда она шла пешком до торгового центра Westview, но это было темное, обставленное на скорую руку место, торговый центр под открытым небом, который закрылся, чтобы идти в ногу со временем. Кроме того, у нее не было денег, чтобы купить то, что она действительно хотела, одежду, обувь и книги, поэтому она оказалась в пекарне Зильбера, где ела эту мерзость, известную как пицца-роллы, куски белого хлеба с томатным соусом и намазанным сверху сыром. Она, вероятно, весила бы лишних десять фунтов, если бы не все эти прогулки.


В течение лета она постепенно начала замечать небольшие различия от квартала к кварталу вдоль Ньюфилд-роуд, которые поначалу казались ей единым целым. Она могла бы рассказать, например, где в районе сменились арендаторы на владельцев. Крошечные лужайки перед домом были лучше ухожены, и на них часто росли кустарники, увешанные ярко-красными ягодами, которые, как всегда слышала Джудит, были ядовитыми, но, возможно, это была просто история, рассказанная, чтобы напугать детей. Двери и ставни были выкрашены в глянцевые цвета, а в домах были штормовые двери. Арендаторы держали переливающиеся шары на пьедесталах у себя во дворах. Владельцы прибивали керамических кошек к своим кирпичным фасадам. У некоторых даже были коновязи, похожие на жокеев, хотя лица у всех были выбелены. В этих кварталах тоже было больше детей. У Джудит Блок был почти бездетным. В двух кварталах отсюда ежедневно продавался грузовик с подгузниками "Лорд Балтимор". Пройдите еще пять кварталов, и это был человек с хорошим чувством юмора.


День за днем Джудит чувствовала себя шпионкой в своей собственной жизни. Она выглядела как другие женщины, которых она видела, она жила жизнью, похожей на их, и все же она не была одной из них, она была уверена в этом. Было ли это просто быть евреем в районе, где почти все остальные, казалось, были католиками? Ее лицо горело при воспоминании о том унижении, которое она испытала, когда в пятницу вечером подала тушеное мясо паре соседей, только для того, чтобы миссис Делани тихо сказала: "По пятницам мы едим без мяса".


"О, да кого это волнует, Фрэнсис?" сказал мистер Делани, который взял слово секунданта. Это было хорошее тушеное мясо; Джудит не могла не прихорашиваться. Миссис Делани ограничилась картофелем и салатом "Джелло-О", сказав, что в любом случае подумывает отказаться от красного мяса.


"Фрэнсис была бы хиппи, если бы я ей позволил", - сказал мистер Делани. "Но я не собираюсь выходить замуж за хиппи. И я не собираюсь питаться кроличьим кормом. Она бы сама выращивала овощи, если бы я ей позволил ".


При этих словах лицо Джудит тоже вспыхнуло, когда она подумала о заговоре, который Патрик устроил у них на заднем дворе.


Фрэнсис Делани была молода, моложе Джудит, но Джудит все еще думала о ней как о миссис Делани, возможно, потому, что мистер Делани был намного старше, ему было за 40, и он был ближе к поколению ее родителей, чем ее. Он был кадровым военным примерно год назад, и Джудит было неясно, где он встретил свою невесту. Из-за его взглядов он тоже казался стариком. Грубый, властный. Он работал в Администрации социального обеспечения, как и многие по соседству. В тот вечер за обеденным столом он положил свою большую ладонь на руку миссис Делани и сказал: "Никаких нам хиппи и женских распутств, верно, Пэт? Наши жены остаются дома и заботятся о нас, как и должно быть ".


"Джудит работала в магазине своего отца до того, как он обанкротился", - сказал Патрик, пропустив, как он часто делал, смысл под словами, поскольку слова он использовал не очень часто. "Когда мы встретились, она была секретарем в "Проктер энд Гэмбл"".


"До того, как вы поженились", - сказал мистер Делани.


"Да".


"Все в порядке. Фрэнсис была медсестрой."


"И ты встретил ..." - начала Джудит.


"О, это такая скучная история", - сказала Фрэнсис Делани. "Не утомляй их этим, Джек. Где вы двое встретились?"


"Фильмы", - сказал Патрик. Никто никогда не обвинил бы Патрика Монагана в том, что он рассказывает длинные истории. Ночью, когда Джудит пыталась поделиться своими наблюдениями об их районе, он говорил: "Я не любитель сплетен, Джудит".


Но Джудит не возражала, что Патрик был сильным, молчаливым типом. Она происходила из семьи болтунов. Патрик был ее тихим человеком. Ей нравилось его молчание. За исключением тех случаев, когда она этого не сделала, а затем заперлась в ванной, жалея, что у нее нет телефонного шнура, который тянулся бы до конца там. Только кому бы она позвонила? Ее мать, которая повторила бы фразу о поспешном замужестве? Ее подруги, которые вышли замуж за приличных еврейских мальчиков и вели приличную еврейскую жизнь в северо-западном пригороде? Джудит, возможно, смогла бы найти шнур, достаточно длинный, чтобы протянуть его в ванную, но она не была уверена, что там есть телефонная линия, достаточно длинная, чтобы вернуть ее к той жизни, которую она знала. Она была шпионкой. Шпионка в стране, которую ее мать называла страной любителей макрели и ирландских трущоб.


Она не сильно отличалась от других женщин. Ее волосы имели рыжеватый оттенок, и она была склонна к веснушкам, даже этим бессолнечным летом. На самом деле, ее часто спрашивали, в каком приходе она выросла, и в конце концов она поняла, что этот вопрос предназначался для того, чтобы выяснить, кого она предпочитает - святого Уильяма Йоркского или Святого Лаврентия. В округе возникло некоторое замешательство по поводу того, к какому приходу присоединиться, и выбор был расценен как намек на чьи-то амбиции. Переехали бы вы на юго-восток, в дома побольше в Тен-Хиллз и Хантинг-Ридж, или на запад, поближе к отделу социального обеспечения, где работал Джек Делани? Все это было очень сложно, математическое уравнение, составленное из амбиций и перспектив мужа, темпов появления детей. Даже если Джудит удалось обойти этот первый вопрос, другие вопросы все еще подстерегали ее. У Патрика была хорошая работа инспектора городского совета по алкоголю. Безопасно, надежно. Но как высоко они могли бы подняться? Сколько у них было бы детей? И когда эти дети прибудут, как их будут воспитывать? Очень хорошо говорить, что любовь была всем, когда вас было только двое, но "малыш" заставляет задуматься над тремя и некоторыми очень сложными вопросами, как теперь поняла Джудит. Кем она была? Кем были бы ее дети?


Итак, в то время как другие могли бы назвать то, что она делала на своих прогулках, слежкой, Джудит верила, что она просто пыталась найти способ быть. Переехала бы она в Тен Хиллс или Вудлон? Будет ли у нее во дворе переливающийся глобус на пьедестале? (Вероятно, нет; они показались ей безвкусными.) У нее определенно не было бы одной из этих выбеленных коновязей. И она не знала, что и думать о людях, которые прикрепляли эти две пары котят к своим кирпичным фасадам, всегда белого и черного. О чем это было? Кем они были? Кем она была?


Лето продолжалось прохладным и сырым. Хорош для сна и прогулок, но не для многого другого. Джудит представила, что это было похоже на лето в Лондоне, не то чтобы она там была, или в Сан-Франциско, не то чтобы она там была, или - ну, она действительно нигде не была. Она выросла на северо-западе Балтимора, младшая из пяти человек, единственная дочь. Оглядываясь назад, она видела, что они избалованы, но понимает ли кто-нибудь, что они избалованы, пока порча не закончится? И все же, какой бы избалованной она ни была, она могла привести свой маленький дом в порядок к 11 часам утра, и что тогда? Она могла бы остаться в и смотрела мыльные оперы, но ее больше интересовали мыльные оперы, разыгрывающиеся по соседству. На виду, когда знаешь, где искать. Сражающиеся Донованы. Буквально трещащая по швам Кейт О'Коннелл, которая только что родила своего пятого ребенка за пять лет. Хортонские хулиганы, как их называли, выводок наводящих ужас братьев. Джудит пошла по узкой дорожке, которая вела к навесам для автомобилей за домами на Ньюфилд-роуд. Именно здесь можно было увидеть реальную жизнь. Почти ни у кого здесь не было настоящего гаража, а у некоторых даже не было навесов для машин, только бетонные площадки. Она увидела Бетти Донован, которая сидела на ступеньках своего дома, которым не помешал бы слой краски, курила сигарету и прижимала замороженную упаковку суккоташа к опухшему глазу. Она увидела, как мальчики Хортон пытались сжечь муравьев с помощью увеличительного стекла, и порадовалась, что солнце было слабым и неровным. Она видела, как Кэти О'Коннелл привязывала одного из своих детей к бесполезной сушилке для зонтиков на заднем дворе. "Он пытался убежать", - сказала Кэти, заметив взгляд Джудит. "Что еще я могу сделать?"


И Джудит увидела грузовик службы подгузников "Лорд Балтимор", припаркованный под навесом за домом Делани, несмотря на то, что у Делани не было детей.


"Они делают рубашки", - сказала Фрэнсис Делани одним июльским утром, когда Джудит снова отправилась на прогулку, думая, что могла бы заняться небольшим маркетингом или даже съесть рожок мороженого в High's на обед. Она всегда уходила по улице, затем возвращалась через переулок, ее сумка с продуктами служила своего рода прикрытием, законной причиной пребывания в переулке. Было бы естественно, имея сумку с продуктами, захотеть войти в дом через кухонную дверь.


"Простите?"


Фрэнсис Делани стояла на коленях во дворе своего дома, ухаживая за маленькой клумбой. Мужчины убирали газоны, женщины - цветы. У Джудит не было "зеленого пальца", возможно, потому, что его не было у ее собственной матери, поэтому ее лужайка была просто лужайкой.


"Служба подгузников лорда Балтимора", - сказала Фрэнсис, поднимаясь на ноги и отряхивая колени. На ней были короткие шорты и бретелька, оставлявшая обнаженной полоску ее живота. Хороший наряд для загара, если когда-нибудь снова выглянет солнце; Джудит просто не чувствовала себя комфортно в такой одежде с тех пор, как вышла замуж. Она думала, что весь смысл быть женой в том, чтобы выглядеть безупречно, по-взрослому. Выглядеть так, как будто тебе есть куда пойти, даже если это всего лишь молочный магазин High's. На ней были сандалии Bernardo и ярко-розовая сорочка, которую она сшила из остатков тканей Jo-Ann, на волосы был повязан шарф, который она выстирала и уложила позже сегодня в свободную прямую прическу, которая нравилась Патрику. "Они тоже делают рубашки".


"Вы рассылаете рубашки своего мужа?"


"Джек по-своему привередлив".


Джудит подумала о мистере Делани. Джек . Он пришел к ней домой на ужин в пятницу вечером в рубашке с Банлоном. Он носил очень короткие волосы, даже короче, чем у Патрика, практически ежиком. Он ковырялся в зубах за столом и часто прикасался к своей жене, гладил ее, похлопывал. Он напомнил Джудит сказку, в которой китайский император держал соловья, чтобы тот пел для него.


"Его рабочие рубашки", - продолжила Фрэнсис Делани. "Они особенно заботятся о социальном обеспечении. Джек говорит, что всегда ищешь что-то, что можно предъявить мужчине. По его словам, ему больше нравилась армия. Правила были ясны. Ему даже нравилась Германия, когда мы там находились ".


"Вы там встретились? Германия?"


Фрэнсис рассмеялась, как будто сама идея встретиться с кем-то в Германии была абсурдной. "В любом случае, ему нравятся его рубашки именно так, а я хочу, чтобы Джек был счастлив".


"Разве это не дорого? Рассылаете рубашки?"


"Джек не знает, что я рассылаю его рубашки. Он просто знает, что они выглажены и накрахмалены по его стандартам, которые очень высоки ". Она застенчиво улыбнулась. Джудит она казалась цыганкой, но Патрик сказал, что Фрэнсис Делани была чистокровной черной ирландкой - темные волосы, голубые глаза, такие светлые, что их едва было видно. Но в ее голосе было что-то такое, намек на акцент, который был побежден или сохранялся благодаря строгой дисциплине.


"Где ты ходила в среднюю школу?" - спросила она Фрэнсис. Обычно это было первое, о чем спрашивали друг друга жители Балтимора.


"Все кончено", - сказала она.


"Армейское отродье?"


"В некотором роде. Работа моего отца привела нас в Азию и Европу."


Это, вероятно, объясняло ее акцент, хотя это был не столько акцент, сколько полное отсутствие акцента, необычное здесь, в Эдмондсон-Хайтс, где почти все, кроме Джудит, говорили с преувеличенными о и дополнительными r, которые отмечали то, что люди называли балтиморским акцентом.


Джудит знала, что ей не следует задавать больше вопросов, что частью того, чтобы быть хорошей соседкой, было уважение всех маленьких границ - дешевых белых пикетов, которые люди устанавливали посреди своих общих газонов, невидимых линий, разделяющих парковочные площадки, криков и звуков, слышимых через тонкие, как бумага, стены поздно ночью.


И все же она настаивала с любопытством: "Разве ты не получаешь пособие? Разве он не просматривает чековую книжку?"


"Я умею обращаться с деньгами. Я экономлю на продуктах - я хороший повар, если можно так выразиться. Никто никогда не уходил из-за моего стола недовольным ". Предполагала ли Фрэнсис Делани, что она оставила столик Джудит несчастной? Это было так несправедливо. Джудит не виновата, что забыла, что большинство католиков не едят мясо по пятницам. "А то, что осталось, я использую для стирки. То, чего он не знает, мне не повредит." Она прижала руку ко рту. "Я имею в виду, что то, чего он не знает, не повредит ему . Я всегда ошибаюсь. Не хотите зайти на счет?"


"Конечно", - сказала Джудит.


В течение следующих двух недель она почти ежедневно заходила в дом Фрэнсис Делани, наслаждаясь табом или фреской, а иногда и белым вином, которое Джудит никогда не пробовала. Они говорили обо всем и ни о чем. Они жаловались, используя разрешенный кодекс самоуничижения, на слабости своих мужей. Молчаливый, ничего не замечающий Патрик. Болтун, хваткий Джек. Они смотрели Уотергейтские слушания и высмеивали брови Сэма Эрвина, говорили о стиле Мо Дина, которым восхищалась Джудит, но Фрэнсис считала скучным.


"Если бы у моего мужа была такая работа, я бы выглядела получше", - сказала Фрэнсис, которая почти всегда носила обрезанные топы на бретелях. "Мне она кажется неряшливой".


"Я работала в политике", - призналась Джудит Фрэнсис. "Я думал, что собираюсь изменить мир".


"Мир никогда не меняется", - сказала Фрэнсис, покуривая "Вирджиния Слим". Джудит очень хотела присоединиться к ней, но она слишком усердно работала, чтобы отказаться от этого.


"Это то, что я выяснил".


В доме Делани она увидела достаточно доказательств наличия денег, чтобы поверить, что у Фрэнсис Делани действительно был немалый семейный бюджет. Бытовая техника была новой, необычной для этого квартала арендаторов. Набор для столовой мог быть получен прямо из пакета с главным призом в игре "Молодожены" . Красное дерево, блестящее. Безвкусно, но дорого, и Фрэнсис, похоже, это тоже не нравилось, она пренебрегала подставками под запотевшие очки. Телевизор был цветной и огромный, "Магнавокс" со встроенной стереосистемой.


"Вы владеете или арендуете?" Однажды Джудит спросила.


"Собственный". Фрэнсис скорчила гримасу. "Это был дом его матери. Она умерла, оставила это нам, поэтому мы переехали сюда. Мы могли бы позволить себе что-нибудь получше, но он говорит, что нет смысла двигаться, пока мы это не перерастем ".


"Так ты собираешься завести семью?"


"Конечно". Она выглядела оскорбленной, вот и все. Как будто Джудит нанесла оскорбление. "Почему бы и нет? Джеку всего сорок два."


"Моему старшему брату сорок", - сказала Джудит, предлагая мир. "Я младшая из пяти, единственная девочка. Я вырос в Пайксвилле."


"Пайксвилл. Разве это не все евреи?"


"Да", - сказала Джудит, думая, что это самый тактичный способ ответить. Если она что-то и знала о своей новой подруге, так это то, что она была нежной и чувствительной, совсем не похожей на своего грубого, воинственного мужа. Она была бы признательна за возможность не ранить чувства Джудит.


"Вау. Как вы это выдержали?"


Джудит очень напряженно думала о том, что сказать дальше.


"Разве это не было худшим летом?"


"Да, но в каком-то смысле это благословение", - сказала Фрэнсис. "В этих домах становится так жарко, вы даже не представляете. На втором этаже днем обычно невыносимо." Фрэнсис выпятила нижнюю губу и сдула с лица несколько непослушных завитков. "Знаешь, я полагаю, нам следует пригласить тебя на ужин в ответ. Мне следовало подумать об этом раньше ".


"О, пожалуйста, не беспокойтесь об этом".


Грохочущий звук из гаража. С того места, где они сидели, в столовой, Джудит могла видеть, как белый грузовик подъезжает к остановке. Тележка с подгузниками "Лорд Балтимор".


"Я должен идти".


Фрэнсис не протестовала. "Вечер пятницы", - сказала она, не вставая со стула. Она рассеянно провела рукой между бедер, затем по ключице, лаская себя. Джудит оставила наполовину полную банку табака, отчаянно желая выбраться из дома до того, как водитель службы подгузников "Лорд Балтимор" переступит порог.


Когда она вернулась из "Хай" сорок минут спустя, грузовик все еще был там.


На следующий день был четверг. Весь день лил дождь, и Джудит решила никуда не ходить, а остаться внутри и посмотреть слушания.


В пятницу вечером Джудит и Патрик прошли по дорожке перед домом, прошли около пятнадцати ярдов и поднялись по дорожке перед домом Делани. Джудит принесла буханку хлеба с цуккини, хотя Делани пришли к ней на ужин с пустыми руками. Но, по ее опыту, правильные люди, по-настоящему воспитанные люди, пришли не с пустыми руками.


"Интересно, что они нам подадут", - сказала она.


"Вероятно, рыбные палочки", - печально сказал Патрик. "Я думал, что оставляю это позади, когда женился на тебе".


Они оба были удивлены - Патрик радостно, Джудит двойственно - узнав, что Фрэнсис Делани была выдающимся поваром. Да, на ужин была рыба, но лосось-пашот, поданный с небольшим количеством картофеля, чего Джудит никогда не пробовала, что-то под названием "сеголетки". Салат был подан после основного блюда, которое, по словам Фрэнсис, французы ели именно так.


Ее муж закатил глаза. "Джудит изучала кулинарию во Франции. Я обещал не жаловаться на ее притворства, пока у нее хорошая еда ".


"Притворства?" Джудит не могла удержаться от вопроса. "Франция?"


"Ты знаешь", - сказал Джек. "Важничает. Притворства."


"О, претензии", - сказала она, а затем возненавидела себя за это. Она пыталась показать Фрэнсис Делани на собственном примере, как должен вести себя хорошо воспитанный человек, но Фрэнсис Делани, казалось, была на шаг впереди нее. Сегодня вечером она была одета даже лучше, чем Джудит, в скромную кружевную сорочку длиной до колен, которая обнажала только ее руки. Двигаясь взад-вперед между столовой и кухней, сервируя ужин с легкостью, которой Джудит еще только предстояло овладеть, Фрэнсис, казалось, не замечала собственнических похлопываний Джека Делани по ее заду. Однако Джудит так и сделала. Она также заметила, с замиранием сердца, одобрительные взгляды Патрика на дом, мебель. Он, вероятно, подумал, что этот столовый сервиз был стильным.


"Что, черт возьми, у меня в салате?" Джек Делани поднял вилку с желтым цветком на зубцах.


Джудит задавалась тем же вопросом, но никогда бы не усомнилась в этом и, конечно, никогда бы не использовала это слово, которое она не помнила, чтобы когда-либо слышала произносимым вслух раньше, кроме как через стены поздно ночью, когда Малкахи сражались. По крайней мере, они начали сражаться. То, чем они закончили, было еще более шокирующим.


"Настурции", - сказала Фрэнсис. "Они съедобны".


"Это цветочки", - пробормотал ее муж. Патрик выглядел полным надежды, как будто вспышка гнева хозяина могла снять его с крючка.


"Не забудь о своем обещании, данном мне, Джек", - сказала Фрэнсис ровным и вежливым тоном. "Попробовать что-нибудь один раз".


"И не забудь свои для меня", - сказал он. "Попробуй все один раз".


Фрэнсис казалась бледнее обычного, но она ничего не сказала, даже когда он снова похлопал ее по заду, оставив жирное пятно на белом кружеве, которое ей удалось сохранить безупречным, готовя и подавая это блюдо.


"Эй, Пэт, ты знаешь, как называется переулок за нашими домами?" Джек Делани не стал дожидаться ответа. "Веселая аллея! Может ли быть лучшее место для жизни? Переулок Бонк. "


"Я этого не понимаю", - сказала Джудит. Она этого не сделала. Она посмотрела на Патрика. Патрик был занят тем, что делал небольшую горку цветов на краю своей тарелки. Он был вежливым человеком, но у него были свои пределы.


"Бонк" - на сленге означает "трахаться". В некотором смысле Джудит нашла использование Джеком этого слова еще более шокирующим. "Кое-что, что я перенял у британцев".


"Британцы?"


"Вы знаете, когда я был в Лондоне. Боже, этот город - настоящая дыра. Они тоже предупреждены, британцы. Думаете, они настолько превосходят нас. Но они преверты ".


"Извращенцы", - тихо сказала Фрэнсис. "Слово извращенное".


"Ну, ты бы знала, милая. Вы бы знали."


Джек снова погладил свою жену по заднице, пока она собирала тарелки с салатом, освобождая место для десерта. "Кофе?" - весело спросила она. Джудит заметила, что она приготовила это в "Кемексе". Джудит и Патрик обычно пили Нескаф é. Он сказал, что предпочитает это, но все же выпил кофе Фрэнсис.


Фрэнсис не подала Джудит хлеб с цуккини на десерт. Джудит не могла винить ее за эту оплошность, поскольку Фрэнсис приготовила нечто под названием "тирамису". "Не могли бы вы узнать рецепт этого?" Патрик спросил Джудит.


"Я не уверена, что смогла бы создать что-то подобное", - сказала Джудит. Она даже не смогла произнести это по буквам.


"Это не так сложно, - сказала Фрэнсис, - если использовать купленные в магазине дамские пальчики".


"А ты?" Спросила Джудит.


Небольшая пауза. "Иногда я верю, иногда нет. Я сделал это. Но, с другой стороны, я люблю печь. Это заполняет долгие вечера ".


Джудит чувствовала, что проиграла соревнование, хотя и не была уверена, что это было и кого она играла. У нее почти возникло искушение съязвить по поводу долгих вечеров, но она знала, что женщины были заодно.


По крайней мере, Джудит могла бы помочь убрать на кухне. Она выбросила тарелки в мусорное ведро - в доме Делани не было мусоропровода, очко в ее пользу - и попыталась не думать о коробке из-под выпечки "Уайт Силбер", которую она увидела в банке, коробке, в которой явно что-то было, чего нигде не было видно. "Дамские пальчики"?


Они расстались, пообещав сделать это снова, зная, что никогда этого не сделают.


В следующий раз, когда Джудит пошла в "Хай", она возвращалась не через то, что, как она теперь знала, было Бонк-аллее. Она не хотела видеть, как приезжает и уезжает грузовик "Белый лорд Балтимор", не хотела рисковать, доверяясь Фрэнсис Делани, доверяясь, как она чувствовала, было бы слишком тяжело для нее вынести. Прошел август. На слушаниях опустился молоток, и страна продолжила, как и предполагала Джудит. Все продолжается. В преддверии Дня труда погода стала великолепной, как раз вовремя, чтобы поиздеваться над детьми, возвращающимися в школу. Технически дни были короче, хотя Джудит они все еще казались долгими. Вице-президент подал в отставку, и, хотя некоторым жителям Мэриленда было стыдно за своего родного сына, Джудит и Патрик, демократы из Стоунуолла, подняли тост за эту новость: он за пиво, она за вермут, который она купила, ошибочно полагая, что по вкусу он будет похож на белое вино, которое подавала Фрэнсис Делани. Но две пары, Монаганы и Делани, больше не общались. И две женщины тоже. Джудит держалась улицы, глядя прямо перед собой, стараясь не видеть и не слышать окружающих ее тайн.


Но было невозможно пропустить, как за десять дней до Хэллоуина "Скорая помощь" припарковалась у дома Делани, мигали огни, Джека Делани выносили на каталке с закрытым лицом. Все женщины по соседству собрались посмотреть, мрачные, но каким-то ужасным образом взволнованные. Покрайней мере, что-то происходило.


"С ним все в порядке?" Джудит спросила Кэти О'Коннелл, которая может быть беременна шестым номером под своим бесформенным пальто, а может и нет. Наверное, лучше не спрашивать.


"Он мертв", - сказала она. "Они не натягивают простыню на твое лицо, если ты не мертва, Джудит".


"Но как?"


"Кто знает? Вероятно, сердечный приступ. Вот что получает мужчина, встречаясь с женщиной помоложе".


"Ты имеешь в виду, они - днем?" О'Коннеллы делили стену с семьей Делани. Она пожала плечами.


Новость не распространялась бы по улицам в течение нескольких дней. Фрэнсис Делани в своем стремлении к кулинарной изысканности собрала ягодные кусты тиса в соседнем доме через квартал, спросив разрешения, прежде чем сделать это. Она тщательно исследовала ягоды в библиотеке Кейтонсвилла - по крайней мере, так она думала. Оказалось, что сами ягоды не ядовиты, если их правильно приготовить. Но все остальное, связанное с растением, было настолько токсичным, что любое приготовление было рискованным. Она превратила своего мужа в шлюху. Единственная причина, по которой она ничего не ела, заключалась в том, что она отказалась от десертов, беспокоясь о своем весе. Он проснулся с болью в животе и отпросился на работу, сказавшись больным, но Фрэнсис не думала, что это может быть настолько серьезно. К тому времени, когда прибыла скорая помощь, он был мертв.


В течение недели во дворе появилась вывеска "Продается". В течение месяца вывеска исчезла, и соседи, которые сочувствовали молодой вдове, пришли в ярость: Фрэнсис Делани продалась первой негритянской семье в Эдмондсон-Хайтс. Сплетни разлетелись по улицам. Кем она себя возомнила? Кстати, откуда она была родом? Не здесь. Она даже не ходила в среднюю школу в Балтиморе.


Через неделю после этого Джудит увидела движущийся грузовик, въезжающий в Бонк-аллею. Не обычный движущийся грузовик, "Хэмпден Ван Лайнс" или "Мэйфлауэр". Перехват. Даже не U-Haul, просто серая вещь без названия.


Но за рулем был темноволосый мужчина, который раньше водил грузовик службы подгузников "Лорд Балтимор". Фрэнсис Делани вышла с коробкой вещей, поймала Джудит за просмотром и приветственно помахала ей рукой.


"Я переезжаю в Сан-Франциско", - сказала она. "Разве это не захватывающе?"


"Ты оттуда родом?"


"На самом деле я ниоткуда".


"Армейское отродье, верно?"


"Что-то вроде этого".


Через неделю после этого на Ньюфилд-роуд пришли люди в черных костюмах. Они ходили взад и вперед, взад и вперед, стучали в двери. Они сказали, что были следователями страховой компании. Они задавали вопросы о семействе Делани. Приятные люди? Дружелюбные люди? Много ли Джек Делани говорил о своей работе? Куда, по словам Фрэнсис Делани, она направлялась? Сообщения об этих разговорах поступали вдоль задних заборов и тротуаров Ньюфилд-роуд. "Опять сплетни", - вздыхал Патрик, когда Фрэнсис пыталась поговорить с ним ночью, когда он просто хотел посмотреть на Коджака . Кэти О'Коннелл, которая жила за одной стеной с семейством Делани, могла поделиться и рассказать больше всех.


До того дня, когда мужчины в черных костюмах постучали в дверь Джудит.


"Мистер Делани много говорил о своей работе?"


"Только то, что он работал в службе социального обеспечения".


"Что делаешь?" Там было двое мужчин, одного звали Саймон, другого - Артур.


"О, боже, чем кто-нибудь занимается в службе социального обеспечения? Я полагаю, убедитесь, что все чеки выписаны ".


"Но он когда-нибудь говорил, что он сделал?" - настаивал Саймон. Или "Артур".


"Нет. Я помню, его жена говорила, что ему больше нравилось в армии. Чтобы правила были более ясными ".


"Он сказал, что служил в армии".


"Да, я думаю, в Германии. Хотя он также сказал, что проводил время в Лондоне. Я думаю, что там все ужасно близко ".


"А жена, Фрэнсис - она часто готовила с растениями?"


"Я бы не сказала, что много", - сказала Джудит. "В салате, который мы там ели, были настурции. Она была хорошим поваром. Тем не менее, я бы понял, что она не отсюда, как только услышал о ягодах тиса. Никто, выросший в Балтиморе, никогда бы не притронулся к ягоде тиса ".


"Что-нибудь еще?" Двое мужчин, Саймон и Арт, смотрели на нее с такой надеждой, что она почувствовала себя обязанной попытаться.


"Она сказала, что сделала свои дамские пальчики с нуля. Но она этого не сделала."


Они ушли, явно не впечатленные этим сообщением, но Джудит сочла его многозначительным. Почему Фрэнсис солгала о "дамских пальчиках"? Позже, когда Джудит рассказала эту историю своему брату Дональду, который любил говорить так, как это делают женщины, она спросила, какую страховую компанию они представляли. Она пошла искать карточку, только чтобы понять, что у нее ее нет. Но она, несомненно, видела один. Что-то государственное? Заявить о чем-нибудь? Что-то о чем-то говорит?


"Господи, Джудит, ты даже не знаешь, кого впускаешь в свой дом?"


"Не будь таким параноиком", - сказала она своему брату.


"Все параноики", - сказал Дональд. "Это в стиле, как бакенбарды".


Несколько дней спустя к ней зашел ее брат с серьезным видом. "Этот твой сосед. Как, вы сказали, его звали?"


"Джек Делани".


"И он работал в службе социального обеспечения? Это то, что он тебе сказал? Вы знаете, что он там делал?"


Разве Саймон и Артур не задавали один и тот же вопрос? Джудит дала тот же ответ. "Что там вообще кто-нибудь делает?"


Вопрос Дональда оказался риторическим. "Он разрабатывал компьютерные программы, Джудит. Компьютерные программы, которые не имеют ничего общего с тем, что пожилые люди ежемесячно получают свои чеки. Да, он каждый день ходил в Вудлон, парковал свою машину на стоянке. Он работал в службе социального обеспечения, но не на них."


"Я не понимаю".


"Джудит, ты когда-нибудь слышала о парне по имени Олег Лялин?" Он не стал дожидаться ее ответа. "КГБ. Дезертировал два года назад в Англии, отчасти потому, что влюбился в свою секретаршу. Русским это не нравится - домашний адюльтер. Они думают, что это делает вас уязвимыми. Итак, он дезертировал, чтобы быть с любовью всей своей жизни, в обмен на любую информацию, которой он располагал ".


"Полагаю, это звучит знакомо". Раньше Джудит была в курсе всех событий. Что с ней случилось? Лето игры "Молодожены", прогулки по Ньюфилд-роуд, рожки мороженого из молочного магазина High's, короткая и непонятная дружба Фрэнсис Делани.


"Ты не понимаешь, не так ли, Джудит?"


"Получить что?"


"Чета Делани - у меня есть старый друг, работающий на Мак Матиаса. Этот парень, ваш сосед. Он компьютерный гений. Он был женат на другой. Он хотел быть со своей секретаршей. Кто-то сделал так, чтобы это произошло. Не официально, не так, как Лялин. Но Джек Дилейни - или Борис Бадунов, или как там его настоящее имя, и, возможно, он работал на восточных немцев, а не на русских, - этот парень, он пришел с холода при условии, что его девушка тоже сможет прийти ".


"Дом принадлежал его матери. Фрэнсис рассказала мне об этом."


"Да, она сказала тебе это. Она рассказала вам, где они встретились?"


Это длинная скучная история. "Нет".


"Ты сказал, откуда она была родом?"


Все кончено. Азия. Европа. Армейское отродье? Что-то в этомроде. "Нет".


"Они привели ее сюда, думая, что сделают его счастливым. Желая, чтобы их компьютерный гений был счастлив. Но я думаю, что у КГБ, потерявшего одного агента из-за своей тайной любви, был план получше. Она убила его. Убил его и сбежал ".


"Сбежала с водителем грузовика подгузников "Лорд Балтимор".


Дональд рассмеялся. "Где вы это услышали? Он был ее куратором. ЦРУ. И он был найден мертвым в Сент-Луисе три недели назад."


"Раньше он парковался на ее подъездной дорожке. Надолго. Я подумал -"


"Вероятно, это то, что они хотели, чтобы вы, домохозяйки-сплетницы, подумали, Джудит".


Они сидели в маленьком встроенном уголке для завтрака на кухне Джудит и пили кофе из "Кемекса", который она купила несколько недель назад. Кофе из него действительно получался лучше. Она посмотрела на облака, собирающиеся в ее полупустой чашке, взглянула на кухонные часы. Почти 4 часа дня, пора готовить Патрику ужин. Тогда пришло бы время навести порядок. Два часа телевидения после ужина. Сегодня была среда, что означало "Адам-12" и "Детективный фильм NBC" . Она надеялась, что сегодня вечером будут сестры Снуп, а не Баначек , хотя Джордж Пеппард был очень милым.


"Дональд, чем то, что ты делаешь - разговариваешь с людьми, выясняешь что-то, а затем рассказываешь другим людям, - чем это отличается от того, что делают домохозяйки? Разве это все не просто сплетни?"


"В этом ты права, Джудит. Я думаю, это тонкая грань между сплетнями и шпионажем ".


"Как вы думаете, ваш босс мог бы помочь мне устроиться на работу, как он это сделал с Патриком?" Учитывая, что он знает Матиаса?"


"Вы хотите работать на федералов, а не на город или штат? Полагаю, я мог бы раскрутить это. Какова ваша квалификация? Какой тип работы вы ищете?"


"Я печатаю восемьдесят слов в минуту. И я вижу разные вещи. Я хочу работать в ЦРУ ".


"Вы не видели двух шпионов у себя под носом".


"Я так и сделаю", - сказала она. "Вы видите то, что ищете. Однажды я начал искать шпионов. Я увижу их ".


Она не рассказала ему обо всем остальном, что видела тем летом, о вещах, которые никто не считал важными. Она увидела Кэти О'Коннелл, измученную годовалым ребенком и мужем, который никогда не собирался продвигаться по службе. Она увидела Бетти Донован, которая курила и плакала на крыльце своего дома. Она увидела мальчиков Хортон, которые перестали пытаться поджигать вещи и перешли к кошкам, задыхающимся в ящиках из-под молока, кошкам, которых освободила Джудит. Она увидела керамических кошек, прибитых к стенам, переливающиеся шары на подставках, выбеленных газонных жокеев. Она увидела грузовик с бельем, припаркованный на несколько часов за домом Делани. Дональд был неправ. Джудит видела не просто то, что кто-то хотел, чтобы она увидела. Водитель Лорда Балтимора, возможно, начинал как куратор Фрэнсис Делани, но Фрэнсис Делани вскоре научилась с ним обращаться. Он, вероятно, знал о ягодах тиса, думал, что они окажутся вместе.


"Ты знаешь, я отлично сдам экзамен на государственную службу", - сказала Джудит. "И с двумя зарплатами мы можем продвинуться вверх и уехать отсюда".


"Не уверен, что тебе нужно проходить тест", - сказал ее брат. "В любом случае, я посмотрю, что я могу сделать".


ЦРУ подразумевало двухчасовую поездку до Лэнгли, поэтому Джудит остановилась на АНБ, расположенном недалеко от бульвара в Форт-Миде. Она согласилась на канцелярскую должность, но даже это требовало абсолютного неразглашения с ее стороны. Когда ее соседи, которые вскоре станут ее старыми соседями, спросили, чем она занималась, Джудит улыбнулась и сказала: "Я не могу вам сказать. Но я могу заверить вас, что мы не занимаемся внутренним шпионажем. АНБ законом запрещено шпионить за нашими собственными гражданами. Так что внутренний шпионаж - это просто мое хобби ".


Затем она подмигнула, как будто все это было большой шуткой. Женщины с Ньюфилд-роуд - разговаривали через задние заборы, пили табу во время мыльных опер, сталкивались друг с другом в молочном магазине "Хай", привязывали своих детей к бельевой веревке, прикладывали замороженные овощи к разбитым глазам, притворялись, что не видят маленьких мальчиков, которые мучили живых существ, - женщины с Ньюфилд-роуд говорили друг другу: "Ты слышал? Джудит Монаган утверждает, что она шпионка. Шпион в Эдмондсон-Хайтс. Вы когда-нибудь слышали о чем-нибудь более нелепом?"


CUBA LIBRE

КЭТРИН НЕВИЛЛ


1


То, что ты параноик, не означает, что они не хотят тебя заполучить.


- МАКСИМ 1960-х годов


Рочестер, Миннесота: 1961


Он чувствовал, как они втирают холодную смазку ему в виски. Он закрывал глаза на то, что, как он знал, надвигалось. Они делали это снова; никто не мог их остановить, разряд вольта пронзал его голову, как железнодорожный вагон, - а затем наступало забвение. Они здорово его раскусили, не так ли? Удар по лохам, и по счету. Как это произошло? Это была его собственная вина. Его следовало предупредить, все признаки были налицо, он должен был предвидеть, что это произойдет: Максимальная мера, максимальная вина. Но всякий раз, когда он говорил, что "они" преследуют его, они следили за ним, они шпионили за ним, это был отклонен как паранойя. Что ж, паранойя это или нет, он знал, за чем они охотились: за его памятью. Он знал, на что способны мужчины, к чему могут привести их действия. И теперь они хотели стереть его память, убить его. Они могли убить и его тоже. Они бы убили его. Они убивали его. Его работа, его единственная работа сейчас - до того, как ударит следующая смертоносная молния - заключалась в том, чтобы держаться за то, что он знал. Держитесь правды. Он заставил себя погрузиться в эти опасные, темные омуты своего прошлого, опускаясь все глубже и темнее, двигаясь все ниже, пока весь приглушенный свет, окружавший его, медленно не поглотила тьма, отчаявшись, отчаявшись... и вдруг ему показалось, что он увидел это - просто быстрая вспышка! - как та форель, притаившаяся на усыпанном галькой дне русла реки.


И тогда он понял, что должен сообщить; он просто молился, чтобы было не слишком поздно.


Биг-Вуд-Ривер, штат Айдахо: настоящее


Меня зовут Палома Перес. Мне двадцать три года, я так называемый "метис" (частично англо-испанский, частично коренной американец), католической веры, родился в Нью-Мексико от родителей, которые расстались вскоре после моего рождения. Я аспирант по истории журналистики. В настоящее время я получаю грант по обмену между штатом Нью-Мексико и Университетом Айдахо. В последнем месте находится архив, содержащий множество очень важных работ известного писателя, который является предметом моей диссертации. Я работал над этим проектом почти два года. Хотя все мои профессора, кроме одного, считают, что это огромная трата времени - снова пересекать ту тундру.


Я сижу в гостиной своего домика на берегу реки Биг-Вуд, в сотнях миль к югу от кампуса в Москве, штат Айдахо. Биг Вуд - быстрая река, которая течет с вершины Галена, расположенной на высоте 9000 футов в горах Соутут, вниз к водохранилищу под моей хижиной, где она соединяется с другими реками. Это отличный ручей для ловли форели. Я решил жить в этом домике на этой реке, потому что он находится прямо через реку от места, где пятьдесят лет назад мой герой покончил с собой.


Я упоминаю эти факты о себе и своем проекте, потому что два месяца назад я взял отпуск в университете и переехал сюда, чтобы приблизиться к разгадке загадки об этом человеке, которую я до сих пор не могу до конца понять. Я подумал, что один из способов понять это - попытаться каким-то образом сблизиться с ним. Чтобы понять роль, которую сыграла его более поздняя журналистика, я полагал, что мне нужно выяснить, о чем он думал непосредственно перед смертью. Но теперь я не так уверен.


Потому что сегодня вечером, когда я сидел здесь с тарелкой остывших макарон на кофейном столике передо мной и моими заметками, разбросанными вокруг меня по диванам и креслам, произошло нечто неожиданное: я просматривал свою тему на своем ноутбуке, и меня каким-то образом затянуло на черный ход веб-сайта, где я прочитал кое-что, что меня напугало. На черном фоне экрана появились эти слова: "БЕЗОПАСНОСТЬ, КОНФИДЕНЦИАЛЬНО: применять Закон о свободе информации по надлежащим каналам. "


Я подумал, что это мошенничество, поэтому на данный момент я закрылся.


Но именно тогда у меня появилось первое подозрение, предчувствие, что что-то в моем фактическом исследовании не сходится, что что-то было очень не так. И эта маленькая идея, этот маленький кусочек сомнения начал терзать меня, как репейник под седлом; это делало меня более чем неуютным, более чем настороженным. Я чувствовал, что мне просто нужно было докопаться до этого.


Тем не менее, я всегда принимаю все меры предосторожности, которым научил меня Лео: я переключил свой компьютер в режим "приватного просмотра", чтобы никто не мог проследить за ходом моих мыслей; Я приклеил липкую звездочку к отверстию камеры моего ноутбука, чтобы никто не мог видеть меня за работой; Я удалил файлы cookie, которые были оставлены там в качестве указателей другими; я проверил данные антивируса... хотя я не могу избавиться от определенного убеждения, что за мной наблюдают. Может быть, я становлюсь таким же параноиком, каким был он. На самом деле мне все равно.


Я открыл свой ноутбук и начал записывать факты из того, что я на самом деле знал. Это было четыре часа назад. И я все еще пишу. И это все еще раздражает меня, и это все еще не подходит.


Сейчас полночь, я слышу стрекотание сверчков вдоль реки, за окном хрустит ветка, и я вздрагиваю; Я подхожу к окну; горит индикатор моего детектора движения, освещая группу виновных, которые по ночам сбиваются в кучу на краю моей гравийной дорожки. Небольшая группа белохвостых оленей: их не пугает яркий свет, они мирно жуют кусты черники моего домовладельца.


Я беру свою тарелку с холодными макаронами на кухню и завариваю черный кофе - именно так, как однажды классно описал это мой герой, когда вы варите гущу и воду вместе прямо в кастрюле. (Лео говорит, что мне надоело пытаться таким образом сблизиться со своей темой, но я надеюсь, что, может быть, сегодня вечером, выпив эту мерзкую жижу, я прочищу мозги.)


Я возвращаюсь к дивану и складываю свои бумаги в стопку - материал, который я ранее подобрал в Интернете и наполовину покрыл моими собственными нацарапанными заметками, - и я перелистываю их, глядя на свой экран на то, что я только что написал сегодня вечером:


Он родился в 1899 году на американском среднем Западе; едва окончил среднюю школу, колледжа не было; участвовал в Первой мировой войне, был ранен; вернулся домой, стал газетным репортером (за свою жизнь он освещал четыре войны: три горячие и одну холодную); женился, переехал жить в ледяную квартиру в Париже; периодически публиковал невзрачные статьи в газетах за гроши наличных; зависал в барах с другими эмигрантами, которые убедили его сосредоточиться на вымысле, а не на фактах; ежедневно ходил в Люксембургский дворец ("на пустой желудок") для изучения C ézannes, это дало ему прозрение в писательстве; вдохновленный голодом и живописью, он изобрел новый способ видения, "теорию айсберга", используя такие слова, как "краска", чтобы показать скрытые глубины без использования описания; однажды этот революционный прием принесет ему высшие мировые премии, воссоздаст американскую литературу и сделает его самым известным из ныне живущих писателей (и одним из богатейших) в мировой истории. На абсолютной вершине своего успеха - когда он жил в доме прямо через реку Биг-Вуд от моего домика здесь - он сунул в рот двуствольное ружье Boss 12-го калибра и нажал на спусковой крючок.


Его звали, конечно же, Эрнест Хемингуэй.


Несмотря на то, что о жизни и литературе Хемингуэя были написаны тысячи книг, эссе и диссертаций, в основном они подчеркивают влияние, которое оказало на него его раннее журналистское образование, и как это, в свою очередь, оказало его захватывающее влияние на американскую художественную литературу. Это "факты", которые знают все. Моя диссертация совсем другая:


Хотя Хемингуэй утверждал, что презирает журналистику, он никогда не переставал быть журналистом. Он написал сотни тысяч слов о текущих событиях для журналов, которые ему очень хорошо платили, записывая свои наблюдения на все мыслимые темы - от парикмахерских до бокса, от боев быков до чуши, от пикадоров до пекадильо, - в то время как десятилетие за десятилетием он создавал все меньше и меньше художественной литературы, да и то только под "литературным давлением"."В конце концов, если сравнить его художественную литературу с документальной, то только по количеству слов художественная литература составила менее одной восьмой от общего объема его творчества: синдром "верхушки айсберга".


Было одно место, которое мой субъект - в течение тридцати лет, почти половины своей жизни - посещал, часто бывал и, наконец, жил там. Тем не менее, он никогда особо не писал об этом до конца своей жизни. И даже тогда это был не репортаж, а всего лишь набросок, короткий рассказ, простая виньетка, которую он набросал за считанные недели и которую ему каким-то образом с усилием удалось превратить в небольшой роман.


Было продано пять миллионов экземпляров в журнальном виде и еще миллион в виде книг. По этому роману был снят фильм, за который он получил Пулитцеровскую и Нобелевскую премии. Ее до сих пор можно найти в библиотеках по всему миру и преподают в школах. Это сделало его богатым. Возможно, это также делало его опасным. Это была - странно для человека, который ненавидел символизм - единственная аллегория, которую он когда-либо написал: Старик и море.


Если эта простая аллегория была верхушкой айсберга, то что именно представляла собой огромная масса "подводных фактов", скрывающихся под поверхностью?


Это было место, где он создал аллегорию, место, которое было почти персонажем истории - место, где Хемингуэй жил со Второй мировой войны до самого разгара холодной войны - место, которое он любил так сильно, что отказывался покидать его, даже когда знал, что должен это сделать, даже когда его собственность собиралось конфисковать местное государство, даже когда его неоднократно предупреждал Государственный департамент США об отъезде, даже когда его преследовало ФБР, угрожало ЦРУ .


Куба.


Менее чем через год после своего возвращения в США - в свой дом здесь, за этой самой рекой, недалеко от Кетчума, штат Айдахо - самый известный в мире писатель из ныне живущих, Эрнест Хемингуэй, был мертв.


Это был именно тот заусенец, который я изо всех сил пытался выдавить из себя всю ночь. Но теперь я думал, что знаю: все признаки были налицо с самого начала, не так ли? Теперь все цифры суммируются. Я знал, что если я догадался об этом, то тот, кто наблюдал за мной (а я был уверен, что это не просто мое воображение), вряд ли нажмет на кнопку "пауза" в ближайшее время. И это действительно привело меня в ужас.


Я посмотрел на часы: было четыре часа утра. Вытащив несколько крошечных цифровых карт памяти из пластикового пакета, который я всегда носил в кармане джинсов, я лихорадочно вставил их одну за другой в свой ноутбук и начал загружать свои данные по ссылкам. Я оставил на каждом из них небольшой джингл в качестве своей визитной карточки. Если я не смог дозвониться до Лео, возможно, он смог бы дозвониться до меня. Я бы спрятал каждого из них так, чтобы он обязательно их нашел. Затем я отправлялся в путь незадолго до рассвета и заметал следы - как он научил меня делать так давно.


Потому что я внезапно догадался, почему Эрнесту Хемингуэю потребовалось так много времени, чтобы покинуть Кубу - даже после окончания революции, после прихода к власти Кастро, - почему он никогда не писал об этом, почему он чувствовал, что должен зашифровать то, что знал, в аллегории, почему сразу после этого он попал в две авиакатастрофы подряд, которые выглядели как несчастные случаи, почему он был так подавлен огромным успехом своей книги - наградами, деньгами, светом славы, - что не смог пойти на Нобелевскую церемонию, едва мог заставить себя написать свою краткую вступительную речь.


Менее чем через шесть месяцев после возвращения Хемингуэя в Америку его тайно вывезли самолетом из Айдахо и неожиданно доставили в клинику Майо в Миннесоте, где он подвергался электрошоковой терапии: месяц за мучительным месяцем, снова и снова, ему поджаривали мозги. Что бы ни открыл Хемингуэй в разгар холодной войны, это было нечто смертельно опасное, что следовало стереть из его памяти - процесс, который быстро и уверенно довел его до самоубийства. Холодная, пугающая мысль даже пришла мне в голову, что он, возможно, был убит.


Вот почему я должен был немедленно связаться с Лео: на что бы я ни наткнулся, связанное с Кубой - на предмет чего бы за мной ни следили, паранойи или нет, - это было нечто, что, казалось, вот-вот снова поднимет свою уродливую голову. Прямо сейчас.


2


Большинство людей никогда не слушают. Они также не наблюдают.


- ЭРНЕСТ ХЕМИНГУЭЙ


Санта-Фе, Нью-Мексико: наблюдения Леопольда


Когда Палома исчезла, у меня была проблема со всеми.


Наши родители были в ярости - единственное, в чем они согласились за все эти годы, так это в том, что это моя вина, что Пало пропал. В конце концов, я поддержал ее в этой безумной идее о журналистских расследованиях. Разве я не знал, что такого рода журналисты сами себя убивали? (На самом деле, хотя наш папа преподавал историю журналистики, в ней не было ничего более недавнего или опасного, чем репортажи Карлайла о французской революции. В то время как мама не могла понять, как ее великолепная дочь в возрасте двадцати трех лет все еще учится в школе и не замужем.)


Не говоря уже о том, что Компания, мой работодатель, была в равной степени обижена на меня. Моя сестра, по-видимому, наткнулась на черный ход веб-сайта "только для посторонних", на котором были вывешены флаги начинающего террориста. Они подумали, что я дал ей ссылку (я этого не сделал), и отправили меня во временный отпуск, сказав, что я валяю дурака не на том заднем дворе: Кем ты себя возомнил, Лео? - вы аналитик, а не оперативник . (Ну, вообще-то, я полевой оперативник - был им целую вечность - мой работодатель просто не знает об этом!) Однако этот перерыв в моей рутине дал мне возможность провести несколько собственных расследований.


Во всем этом сценарии моя прекрасная и блестящая сестра Палома, казалось, была единственной, у кого была крупица здравого смысла в голове. По крайней мере, у нее хватило ума убраться из города до того, как тявкающие собаки вышли на ее след. (Ну, на самом деле, в Скалистых горах не используют тявкающих собак, я полагаю, это Глубокий Юг.)


И у нее хватило присутствия духа прямо перед тем, как сбежать, прислать мне замороженную форель: ту, в голову которой встроена крошечная цифровая карточка. Как только я получил это, я понял, что она ушла, и почему. Несмотря на ее опасения, которые она высказала на этом диске, я была уверена, что с моей сестрой все в порядке. Я еще не знал, что ее так напугало, что она пошла на решительные меры и использовала мертвую форель-головореза в качестве упаковки для своего коммюнике &# 233;. Но поскольку я сейчас был в отпуске, я не счел нужным делиться этим коммюнике &# 233;, по крайней мере пока, со своим работодателем.


Я ждал с замиранием сердца (или это была наживка?). дышите, чтобы узнать больше.


Тем временем я заскочил в Университет штата Нью-Мексико в Санта-Фе, чтобы нанести визит профессору Ливии Мадачи - "премьер-министру", как называл ее Пало, - советнику Пало, тому, кто первым посоветовал ей расшириться и изучать что-то другое (за что все остальные проголосовали из-за привлекательной внешности Пало), а не быть метеорологом или телеведущей.


Премьер-министр была англоязычной леди средних лет с загорелой кожей и глубокими морщинами, которые превосходили даже морщины Джорджии О'Кифф. Вскоре я узнал, что профессор Мэдачи также получил замороженную форель. Но у нее только что была записка, в которой говорилось спасибо за поддержку необычного тезиса: "кажется, все, кроме премьер-министра, были против Хемингуэя как темы в целом, и не только здесь, в университете.


По словам премьер-министра, критика Хемингуэя была почти повсеместной во всех академических кругах, например: феминистки говорили, что он был женоненавистником-мачизмом за то, что имел четырех жен, которым изменял с каждой преемницей, и любовниц на стороне; профессора-геи называли его сексуально незащищенным гомофобом с фетишемпистолета-пениса; социологи сказали, что он использовал слово "N" для обозначения чернокожих и смотрел свысока на людей индийских корней, таких как Пало и я. На уроках психологии говорили, что он страдал от депрессии, усугубленной алкоголем, и долгой истории семейных самоубийств; даже на курсах журналистики Пало слушали подкасты известного "литературного" писателя, твердившего о том, каким скучным был Хемингуэй и как он уничтожил американскую литературу. В то время как на литературных факультетах Хемингуэй, по-видимому, был полной анафемой. А почему бы и нет? - в конце концов, парень стал нобелевским лауреатом, не имея при себе ничего в качестве удостоверения личности, кроме диплома средней школы Среднего Запада.


Я, конечно, мог видеть, как у Пало возникли проблемы с поиском консультанта по диссертации, который принял бы ее общую концепцию. Теперь у меня только что возникла проблема с поиском самой Паломы.


Может быть, волк всегда возвращается в свои известные места обитания, но у моей сестры было только одно место, о котором я когда-либо знал. И это был покойный великий Эрнест Хемингуэй. Он казался единственным ключом к моему следующему шагу.


* * *


Моя младшая сестра была, пожалуй, первой официальной девушкой, "последовательницей лагеря" Хемингуэя. Пало был одержим Хемингуэем еще в детстве. К десяти годам она прочитала все, что он когда-либо написал - художественную литературу, документальную литературу, публицистику, письма, - и ей страстно хотелось побывать везде, где он когда-либо был, чтобы она могла познакомиться с ним в трех измерениях жизни с большой буквы, как легендарный писатель, переживший это сам. Признаюсь, что бы кто ни думал о его творчестве, Хемингуэй был одним из самых привлекательных ублюдков, когда-либо украшавших страницы литературы.


Поскольку наши родители жили раздельно, Пало знала, как разными способами заставить их служить себе, и она выделяла их соответствующим образом: маме пришлось пережить фазу "Реки раздвоения сердец", когда месяц за месяцем Пало не ела ничего, кроме сэндвичей с кусочками сырого лука, запивая их консервированными абрикосами в сиропе, и она готовила кофе, отваривая гущу прямо в кастрюле, потому что именно так питался Ник Адамс, альтер-эго Хемингуэя, когда он отправлялся на рыбалку в одиночку в дикой местности, просто потому, что у него было два сердца. после Великой войны.


Тогда Пало также сопровождал нашего отца на каждую конференцию, которую он разрешал, - от Венеции до Парижа, Вайоминга и даже озера Маджоре, - поглощая по пути все, что ел наш великий белый охотник, от жареного поросенка в Мадриде до дикого марлина на Флорида-Кис.


Было только одно место, куда она не могла попасть из-за "похмелья от холодной войны", как она выразилась: ограничение, напечатанное в наших паспортах на поездки на Кубу. Но теперь, основываясь на ее загадочных заметках на флешке с запахом рыбы, которую она мне прислала, я был почти уверен, что Пало направится именно туда. И хотя в последнее время ограничения начали сниматься, ей все еще понадобились бы моя помощь и связи, чтобы добраться туда. Я знал о некоторых личных связях, за которые я мог бы потянуть, и я просто проверял рейсы через Майами и Мексику, когда на моем экране появилось сообщение с частного, незарегистрированного сервера. Послание, которое изменило все.


Ваша сестра утонула; останки найдены в водохранилище Мэджик; свяжитесь с шерифом округа Блейн, штат Айдахо. Смотрите контактную информацию ниже.


Оно было подписано просто: Компания.


Когда дело доходило до "семьи", Компания обычно приходила на помощь первой: ковбои приходили на помощь и все такое.


Но, видимо, не в этот раз.


Биг-Вуд-Ривер, Айдахо


Я был абсолютно несчастен. Ладно, я провалил серьезный тест на разведку, и при этом, возможно, убил свою собственную сестру. Потому что сейчас одна вещь была прозрачна, как бокал для мартини: смерть Пало на той реке не могла быть "несчастным случаем".


И все же, во время всех моих шатких перелетов через Скалистые горы, из Альбукерке в Солт-Лейк-Сити и Кетчум, и сколько бы раз я ни читал и перечитывал заметки Пало на той цифровой карточке, подключенной к моему мобильному телефону, - снова, и снова, и снова - они все еще не привели к ее смерти.


Где было подбрюшье айсберга? Чего мне не хватало?


Даже сейчас, здесь, на реке Биг Вуд, когда мы с шерифом округа Блейн двигались против ледяного течения, чтобы добраться до места, где в последний раз видели мою сестру, прежде чем она исчезла под водой, мне было довольно трудно все это представить. Что она делала на этой реке совсем одна перед рассветом? Тем более, что к настоящему времени ее паранойя, казалось, имела прочную основу в реальности.


Я должен был докопаться до сути. И побыстрее, пока эта бурная река не поглотила и меня. Зачем я вообще попросил показать это место?


Я пробирался вдоль поваленных тополей вдоль берега, с трудом удерживая равновесие на скользком каменистом полу, одетый в громоздкие резиновые сапоги на подтяжках, которые мне одолжил департамент; они облегали нижнюю часть моего тела и доходили до груди.


За шумом воды шериф - я буду называть его "Тед" - спрашивал меня: "Вы или ваша сестра когда-нибудь раньше приезжали сюда, чтобы посетить наш "рай для заклинателей мух"?"


"Айдахо, да; Кетчум, нет", - сказал я ему.


Несмотря на наше презрение к экзотическим техникам ловли нахлыстом, которые мы с Пало исторически разделяли, в тот момент я подумал, что разумно попробовать самому немного сблизиться с рыбой:


"Хотя, когда мы были детьми, - добавила я, - наш папа водил нас в одно место на озере Редфиш, посмотреть, как появляются радуги".


"Так ты из рыболовного племени! Я так и думал!" Тед одобрительно просиял, с удивительной легкостью перемещая свою тушу по отмелям. "Вы знаете, это наша крупнейшая отрасль промышленности в штате Айдахо: рыбная ловля и охота. У нас в штате 26 000 миль рек, я думаю, почти больше, чем у кого-либо на планете ..."


Когда я последовал за Тедом вниз по течению к месту, где в последний раз видели Пало, он пустился в словесную перепалку, бросая мне через плечо подробности о удилищах и катушках, наживках и снастях, крючках, лесках и грузилах ... пока я не отключился.


Я мрачно осознал, когда мои ноги застряли в этих громоздких болотных ботинках, а задница была разбита быстрой водой, что этому сценарию было суждено продолжаться довольно долго без малейшего шанса на спасение.


Пало бы надрывалась от смеха над моим затруднительным положением - то есть, подумал я в полном отчаянии, если бы она к настоящему времени не была мертва, как мелкая рыбешка, и ее не смыло вниз по течению на десять миль. И, что хуже всего, я так и не приблизился к выяснению того, что именно с ней произошло. Пало был прав, она была в опасности, и я корил себя за то, что не увидел, намного раньше, насколько это было реально.


Тед дошел в своей обличительной речи до эзотерических опасностей, связанных с "призрачными снастями" - этими ярдами лески и крючков, разбросанных безответственными рыбаками за пределами штата, что поставило под угрозу почти полное исчезновение местной популяции осетровых, - когда я вдруг подумал, что поймал важное непоследовательное:


"... пока мы не нашли болотные сапоги вашей сестры, где они плавали ..."


"Моя сестра - это кто?" Сказал я как можно спокойнее.


"Ну, не настоящие болотные сапоги, как на тебе сейчас, а ее обувь для ног, ты знаешь - такие легкие болотные пинетки, больше похожие на резиновые туфли, которые носят все дамы ..."


Теперь мое сердце бешено колотилось. Эта новость дала мне первый проблеск надежды: что было не так с этой картиной? Только что в середине головоломки появилась зияющая дыра, и я думал, что точно знаю, чего не хватает.


Конечно, Палома знала, как ловить рыбу, что продемонстрировал ее недавний фильм "Посланник" с замороженной форелью. Но когда дело доходило до искусства рыбной ловли, она была девушкой Ника Адамса: простота превыше всего. Ее "техническим снаряжением" были английская булавка вместо крючка, кузнечик в качестве наживки, пара рабочих брюк в качестве одежды и дощатый настил для сидения. Она всегда оставляла остальное - "галстуки, мушки, болотные сапоги и позирование на запястьях" - "Спортсменам выходного дня", как она любила их называть.


Нет, если бы те туфли, которые они выловили вниз по течению, действительно принадлежали Паломе, в чем я очень сомневался, она бы, конечно, никогда их не надела; сама идея противоречила ее религии. Она сама бросила эти "пинетки" в напиток: посланец, плывущий вниз по течению в мои ожидающие объятия - совсем как та форель - и, вероятно, несущий точно такое же послание.


"Где ты нашел эти болотные сапоги?" Я спросил шерифа Теда, осторожно добавив: "И как вы смогли обнаружить, так быстро и с такой уверенностью, что они принадлежали моей сестре?"


"Вчера был найден правый ботинок, застрявший в ловушке", - сказал он мне. "Они вычистили все рядом с волшебным резервуаром. Другой был повешен здесь, выше по течению, на ветке тополя - прямо рядом с местом аварии. По крайней мере, рядом с тем местом, где в последний раз видели твою сестру. Но что касается того, как мы узнали, что эти пинетки были ее - эта часть была действительно простой: на туфлях было напечатано ее имя, на каждой - водостойкими чернилами!"


Я старался не показывать реакцию. Я просто молил Бога, чтобы я был прав. Это более чем аккуратно вписалось бы в эту дыру в головоломке. И это также объяснило бы кое-что еще. Так что мне пришлось рискнуть.


"Какой из этих ботинок, который вы обнаружили, был найден ближе всего к месту, где вы обнаружили тело моей сестры?" Я спросил шерифа.


Хотя к настоящему моменту я уже догадывался, каким, скорее всего, будет его ответ.


"О, тело, что касается этого, мы все еще ждем", - сказал мне Тед. "Мы полагаем, что она попала в глубокий бассейн и ее засосало течением. И вот это место, прямо здесь." Он похлопал по одному из больших поваленных тополей на берегу, его мертвые ветви уносились в реку, и он добавил,


"Именно здесь, на этом месте, в последний раз видели твою сестру. Именно там форели всегда любят делать норы, в тех ложбинах под всеми этими деревьями по берегам; эти поваленные тополя были там всегда, по всей реке; вот почему мы называем эту реку "Большой лес". Когда люди терпят бедствие в подобных местах, мы никак не можем троллить, течение слишком быстрое, а эти впадины слишком узкие и уходят слишком глубоко: иногда мы не находим пропавших месяцами или годами. Может быть, даже никогда ".


"А, понятно. Что ж, большое спасибо за объяснение всего этого, шериф", - вежливо сказал я, сохраняя трезвое выражение лица, в то время как в глубине души у меня в голове все переворачивалось. Как удивительно идеально! Я должен был отдать должное Пало за то, что у него больше мозгов, чем я когда-либо предполагал.


Тела поблизости не было, и Пало оставил "почерк на стене" на паре ботинок. Зачем ей это делать, если только она не планировала остаться в живых и скрываться - замаскировавшись, как форель, спрятавшаяся под тополями, - как, в конце концов, она сказала мне, что сделает, не так ли? Теперь я умирал от желания самому выползти из ледяной воды, сорвать эту проклятую резиновую оболочку и пойти попытаться найти ее.


Но была одна вещь, которую я чуть не упустил из виду.


"Я хотел бы увидеть те болотные сапоги, которые вы нашли, - сказал я шерифу Теду, - а также любые другие вещи моей сестры, которые вы можете мне показать. И, кстати, шериф, " добавил я небрежно, - кто на самом деле видел Палому здесь, на реке, тем утром? Это был местный житель? Кто-нибудь, кто знал ее?"


К этому времени шериф Тед уже взбирался на берег. Возможно, это было мое воображение, но он, казалось, избегал ответа. Он добрался до верха и протянул свою большую мясистую рукавицу, чтобы помочь вытащить меня и мой резиновый чехол из воды. Оказавшись на суше, я все еще чувствовал себя так, словно меня забальзамировали.


"Шериф?" Я повторил, приподняв бровь, как только мы оказались лицом к лицу.


Шериф Тед посмотрел вниз и пошаркал своей большой ногой по сосновым иглам.


"Не уверен, что могу вам это сказать", - сказал он. Когда он поднял глаза и увидел выражение моего невинного удивления, он добавил: "Я свяжусь с департаментом, как только мы вернемся туда. Но даже если вы родственник погибшей женщины, это может быть слишком конфиденциально ... " Он замолчал с выражением неуверенности на лице.


"Боже, это становится загадочным", - сказал я. И я ждал.


Но когда это вышло, я был действительно не готов.


"Я могу рассказать вам вот что, но когда мы вернемся в департамент, вы никогда не слышали этого от меня", - сказал шериф себе под нос, оглядываясь по сторонам, хотя никого не было в радиусе нескольких миль от этого места. "Вы не найдете никаких "других вещей" вашей сестры, за исключением, может быть, ее одежды и любой еды, которая была в холодильнике. Он конфисковал остальное - ее бумаги, компьютер и все остальное - из ее каюты. Парень, который видел, как она переходила реку вброд тем утром, действительно знал ее, но он не был рыбаком. Он был официальным лицом, показал нам свой правительственный значок, сказал, что присматривал за вашей сестрой для ее собственной защиты. Похоже, твоя младшая сестренка делала что-то важное здесь, в этих краях, для правительства США. Моя, естественно, не догадывается, о чем именно."


Я с трудом сглотнул. У меня закружилась голова. Во рту у меня стало суше, чем косточка от седьмой оливки. Это было хуже, чем я думал. Конфисковали имущество Пало еще до того, как нашли тело? Что, черт возьми, она могла замышлять, что могло потребовать таких быстрых действий по его пресечению? Кто был этим "официальным" лживым ублюдком, который забрал ее вещи?


"Шериф", - сказал я, подбирая слова как можно тщательнее, чтобы они не вернулись позже, чтобы укусить меня за задницу, - "Я уверен, вы поймете, если я скажу, что я, также, не имею права рассказывать все об этом деле или строить догадки о безвременной кончине моей сестры. Но я благодарю вас за ваше доверие, которое останется со мной в безопасности. Поскольку мы говорим конфиденциально, не могли бы вы сказать мне, что это был за "официальный значок ", который показал вам ее коллега и который вдохновил ваш отдел поддержать эти его действия? "


Но прежде чем шериф смог ответить или даже моргнуть, я достал свое собственное удостоверение компании, которое, как я знал, превосходило большинство других в области безопасности, и показал его перед ним.


Теперь он мог моргать. И он это сделал.


"Да, сэр, офицер Перес", - сказал он. И он действительно отдал мне честь, как будто я был его военным начальником. "Тем не менее, я могу сказать вам, что значок этого парня был подлинным: из ФБР. Но он не занимался никаким прямым делом ФБР, ничего из этой "конспиративной квартиры" с защитой свидетелей, сказал он. Он сказал нам, что ваша сестра проводила расследование по делу, касающемуся национальной безопасности ... "


* * *


Я отправился в офис шерифа в Хейли. Болотные сапоги не были нужны шерифу в качестве доказательства, поскольку ФБР всех перехитрило и взяло на себя ответственность за то, чего они хотели. Но благодаря этой фальшивой обложке никто (кроме меня!) не заподозрил нечестной игры в "смерти от несчастного случая" Пало. Я сунула сумку с ботинками под мышку, взяла ключи от домика Пало и отправилась в путь на арендованном джипе, направляясь обратно по шоссе 75, в сторону Кетчума и Сан-Вэлли.


Мне нужен был еще один кусочек головоломки. На этот раз я знал, где это найти.


Еще до того, как у меня появилась возможность в одиночку вытащить эти болотные туфли из пластикового пакета, я уже увидела подсказку, которую она мне оставила (в дополнение к тому, что она нанесла свое имя по бокам поплавков несмываемыми чернилами, чтобы все знали, что они ее). Я продолжал поглядывать на сумку, лежащую рядом со мной в джипе.


На верхний язычок каждой резиновой туфли она плотно приклеила симпатичную маленькую пластиковую наклейку, которую было трудно не заметить: бирка длиной около дюйма, синего, зеленого и желтого цветов, со стилизованным рисунком экзотической молодой женщины с оборчатыми рукавами, с корзиной фруктов на голове; казалось, она танцует самбу. Вверху надпись гласила: ОРГАНИЧЕСКИЙ. А под гибкой, танцующей фигурой молодой женщины крупными буквами было написано "CHIQUITA".


Где я - совсем недавно - видел эту ссылку?


Я съехал на своем джипе с дороги, вытащил айпад, включил его, вставил в порт вонючую, пахнущую рыбой цифровую карту Пало и открыл ее щелчком мыши. Вот оно, оно смотрело мне в лицо все это время, еще до того, как я покинул Нью-Мексико: Звон!


Я нажал на черную коробку с веселыми музыкальными четвертными нотами на передней панели, и раздались вступительные такты одного из старейших и в свое время самых известных рекламных джинглов. Услышав это сейчас, у меня кровь застыла в жилах:


Привет, друзья! Меня зовут Чикита Банана, и я пришла сказать...


Я сразу выключил его, не дойдя до конца. Я знал, что в этой новой версии джингла они модернизировали текст, сделав акцент на питании и здоровье, но я все еще помнил, как звучал джингл в старые времена. Маме она так понравилась, что она пела ее нам, когда мы были маленькими.


Именно на это воспоминание и рассчитывал Пало.


И я знал, где моя сестра спрятала товары, которые ей нужно было, чтобы я нашел.


3


Меня зовут Чикита Банана, и я пришла сказать-


бананы должны созревать определенным образом...


бананам нравится климат очень, очень тропического экватора-


Поэтому вам никогда, ни за что не следует класть бананы в холодильник.


-"Банановая чикита", 1945, Shawnee Press


Я нашел критическую массу - гроздь бананов. Естественно, они были засунуты в ящик для овощей холодильника в заброшенной хижине моей сестры. Внутри одного банана, на котором все еще была прикреплена символическая этикетка, я обнаружил цифровой чип, который Пало спрятал там.


И снова вонючая рыба и подрумянивающиеся бананы, казалось, одержали победу над ультрасовременными силами безопасности (или кем бы они ни были) и их хваленым превосходством в сборе данных с помощью цифровых технологий космической эры.


Теперь, когда я вернулся в свой джип с добычей и снова включил свой iPad, я мог начать сопоставлять предыдущие ссылки, которые она мне прислала (в "рыбе"), с выводами, которые она из них сделала (в "банане"). Мне потребовалось не так много времени, как я думал, чтобы собрать воедино следующее:


Что выяснил Пало, что зажгло чью-то мега-бунзеновскую горелку.


Как все это было связано с отношением Эрнеста Хемингуэя к айсбергам, рыбе, бананам, Кубе.


И что более важно:


3. Где скрывалась моя сестра - которая, если моя интуиция была верна, находилась не очень далеко.


Однако теперь, когда я знал, мне нужно было добраться до истины и дать ему понять, что я знал. Я достал свой фирменный спутниковый телефон и набрал личный номер, который выучил наизусть.


Не потребовалось много времени, чтобы привлечь к делу самого режиссера. Должно быть, довольно быстро распространился слух, что я задавал странные вопросы парню, пережившему тяжелую утрату, чья сестра случайно утонула. Первые слова из уст режиссера подтвердили это.


"Сожалею о твоей сестре, Лео", - сказал он. "Но ты должен был быть в отпуске. Теперь я слышал, что вы бездельничаете в Айдахо, скрещиваете шпаги с нашими близкими соотечественниками в ФБР - даже пытаетесь разобраться в попытке вашей сестры возродить образ покойных нобелевских лауреатов. В то время как другие, как вы знаете, возможно, предпочли бы оставить прошлое под землей ".


"Вы получили ложное сообщение обо мне, сэр", - сказал я. "Эксгумация из могилы даже для известных писателей показалась бы безвкусной, особенно так близко к Пасхе. Но, насколько я помню, этот Нобелевский лауреат действительно окрестил наших соотечественников в Бюро: "Б астард Я риш из Ф ранко" за их поддержку правых испанских фашистов, которые проникли в Америку на протяжении всей Второй мировой войны ".


Режиссер вздохнул.


Послание: он был хорошим парнем с трудной работой, а я - неуправляемая пушка - все усложняла.


"Лео, ты аналитик, и хороший", - сообщил он мне. "Но то, что вы здесь изрыгаете, все это было в темные века. Задолго даже до холодной войны. Могу я спросить вас, какова цель этого звонка?"


"Ну и дела, тогда позвольте мне ввести вас в курс дела, сэр", - сказал я. "У меня есть предложение, которое я бы хотел, чтобы вы рассмотрели ..."


"Предложение?" - вмешался режиссер со льдом в голосе. "Из-за вашего тона это звучит скорее как ультиматум. Лео, могу я напомнить тебе, что у меня сейчас довольно полная тарелка. Пожалуйста, не пытайтесь дергать меня за цепочку ".


"Далеко это, сэр", - сказал я. "Я сразу перейду к сути. Но сначала я хотел, чтобы мы обсудили ту вторую рыбу."


У режиссера хватило такта промолчать.


Итак, я использовал все свое преимущество в суде:


"Ты помнишь", - сказал я ему. "Рыба с прикрепленной "запиской"? Рыба, которую бедная, невинная профессор Ливия Мэдачи получила в Санта-Фе? Это не Палома прислала, не так ли? Ты знал, что я пойду туда первым. Вы сами послали это, чтобы использовать в качестве приманки и заманить меня в ловушку. Это было сразу после того, как вы выследили мою сестру Палому - заманили ее на этот поддельный веб-сайт "Закона о свободе информации"; а затем вы развернулись и использовали ее "промах " как предлог, чтобы отправить меня в отпуск с работы ".


"И что бы вы хотели сказать?" - спросил Режиссер. Хотя сейчас его тон был скорее осторожным, чем ледяным.


"Это не главное", - сказал я. "Это просто наблюдение: но, похоже, что "Национальная безопасность" не так дружна между агентствами, как это должно быть. Вы подставили меня и подвергли опасности жизнь моей сестры - вы использовали нас как приманку - только для того, чтобы точно выяснить, как много ФБР знает о том, что должно произойти там, внизу ".


После долгой паузы Режиссер сказал: "Хорошо, согласен. Но скажи мне, Лео: если ты не наш аналитик и не работаешь под прикрытием на Бюро, тогда на кого ты работаешь?"


"Это "кого", сэр", - поправил я его. "Я работаю, "для кого" я всегда работал. Если вы хотите знать правду, я работаю на свое племя ".


"Племя"? - переспросил Режиссер, как будто никогда не слышал этого термина.


"Местные жители - индейцы, хопи, зуни, апачи, навахо - метисы, как бы вы нас ни называли: туземцы, коренные жители, крестьяне. Ваша холодная война ничего для нас не значит. Что лучше - коммунизм или капитализм - вопрос спорный для людей, которых использовали в качестве корма для ваших непрекращающихся битв последние пятьдесят или шестьдесят лет. Это действительно то, о чем все идет - это то, что вот-вот произойдет, не так ли?"


Режиссер снова замолчал; через некоторое время он вздохнул.


"Да, в этом все дело, Лео. И вы продемонстрировали, что Бюро еще не знает столько, сколько им хотелось бы: это ясно. В противном случае они вряд ли следили бы за вашей сестрой и присвоили бы ее файлы в тот момент, когда она исчезла - до того, как мы смогли до них добраться. Итак, скажи мне, Лео: что это за твое предложение?"


Я почувствовала облегчение от того, что он не мог видеть мою улыбку с расстояния в две тысячи миль.


"Я думаю, Компании необходимо профинансировать важную программу стипендий", - сказал я ему. "Тот, который побудил бы молодых ученых поделиться своими исследованиями. Не упражнение в серфинге или что-то вроде "утечек", а нечто, официально спонсируемое нами вместе с другими. Это помогло бы Государственному департаменту консолидировать нашу историческую мудрость, чтобы помочь сосредоточиться на конкретных событиях, даже опасных событиях, которые вот-вот повторятся.


"И, " добавил я небрежно, - я полагаю, что знаю, с чего начать, и кто мог бы написать первый из таких отчетов, основанный на событиях, произошедших более ста лет назад ..."


Ботанические сады Пилообраза: Кетчум, Айдахо


Я нашел Пало сидящим под пагодой в "Саду бесконечного сострадания", недалеко от Солнечной долины.


Я предполагал, что она будет здесь, когда узнал, что эта часть ботанического сада Соутут, расположенная чуть ниже по течению от места ее исчезновения, была создана для визита Далай-ламы в 2005 году сюда, в Солнечную долину. Беззвучно вращающиеся молитвенные и водяные колеса казались идеальным местом для того, чтобы вспомнить, как, должно быть, когда-то выглядели мир и гармония в этом мире.


Она была практически неузнаваема, с водопадом шелковистых черных волос, собранных в пучок и заправленных под бейсболку, в темных зеркальных очках и в объемной толстовке, прикрывающей слои мягкой одежды. Я сел рядом с ней на скамейку и обнял ее за плечи.


Она сняла темные очки и серьезно посмотрела на меня своими серебристыми глазами. "Лео, я думаю, возможно, ты спас мне жизнь", были ее первые слова. "Я не знаю, кто наблюдал за мной или какова была их мотивация. Но поскольку вы нашли меня, я предполагаю, что вы обо всем догадались. "


"Я могу ответить на это", - сказал я. "ФБР следило за вами, а Компания следила за ними . Но, к счастью для вас, я смотрел их оба ".


"И смогли ли вы выяснить из моих загадочных заметок и ссылок, почему за Хемингуэем так охотились и его преследовали?" она сказала. "Почему они хотели полностью стереть его память, пока он не вспомнил слишком много?"


"Да", - заверил я ее. "Он был мистером антифашистом, и он предвидел, что в любой момент может произойти на Кубе. Точно так же, как вы поняли, как это связано с тем, что должно произойти прямо сейчас, прямо по соседству ".


Она мгновение смотрела на меня, затем широко улыбнулась. Я был так счастлив видеть ее такую улыбку.


"Итак, вы смогли сделать это - то, что я предложил?" она спросила.


"Компания, похоже, считает, что это действительно отличная идея", - заверил я ее. "Вы получите первый стипендиальный грант. Так что вам лучше побыстрее написать все по этим заметкам. В конце концов, судебные процессы начнутся на следующей неделе ".


"У меня нет оборудования, чтобы напечатать это", - сказала она. "Этот засранец забрал мой компьютер".


"Есть новое изобретение под названием карандаш и бумага", - сказал я ей. "Если вы правильно разыграете свои карты, думаю, я смогу раздобыть для вас несколько. Из того, что я могу сказать о ваших предыдущих попытках, это кажется безопаснее, чем серфинг в Интернете. Почему бы не попробовать? В конце концов, моя дорогая сестра, как сказал Сантаяна, "Те, кто не может вспомнить свое прошлое, обречены повторять его ".


Когда она согласилась, я добавил:


"Но око за око, моя дорогая Палома. Я просто хочу получить пару ответов в качестве оплаты. Символический перевод: Если, как вы говорите, Хемингуэй написал "Старика и море" в разгар холодной войны, и если это действительно была аллегория о Кубе - тогда кем был Сантьяго, старик, которого назвали в честь святого? Что представляет собой марлин, гигантская рыба, которую съели акулы? И кто были акулами?"


"Вам придется разобраться в этом, когда вы прочтете мой отчет", - сказала она мне, все еще улыбаясь.


И я это сделал.


4


Прежде чем я закончу, я пытаюсь составить картину всего мира - или, по крайней мере, того, что я видел.


- ЭРНЕСТ ХЕМИНГУЭЙ


Доклад Государственному секретарю о геноциде в Центральной Америке: Палома Перес (щедро финансируется исследовательским грантом от многочисленных агентств безопасности США)


1899 год был очень важным:


∙ Только что закончилась испано-американская война: США, которые помогли Кубе добиться независимости от Испании под лозунгом "Куба Либре", теперь оккупируют Кубу.


∙ Объединенная фруктовая компания зарегистрирована и объединяется с несколькими другими импортерами; в настоящее время она контролирует 75% импорта бананов в США.


∙ Первый диктатор, захвативший Гватемалу с оружием в руках, Мануэль Эстрада Кабрера захватывает контроль над этой страной.


∙ Эрнест Хемингуэй родился в Иллинойсе.


1901: Гватемала нанимает United Fruit для управления своей почтовой службой.


1903: Гватемала предоставляет "Юнайтед Фрут" концессию сроком на девяносто девять лет на строительство и обслуживание железной дороги с предоставлением земли в обмен; США вторгаются в Панаму; США вторгаются в Гондурас; США вторгаются в Доминиканскую Республику.


1904: Автор О. Генри придумывает термин "Банановая республика" для обозначения стран с одним основным продуктом, таким как бананы, управляемых небольшой богатой военной элитой землевладельцев на верхушке и огромным обнищавшим населением, раздавленным внизу, как айсберг.


1912: Интервенция США на Кубу, Панаму, Гондурас. "Юнайтед Фрут" теперь получает земельные концессии в Гондурасе для строительства еще одной железной дороги; бедняков заставляют работать на банановых плантациях, товарном урожае.


Первая мировая война 1914-19


1917-1933: Армия США вторгается на Кубу и оккупирует ее до 1933 года.


1928: "Банановая резня" в Колумбии: работники United Fruit, вынужденные работать, теперь бастуют и убиты правительственной милицией.


1936-39: Гражданская война в Испании против избранного правительства (лоялистов) и генерала Франко (фашистов); Хемингуэй на стороне первых, но вторые одерживают верх.


1937: Хемингуэй выступает против фашизма в Карнеги-холле (1937), в то время как его испанский друг в Париже Пабло Пикассо рисует "Гернику" в знак протеста против разрушения маленького баскского города фашистскими бомбардировками (1937); западные правительства называют обоих мужчин возможными коммунистами за их антифашистскую позицию.


1941-45 Вторая мировая война: Немецкие подводные лодки в Карибском бассейне сокращают экспорт бананов "Юнайтед Фрут"; Хемингуэй и его "Фабрика мошенников", состоящая из бывших лоялистов-испанцев, охотятся за немецкими подводными лодками у берегов Кубы; значок "Chiquita Banana", стилизованный под Кармен Миранду, изобретен для использования после войны.


1942: Дж. Эдгар Гувер приказал ФБР открыть досье на Хемингуэя как возможного коммуниста; досье оставалось активным до смерти Хемингуэя в 1961 году.


1945: Банановый джингл Chiquita защищен авторским правом; бананы рекламируются как самая здоровая и полезная еда на завтрак для младенцев, женщин.


1947: Гватемала начинает поддерживать трудовое законодательство для защиты крестьян от иностранных многонациональных фирм.


1951: Хакобо Арбенс избран президентом Гватемалы, начинается аграрная реформа; пишет Хемингуэй Старик и море на Кубе, о рыбаке, от Канарских островов, Испания, живущих на Кубе, который захватывает огромный Марлин, борется с этим в течение нескольких дней, называет его "братом", побеждает его и связывает ее в своей лодке, и его съели акулы, прежде чем он вернется в порт. Старик умирает.


1952: принят декрет ╧ 900 Гватемалы - закон о реформе по перераспределению неиспользуемой земли, которая была передана в аренду на девяносто девять лет иностранным компаниям, таким как United Fruit; молодой аргентинский студент-медик Эрнесто "Че" Гевара помогает в проведении реформ; Книга "Старик и море" опубликована со всеобщим успехом и признанием.


1953: Президент Гватемалы перераспределяет 210 000 акров неиспользуемой земли United Fruit крестьянам для возделывания; выплачивает United Fruit их собственную оценочную стоимость (низкую для целей освобождения от налогов) за землю; Джон Фостер Даллес (госсекретарь США) и брат Аллен Даллес (директор ЦРУ) - оба акционера United Fruit - поддерживают успешный переворот против Гватемалы; Эйзенхауэр немедленно признает новое военное правительство; Че Гевара, потрясенный, клянется отомстить; Старик и море побеждает Пулитцеровская премия, первая крупная награда Хемингуэя.


1954: В Гондурасе забастуют работники банановой промышленности, США расследуют монополию "Юнайтед Фрут"; Че присоединяется к Раулю и Фиделю Кастро, чтобы начать революцию против поддерживаемого США кубинского правительства; с Кубы Хемингуэй выступает против слушаний в Сенате США по антиамериканской деятельности, говорит, что единственное, что может остановить сенатора Джозефа Маккарти, - это "Солид .577" (пуля для слона); Хемингуэй погибает в двух последовательных авиакатастрофах в Африке, получает Нобелевскую премию по литературе, возвращается на Кубу.


1958: Фидель Кастро приходит к власти на Кубе, поддерживаемый США президент Батиста уходит; Кастро захватывает собственность United Fruit, говорит, что "Куба - это не Гватемала".


1960: Забастовка банановщиков в Панаме; Хемингуэй уезжает с Кубы в Кетчум, штат Айдахо (июль); Джон Кеннеди избран президентом США (ноябрь); Хемингуэй отправлен в клинику Майо в Миннесоте, проходит двухмесячную электрошоковую терапию (декабрь - январь), в то время как ФБР продолжает проводить тщательное частное расследование. В Гватемале начинается гражданская война между (поддерживаемыми США) военными правительствами и (поддерживаемыми Кубой) крестьянско-партизанскими боевиками; война затянется на тридцать шесть лет.


1961: Инаугурация Джона Кеннеди (январь); Вторжение ЦРУ в залив Свиней на Кубу (апрель); Хемингуэй проходит еще два месяца шоковой терапии (апрель - июнь); ФБР следует за Хемингуэем в больницу для наблюдения и прослушивает его телефон; Хемингуэй совершает самоубийство (июль)


1962: Кубинский ракетный кризис (октябрь); СССР соглашается вывести ракеты, если США согласятся не вторгаться на Кубу (снова); United Fruit выпускает маленькую синюю наклейку Chiquita для рекламы своих бананов.


1967: Че Гевара убит в Боливии при поддержке спецназа США и ЦРУ.


1972: Директор ФБР Эдгар Гувер умирает в Вашингтоне, округ Колумбия; его секретные файлы изъяты из штаб-квартиры ФБР, а некоторые уничтожены его давним помощником и доверенным лицом Хелен Ганди; мисс Ганди немедленно уходит из ФБР.


1974: ФБР наконец закрывает посмертное досье на Хемингуэя.


1988: Умирает бывшая сотрудница ФБР Хелен Ганди, и вместе с ней умирают ее знания о секретных файлах Гувера; Washington Post сообщает, что "любимым увлечением" мисс Ганди была ловля форели.


1996: Гражданская война в Гватемале заканчивается спустя тридцать шесть лет; в результате конфликта более 200 000 человек пропали без вести или были убиты - "исчезли" - в результате того, что позже будет названо геноцидом против коренных народов майя и сельских крестьян.


2013: В Гватемале только что начались судебные процессы по геноциду против военных, бывших правительственных чиновников и влиятельных землевладельцев; неясно, поддержит ли их продолжение недавно избранный президент Гватемалы или какой окажется официальная позиция США.


СЫН СВОЕЙ МАТЕРИ

Дж. А. ЯНС


Это было десятилетия назад, ярким субботним утром в августе 1978 года, когда моя внучка-подросток Элис сбросила бомбу, которая навсегда изменила наши жизни.


"Нана, - сказала она, рассеянно макая зефир в свежеприготовленную чашку горячего шоколада, - что было бы, если бы папа оказался шпионом, ну, ты знаешь, плохим?"


Ллойд, мой муж, сидел с нами на кухне, но он почти не обращал внимания на продолжающийся разговор между мной и Элис. Как только он исчез за страницами своего экземпляра "Нью-Йорк таймс", миру вокруг него мог наступить конец, если бы он не обратил на это ни малейшего внимания. Однако на этот раз бесцеремонный комментарий Элис сумел пробиться сквозь его сосредоточенность на новостях дня. Он только что сделал глоток кофе. Он подавился этим, и ему пришлось преодолеть приступ кашля, прежде чем он смог ответить.


"Ваш отец шпион?" он спросил. "Какой абсолютный абсурд! Я не могу представить, как вам пришла в голову такая абсурдная идея!" Затем, отбросив всю эту идею, он сложил газету, бросил ее в корзину на ходунках и направился в гостиную в поисках тишины и покоя.


Я помню, как долго стоял у кухонной раковины, уставившись в чашку кофе, которую только что налил себе. В то утро на кухне возникло множество проблем, не последней из которых был тот факт, что Ллойд ответил на вопрос, который был адресован мне. Но после того, как я более сорока лет была замужем за Ллойдом Энтони Кресвеллом, я научилась выбирать, с кем сражаться. Настоящей проблемой в комнате в то утро было то, что мой муж был полностью уверен в том, что отвергнет высказанные Элис опасения. К сожалению, хотя Ллойд мог позволить себе роскошь считать ее обвинения абсурдными, я не мог.


Да, отец Элис, Гуннар Ллойд Кресвелл, был моим сыном, моим единственным сыном. И да, как его мать, я должна была плечом к плечу с мужем встать на защиту нашего сына. И все же я не мог быть, потому что что-то в невинно заданном вопросе Элис затронуло меня за живое, о чем я даже не подозревал. Моим первым побуждением было посмотреть этому вопросу в лицо и сказать, что об этой идее не может быть и речи. Неприглядная правда в том, что мне не только не нравился мой сын, я не думал, что он настолько умен.


Люди моего мужа прибыли из Англии, не на "Мэйфлауэре", но достаточно скоро после этого. Ллойд всегда говорил мне, что его семья называла тех первых женщин-иммигранток GARs - Бабушками революции, - чьи потомки женского пола имели полное право на членство в DAR.


Мои предки приехали из Дании почти два столетия спустя. Мое имя Айседора досталось мне от прабабушки; Гуннар носит фамилию моего отца. Семья Ллойда всегда верила в английскую традицию "держать язык за зубами". В моей семье была полная доза скандинавского стоицизма. Между нами, ни один из нас не верил в излишнюю эмоциональность.


Так что, следуя семейной традиции, я взяла свою чашку с блюдцем со стойки и вернулась к кухонному столу, не пролив по пути ни капли кофе. Другого ребенка, возможно, задело бы резкое увольнение Ллойда, но Элис провела с нами достаточно времени за последние несколько лет, особенно летом, и научилась отмахиваться от случайной ворчливости своего дедушки так же, как и я.


Я сел рядом с ней. "Называть твоего отца предателем - довольно серьезное обвинение", - тихо сказал я. "Что заставило вас прийти к такому выводу?"


"Я видела его", - тихо сказала она. "Я видел его в парке с женщиной, когда он должен был быть на работе. Она была очень красива и, должно быть, богата. На ней было меховое пальто."


Ллойд Кресвелл настоящий голубой и всегда им был. Когда мы поженились в 1936 году, он поклялся любить, чтить и лелеять, и я не сомневаюсь - ни единого - что он сдержал эти клятвы. Даже когда он был за границей во время Второй мировой войны или после, когда он нашел свое призвание в банковском мире и мы вернулись жить в Алтуну, я уверен, что он никогда не сбивался с пути. Ни разу. Хотел бы я сказать то же самое о себе. Или для сына Ллойда, если уж на то пошло. Возможно, это часть того, почему Гуннар меня так достает. Смотреть на него - все равно что видеть себя в зеркале.


Но идея о том, что у Ганна есть женщина на стороне? Для меня это имело смысл, потому что у него всегда была женщина на стороне. Это, безусловно, было правдой, когда он был женат на своей первой жене, Элис - матери Элис, и я не видел причин, почему бы этому не быть правдой сейчас с его второй женой, вызывающей крайнее сожаление Изабель.


Элис похожа на свою свекровь внешностью, умом и темпераментом. Элис была милой девушкой. Почему это так, что хорошие девочки всегда чувствуют себя обязанными связывать себя с плохими парнями? Это какая-то укоренившаяся потребность исправить негодяя и превратить его во что-то лучшее? Удачи с этим. Все, что я знаю, это то, что Элис Гудвин была прекрасной невестой. Когда она шла по проходу под руку со своим отцом, она просто сияла, улыбаясь Ганну, который улыбался ей в ответ со своего места рядом с алтарем. И о чем я думал, когда увидел эту дерьмовую ухмылку? Был ли я счастлив за него и за нее? Нет, какая-то часть меня думала, Какая милая девушка. Пожалуйста, не разбивай ей сердце, Ганн. Пожалуйста.


Что он и сделал, конечно, в короткие сроки. Элис пришла ко мне в слезах всего через месяц или около того после рождения Элис. Кто-то на работе прислал ей анонимную записку, в которой говорилось, что у Ганна был страстный роман с кем-то в офисе большую часть времени, пока она была беременна. Что, по моему мнению, она должна была сделать?


Моим советом было бы выставить задницу вон, но Элис была не из тех, кто принимает поспешные решения. Она хотела бы иметь под рукой все факты, но настоящая проблема заключалась в следующем: Элис не хотела развода. Она хотела вернуть своего мужа. Она хотела, чтобы Ганн вырос, исправился и был достойным мужем, отцом и человеком. Это оставило за мной право сделать единственное, что казалось разумным в то время. Я подбежал к флагу Ллойда. Я пересказал ему то, что рассказала мне Элис, и отпустил его, чтобы он по-отечески поболтал с его сыном. По словам Ллойда, он строго поговорил с Ганном - не то чтобы это принесло немного пользы.


Два месяца спустя, в разгар ледяной бури в северной части штата Нью-Йорк, в автомобиль, за рулем которого была Элис, вонзился полуторный складной нож и врезался в водительскую часть ее машины, убив ее на месте. Элис, завернутая в кокон из одеял и лежащая на заднем сиденье, осталась невредимой. Через несколько месяцев Изабель - подружка с работы, великолепная красотка, которая когда-то была мисс Индиана, стала новой миссис Гуннар Кресвелл и, кроме того, мачехой Элис. Думаю, можно с уверенностью сказать, что я возненавидел эту женщину с первого взгляда, и я почти уверен, что это чувство было взаимным.


Я ничего из этого Элис не рассказывал. Это было не мое дело, но идея о том, что ее отец будет развлекаться с кем-то с работы, показалась мне более разумной, чем что-либо другое. Но моей первой мыслью было, что если бы это было так, то так бы и поступила Изабель.


"Когда это было?" Я спросил небрежно.


"Прошлой зимой", - сказала Элис. "Я был с одной из моих подружек. Мы шли коротким путем через парк Бук Хилл, когда увидели их. Поскольку меня там не должно было быть, я убедился, что папа меня не видел, но я хорошо рассмотрел ее. Она была очень красива."


"Ваши друзья тоже их видели?"


"Я был с Кристал. Я нырнул обратно, скрывшись из виду за деревом. Она та, кто видел портфели ".


"Какие портфели?"


"У них были одинаковые портфели, коричневые. Папа всегда носит такую штуку с собой на работу. Кристал сказала, что когда женщина встала, чтобы уйти, она взяла папин чемодан вместо того, который принесла сама. Знаете, старый подменыш, как это делают в фильмах."


"Теперь не так уж много, чтобы продолжать, не так ли", - сказал я любезно. "Возможно, это была просто ошибка".


"Наверное", - сказала Элис. Она прикусила губу и пожала плечами. "Я просто подумал, если у него будут проблемы или что-то в этом роде, может быть, я мог бы приехать и жить с тобой и дедушкой постоянно, а не только на несколько недель летом".


Элис произнесла эти слова с такой искренней серьезностью и невинностью, что это разбило мне сердце. Задолго до рождения младшего брата Элис, Джимми, Изабель относилась к ней как к лишнему багажу. Как только Изабель появилась на сцене, малышку Элис передали на попечение нескольких нянь, в основном не говорящих по-английски. Позже ее каждый день на долгие часы отправляли в различные детские сады, хотя Изабель к тому времени оставила все попытки устроиться на высокооплачиваемую работу.


На протяжении многих лет было ясно, что, насколько это касалось Изабель, Элис скорее терпели, чем любили. Как только у Изабель и Гуннара появился ребенок, стало еще хуже. Джимми - несносный ребенок, ваш обычный избалованный ребенок, и ожидается, что Элис проведет свои выходные, вторую половину дня и вечера в качестве неоплачиваемой няни для маленького демона, в то время как ее мать уйдет, чтобы заняться тем, чем она занимается в свободное время.


Поскольку мы с Ллойдом были довольно состоятельными людьми, Изабель предположила, что это означало, что Гуннар тоже был состоятельным. Предположительно, Изабель происходит из бедной семьи, но как только они с Ганном связали себя узами брака, она начала наверстывать упущенное. Она хотела жить в лучших районах, водить лучшие машины, носить лучшую одежду. И если зарплата Ганна не оплачивала перевозку, она полагала, что они могли бы прийти к нам с протянутыми руками, чтобы получить все необходимое, чтобы компенсировать разницу. Изабель была готова дружить с нами до тех пор, пока деньги продолжали поступать. Когда Ллойд, наконец, решился несколько лет назад и перекрыл денежный кран, Изабель перестала прилагать какие-либо усилия, чтобы подружиться, как и я. Мы пытались поддерживать связь с внуками. Это было легко сделать с Элис, но не так легко с Джимми.


Я допил свой кофе. "Давайте больше не будем об этом думать", - сказал я. "Я говорила тебе, что мы собирались сегодня пройтись по магазинам школьной одежды для тебя, и это именно то, что мы собираемся сделать".


К тому времени, когда в 10 утра открылись первые магазины, мы припарковались у торгового центра Logan Valley, и я остался в стороне, пока Элис примеряла одежду. То, что мы больше не говорили о внешних интересах ее отца, не означало, что я больше не думал об этом.


Именно меховая шуба, о которой упоминала Элис, та, что была на женщине в парке, пробудила мой интерес и съела меня изнутри. Во-первых, я знала гораздо лучше Элис, что Ганн и Изабель все еще глубоко погрязли в денежных проблемах, настолько, что всего несколькими месяцами ранее Ганн снова приполз к Ллойду, умоляя о ссуде, чтобы не потерять дом. Ллойд утверждает, что он крутой парень, но он снова подставился - скорее из-за беспокойства о сохранении крыши над головами внуков, чем для того, чтобы помочь Ганну или его жадной до денег жене.


И теперь в жизни Ганна, возможно, появилась новая женщина, о которой, предположительно, Изабель ничего не знала. Если это было не по заслугам, я не знал, что было. И поскольку женщина была одета в меховое пальто, это заставило меня задуматься, возможно ли, что мой сын, встречавшийся дважды, нашел себе женский эквивалент папика.


В то время, когда я намеревался выяснить, кто была эта женщина и чем она занималась, я сказал себе, что делаю это ради Элис. Если какой-то семейный скандал собирался разорвать мир этого бедного ребенка на части, я хотел знать об этом до того, как это произошло, а не постфактум. Но правда в том, что это было и ради матери Элис тоже. Ничто не сделало бы меня счастливее, чем возможность ткнуть Изабель носом в ту же кашу, которую она заварила для своей предшественницы.


Вот почему на следующей неделе, когда я отвозил ее обратно в Округ Колумбия как раз к началу занятий, я сделал незапланированную остановку в своем настоящем, которая вернула меня в мое собственное, далеко не образцовое прошлое.


Даже сейчас я не буду писать настоящее имя этого человека на бумаге, потому что его узнало бы слишком много людей. Да, это было более тридцати лет назад, и короткий роман, который у меня был с ним - человеком, которого я буду называть Альф, - произошел за двадцать лет до этого, когда Ллойд сражался за Бога и страну. В то время я была молодой привлекательной женщиной с мужем, который был далеко, маленьким ребенком, о котором нужно было заботиться одной, и острой потребностью повеселиться в своей жизни. В то время у Альфа, помощника давнего сенатора, была жена дома в Дикси и больше денег, чем здравого смысла. С моей точки зрения, он был совершенен. Это было правдой в сороковые, и он все еще идеально подходил для того, что мне было нужно сейчас - теперь, когда Альф сам по себе был сенатором с той же женой, которая была движущей силой во внутренних социальных кругах города. Я наблюдал за приходом этой пары к власти со стороны, никогда не думая, что, возможно, захочу снова связаться с Альфом, но теперь я это сделал.


Я разыграл карточку "старого друга семьи", когда представился секретарю в приемной, и это сработало. Через несколько минут меня провели мимо комнаты, полной ожидающих лоббистов, в личный кабинет Альфа. Он подошел поприветствовать меня, протянув руку, как будто я был каким-то гостем из дома. Он наклонился и поцеловал меня в знак приветствия, но я видела, что он беспокоился о том, что я там делаю.


"Чему я обязан таким удовольствием?" спросил он, подводя меня к паре удобных кожаных кресел.


"Я здесь из-за моего сына", - сказал я.


Альф нахмурился. "Прости меня", - сказал он. "Я помню, он был милым маленьким ребенком, но напомните, как его звали?"


"Ганн", - ответил я. "Сокращение от Гуннар. Он военный аналитик, работающий на Пентагон."


По лицу Альфа, казалось, пробежала тень. "Вы должны знать, что я очень мало влияю на то, что происходит внутри этих стен", - сказал он. "Продвижение по службе, повышение зарплаты и тому подобное в наши дни полностью вне сферы моего влияния".


"Что, если Ганн был шпионом?" Я спросил. В то время я в это по-настоящему не верил. Слова были всего лишь средством для достижения цели - приманкой, предназначенной для того, чтобы заставить Альфа клюнуть и сделать то, чего я от него хотел.


У Альфа отвисла челюсть. "Вы говорите, что подозреваете своего собственного сына в предательстве своей страны?"


"Это возможно", - сказал я, пренебрежительно пожав плечами. "Ганн и его вторая жена, Изабель, годами жили не по средствам. У меня также есть основания полагать, что он связался с какой-то другой женщиной. Конечно, в этом замешаны дети, и я надеялся, что вы могли бы установить за ним какое-нибудь наблюдение, чтобы я точно знал, с каким скандалом столкнется наша семья ".


"Вы хотите, чтобы я расследовал дело вашего сына?"


"Да, если это просто очередной случай погони за юбкой, так тому и быть".


"А если это окажется чем-то похуже?"


Ганн был бабником и всегда был бабником. Казалось невозможным, что это может быть что-то хуже. Кроме того, в этой битве моей главной целью была Изабель. Что бы ни случилось с Ганном в результате, это был бы сопутствующий ущерб, но он не был бы незаслуженным.


"Тогда он получит по заслугам", - сказал я. "Мой муж надел форму и отправился на войну не для того, чтобы его сын вырос предателем своей страны".


"А как насчет Ллойда?" - Спросил Альф. "Знает ли он что-нибудь об этом?"


Я была удивлена, что Альф запомнил имя моего мужа, но не думаю, что мне следовало удивляться. В конце концов, Альф - непревзойденный политик. Для политиков знание имен людей означает деньги.


"Нет", - сказал я. "Ни у него, ни у кого-либо еще нет причин знать об этом".


Я думал об очень хорошенькой жене Альфа, чья ухоженная внешность, поддерживаемая хирургическим путем, убрала с ее лица лет тридцать или около того. Альф, должно быть, действовал на той же волне. До этого момента он, должно быть, беспокоился, что я появился так поздно, намереваясь доставить ему неприятности из-за нашей давней неосторожности. Мои последние слова вызвали видимое облегчение, промелькнувшее на его лице.


"Значит, мы понимаем друг друга?" он спросил.


"Полностью", - сказал я, собирая свои вещи и вставая. "Приятно видеть тебя снова, Альф, но я не ожидаю, что мы останемся на связи. Как только я узнаю, кто эта женщина, мы закончим ".


Был ли это шантаж? Более или менее. Я возвращался к тому месту, где припарковал машину, думая о том, что Альф был одним из самых могущественных людей в стране и что теперь я - сила, стоящая за троном. Это было странно волнующе. На долгом обратном пути в Алтуну я задавался вопросом, сколько времени мне потребуется, чтобы снова услышать Альфа. Я никогда этого не делал.


На самом деле, я едва ли еще раз задумывался над этим вопросом. Во-первых, две недели спустя Ллойд попал в больницу для операции тройного шунтирования. За операцией последовали послеоперационные осложнения, из-за которых он провел в отделении интенсивной терапии большую часть трех недель, а затем еще две недели был госпитализирован. После этого его на месяц отправили в реабилитационный центр, прежде чем он, наконец, вернулся домой.


За все это время Ганн приезжал в гости ровно дважды. Появилась Элис. К счастью, Изабель и Джимми остались дома. Когда Ллойд пришел в первый раз, он все еще был настолько не в себе, что я сомневаюсь, что он вообще знал, что они там были. Во второй раз он был в реабилитационном центре. После ухода Ганна Ллойд хотел знать, просил ли он денег.


"Нет", - сказал я. "И я бы не отдал это ему, если бы у него это было".


Ллойд слабо улыбнулся мне. "Это моя девочка", - сказал он, затем добавил: "Так что у них, должно быть, дела идут лучше".


Пока Ллойд находился в больнице на реабилитации, вся моя энергия уходила на то, чтобы содержать дом в порядке, оплачивать счета и каждый день навещать его. Я думала, что моя жизнь станет легче, когда он вернется домой, но этого не произошло. После того, как кто-то так долго был пациентом, после того, как он привык к тому, что медсестры всегда у него на побегушках в любое время дня и ночи, для обеих наших систем было большим потрясением, что он вернулся домой, и только я заботился о нем. Вмешались соседи, а также люди из церкви. Это было время, когда я мог бы использовать Ганна, чтобы появиться и помочь - сгрести листья и установить штормовые окна или даже ответить на проклятый телефонный звонок, но, по правде говоря, он этого не сделал, а я был слишком занят, чтобы беспокоиться о том, что делал или не делал мой бесполезный сын.


Что мне больше всего запомнилось в ту зиму, так это снег. Это произошло в начале ноября и никогда не уходило. Если бы не парень по соседству, который убирал мою подъездную дорожку снегоуборочной машиной, я понятия не имею, как бы мы добрались до приема у врачей или до покупки продуктов.


К тому времени, когда мы приближались к концу марта, я более чем устал от снега и устал сидеть взаперти в доме с часто неприятным и нетерпеливым пациентом. В связи с предсказанием очередной снежной бури я наскоро съездил за продуктами. Я был на кухне, убирал их, пока Ллойд дремал перед Уолтером Кронкайтом и вечерними новостями CBS. Когда зазвонил телефон, я сняла трубку на кухне.


"Бабушка", - сказала Элис, затаив дыхание. "Это правда".


"Что правда?"


"Папа -шпион. ФБР только что было здесь. Они арестовали его, надели на него наручники и увезли ".


Мне не нужно было притворяться удивленным. Я был удивлен. Мне было трудно перевести дыхание. Я, пошатываясь, подошел к столу и тяжело опустился на один из кухонных стульев.


"Вы уверены?" Я спросил. "Возможно ли, что здесь какая-то ошибка?"


"Ошибки нет", - тихо сказала Элис. На заднем плане я слышал, как Джимми причитал, как будто его сердце было разбито.


"Где Изабель?" Я спросил.


Между нами, Элис и я никогда не называли Изабель матерью Элис, потому что она ею не была.


"Она ушла", - ответила Элис. "Она сказала, что собирается поговорить с адвокатом".


"Пусть она позвонит мне, когда вернется", - сказал я. "Мне нужно пойти поговорить с твоим дедушкой".


Войдя в гостиную, я понял, что натворил. Я целилась в Изабель, но человек, в которого я попала - тот, кто заслуживал этого меньше всего, - был мой муж, Ллойд. Я подошел к телевизору и выключил его.


"Подождите", - сказал Ллойд. "Это просто реклама. Новости еще не закончились."


"На данный момент все кончено", - сказал я, а затем рассказал ему.


Ллойд выслушал меня с каменным лицом, когда я повторил то, что рассказала мне Элис. Когда я закончил, он захотел узнать подробности, которых у меня не было.


"Шпионите для кого?" Потребовал Ллойд, его лицо исказилось от горя. "И какого рода информацией мог располагать Ганн, которая могла бы кому-нибудь пригодиться?"


"Я не знаю", - сказал я. "Понятия не имею. Но постарайся так не расстраиваться, Ллойд. Это вредно для вашего сердца ".


"Незнание вредно для моего сердца. Я хочу поговорить с Изабель, и я хочу поговорить с ней сейчас. Где, черт возьми, она?"


"По словам Элис, она вышла поговорить с адвокатом".


Ллойд откинулся на спинку стула. Я мог видеть, что он прилагал усилия, чтобы взять себя в руки, и пока он боролся со своими эмоциями - стараясь держать себя в руках, - я боролся со своими собственными, потому что я знал без сомнения - без единого сомнения - что я был тем, кто привел этот поезд в движение.


Следующие полчаса мы сидели в безмолвном страдании, ожидая телефонного звонка. "Если это Изабель, " сказал Ллойд, когда зазвонил телефон, - включите ее на громкую связь".


Это было, и я сделал.


"Это Ганн", - сказала она, затаив дыхание. "Он был арестован ФБР. Я не знаю, о чем это. У нас есть друг, который является адвокатом - адвокатом защиты по уголовным делам. Я не знал, что делать, поэтому пошел к нему. Он говорит, что возьмется за это дело, но ему нужен аванс в размере 50 000 долларов. "


"Нет", - сказал Ллойд.


"Что вы имеете в виду, говоря "Нет"?" Изабель заплакала. "Это твой сын. Вы хотите сказать, что не поможете ему?"


"Я помогал ему раньше, - сказал Ллойд, - но не в этот раз. На этот раз он сам по себе, и вы тоже ".


"Повесь трубку, Иза", - сказал Ллойд, сократив Айседору до ласкательного имени, которым он не пользовался очень долгое время. "Ты уже поговорил с Элис?"


Я кивнул.


"Тогда снимайте это с крючка. Если кто-нибудь еще позвонит сегодня вечером, мы не хотим их слышать ".


Я не спал той ночью. Как и Ллойд. Возможно, женщины более реалистичны, чем мужчины. Я всю жизнь понимал недостатки моего сына. Ллойд этого не сделал, и теперь мысль о том, что его сын предал свою страну, разбила сердце моего мужа. На следующее утро история попала в заголовки новостей на местных телевизионных станциях, а также в национальных сетях. Когда Ллойд пошел в ванную, чтобы принять душ, я попытался дозвониться Элис. Естественно, ответила Изабель.


"Что вы за родители?" - закричала она на меня. "Ты просто позволишь своему сыну гнить в тюрьме? Вы не собираетесь поднять руку, чтобы помочь ему?"


Ллойд вышел из ванной. "Кто это?" он спросил.


"Isabelle."


"Позвольте мне поговорить с ней".


Я передал ему телефон. Большую часть минуты он слушал ее молча. Я слышал ее визгливый голос в наушнике, но не мог разобрать ни слова. Когда он, наконец, смог вставить слово, он сказал тоном, которого я никогда раньше от него не слышал: "Мне очень жаль это слышать".


Затем он закончил разговор и вернул телефон мне.


"Что она сказала?"


"Если мы не поможем, она позаботится о том, чтобы мы больше никогда не увидели наших внуков. Что она заберет их домой, к своим родителям, в Индиану ".


Я был ошеломлен. Так или иначе, Джимми меня не особо волновал, потому что я не знал его настолько хорошо. Но Элис?


"Она может это сделать?"


"Конечно, она может", - ответил Ллойд. "Она мать".


К середине дня друзья и соседи появлялись с накрытыми тарелками, почти как на похоронах. Я не уверен, зачем они это делают, когда никто не может вынести мысли о еде, но они делают, и они это сделали, и я изо всех сил старался быть благодарным. Ллойд был одним из ведущих банкиров в городе. Гуннар был одним из самых известных выпускников средней школы, на которого люди указывали с определенной гордостью собственника. Люди не очень много говорили об этом, поскольку тихо сидели в нашей гостиной, выражая нам сочувствие. Они говорили о погоде. Они говорили о нашем здоровье.


А затем наступило воскресное утро и самый ужасный звонок из всех, и новость сообщила не Изабель. Это была Элис. "Он мертв", - рыдала она в трубку. "Папа мертв".


Мы сидели за кухонным столом и пили кофе. Я поставил телефон на громкую связь, чтобы мы вместе услышали новости.


"Как это возможно?" - Спросил Ллойд.


"Они нашли его в его камере", - отрывисто ответила Элис. "Говорят, он покончил с собой".


Я услышал голос Изабель, кричавшей откуда-то с заднего плана. "Ты с ними разговариваешь? Черт возьми! Я говорил тебе не делать этого. Положи трубку прямо сейчас!" Линия оборвалась, когда она отключилась.


Ллойд положил трубку. "Он был виновен", - тихо сказал он. "Иначе он не покончил бы с собой. И кто-то хотел избавить страну от необходимости привлекать его к суду. Вот почему они оставили ему средства для этого ".


Для меня было удивительно видеть, что перед лицом этой катастрофы Ллойд был единственным, кто сохранял мертвое спокойствие, пока я разваливался на части.


"У меня все еще есть несколько друзей в высших кругах в Вашингтоне", - сказал он. "Посмотрим, что я смогу выяснить".


У меня тоже были друзья в высших кругах, но я не собирался обращаться к Альфу. Не сейчас. Никогда.


Пока Ллойд разговаривал по телефону, я вынула из холодильника запеканки, вывалив продукты, которые, я знала, мы никогда не будем есть, и расставила чистые тарелки, помеченные на донышках именами их владельцев, на обеденном столе в ожидании доставки.


Прошло несколько часов, когда Ллойд наконец положил трубку. "Это были русские", - сказал он мне. "Ганн работал на русских. Очевидно, он снабдил их планами новой сверхсекретной системы военной связи с широким спектром действия. Женщина, с которой он работал, уже тайно вывезена из страны. Они пытаются установить ее личность ".


"Должно быть, это была женщина, которую видела Элис. Помните? Она рассказала нам о том, как видела их вместе. В парке."


Ллойд одарил меня долгим взглядом. "Если Элис в состоянии идентифицировать русского шпиона, то у нас на руках серьезная проблема. Кто-нибудь еще знает это?"


"Я, конечно, никогда никому не рассказывал".


"Я тоже", - сказал Ллойд. "Но если сотрудники службы безопасности по обе стороны железного занавеса расследуют это дело, тогда Элис может оказаться в реальной опасности, особенно если она сможет опознать кого-то, кого русские не хотят, чтобы опознали".


Следующие несколько дней были кошмаром, который нужно было пережить. Выглянуло солнце, и снег превратился в грязь. Мы сидели, прикованные к телевизору, надеясь услышать отрывки новостей. Никто не позвонил, чтобы сообщить нам, когда будут услуги Ганна. Нас никто не приглашал присутствовать, но мы услышали об этом от местного репортера новостей. Похороны состоятся в их церкви в Джорджтауне в среду днем.


"Ты идешь?" Я спросил Ллойда.


"Нет", - сказал он. "Я не пойду туда, где мне не рады".


"Я хочу увидеть Элис", - сказал я. "Я хочу поговорить с ней и Джимми по крайней мере еще один раз, прежде чем Изабель увезет их бог знает куда в Индиану".


Ранним утром в пятницу я отправился в путь сам, за рулем неуклюжего "Линкольна" Ллойда. Будучи вдовой с разбитым сердцем, Изабель была звездой шоу, и она извлекала из этого максимум пользы. Я сидел сзади в переполненной церкви и ни с кем не разговаривал. Когда служба закончилась, я вернулась в дом и вошла в приемную, где надеялась найти возможность поговорить с Элис наедине.


Дом был переполнен людьми, которых я не знал. Мы не входили в круг друзей Ганна и Изабель, так что не было никакой опасности, что меня узнают. По крайней мере, я так не думал. Я оставался на заднем плане и позаботился о том, чтобы, когда Изабель переезжала из одной комнаты в другую, я оставался на расстоянии одной комнаты от нее.


Джимми проделывал свои обычные трюки. Я видел, как он украдкой отпил глоток из чьего-то оставленного бокала вина. Затем, когда подошла его мать, он опрокинул книгу и обвинил Элис, которая была на полпути через комнату, когда это произошло.


"Ты глупая девчонка!" Изабель накричала на нее. "Разве я не говорил тебе следить за ним? Это все твоя вина!"


Я уверен, что Изабель имела в виду, что пролитое вино было полностью ее виной, но я видел выражение лица Элис, и я знал, как она это восприняла - что смерть ее отца была полностью ее виной. И из всех людей в комнате я был единственным, кто точно знал, что это правда.


Когда Элис сбежала наверх, я последовал за ней и обнаружил, что она рыдает в подушки, наваленные на ее кровать. Стоя там, глядя на нее, слушая ее, я точно знал, как сложится ее жизнь с озорным сводным братом и мачехой, которая была готова обвинить ее в каждой мелочи. И в этот момент я принял решение. Не имело значения, буду ли я виновен в похищении, или во вмешательстве в содержание под стражей, или в чем-то еще, я собирался вытащить ее оттуда, несмотря ни на что.


"Элис", - мягко сказал я, кладя руку ей на плечо. "Скажи мне что-нибудь. Ты хочешь поехать в Индиану?"


Она перестала рыдать. Она не смотрела на меня, но покачала головой.


"Я знаю, ты знаешь, что твой отец был шпионом", - тихо сказал я. "Ты говорил мне об этом прошлым летом".


Она снова кивнула в подушки, не поднимая головы.


"И вы знаете, кто был его партнером", - добавил я. "Женщина в парке. Вы можете ее опознать ".


"Наверное", - пробормотала Элис.


"Это означает, что люди будут искать тебя. Плохие люди ".


"Вы имеете в виду русских?" - спросила она.


"Да, - сказал я, - И, возможно, некоторые из наших людей тоже. Я не знаю - может быть, ЦРУ или ФБР. Но если хорошие парни могут найти тебя, это означает, что плохие тоже могут ".


"Они причинят мне боль? Я в опасности?"


"Дедушка так думает", - сказал я. "И я тоже".


"Так что же мне делать?"


"Напиши своей матери записку", - сказал я. "Скажи ей, что ты убегаешь. Машина дедушки стоит дальше по улице. Двери открыты. Уже почти стемнело. Никто тебя не увидит, если ты сейчас выскользнешь и спрячешься на заднем сиденье машины ".


"Изабель убьет меня, если узнает", - сказала Элис, садясь. "А если я уйду, кто присмотрит за Джимми?"


"Это проблема его матери", - сказал я ей. "Это не твое".


"Но я всего лишь ребенок, бабушка. Где я буду жить? Как я найду еду, чтобы поесть? Что со мной будет?"


"Сначала мы должны найти безопасное место для твоего проживания", - сказал я ей. "Что касается того, как вы будете жить? Пусть об этом беспокоимся мы с дедушкой. Мы позаботимся о тебе, Элис. Я обещаю. Ты сделаешь это?"


Элис расправила плечи. "Да", - сказала она. "Да, я так и сделаю".


Я спустился вниз. Я прошла столовую и половину гостиной по пути к входной двери, когда голос позади меня спросил: "Миссис Кресвелл?"


Я застыл, думая, что Изабель, должно быть, поняла, что я был там, и послала кого-то, чтобы выгнать меня. Однако, когда я обернулся, мужчина в костюме показывал мне значок ФБР, чтобы я мог рассмотреть его. "Я агент Холлоуэй", - сказал он. "Я полагаю, вы мать Гуннара, верно?"


То, что там будет присутствовать ФБР, имело смысл. Если бы существовал заговор, они бы проверили все связи Ганна, чтобы выяснить, кто еще может быть вовлечен. И все же меня напугало то, что совершенно незнакомый человек успешно заметил меня в толпе, когда я прилагал столько усилий, чтобы оставаться невидимым.


Я кивнул так сердечно, как только мог. "Я Айседора", - сказала я. "И да, я мать Гуннара".


"Я очень сожалею о вашей потере". Механически сказал агент Холлоуэй. Однако в то же время я поймал его на том, что он осматривает комнату позади меня. "Мистер Кресвелл случайно здесь?"


"В нашей семье есть некоторые проблемы с отчуждением", - сказала я, демонстративно вытирая глаза. "В сложившихся обстоятельствах Ллойд счел за лучшее держаться подальше. Я пришел только в надежде увидеть детей. На самом деле, я просто искал Элис. Вы случайно нигде ее не видели, не так ли?"


"Нет", - сказал он. "Я не видел".


"Мне нужно найти ее, " сказал я, " потому что через несколько минут я собираюсь домой. А теперь, если вы меня извините."


Я поспешил уйти и провел следующее немного времени, прилагая очевидные усилия в поисках кого-то, продолжая держаться подальше от Изабель.


Когда это показалось разумным, я ушел. К тому времени, как я добрался до машины, Элис уже незаметно съежилась на полу заднего сиденья. Мы покинули Округ Колумбия и ехали несколько часов. Только после того, как я благополучно передал Элис другу, который управлял приходской школой в северной части штата Нью-Йорк, я отправился домой, чтобы встретиться лицом к лицу с музыкой. Я думал, Ллойд будет в ярости. Он не был. Фактически, именно ему пришла в голову идея создать для нее совершенно новую личность. Я никогда не спрашивал его, как он это сделал. Возможно, у него был свой друг в высших кругах, о котором я ничего не знал. С другой стороны, может быть, он этого и не делал.


Как ни странно, Изабель никогда не подвергала сомнению идею о том, что мы с Ллойдом могли иметь какое-то отношение к исчезновению Элис. Что касается ее самой, то ее падчерица была ничем иным, как неблагодарным подростком, сбежавшим в трудный для ее семьи час, и скатертью дорога ей к тому же. Через несколько недель после похорон Ганна Изабель и Джимми вернулись в Индиану. Некоторое время я пытался поддерживать связь со своим внуком, но в конце концов отказался от этого. Все мои письма и подарки были отправлены обратно с пометкой "ВЕРНУТЬ ОТПРАВИТЕЛЮ".


Как только Элис стала Деброй Хайсмит и уехала в Альбукерке, мы ее больше никогда не видели. К тому времени, полагаю, я убедил себя, что то, что я сказал ей в ее спальне наверху, было правдой - что русские никогда не прекратят ее поиски. В этом я, конечно, ошибался. Теперь я это знаю.


Ллойд умер два года спустя. Я знаю, что потеря Гуннара и унижение, связанное со смертью нашего сына, способствовали смерти моего мужа и ускорили ее. Я принял на себя ответственность за это. Если бы я не послал кого-то в погоню за Гуннаром, возможно, ему бы это сошло с рук. Может быть, он мог бы быть больше похож на меня и никогда не был бы пойман. Возможно, все могло быть по-другому. Возможно, моя жизнь могла сложиться иначе.


Но я сомневаюсь в этом.


* * *


Подробнее об Айседоре Кресвелл и ее внучке Элис читайте в "Приговоре" Дж. А. Джэнса .


ПРИЗРАКИ

РЭЙМОНД БЕНСОН


Они называют нас привидениями.


Вы знаете - шпионы, агенты, оперативники - что угодно.


Призраки.


Но я здесь, чтобы сказать вам, что не только призраки занимают темные сферы разведывательной деятельности. Там тоже обитают призраки. Потерянные души, которые каким-то образом провалились сквозь трещины и исчезли в черной яме секретов и лжи, как будто они растворились в воздухе.


Призраки.


Я знаю это не понаслышке. Это единственное оправдание тому, что произошло, поскольку теперь я верю, что это тайна, которая никогда не будет разгадана. В течение многих лет мне хотелось думать, что у этой головоломки есть разумное и логичное решение. Что касается так называемой легкой дипломатической миссии, то она преследует меня с той странной ночи. И поскольку в то время я не мог должным образом объяснить это, моя карьера потерпела крах. Меня сняли с работы и привезли домой в Штаты. На удивление, зарплата была немного выше, но новая работа определенно означала понижение в должности. Вместо того, чтобы работать в экзотическом европейском регионе, таком как славный город Вена, Австрия, я оказался за письменным столом в штаб-квартире ЦРУ.


Что на самом деле произошло в ночь на четвертое ноября тысяча девятьсот пятьдесят шестого года?


Самое сумасшедшее в этом то, что каким-то образом это связано с колесом обозрения. Тот же, что использовался в шпионском фильме "Третий человек", в котором снялись Джозеф Коттен и Орсон Уэллс. Мне нравится эта картина. Я был в Вене во время съемок и видел его три раза, когда его показывали в городе. Это было удивительно похоже на то, что происходило тогда, за исключением того, что я никогда не слышал, чтобы на улицах играла музыка на цитре. Возможно, вы знаете сцену - Коттен и Уэллс встречаются в одном из полувагонов для тайного свидания в небе. У гондол есть крыши; они похожи на маленькие деревянные домики с окнами и достаточно велики для пятнадцати человек. Венское колесо обозрения, в то время крупнейшее в мире колесо обозрения, уже имело много загадочности, поскольку было построено до начала прошлого века. Этот фильм придал ему еще больше таинственности, а последующие фильмы и рассказы добавили ему. Сегодня колесо является главной туристической достопримечательностью Вены.


Сейчас мне девяносто четыре года. Думаю, я пережил большинство парней, которых знал в Агентстве. Черт возьми, я помню времена, когда наши офисы располагались по всему округу Колумбия, задолго до того, как был построен кампус в Лэнгли. Я провел большую часть своей жизни в ЦРУ, а до этого - в военной разведке во время войны. Попасть в это было легко - у меня было преимущество. Моя бабушка была родом из Франкфурта, и она жила с нами в Техасе, когда я рос в тридцатые годы, так что я научился бегло говорить по-английски и по-немецки. Служба военной разведки схватила меня, когда я был призван в армию, и я был направлен сначала во Францию, затем в Бельгию и, наконец, в Германию. Я не видел никакого действия. Я проанализировал отчеты разведки. Когда война закончилась, у меня был выбор: снова стать гражданином в возрасте двадцати шести лет или присоединиться к организации, которая в конечном итоге превратилась в Центральное разведывательное управление. Учитывая, в каком состоянии находилась Европа - все боролись за осколки разделенных стран, - я подумал, что, по крайней мере, работа будет интересной. Так я стал зарабатывать на жизнь политическим аналитиком.


И мне повезло - они послали меня в Вену. Прекрасная Вена. Какое увлекательное, великолепное, яркое место. Полный духа, истории и искусства. Это была идеальная публикация, и мне она понравилась. Официально моя должность называлась "Помощник посла". Я работал в американском секторе Вены, пока Австрия не получила суверенитет в тысяча девятьсот пятьдесят пятом. После войны Австрия, будучи на стороне проигравших, была поделена между США, Францией, Великобританией и Советским Союзом. Сама столица также была разделена на четыре сектора. Удивительно, но система действительно работала в течение тех лет, которые потребовались для восстановления Вены. Даже русские не проявили желания оккупировать Австрию, как это было с другими странами Восточной Европы, такими как Венгрия. Это было восхитительно, учитывая, что Железный занавес уже разделил Берлин и закладывал фундамент с севера на юг по всей Европе. Когда Австрия снова стала сама себе хозяйкой и четыре сверхдержавы разделили свои куски этого пирога, я остался в городе и работал в посольстве США.


И это подводит меня к насущному вопросу. В моем возрасте я знаю, что могу умереть завтра. Черт возьми, я мог бы выкинуть все это сегодня за ужином. Из всех воспоминаний, которыми я обладаю за свою долгую жизнь, действительно есть много ценных, а также некоторые, которые я предпочел бы забыть. И еще один, который я молю Бога, чтобы я смог понять, прежде чем в последний раз закрою глаза.


Что случилось с семьей Салай в тот роковой вечер четвертого ноября тысяча девятьсот пятьдесят шестого года?


Утро в посольстве было напряженным. В тот день в мире происходило многое. Я сидел за своим столом и отслеживал Суэцкий кризис, потому что мы знали, что британцы собираются присоединиться к израильтянам в войне с Египтом. Вся эта чертовщина началась летом, когда Насер объявил, что Суэцкий канал принадлежит одному Египту, и выгнал британцев, с которыми арабы уже поссорились из-за существования Израиля. Я полагаю, колониальные взгляды британцев также имели какое-то отношение к вражде. Франция вступила в действие, и это превращалось в войну между Израилем, США.К. и Франция, с одной стороны, и арабы, в частности Египет, с другой. В течение следующих нескольких месяцев все становилось напряженным, и, наконец, всего за шесть дней до четвертого ноября Израиль напал на Египет.


Постфактум мы узнали, что операция британцев называлась "Проект телескоп". Пятого числа британцы высадили в стране десантников. Королевские морские пехотинцы высадились на шестой. В то время позиция США по всему этому заключалась в том, чтобы незаметно оказывать поддержку арабам. Сохранение мира в регионе было в наилучших интересах Америки. Суэцкий канал был главной артерией для эффективного потока нефти на Запад. Мы также знали, что Советский Союз поддерживал арабов в этом деле, и мы не хотели их злить. Эйзенхауэр не хотел перерастать в Третью мировую войну. Таким образом, Америка в конечном итоге попыталась бы заключить мир, что мы в конечном итоге и сделали, возможно, подвесив возможное колебание курса фунта стерлингов над головой премьер-министра Идена.


В любом случае, это все происходило на Ближнем Востоке. В Вене нас больше всего беспокоила ситуация в Венгрии. Хотя в этой стране в течение недели было тихо, Советы собирались вторгнуться в страну тем утром четвертого числа. Излишне говорить, что наши телефоны звонили без остановки. К нам в Австрию хлынули венгерские беженцы из-за границы - впервые после войны граждане смогли это сделать. Мы понятия не имели, насколько плохо будет в Венгрии, но мы знали, что все может обернуться ужасно. Советы, вероятно, собирались разгромить революционеров и наказать остальную часть страны за восстание.


Сегодня это называется "Венгерское восстание тысяча девятьсот пятьдесят шестого года". Венгерскому народу надоело, что им правят коммунисты. Двадцать третьего октября студенты провели в Будапеште акцию протеста, которая переросла в насилие - и внезапно показалось, что вся страна подняла оружие против своих надзирателей. За пять дней все российские войска были вытеснены и возвращены в СССР. Венгерское правительство потерпело неудачу, и произошел переворот, возглавляемый "Новым национальным правительством". Имре Надь был назначен их первым премьер-министром. Восстание было кровавым и пугающим для остального мира. Конечно, США были на стороне революционеров, но мы не могли сказать об этом публично.


Почти неделю царило затишье. Казалось, что Советы собирались оставить Венгрию в покое. Орды венгров ушли, когда границы были открыты.


Но мы знали, что четвертого ноября Советы собирались нанести ответный удар. Фактически, мы узнали об этом в то самое утро и сделали все возможное, чтобы получить разведданные там, где это было необходимо. Однако через неделю Советы разгромили венгров и наказали их тоже. Погибли тысячи. Аресты, судебные процессы над кенгуру и казни сотен людей продолжались годами. Страна находилась под коммунистическим правлением до падения СССР в тысяча девятьсот восемьдесят девятом. Сегодня о Восстании вспоминают как о чем-то сродни венгерскому Холокосту, а дата является национальным праздником.


Когда я просматривал последние телеграммы с нашего представительства в Египте, посол Томпсон вызвал меня в свой кабинет. Как я и предполагал, речь шла о ситуации в Венгрии.


"Пока мы говорим, Советы окружают Будапешт", - сказал он своим обычно спокойным, мягким голосом. "К сегодняшнему вечеру город будет отрезан. Мы понимаем, что советские восьмая и Тридцать восьмая армии были развернуты для усиления дивизий, уже размещенных в Венгрии. Это будет кровавая баня ".


"Что мы собираемся делать, сэр?" Я спросил.


"Ничего, конечно. Что мы можем сделать? Если повстанцы не выстоят - в чем я серьезно сомневаюсь, - Венгрия снова окажется под контролем Москвы. Я даю им пять дней. Максимум неделя."


"Боюсь, я согласен".


Он покачал головой и издал звук цок-цок. Затем он взял папку из манильской бумаги, которая лежала у него на столе, и открыл ее. "У меня есть для вас небольшое задание. Сегодня утром мы получили зашифрованную телеграмму от Даллеса с просьбой разобраться с этим делом ". Томпсон передал мне расшифрованный сигнал вместе с фотографией мужчины средних лет в очках и с усами. Для меня он был похож на профессора колледжа. Его имя было написано от руки внизу. До этого момента я никогда не слышал о Салае Тэма. По-видимому, он был высокопоставленным человеком в Венгерской рабочей народной партии, человеком, имеющим доступ ко всем советским марионеточным большим шишкам вроде М üннича и К &# 225;д áр.


В инструкциях, в которых использовались собственные кодовые идентификаторы Даллеса, говорилось, что Салай и его семья были среди беженцев, спешащих покинуть Венгрию, и этот человек хотел перебежать на Запад. Он обладал чрезвычайно ценной информацией о планах Советского Союза помочь арабам в Суэцком кризисе в случае, если США вступят в конфликт. Это был тот вид разведки, за который убивали людей.


"Салай уже в Австрии, " сказал Томпсон, - и сегодня вечером он будет в Вене. Проблема в том, что Советы до вчерашнего дня не знали, что он бежал из страны. Они знают то, что знает он. Они хотят его вернуть. Если это не удастся, они убьют Салая, чтобы помешать ему дезертировать ".


"Вы сказали, он со своей семьей?"


Томпсон кивнул. "Жена, дочь-подросток и маленький сын".


"Христос. Это не бросается в глаза, не так ли?"


"Верно. Сейчас они скрываются, но мы должны вытащить их оттуда как можно быстрее. Не могли бы вы быть их контактом сегодня вечером?"


"Я?" Я не был оперативником. Я должен отметить, что мой опыт в разведке заключался в разработке стратегии и анализе данных. Я был не из тех полевых агентов, которые пачкают руки. Я никогда не носил оружия. Художественная литература часто преувеличивала то, что мы делали во время холодной войны, особенно те из нас, кто был расквартирован в зарубежных городах. В шпионскую игру в основном играли на бумаге, или путем межличностного взаимодействия с агентами, или путем наблюдения. Сюжет "плаща и кинжала" был создан исключительно для фильмов и романов Джона ле Карра & # 233; и Яна Флеминга. Таким образом, до этого дня мои годы в ЦРУ, хотя и были наполнены множеством напряженных и тревожных моментов, никогда не приводили меня лицом к лицу с насилием.


"Боюсь, больше никого нет. На самом деле, это всего лишь простая дипломатическая миссия. Ты справишься с этим ".


"Что я должен делать?"


"Наши австрийские друзья доставят семью к вам сегодня вечером в Пратер . Вы посидите с ними час или около того, а затем их заберет один из наших людей. Вот и все."


"Почему Пратер?" Венский Пратер был давним парком развлечений в Вене, где находилось колесо обозрения третьего человека.


"Понятия не имею. Возможно, кто-то решил, что если они собираются появиться на публике, то парк будет самым безопасным местом. В конце концов, у них есть дети. Если Советы не будут знать, где они прячутся, они не смогут выследить их до парка. По крайней мере, мы на это надеемся. В любом случае, крайняя осмотрительность является приоритетом. К обеду у австрийского агента будут все подробности. Вы должны встретиться с ним в полдень ".


Томпсон дал мне информацию об австрийце и отправил меня восвояси. На первый взгляд задание казалось простым. Пока семья Салай могла безопасно добираться до Пратера, я мог без проблем вывезти их из Австрии.


По крайней мере, я так думал.


Я познакомился с активом в Trze śniewski's, одном из моих любимых кафе. Они подавали маленькие прямоугольные открытые бутерброды из свежего хлеба и различных спредов. Это был венский оплот еще до Первой мировой войны. Мужчина представился как "Эрнст". Вероятно, это было ненастоящим. Он выглядел примерно моего возраста, у него были светлые волосы, и он был австрийцем, насколько это возможно. Находясь на публике, мы говорили по-немецки.


"На Салай уже было одно покушение", - сказал он мне. "Это произошло прошлой ночью в Двадцать втором округе. Двое убийц попытались выстрелить в машину, в которой они находились, когда она остановилась у уличного фонаря. К счастью, наш человек в машине позади них открыл по нападавшим стрельбу. Салай и семья благополучно ушли."


"Господи", - сказал я. "Почему мы об этом не слышали?"


"Я уверен, что полиция пытается выяснить, что произошло на самом деле. Все, что они нашли, - это двух мертвецов, лежащих на перекрестке. " Эрнст пожал плечами. "Вена в наши дни - суровый город".


Мы говорили о логистике доставки семьи из парка в фургон без опознавательных знаков, который немедленно доставил бы их в Зальцбург, а оттуда в Западную Германию и американскую зону. Поскольку Ризенрад находился в юго-западном углу парка, недалеко от главного входа, я подумал, что нам лучше встретиться поблизости. Прямо напротив аттракциона, на другой стороне круглой площади Ризенрадплац, стоял небольшой павильон с туалетами, снэк-баром и кафе-мороженым. Эрнст подумал, что это идеально. Аусстеллунгсштрассе , главная улица с востока на запад, проходила к северу от главного входа в Пратер. В определенный момент фургон мог подъехать к обочине, и я мог быстро загнать в него семью.


"Пока вас не видит оппозиция, это должно сработать нормально", - сказал мой австрийский коллега.


"Последний вопрос. Почему мы делаем это в Пратере?" Я подумал, что это разумный вопрос.


Эрнст пожал плечами. "Это то, что мне сказали. Может быть, семья хочет покататься на карусели и съесть немного сахарной ваты."


* * *


На улице было прохладно, но не очень. Парк скоро закроется на обычный зимний перерыв. Четвертого числа шоу закрывалось в семь, и именно тогда приезжал фургон, чтобы забрать семью Салай. Эрнст пообещал собрать их в назначенном месте в половине седьмого, как раз когда начало темнеть. Он не думал, что тридцать минут разоблачения были слишком плохими, но, к сожалению, именно так должен был сработать выбор времени. Это было прекрасно, или я так думал.


В тот день я выяснил как можно больше фактов о присутствии советских наемных убийц в Вене. Все, что я узнал, это то, что мы уже знали. Они действительно были в городе, но я понятия не имел, сколько или кто они были. Тем не менее, я был уверен, что передача пройдет гладко. Это звучало достаточно просто: забрать семью Эрнста в парке развлечений, может быть, съесть с ними мороженое, а затем проводить их до угла улицы, чтобы поймать фургон. Моя роль заняла бы менее двух часов моего времени, включая поездку домой и в Пратер и обратно . Легко.


Я был в парке в шесть пятнадцать. Из-за прохладной погоды было не очень многолюдно. Большая часть этого места пострадала от бомб во время войны, и потребовалось некоторое время, чтобы все восстановить. Большое колесо тоже было повреждено. Пратер вернул себе былую славу примерно в то же время, когда Австрия вернулась в мировое сообщество в качестве суверенной нации. Большинство достопримечательностей было возвращено вместе с новыми вещами. Riesenrad выглядел совершенно новым, хотя они уменьшили количество гондол, чтобы они были больше расположены вокруг колеса. Частью аттракциона было небольшое здание, в котором размещалась выставка, рассказывающая об истории парка. Пассажиры должны были купить билеты, пройти через мини-музей, а затем подняться по ступенькам на платформу, где они садились в гондолу.


Заняв свое место у кафе-мороженого, я закурил сигарету и встал так, как будто ждал кого-то - кем я и был. В сам парк плата за вход не взимается; с вас берут деньги, только если вы хотите покататься на аттракционах или поиграть в игры. Колесо было прямо передо мной, огромное, как небо. В отличие от большинства колес обозрения, это колесо вращалось очень медленно, так что пассажиры могли стоять в гондоле, смотреть в окна, фотографировать или что угодно еще. Также можно было договориться об аренде "вагона-ресторана", в котором был накрытый скатертью стол, свечи и официанты. Идеально подходит для особого случая.


Я не сводил глаз с людей, прогуливавшихся по Ризенрадплац по пути в парк или из него. Некоторые отправились прямиком на колесо обозрения. К тому времени, как я докурил сигарету, было шесть тридцать. И, как раз вовремя, Эрнст появился из-за павильона. Он снова заговорил по-немецки. "У меня твоя посылка".


Я не видел никого, кроме него. "О?"


Он мотнул головой в сторону деревьев, окаймлявших парк за павильоном. "Я хотел убедиться, что все было в порядке. Я скоро вернусь ".


Эрнст ушел от меня, и я подождал еще минуту. Затем мужчина, в котором я узнал Салая Тэма #225;с, вышел из-за угла здания со своей женой и двумя детьми. Он был ниже ростом, чем я себе представляла, но это определенно был тот же человек. Жена была еще меньше ростом, но симпатичной на консервативный венгерский манер. Ее голова была замотана шарфом, чтобы защититься от холода. Глаза Салай лихорадочно шарили по Ризенрадплац . На вид дочери было четырнадцать или пятнадцать, но из досье я знал, что ей всего двенадцать. Ее глаза расширились от волнения при виде огней и красок парка развлечений. Мальчик, вероятно, шести или семи лет, был так же очарован. Теперь, стоя у подножия Ризенрада, он указал на него и произнес несколько слов по-венгерски в адрес своих родителей. Он хотел прокатиться на колесе.


"Привет", - сказал мне Салай по-английски. Мы пожали друг другу руки. Он был влажным от нервозности. Я спросил его, говорит ли он хоть немного по-английски. Он покачал головой. Я пробовал немецкий. Салай сделал пальцами универсальный знак - "немного". Его русский был намного лучше моего венгерского, так что мы остановились на этом.


"Долгое путешествие?"


"Да".


"Все в порядке?"


"Я так думаю, но за нами следят".


"О?" Я заглянул за спину семьи. Я не видел Эрнста. "Где ...?"


Салай повернулся и указал обратно на деревья. Тогда было темно. "Он... он с другим человеком, который привел нас ".


Мне это показалось неправильным, но я подумал, что Эрнст знал, что делал.


Мальчик продолжал тараторить о колесе. Он был близок к слезам, когда его мать пыталась его утешить. Салай повернулся к нему и покачал головой. Нет, они рассказывали ему. Нет времени кататься на колесе обозрения. У мальчика началась истерика. Он начал кричать, рыдать и закатил истерику. Мы привлекли много внимания.


Я посмотрел на свои часы. "На самом деле, у вас есть немного времени, если хотите. Возможно, это лучше, чем стоять здесь ". Я бросил взгляд в сторону здания у подножия Ризенрада . Очереди за билетами было немного. "Я угощаю".


Он говорил со своей женой по-венгерски, а затем они решили воспользоваться моим предложением. Это был бы хороший подарок для детей. В конце концов, они не знали, когда снова окажутся в Вене. Когда они рассказали об этом своему сыну, он сразу же успокоился и был счастлив.


Я проводил их на другую сторону площади к кассе аттракциона, достал бумажник и отдал достаточно австрийских шиллингов, чтобы купить четыре билета. Я отдал их ему и сказал: "Вот. Завернитесь хорошенько. Там, наверху, может быть холодно ".


К счастью, желающих было немного. Когда бизнес шел медленно, руководство позволяло небольшим группам занимать целую гондолу, а не набивать машину по максимуму. Я поднялся с ними по лестнице и наблюдал, как салаи самостоятельно садятся в гондолу номер четыре. Пара сидела, но девушка прижалась носом к окну. Поскольку мальчик не мог дотянуться до нее, Салай встал и взял своего ребенка на руки. Он стоял на виду через стекло. Я не хотел, чтобы он это делал. Я махнул ему, чтобы он сел, но он меня не заметил. Оператор запустил ролик. Четвертая гондола дернулась, а затем медленно поднялась по кругу к следующему месту, прежде чем колесо было остановлено, чтобы впустить больше пассажиров.


В течение двадцати минут больше нечего было делать, поэтому я покинул здание и вернулся на площадь . Четвертая гондола переместилась на следующую позицию. Я подумал, что время выбрано идеально. Было бы здорово иметь возможность общаться с Эрнстом так, как позже могли общаться полевые агенты с помощью все более сложных радиоустройств. Но в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году это было еще невозможно. Я закурил сигарету и стоял на том же месте, где был раньше, наблюдая за вращением колеса обозрения.


Заинтересованный моим австрийским активом, я в конце концов повернулся и обошел павильон по периметру парка, где деревья создавали тенистую, более незаметную зону. Именно оттуда Эрнст привел семью ко мне. Я не мог его видеть, поэтому бросил сигарету и подошел ближе. Когда я уже был среди деревьев и не нашел его, я решил, что Эрнст уже покинул помещение. От него не требовалось оставаться, но я помню, как подумал, что ему, вероятно, следовало убедиться, что завершение передачи прошло гладко.


Когда я двинулся, чтобы вернуться на площадь, я увидел человека, лежащего на земле, свернувшись калачиком у основания дерева. Я быстро подбежал к нему и увидел, что у него перерезано горло. Ernst. В тени его кровь казалась черной, и она была повсюду. Клянусь, я почувствовал, как мой желудок подступил к горлу. Впервые после войны я увидел нечто подобное. Оставаясь на корточках, я вертел головой во все стороны, опасаясь, что стану следующей жертвой убийцы. Но никого другого поблизости не было. Ни одна машина не стояла на холостом ходу у обочины на Ausstellungsstra ße, проспект по другую сторону деревьев. Я был наедине с трупом Эрнста.


Хотя я никогда не носил его с собой, я пожалел, что у меня не было пистолета. Так называемая легкая дипломатическая миссия превратилась во что-то совершенно другое.


Как только я убедился, что моей собственной жизни не угрожает непосредственная опасность, я вспомнил, зачем я был в Пратере . Я встал, побежал обратно на площадь и уставился на колесо. Четвертая гондола находилась на самом верху, высоко над Веной, откуда пассажиры могли выглянуть и увидеть почти весь город, раскинувшийся по обе стороны аттракциона.


Я заметил телефон-автомат возле арки главного входа, где гости получали карты и информацию о парке. Было время, поэтому я поспешил к нему, опустил нужное количество монет и позвонил по номеру экстренной помощи, который мне дали. Ответил настоящий личный помощник посла. Я сказал ему, что мне нужно поговорить с Томпсоном, но он сказал, что я должен рассказать ему все, что должен сказать. Он знал все о том, что происходило в тот вечер. Когда я передал новость о том, что случилось с моим австрийским агентом, он сказал: "Ради Бога, где сейчас Салай?"


Я объяснил про колесо.


"Христос. Хорошо, оставайтесь на месте. Дождитесь семью и приступайте к выполнению плана. Ваш водитель будет там в... что, десять минут?"


"Это верно. О том, когда семья выходит из поездки."


"Отведите их прямо к месту встречи. Я постараюсь немедленно направить туда оперативного сотрудника ".


Я повесил трубку и вышел в центр площади, чтобы проверить, как продвигается колесо. Четвертая гондола была на отметке "три часа". Осталось недолго. Я вошел в здание "Ризенрад" и пробрался к лестнице, по которой пассажиры выходят из аттракциона. С подножия лестницы я мог видеть нижние гондолы, когда они приближались к погрузочной платформе. Я мог бы увидеть семью, когда они высаживались.


Несмотря на свежий вечерний воздух, моя рубашка пропиталась потом. Где-то в парке был убийца, возможно, не один. Я говорил себе, что существует вероятность того, что убийство Эрнста не имело никакого отношения к семье Салай, но я сомневался в этом. Убийцами были советские агенты, посланные уничтожить семью Салай. Каким-то образом они пронюхали о плане Эрнста. Это означало, что они могли быть где угодно в парке. Знали ли они, как я выгляжу? Они видели, как он передал семью мне? Это было возможно. Сначала они избавились от Эрнста и просто ждали, когда я снова появлюсь с Салаями. Я подумал , что если бы я не переместился в место, где другие люди могли меня видеть, я, возможно, был бы уже мертв.


Четвертая гондола была видна теперь на позиции "Пять часов". Это было следующим, что дошло до погрузочной платформы. Мои часы показывали, что у нас было пять минут до прибытия фургона. Я заметил, что оператор колеса уставился на меня. Когда мы встретились взглядами, он спросил по-немецки: "Могу я вам помочь?"


Я указал на четвертую гондолу и ответил: "Жду их". Затем я заметил окна. Я не видел, чтобы дочь или Салай держали своего сына. Несмотря на приступ паники, я решил, что все они, должно быть, через некоторое время сели. Оператор помахал мне рукой, чтобы я мог встать на платформу и поприветствовать своих друзей. Я стоял на месте и наблюдал, как гондола приближается на дюйм.


Поезд остановился, и оператор открыл двери.


Гондола была пуста.


Я немедленно сменил позу, чтобы снова рассмотреть номер машины спереди, чтобы убедиться, что он у меня правильный. Конечно же, снаружи была нанесена белая цифра четыре. Я вернулся к оператору и спросил: "Что произошло?"


"Что?"


"Где люди, которые были внутри этой гондолы?"


Он казался смущенным. "Некоторые гондолы пусты".


"Я видел, как семья вошла. Я был здесь! Мужчина, женщина, девочка и мальчик."


Оператор пожал плечами, как будто это было не его дело. Он закрыл дверь и направился обратно к пульту управления.


"Подождите! Вы не можете повернуть колесо. Там было -"


"Что?"


Моей первой мыслью было, что я должен попытаться отключить колесо обозрения и выяснить, что, черт возьми, только что произошло. Затем я вспомнил инструкции - приоритетом была крайняя осторожность. Я не мог, чтобы кто-нибудь узнал, что я был там, чтобы помочь духу сбежать из венгерской семьи, которую русский эскадрон смерти хотел убить. А затем произошло осложнение: тело Эрнста лежало на деревьях менее чем в сотне ярдов от того места, где я стоял. Итак, я, запинаясь, сказал: "Возможно, я ошибаюсь. Они в следующей гондоле ". Оператор покачал головой, а затем потянул за рычаг, чтобы запустить мощный двигатель, приводивший в действие "бегемота". Четвертая гондола снова начала свое путешествие по кругу.


Я надеялся, что, возможно, я допустил ошибку. Семья Салай будет в следующем вагоне. Но я знал, что это была тщетная мечта. Я действительно хорош в цифрах, и я помню, что Салаи поднялись на борт гондолы номер четыре.


В следующем вагоне сидели шесть пар подростков, которые смеялись и продолжали вести себя, выскакивая из машины и сбегая вниз по лестнице. Оператор посмотрел на меня, и я пожал плечами. "Я думаю, они уже выбрались. Я поищу их в парке. Он кивнул и вернулся к своей работе. Я спустился по лестнице и прошел через музей на площадь, ошеломленный и напуганный. Следующую минуту я кружил по Ризенрадплац, чтобы убедиться, что все-таки не пропустил их. Конечно, их нигде не было видно.


Я уставился на огромное колесо обозрения, которое теперь двигалось на фоне звездного неба. Парк скоро закроется.


Откуда они вышли?


Была другая платформа, где пассажиры, забронировавшие длительное пребывание в вагоне-ресторане, садились на борт, но она была закрыта и темна. Распорная конструкция, которая поддерживала колесо, не поддавалась спуску. Подниматься на поверхность было бы чрезвычайно опасно. Дети, возможно, не смогли бы этого сделать.


Куда они делись?


Боже мой, они исчезли.


Но это было безумием . Я снова и снова говорил себе, что это просто невозможно. Тому, что произошло, было логичное и разумное объяснение.


Я заметил, что задыхаюсь, отчаянно пытаясь отдышаться. Я посмотрел на свои часы. Ровно семь. Я вышел из парка и попытался беззаботно дойти до угла входа и Аусстеллунгсстра ße . Фургон был там. Водитель увидел, что я еду один, и нахмурился. Я открыла пассажирскую дверь и просунула голову внутрь. Я никогда раньше не видел этого человека.


"Они ушли. Каким-то образом я их потерял ".


"Что?"


Я сел в машину и закрыл дверь. "Поезжайте, и я вам расскажу. Ты можешь отвезти меня обратно за моей машиной ".


Итак, я рассказал ему историю, и он сказал: "Они должны быть там. Они где-то в том парке!"


"Может быть, и так, или, может быть, они уже вышли из этого. Я. Их могли засунуть в машину за то время, которое мне потребовалось, чтобы найти тебя. Клянусь, я посадил их в эту гондолу, наблюдал, как она вращается по кругу, а потом, когда она достигла дна, она была пуста. Я понятия не имею, что, черт возьми, произошло. Это похоже на какой-то трюк Гудини ".


Водитель молчал. Он отвез меня обратно на парковку, где я нашла свою машину и поехала домой. Я боялся идти в посольство на следующее утро. Я знал, как будет звучать моя история. Я действительно все испортил. Моя первая и единственная полевая операция, и я облажался по-королевски. В конце концов, было признано, что меня не следовало посылать выполнять такое деликатное дипломатическое задание, но что я должен был получить пощечину. Следовательно, переезд обратно в Штаты.


О семье Салай больше никто ничего не слышал. Они действительно исчезли в одной из черных дыр, которые существовали по всей карте в те дни. Вы никогда не знали, когда попадете в одну из них, и понятия не имели, что с вами произойдет, когда вы это сделаете. Я списал это на природу зверя - мир призраков. С такими обитателями приходится ожидать необъяснимого.


Остальная часть моей карьеры прошла без происшествий. Я был хорошим аналитиком. Я проделал основательную работу. Я вышел на пенсию. Хотя я часто думал о Салаях. Мои мечты о венском Ризенраде превратились в кошмары. Все, что я видел, были ужасающие образы плачущего мальчика. Перерезанное горло Эрнста. Гондола номер четыре. Мучительно медленно вращающееся колесо. Лица этой безнадежно потерянной семьи.


Призраки.


Для меня это была холодная война. Это была загадка, которая преследовала меня всю оставшуюся жизнь.


И я больше никогда не смотрел "Третьего человека".


О РЕДАКТОРАХ И АВТОРАХ


Джеффри Дивер, бывший журналист, исполнитель народных песен и адвокат, является автором бестселлеров номер один в мире, автором тридцати двух романов и двух сборников рассказов. Его романы продаются в 150 странах и переведены на 25 языков.


Его "Тела, оставленные позади" был назван романом года Международной ассоциацией авторов триллеров, и его триллер Линкольна Райма "Разбитое окно" также был номинирован на эту премию. Он является трехкратным лауреатом премии читателей имени Эллери Квина за лучший короткий рассказ года и был номинирован на семь премий "Эдгар" от "Писатели детективов Америки". Он выиграл "Стальной кинжал" и "Кинжал рассказа" от Ассоциации писателей-криминалистов Великобритании.


Его самые последние романы - "Комната убийств", роман Линкольна Райма, и "XO", триллер Кэтрин Дэнс, для которого он написал альбом песен в стиле кантри-вестерн, доступный на iTunes и в виде компакт-диска.


Читатели могут посетить его веб-сайт по www.jefferydeaver.com .


Рэймонд Бенсон - всемирно известный автор тридцати опубликованных названий. Недавно вышла четвертая книга из его последней серии триллеров "Черный стилет: секреты и ложь", которой предшествовали "Черный стилет", "Черный стилет: черное и белое" и "Черный стилет: звезды и полосы" . Пятая и заключительная глава саги будет опубликована в конце 2014 года. Рэймонд был четвертым - и первым американским - автором официальных романов о Джеймсе Бонде (1996-2002), и в настоящее время его работы собраны в антологиях "Выбор оружия" и "Трилогия союза" . ... . . . . . . Его "рок-н-ролльный триллер" "Темная сторона морга" был номинантом журнала Shamus на лучший оригинальный детективный роман в мягкой обложке 2009 года. Рэймонд также является плодовитым сценаристом, самой последней работой которого являются Homefront - Голос свободы (совместно с Джоном Милиусом) и Hitman: Damnation . Для получения дополнительной информации вы можете посетить www.raymondbenson.com или www.theblackstiletto.net .


Джозеф Файндер - автор десяти романов, ставших бестселлерами New York Times, которого Boston Globe назвала "мастером современного триллера". Изучая русский язык в Йельском университете, он закончил Гарвардский русский исследовательский центр и много писал о советской политике и разведке до публикации своего первого романа "Московский клуб", который был назван Publishers Weekly одним из десяти лучших шпионских романов всех времен.


"Инстинкт убийцы" был признан лучшим романом года по версии международных авторов триллеров, а в 2013 году на экраны вышел крупный кинофильм, основанный на "Паранойе", с Харрисоном Фордом, Гэри Олдманом и Лиамом Хемсвортом в главных ролях. Роман особо тяжкие преступления стала хитом фильм с участием Морган Фриман и Эшли Джадд. Член Совета по международным отношениям и Ассоциации бывших офицеров разведки, он живет в Бостоне. Его последняя книга "Подозрение" (Даттон, 2014).


Джон Лескруарт - автор двадцати четырех романов, пятнадцать из которых стали бестселлерами New York Times. Libraries Unlimited относит его к "100 самым популярным авторам триллеров и саспенса". Его книги были переведены тиражом более десяти миллионов экземпляров на двадцать два языка более чем в семидесяти пяти странах, а его рассказы вошли во многие сборники. Первый роман Джона "Солнечный ожог" получил премию Джозефа Генри Джексона. "Мертвый ирландец" и "13-й член жюри" были номинированы на "Шеймус" и "Энтони" за лучший детективный роман соответственно; дополнительно 13-й член жюри включен в международное издание авторов триллеров "100 обязательных к прочтению триллеров всех времен". Неопровержимые доказательства вошли в "Список литературы для полного идиота". "Подозреваемый" был признан Американской ассоциацией авторов книгой 2007 года. Книги Джона были выбраны Литературной гильдией, Гильдией детективов и клубом "Книга месяца".


Гейл Линдс - "Королева шпионажа", ставшая бестселлером"Нью-Йорк таймс". Ее недавний роман "Книга шпионов" был назван одним из пяти лучших триллеров 2011 года по версии библиотечного журнала.Ее роман "Маскарад" входит в десятку лучших шпионских романов всех времен по версии Publishers Weekly. Она является членом Ассоциации офицеров разведки и соучредителем (совместно с Дэвидом Морреллом) Международной организации авторов триллеров I.T.W. Гейл заинтересовала Джона К. Шелдона художественной литературой после того, как они поженились в 2011 году. Джон, бывший судья штата Мэн и приглашенный научный сотрудник Гарвардской школы права, часто публиковался в юридических журналах. Теперь он предпочитает писать художественную литературу, потому что "вы можете все взорвать и подмазать людей". Они живут вместе на четырнадцати акрах леса за пределами Портленда, штат Мэн.


Сара Парецки выросла в Канзасе во время холодной войны, когда антикоммунистические страхи были на пике. Ее отец, клеточный биолог, отправился в Братиславу на встречу со своими чешскими коллегами в 1964 году. По дороге домой он ввел себе их штамм риккетсий. Парецки любит золотистых ретриверов, ненавидит идеологии, а также является автором романов В. И. Варшавски и обладателем "Алмазного кинжала" и "Эдгара" за пожизненные достижения в качестве автора детективов.


Гэри Александер написал тринадцать романов, включая "Добычу", четвертый в серии детективов с участием комика Бастера Хайтауэра. "Исчезнувшие", первый фильм из серии, был выбран для Universal Pictures.


Он написал более 150 коротких рассказов и продал статьи о путешествиях в шесть крупных ежедневных изданий.


"Леди дракон", его роман о Вьетнаме, публикуется издательством Istoria Books и доступен как в электронном виде, так и в печатном виде по запросу. Его веб-сайт www.garyralexander.com .


Алан Кук пишет детективные романы, в том числе серию "Амнезия Кэрол Голден". Кэрол Голден - не ее настоящее имя. Она называет себя этим именем в "Забудь вспомнить", когда ее бьют по голове, и она не может вспомнить, кто она или что-либо о своем прошлом. В "Относительно мертвой" она восстановила свою личность, но не большую часть своей памяти. Пытаясь наладить контакт с кузенами, она обнаруживает, что они обречены на смерть, и она может стать следующей. "Опасный ветер" застает ее за работой с теневой группой правительственных агентов и путешествием по всем семи континентам, чтобы задержать бывшего парня, которого она не помнит, который предположительно пытается посеять мировой хаос. Алан также сотрудничал с иллюстратором Джанель Карбахаль при создании детской книги "Танцы с быками" .


Брендан Дюбуа из Эксетера, штат Нью-Гэмпшир, является отмеченным наградами автором почти 130 коротких рассказов и шестнадцати романов, включая его последний, "Фатальная гавань" ("Преступление Пегаса"), часть серии детективов Льюиса Коула. Его рассказы появлялись в журналах Playboy, Ellery's Queen's Mystery Magazine, Alfred Hitchcock's Mystery Magazine, журнале фэнтези и научной фантастики, а также в многочисленных сборниках, включая "Лучшие американские детективные истории века", опубликованные в 2000 году издательством Houghton-Mifflin, а также "Лучший американский нуар века", опубликованный в 2010 году. Его рассказы дважды принесли ему премию Шеймуса от ассоциации писателей-частных детективов Америки, а также принесли ему три номинации на премию Эдгара Аллана По от ассоциации писателей-детективщиков Америки. Он тоже опасность!чемпион игрового шоу. Вы можете посетить его веб-сайт по www.BrendanDuBois.com .


Бев Винсент - автор трех книг: дорога к Темной Башне (номинирован на премию Брэма Стокера премия), Стивен Кинг иллюстрированный Спутник (номинация кочегаром и Эдгар), и, совсем недавно, Темная Башня компаньон . Он опубликовал более семидесяти коротких рассказов, в том числе появившихся в журнале детективов Эллери Куина "Тонкий лед" (за рассказ Эла Бланчарда "Ограбление банка", удостоенный премии) и антологии MWA "Голубая религия" . Он был редактором Cemetery Dance с 2001 года является оригинальным участником сообщества блогов Storytellers Unplugged и пишет обзоры книг для Onyx Reviews. Его веб-сайт bevvincent.com .


Катя Лиф - автор нескольких криминальных романов-бестселлеров международного уровня. Ее последние деньги, убить , в четвертой партии ее Карин Шеффер серии, которая была опубликована в 2013 году на пластинки. Она преподает художественную литературу в Новой школе на Манхэттене и живет со своей семьей в Бруклине. Вы можете посетить ее на katialief.com .


Вики Дудера - первоклассный агент по недвижимости в оживленной фирме в прибрежном Камдене, штат Мэн, и автор книги "Тайны Дарби Фарра", опубликованной издательством Midnight Ink и рассказывающей об агенте по недвижимости Дарби Фарре, который раскрывает преступления и заключает сделки. Ее дебютный роман "Дом, за который можно умереть" был признан лучшим чтением 2010 года по версии журнала "Саспенс" . Ее последняя и пятая книга в серии - "Убийца сделок" . Deal Killer .


Когда Вики не пишет, она любит кататься на велосипеде, ходить в походы и плавать под парусом со своей семьей, а также быть волонтером в своем любимом деле "Среда обитания для человечества". Она ковала гвозди от штата Мэн до Флориды, помогая строить простые и доступные дома Habitat, и в настоящее время является президентом своего местного филиала.


Помимо MWA, Вики принадлежит к Sisters in Crime и Национальной ассоциации риэлторов. Вы можете прочитать больше о ней на vickidoudera.com .


Джонатан Стоун пишет большую часть своих произведений в пригородном поезде между пригородом Коннектикута и Манхэттеном, где он является креативным директором рекламного агентства в центре города. Его пятый и последний роман "День переезда" был опубликован в марте и был выбран Ником Векслером и Стивом Шварцем для экранизации. Выпускник Йельского университета, Джон женат, сын и дочь учатся в колледже. Его предыдущий рассказ "Изгородь" появился в прошлогодней антологии MWA The Mystery Box .


Джиджи Вернон выросла в Вашингтоне, округ Колумбия. Будучи ребенком холодной войны, она всегда была очарована нашим так называемым врагом Россией. Она изучала русский язык и историю в Джорджтаунском университете и получила степень доктора философии по истории в Государственном университете Нью-Йорка. Ее короткие рассказы, действие которых происходит в различные исторические периоды времени и в разных местах, появлялись в журнале "Тайна" Альфреда Хичкока и в других изданиях. В настоящее время она проживает в северной части штата Нью-Йорк и всегда считала преступлением отсутствие в ее шкафу красивой дизайнерской одежды, сумочек и обуви.


Джозеф Уоллес достаточно взрослый, чтобы помнить 1966 год, когда ВВС Соединенных Штатов потеряли водородную бомбу в океане у берегов Испании - инцидент, вдохновивший его на написание "Глубокого погружения" для этого сборника. Он является автором двух романов: алмаз, рубин (2010), исторического романа, в его родном Бруклине, и по инвазивным видам (2013), конец света боевик. Его рассказы появлялись в журнале Ellery's Queen's Mystery Magazine, "Балтимор Нуар", "Бронкс Нуар", "Бруклин вкрутую" и в предыдущей антологии MWA "Обвинение прекращено" 2009 года под редакцией Линды Фэйрстайн. Его рассказ "Пользовательские декорации", вошедший в эту антологию, был выбран Ли Чайлдом и Отто Пензлером в номинации "Лучшие американские детективные истории 2010" . Джо живет к северу от Нью-Йорка со своей женой и детьми, чересчур вспыльчивой собакой и навязчивой кошкой.


Роберт Манджо публиковал короткие рассказы в различных журналах и антологиях. Его работы побеждали в конкурсах, спонсируемых Гильдией писателей Чаттануги и писателями-фантастами Роки Маунтин. Он женат и живет в Нэшвилле, штат Теннесси. Вы можете посетить его веб-сайт по www.robertmangeot.com .


Т. Джефферсон Паркер является автором двадцати романов преступления, в том числе молчаливый Джо и Калифорния девушка , оба из которых выиграл Эдгар награду за лучшую загадку. Его роман "Лагуна" тепло было сделано в ГБО кино, и его книги были переведены на четырнадцать языков. Его последние шесть книг - это "Пограничный секстет", в котором агент оперативной группы ATF Чарли Худ пытается остановить поток незаконного огнестрельного оружия, ввозимого контрабандой из США в Мексику. Паркер любит рыбалку, пешие прогулки и езду на велосипеде. Он живет в Южной Калифорнии со своей семьей.


Лора Липпман опубликовала девятнадцать романов, одну новеллу и сборник коротких рассказов. Ее работа включает в себя серию "Тесс Монаган" и несколько самостоятельных книг, в том числе "Every Secret Thing", которая была адаптирована для экрана. Ее работа была удостоена премий Эдгара, Энтони, Агаты, Ниро Вульфа, Квилла, Барри, Макавити и Гамшоу. Она живет в Балтиморе и Новом Орлеане.


Кэтрин Невилл, автора бестселлеров New York Times, называли женщиной Умберто Эко, Александра Дюма, Чарльза Диккенса и Стивена Спилберга. Publishers Weekly и Library Journal считают, что ее новаторский первый роман "Восемь" проложил путь к приключенческим книгам, таким как "Код Да Винчи" .


Предыдущая двадцатилетняя карьера Невилл в качестве международного компьютерного руководителя в таких компаниях, как Министерство энергетики, IBM, ОПЕК и Bank of America, привела к тому, что ей пришлось пожить в шести странах на трех континентах; на ее пути были яркие работы в качестве профессионального художника-портретиста, фотографа, помощника официанта и фотомодели. Она использует этот опыт, чтобы обогатить свой вымысел. Ее книги, отмеченные наградами, переведены на сорок языков в восьмидесяти восьми странах.


Дж. А. Джэнс - автор бестселлера "Нью-Йорк таймс", автор сорока семи современных детективов в четырех разных сериях - "Дж. П. Бомонт", "Джоанна Брейди", "Семья Уокер" и "Эли Рейнольдс". Она родилась в Южной Дакоте и выросла в Бисби, штат Аризона, а теперь делит свое время между домами в Тусоне, штат Аризона, и в Бельвью, штат Вашингтон.