# Викторианский набор детективов - Лунный камень, Холодный дом, леди Молли из Скотленд-Ярда и многое другое

Аноним Сборник

Аннотация


Эдгар Аллан По, Чарльз Диккенс и Уилки Коллинз [по, Эдгар Аллан и Диккенс, Чарльз и Коллинз, Уилки]


Викторианский набор детективов - Лунный камень, Холодный дом, леди Молли из Скотленд-Ярда и многое другое


X ЖЕНЩИНА В БОЛЬШОЙ ШЛЯПЕ


ЛЕДИ МОЛЛИ всегда считала, что если бы перст Судьбы указал нам на "Мэтис" на Риджент-стрит, а не на "Лайонс", как на наиболее подходящее место для того, чтобы выпить чашечку чая в тот день, мистер Калледон был бы жив в настоящий момент.


Моя дорогая леди совершенно уверена - и нет нужды говорить, что я разделяю ее веру в себя, - что она предвидела намерения убийцы и таким образом предотвратила одно из самых жестоких и бездушных преступлений, которые когда-либо совершались в центре Лондона.


Мы с ней были на дневном спектакле "Трильби" и пили чай у Лайонса, который находится прямо напротив венского кафе Матиса на Риджент-стрит. С того места, где мы сидели, открывался вид на улицу и кафе, которое в течение последнего часа было очень переполнено.


Мы засиделись за нашим поджаренным маффином до шести вечера, когда наше внимание привлек необычный переполох, возникший как снаружи, так и в ярко освещенном месте через дорогу.


Мы видели, как двое мужчин выбежали из дверей и вернулись минуту или две спустя в сопровождении полицейского. Вы знаете, каков неизбежный результат такого разбирательства в Лондоне. В течение трех минут у дома Матиса собралась толпа. К тому времени уже собрались еще два или три констебля, и им было нелегко охранять вход от незваных гостей.


Но моя дорогая леди, чуткая, как ищейка, поспешно оплатила счет и, не дожидаясь, чтобы посмотреть, следую я за ней или нет, быстро пересекла дорогу, и в следующий момент ее изящная фигура затерялась в толпе.


Я пошел за ней, движимый любопытством, и вскоре увидел ее за оживленной беседой с одним из наших людей. Я всегда думал, что у леди Молли должны быть глаза на затылке, иначе как она могла знать, что я сейчас стою у нее за спиной? В любом случае, она поманила меня, и мы вместе вошли к Матису, к большому удивлению и гневу менее удачливой публики.


Обычно веселое местечко действительно печально преобразилось. В одном углу официантки в изящных чепцах и фартуках, сблизив головы, оживленно перешептывались друг с другом, бросая украдкой взгляды на небольшую группу, собравшуюся перед одним из тех симпатичных альковов, которые, как вы знаете, тянутся вдоль всех стен большой чайной у Матиса.


Здесь двое наших людей были заняты карандашом и записной книжкой, в то время как одна светловолосая официантка, заливаясь слезами, по-видимому, сообщала им много не относящейся к делу и путаной информации.


Как я понял, за старшим инспектором Сондерсом уже послали; констебли, столкнувшиеся с этой экстраординарной трагедией, бросали тревожные взгляды в сторону главного входа, одновременно задавая обычные вопросы молодой официантке. А в самой нише, приподнятой над полом комнаты парой покрытых ковром ступенек, причина всей этой суматохи, всей этой тревоги и всех этих слез, сидела, съежившись, на стуле, положив руки прямо на стол с мраморной столешницей, на котором все еще были разбросаны обычные принадлежности для послеобеденного чаепития. Верхняя часть тела, безвольная, без костей и искривленная, наполовину прислоненная к стене, наполовину откинувшаяся на вытянутые руки, довольно ясно рассказывала о своей жуткой истории смерти.


Прежде чем мы с моей дорогой леди успели задать какие-либо вопросы, на такси приехал Сондерс. Его сопровождал медицинский работник, доктор Таунсон, который сразу же занялся покойником, в то время как Сондерс быстро подошел к леди Молли.


"Шеф предложил послать за вами, - быстро сказал он. - он звонил вам, когда я уходил. В этом деле замешана женщина, и мы будем во многом полагаться на вас ".


"Что случилось?" - спросила моя дорогая леди, чьи прекрасные глаза загорелись возбуждением при одном намеке на работу.


"У меня есть лишь несколько отдельных деталей, - ответил Сондерс, - но главный свидетель - вон та желтоволосая девушка. Мы узнаем от нее все, что сможем, сразу после того, как доктор Таунсон выскажет нам свое мнение ".


Офицер медицинской службы, стоявший на коленях рядом с мертвецом, теперь поднялся и повернулся к Сондерсу. Его лицо было очень серьезным.


"Насколько я понимаю, все дело достаточно простое", - сказал он. "Мужчина был убит чудовищной дозой морфия, введенного, без сомнения, в эту чашку шоколада", - добавил он, указывая на чашку, в которой все еще оставались остатки холодного густого напитка.


"Но когда это произошло?" - спросил Сондерс, поворачиваясь к официантке.


"Я не могу сказать", - ответила она, говоря с явной нервозностью. "Джентльмен пришел очень рано с дамой, где-то около четырех. Они направились прямо к этому алькову. Зал только начинал заполняться, и заиграла музыка ".


"И где эта леди сейчас?"


"Она ушла почти сразу. Она заказала чай для себя и чашку шоколада для джентльмена, а также кексы и пирожные. Примерно через пять минут после этого, когда я проходил мимо их столика, я услышал, как она сказала ему. "Боюсь, мне пора идти, иначе "Джей" закроется, но я вернусь меньше чем через полчаса. Ты подождешь меня, не так ли?"


"Тогда джентльмен выглядел нормально?"


"О, да", - сказала официантка. "Он только начал потягивать шоколад и просто сказал "С'лонг", когда она взяла свои перчатки и муфту, а затем вышла из магазина".


"И с тех пор она не возвращалась?"


"Нет".


"Когда вы впервые заметили, что с этим джентльменом что-то не так?" - спросила леди Молли.


"Ну, - сказала девушка с некоторым колебанием, - я посмотрела на него раз или два, пока ходила туда-сюда, потому что он, безусловно, казался упавшим всей кучей. Конечно, я подумала, что он пошел спать, и поговорила о нем с управляющей, но она подумала, что мне следует ненадолго оставить его в покое. Потом мы были очень заняты, и я больше не обращал на него внимания, примерно до шести часов, когда большинство посетителей послеобеденного чая разошлись, и мы начали накрывать столы к ужину. Тогда я, конечно, подумал, что с этим человеком что-то не так. Я позвонил управляющей, и мы послали за полицией."


"А леди, которая была с ним вначале, какой она была? Узнали бы вы ее снова?" поинтересовался Сондерс.


"Я не знаю", - ответила девушка. "Видите ли, мне приходится заниматься такими толпами людей днем, что я не могу заметить каждого. И на ней была одна из тех огромных грибных шляпок; никто не смог бы разглядеть ее лица - не больше подбородка, - если бы не заглянул прямо под шляпу ".


"Не могли бы вы еще раз узнать шляпу?" - спросила леди Молли.


"Да, я думаю, что должна", - сказала официантка. "Он был из черного бархата и с множеством перьев. Это было грандиозно ", - добавила она со вздохом восхищения и тоски по монументальному головному убору.


Во время рассказа девушки один из констеблей обыскал карманы убитого. Среди прочих предметов он нашел несколько писем, адресованных Марку Калледону, эсквайру, некоторые с адресом на Ломбард-стрит, другие с адресом на Фитцджонс-авеню, Хэмпстед. Инициалы М. К., которые были как на шляпе, так и на серебряной оправе футляра для писем, принадлежавшего несчастному джентльмену, без сомнения, подтверждали его личность.


Дом на Фицджонс-авеню почему-то не наводит на мысль о холостяцком заведении. Даже когда Сондерс и другие мужчины просматривали вещи покойного, леди Молли уже думала о его семье - детях, возможно, жене, матери - кто мог сказать?


Какие ужасные новости сообщить ничего не подозревающей счастливой семье, которая, возможно, даже сейчас ожидает возвращения отца, мужа или сына, в тот самый момент, когда он лежит убитый в общественном месте, жертва какого-то отвратительного заговора или женской мести!


Как сказали бы наши любезные друзья в Париже, сразу бросилось в глаза, что в деле замешана женщина - женщина, которая надела гигантскую шляпу с очевидной целью остаться неопознанной, когда в тот день встал вопрос о спутнице несчастной жертвы, требующей решения. И все эти факты, чтобы представить их будущей жене или встревоженной матери!


Как, без сомнения, вы уже предвидели, леди Молли взвалила трудную задачу на свои добрые плечи. Мы с ней вместе поехали в Лорбери-хаус на Фицджонс-авеню, и на вопрос слуги, открывшего дверь, дома ли его хозяйка, нам ответили, что леди Айрин Калледон в гостиной.


Моя история не основана на чувствах, поэтому я не собираюсь подробно останавливаться на этом интервью, которое было одним из самых болезненных моментов, которые, насколько я помню, мне довелось пережить.


Леди Ирен была молода - я бы сказал, не двадцати пяти лет, - миниатюрна и хрупка на вид, но со спокойным достоинством в манерах, которое производило самое сильное впечатление. Как вы знаете, она была ирландкой, дочерью графа Ативилла, и, похоже, вышла замуж за мистера Марка Калледона, несмотря на яростное сопротивление со стороны своей семьи, которая была столь же бедна, сколь и аристократична, в то время как у мистера Калледона были большие перспективы и великолепный бизнес, но у него не было ни предков, ни высоких связей. Она была замужем всего шесть месяцев, бедняжка, и, судя по всему, боготворила своего мужа.


Леди Молли с бесконечным тактом сообщила ей новость, но не тут-то было! Это был потрясающий удар - не так ли?- иметь дело с молодой женой, которая теперь вдова; и незнакомец так мало мог сказать в этих обстоятельствах. Даже нежный голос моей дорогой леди, ее убедительное красноречие, ее добрые слова звучали пусто и условно перед лицом такого ужасающего горя.


2


Конечно, все ожидали, что расследование раскроет что-то из внутренней жизни убитого человека - фактически, позволит чрезмерно нетерпеливой публике заглянуть в тайный сад мистера Марка Калледона, где гуляла леди, носившая ненормально большие бархатные шляпы, и которая лелеяла в своем сердце одну из тех ужасных обид на мужчину, которая может найти удовлетворение только в преступлении.


В равной степени, конечно, расследование не выявило ничего такого, о чем общественность уже не знала. Молодая вдова была крайне сдержанна в рассказах о жизни своего покойного мужа, а все слуги были новоприбывшими, когда молодая пара, только что вернувшаяся из свадебного путешествия, организовала свое новое хозяйство в Лорбери-Хаусе.


У покойного была старая тетя - миссис Стейнберг, которая жила с Калледонами, но в настоящий момент была очень больна. Кто-то в доме - вероятно, один из младших слуг - по глупости рассказал ей все подробности ужасной трагедии. После этого инвалид с поразительной силой настояла на том, чтобы дать показания под присягой, которые, по ее желанию, должны быть представлены присяжным коронера. Она хотела торжественно засвидетельствовать честность своего покойного племянника Марка Калледона на случай, если личность таинственной женщины в большой шляпе натолкнет злобно настроенные умы на мысль о скандале.


"Марк Калледон был единственным племянником, которого я любила", - заявила она с торжественным акцентом. "Я показал свою любовь к нему, завещав ему большое состояние, которое я унаследовал от покойного мистера Стейнберга. Марк был душой чести, иначе я должен был вычеркнуть его из своего завещания, как я сделал с другими моими племянниками и племянниц. Я вырос в шотландской семье, и я ненавижу всю эту современную быстроту и подтянутость, которые являются лишь другими словами для того, что я называю расточительством ".


Излишне говорить, что заявление старой леди, каким бы торжественным оно ни было, не имело никакого значения для прояснения тайны, которая окружала смерть мистера Марка Калледона. Но поскольку миссис Стейнберг говорила о "других племянниках", которых она вычеркнула из своего завещания в пользу убитого мужчины, полиция направила запросы в эти различные инстанции.


У мистера Марка Калледона, безусловно, было несколько братьев и сестер, а также двоюродных братьев, которые в разное время - обычно за те или иные провинности - навлекали на себя гнев строгой старой леди. Но, похоже, из-за этого в семье не было никаких неприязненных отношений. Миссис Стейнберг была единственной хозяйкой своего состояния. С таким же успехом она могла бы полностью завещать его какой-нибудь больнице или одному конкретному племяннику, которого она любила, и различные родственники в целом были рады, что деньги останутся в семье, а не будут выброшены за границу.


Тайна, окружающая женщину в большой шляпе, углублялась с течением дней. Как вы знаете, чем больше времени проходит между совершением преступления и установлением личности преступника, тем больше у последнего шансов остаться на свободе.


Несмотря на напряженные усилия и тщательные расспросы всех сотрудников Мэтиса, никто не смог дать очень точного описания леди, которая пила чай с покойным в тот роковой день.


Первый проблеск света на загадочное происшествие был брошен примерно три недели спустя молодой женщиной по имени Кэтрин Харрис, которая работала горничной в Лорбери-хаусе, когда мистер и леди Айрин Калледон вернулись из свадебного путешествия.


Я должен сказать вам, что миссис Стейнберг умерла через несколько дней после расследования. Волнение было слишком сильным для ее ослабевшего сердца. Незадолго до своей смерти она передала своему банкиру 250 фунтов стерлингов, эта сумма должна была быть выплачена любому лицу, предоставившему информацию, которая привела бы к задержанию и осуждению убийцы мистера Марка Калледона.


Это предложение подстегнуло всеобщее рвение и, я полагаю, побудило Кэтрин Харрис осознать то, что все это время было ее очевидным долгом.


Леди Молли увидела ее в личном кабинете шефа полиции и приложила немало усилий, чтобы распутать нити запутанного повествования девушки. Но основной смысл истории Харриса заключался в том, что иностранная леди однажды посетила Лорбери-Хаус, примерно через неделю после того, как хозяин и хозяйка вернулись из своего медового месяца. Леди Ирен в это время не было дома, и мистер Калледон увидел леди в своей курительной.


"Она была очень красивой дамой, - объяснил Харрис, - и была прекрасно одета".


"Она носила большую шляпу?" - спросил шеф.


"Я не помню, был ли он особенно большим", - ответила девушка.


"Но ты помнишь, какой была эта леди?" предложила леди Молли.


"Да, довольно неплохо. Она была очень, очень высокой и очень привлекательной ".


"Узнали бы вы ее снова, если бы увидели?" воссоединился с моей дорогой леди.


"О, да, я думаю, что да", - ответила Кэтрин Харрис.


К сожалению, помимо этих заверений девушка не могла сказать ничего определенного. Иностранная леди, похоже, около часа беседовала наедине с мистером Калледоном, по истечении которого леди Ирен вернулась домой.


В тот день дворецкого не было дома, и именно Харрис впустила свою хозяйку, и поскольку последняя не задавала вопросов, девушка не сообщила добровольно, что у ее хозяина был посетитель. Она вернулась в комнату для прислуги, но пять минут спустя в курительной раздался звонок, и ей пришлось снова бежать наверх. Иностранная леди была тогда в холле одна и, очевидно, ждала, когда ее выпроводят. Харрис так и сделал, после чего мистер Калледон вышел из своей комнаты, и, по словам девушки, "он вел себя ужасно".


"Я не знала, что сделала что-то настолько плохое, - объяснила она, - но хозяин казался совершенно взбешенным и сказал, что я не настоящая горничная, иначе я бы знала, что посетителей нельзя впускать вот так сразу. Мне следовало сказать, что я не знаю, дома ли мистер Калледон; что я пойду и посмотрю. О, он действительно набросился на меня! " - многословно продолжила Кэтрин Харрис. "И я полагаю, он пожаловался хозяйке, потому что она уведомила меня об этом на следующий день".


"И с тех пор вы ни разу не видели иностранку?" - заключила леди Молли.


"Нет; она никогда не приходила, пока я был там".


"Кстати, как вы узнали, что она иностранка. Она говорила как иностранка?"


"О, нет", - ответила девушка. "Она почти ничего не говорила - только спрашивала о мистере Калледоне, - но выглядела как француженка".


Эта неопровержимая логика завершила заявление Кэтрин. Ей очень хотелось знать, получит ли она сама 250 фунтов стерлингов, если иностранку повесят за убийство.


Получив заверения леди Молли, что она непременно это сделает, она удалилась, явно довольная.


3


"НУ что ж! мы не стали ближе, чем были раньше, - сказал шеф полиции с нетерпеливым вздохом, когда дверь за Кэтрин Харрис закрылась.


"Ты так не думаешь?" вежливо присоединилась к леди Молли.


"Считаете ли вы, что то, что мы только что услышали, помогло нам выяснить, кем была женщина в большой шляпе?" - несколько раздраженно возразил шеф полиции.


"Возможно, нет", - ответила моя дорогая леди со своей милой улыбкой, - "но это может помочь нам выяснить, кто убил мистера Калледона".


Этим загадочным заявлением она заставила шефа замолчать и, наконец, вышла из его кабинета, сопровождаемая своей верной Мэри.


Следуя показаниям Кэтрин Харрис, описание леди, которая разыскивалась в связи с убийством мистера Калледона, было очень широко распространено, и в течение двух дней после интервью с бывшей горничной в том же офисе состоялось еще одно очень важное интервью.


Леди Молли работала с шефом над какими-то отчетами, пока я стенографировал за боковым столом, когда один из мужчин принес карточку, и в следующий момент, не дожидаясь ни разрешения войти, ни более официального объявления, великолепное видение буквально вплыло в покрытый пылью маленький задний офис, наполнив его атмосферой пармских фиалок и русской кожи .


Не думаю, что я когда-либо видел более красивую женщину в своей жизни. Высокая, с великолепной фигурой и идеальной осанкой, она смутно напомнила мне портреты покойной императрицы Австрии. Более того, эта леди была одета безупречно и носила большую шляпу, украшенную множеством перьев.


Шеф инстинктивно поднялся, чтобы поприветствовать ее, в то время как леди Молли, спокойная и невозмутимая, смотрела на нее с насмешливой улыбкой.


"Вы знаете, кто я, сэр", - начала посетительница, как только грациозно опустилась в кресло. "Мое имя указано на этой карточке. Насколько я понимаю, моя внешность в точности соответствует внешности женщины, которая предположительно убила Марка Калледона ".


Она сказала это так спокойно, с таким совершенным самообладанием, что у меня буквально перехватило дыхание. Шеф полиции, казалось, тоже был метафорически сбит с ног. Он попытался пробормотать ответ.


"О, не утруждайте себя, сэр!" она прервала его с улыбкой. "Моя домовладелица, моя прислуга, мои друзья - все прочитали описание женщины, убившей мистера Калледона. В течение последних двадцати четырех часов за мной наблюдала ваша полиция, поэтому я пришел к вам по собственному желанию, прежде чем они пришли арестовать меня в моей квартире. Я не слишком тороплюсь, не так ли? " спросила она с тем же холодным безразличием, которое было так поразительно, учитывая тему ее разговора.


Она говорила по-английски с едва заметным иностранным акцентом, но я вполне понял, что имела в виду Кэтрин Харрис, когда сказала, что леди выглядит "как француженка". Она определенно не была похожа на англичанку, и когда я увидел ее имя на карточке, которую шеф вручил леди Молли, я сразу определил ее как венку. Мисс Элизабет Левенталь обладала всем тем шармом, изяществом, элегантностью, которые ассоциируются с австрийскими женщинами больше, чем с представительницами любой другой нации.


Неудивительно, что шефу было трудно сказать ей, что на самом деле полиция собиралась в то же утро подать заявку на ордер на ее арест по обвинению в умышленном убийстве .


"Я знаю, я знаю", - сказала она, казалось, угадав его мысли; "но позвольте мне сразу сказать вам, сэр, что я не убивала Марка Калледона. Он обошелся со мной постыдно, и я бы охотно устроила скандал, просто чтобы досадить ему; он стал таким респектабельным и сдержанным. Но между скандалом и убийством лежит огромная пропасть. Вы так не думаете, мадам", - добавила она, впервые поворачиваясь к леди Молли.


"Несомненно", - ответила моя дорогая леди с той же насмешливой улыбкой.


"Огромная пропасть, которую, без сомнения, мисс Элизабет Левенталь сможет наилучшим образом продемонстрировать магистрату завтра", - ответил шеф полиции с официальной строгостью.


Мне показалось, что на несколько секунд леди утратила уверенность в себе при этом очевидном предложении - румянец на ее щеках, казалось, исчез, а между ее прекрасными глазами появились две жесткие морщинки. Но, испуганная или нет, она быстро взяла себя в руки и тихо сказала:


"Теперь, мой дорогой сэр, давайте поймем друг друга. Я пришел сюда именно с этой целью. Я так понимаю, что вы не хотите, чтобы ваша полиция выглядела нелепо, так же как я не хочу скандала. Я не хочу, чтобы детективы слонялись по моей квартире, допрашивая моих соседей и слуг. Они, конечно, скоро выяснят, что я не убивала Марка Калледона; но вокруг меня будет царить атмосфера полиции, а я - я предпочитаю пармские фиалки, - добавила она, поднося к носу изящно надушенный носовой платок.


"Значит, вы пришли сделать заявление?" - спросил шеф.


"Да, - ответила она, - я расскажу вам все, что знаю. Мистер Калледон был помолвлен со мной; затем он встретил дочь графа и подумал, что она больше понравится ему в качестве жены, чем простая мисс Левенталь. Полагаю, меня следует считать нежелательной парой для молодого человека, у которого есть весьма респектабельная и чванливая тетя, которая оставила бы ему все свои деньги только при условии, что он заключит подходящий брак. У меня есть голос, и я приехала в Англию два года назад изучать английский, чтобы петь в оратории в Альберт-холле. Я встретила Марка на пароходе Кале-Дувр, когда он возвращался из отпуска за границей. Он влюбился в меня и вскоре попросил стать его женой. После некоторых колебаний я приняла его предложение; мы обручились, но он сказал мне, что наша помолвка должна оставаться в секрете, поскольку у него есть старая тетя, на которую он возлагал большие надежды, и которая может не одобрить его женитьбу на иностранке, у которой нет связей и которая является профессиональной певицей. С этого момента я не доверял ему и не был очень удивлен, когда постепенно его привязанность ко мне, казалось, остыла. Вскоре после этого он сообщил мне, довольно бессердечно, что передумал и собирается жениться на какой-нибудь шикарной английской леди. Мне было все равно, но я хотел наказать его, устроив скандал, вы понимаете. Я пошел к нему домой, просто чтобы побеспокоить его, и в конце концов решил возбудить против него иск за нарушение обещания. Я знаю, это расстроило бы его; без сомнения, его тетя вычеркнула бы его из своего завещания. Это все, чего я хотел, но я не заботился о нем настолько, чтобы убить его ".


Каким-то образом ее рассказ убедил. Мы все были явно впечатлены. Один только шеф выглядел явно встревоженным, и я мог прочесть, что творилось у него в голове.


"Как вы сказали, мисс Левенталь, - возразил он, - полиция выяснила бы все это в течение следующих нескольких часов. Как только нам стало известно о вашей связи с убитым человеком, нам стало легко просматривать записи о вашем прошлом и о нем самом. Также нет сомнений, - добавил он вкрадчиво, - что наши люди вскоре получили бы в свое распоряжение единственное неоспоримое доказательство вашей полной невиновности в отношении того рокового дня, проведенного в кафе Матиса".


"Что это?" - вежливо поинтересовалась она.


"Алиби".


"Ты имеешь в виду, где я был в то время, когда Марка убивали в чайной?"


"Да", - сказал шеф.


"Я вышла прогуляться", - тихо ответила она.


"Может быть, пройтись по магазинам?"


"Нет".


"Вы встретили кого-нибудь, кто помнил бы обстоятельства - или ваши слуги могли бы сказать, в какое время вы пришли?"


"Нет, - сухо повторила она, - я никого не встретила, потому что быстро прогулялась по Примроуз-Хилл. Двое моих слуг могли сказать только, что я вышел в три часа дня в тот день и вернулся после пяти."


На минуту или две в маленьком кабинете воцарилась тишина. Я мог слышать скрежет ручки, которой шеф лениво выводил геометрические фигуры в своем блокноте.


Леди Молли была совершенно неподвижна. Ее большие, сияющие глаза были прикованы к красивой женщине, которая только что рассказала нам свою странную историю с ее необъяснимым продолжением, ее тайной, которая стала еще более загадочной с последней фразой, которую она произнесла. Я был уверен, что мисс Левенталь осознавала грозящую ей опасность. Я недостаточно психолог, чтобы знать, было ли это чувством вины или просто страхом, который сейчас искажал красивые черты, ожесточая лицо и заставляя губы дрожать.


Леди Молли нацарапала несколько слов на клочке бумаги, который затем передала шефу. Мисс Левенталь прилагала видимые усилия, чтобы успокоить свои нервы.


"Это все, что я должна вам сказать", - сказала она голосом, который звучал сухо и резко. "Думаю, мне пора домой".


Но она не поднялась со своего стула и, казалось, колебалась, как будто боялась, что ей не дадут разрешения уйти.


К ее очевидному удивлению - и, должен добавить, к моему собственному - шеф немедленно поднялся и сказал вполне по-городски:


"Я очень благодарен вам за полезную информацию, которую вы мне предоставили. Конечно, мы можем рассчитывать на ваше присутствие в городе в течение следующих нескольких дней, не так ли?"


Она, казалось, испытала огромное облегчение, и к ней сразу вернулось ее прежнее очарование манер и элегантность поведения. Красивое лицо озарилось улыбкой.


Шеф кланялся ей в совершенно иностранной манере, и, несмотря на ее видимую уверенность, она смотрела на него очень пристально. Затем она подошла к леди Молли и протянула ей руку.


Моя дорогая леди приняла это без малейших колебаний. Я, который знал, что именно несколько слов, наспех нацарапанных леди Молли, определили поведение шефа полиции в отношении мисс Левенталь, задавался вопросом, пожимала ли женщина, которую я любил больше всего на свете, руку убийце.


4


Без сомнения, вы помните сенсацию, которая была вызвана арестом мисс Левенталь по обвинению в убийстве мистера Марка Калледона путем введения ему морфия в чашке шоколада в кафе Матиса на Риджент-стрит.


Красота обвиняемой, ее неоспоримое обаяние манер, до сих пор безупречный характер ее жизни - все это, как правило, заставляло публику принимать агрессивную сторону либо за, либо против нее, и обычный объем любительской переписки, предложений, взаимных обвинений и советов выливался в кабинет шефа в титанических пропорциях.


Я должен сказать, что лично все мои симпатии принадлежали мисс Левенталь. Как я уже говорил ранее, я не психолог, но я видел ее на первоначальном интервью в офисе, и я не мог избавиться от абсолютно необоснованной уверенности, что прекрасная венская певица невиновна.


Суд магистрата был переполнен, как вы легко можете себе представить, в тот первый день расследования; и, конечно, сочувствие к обвиняемой достигло апогея, когда она, пошатываясь, взошла на скамью подсудимых, все еще прекрасная, несмотря на разрушения, вызванные ужасом, тревогой, испугом перед лицом смертельной опасности, которой она подвергалась.


Судья был очень добр к ней; ее адвокат был безупречно усерден; даже наши коллеги, которым пришлось давать показания против нее, выполнили не более чем свой долг и были максимально снисходительны в своих показаниях.


Мисс Левенталь была арестована в своей квартире Дэнверсом в сопровождении двух констеблей. Она все это время громко заявляла о своей невиновности и делала это до сих пор, твердым голосом заявляя "Невиновен".


Главными аргументами в пользу ареста были, во-первых, несомненный мотив разочарования и мести неверному возлюбленному, а затем полная неспособность доказать какое-либо алиби, что при данных обстоятельствах, безусловно, усиливало видимость вины.


Вопрос о том, где был получен смертельный наркотик, было сложнее доказать. Было заявлено, что мистер Марк Калледон был директором нескольких важных компаний, одна из которых занималась оптовой продажей лекарств.


Поэтому утверждалось, что обвиняемый в разное время и под тем или иным предлогом получал наркотики от самого мистера Калледона. Она призналась, что посещала покойного в его офисе в Сити как до, так и после его женитьбы.


Мисс Левенталь выслушала все эти улики против нее с суровым выражением лица, как и заявление Кэтрин Харрис о ее визите к мистеру Калледону в Лорбери-Хаус, но она заметно оживилась, когда в ложу поместили разных посетителей кафе Матиса.


Свидетелям была показана очень большая шляпа, принадлежащая обвиняемой, но, хотя полиция поддержала теорию о том, что это был головной убор, который носила таинственная леди в кафе в тот роковой день, официантки сделали явно противоречивые заявления относительно нее.


В то время как одна девушка поклялась, что узнала саму шляпу, другая была столь же уверена, что она была значительно меньше той, которую она помнила, и когда шляпа была надета на голову мисс Левенталь, трое из четырех свидетелей категорически отказались ее опознавать.


Большинство этих молодых женщин заявили, что, хотя обвиняемая в большой шляпе выглядела так, как будто она могла быть той самой леди, о которой идет речь, все же в ней было что-то особенное, что отличало ее.


С той расплывчатостью, которая является обычной и крайне раздражающей чертой их класса, девочки в конце концов парировали каждый вопрос, отказываясь давать положительные показания ни за, ни против личности мисс Левенталь.


"В ней есть что-то необычное", - уверенно заявила одна из официанток.


"Что именно отличается?" - спросил адвокат обвиняемого, настаивая на своем.


"Я не могу сказать", - был постоянный, сводящий с ума ответ.


Конечно, бедную молодую вдову пришлось втянуть в это дело, и здесь, я думаю, мнения и даже выражения сочувствия были вполне единодушны.


Конечно, вся эта трагедия была для нее невыразимо болезненной, а теперь, должно быть, это казалось вдвойне болезненным. Скандал, разгоревшийся вокруг имени ее покойного мужа, должно быть, добавил остроты стыда к горю. Марк Калледон вел себя так же бессердечно по отношению к девушке, на которой он явно женился из семейных побуждений, как и по отношению к той, кого бессердечно бросил.


Леди Ирен, однако, была наиболее сдержанна в своих высказываниях. Не было сомнений, что она знала о предыдущей связи своего мужа с мисс Левенталь, но, по-видимому, не сочла нужным привлекать его к ответственности за прошлое. Она не знала, что мисс Левенталь угрожала ее мужу иском о нарушении обещания.


На протяжении всех своих показаний она говорила с абсолютным спокойствием и достоинством и действительно представляла странный контраст в своем сшитом на заказ костюме из черной саржи и крошечного черного галстука с более яркой женщиной, которая стояла на скамье подсудимых.


Двумя важными моментами в пользу обвиняемой были, во-первых, неопределенность показаний свидетелей, которые были вызваны для ее опознания, и, во-вторых, тот факт, что она, несомненно, начала разбирательство за нарушение обещания в отношении покойного. Судя по письмам последней к ней, у нее было бы великолепное дело против него, что, естественно, нанесло серьезный удар по теории о мотиве убийства.


В целом, судья посчитал, что против обвиняемой недостаточно улик, чтобы оправдать ее передачу под суд; поэтому он освободил ее, и под громкие аплодисменты публики мисс Левенталь покинула суд свободной женщиной.


Теперь я знаю, что общественность громко и, на мой взгляд, очень справедливо обвинила полицию в этом аресте, который был признан столь же жестоким, сколь и неоправданным. Я, как никто другой, был настроен по этому поводу решительно, поскольку знал, что обвинение было возбуждено вопреки прямому совету леди Молли и явно противоречило собранным ею доказательствам. Поэтому, когда шеф попросил мою дорогую леди возобновить ее усилия по расследованию этого загадочного дела, неудивительно, что ее энтузиазм не вызвал его беспокойства. То, что она выполнит свой долг, не вызывало сомнений, но она, вполне естественно, утратила свой более пылкий интерес к делу.


Таинственная женщина в большой шляпе по-прежнему была главной темой передовых статей в газетах, наряду с некомпетентностью полиции, которая не смогла ее обнаружить. Во всех витринах магазинов были карикатуры и почтовые открытки с изображением гигантской шляпы, закрывающей всю фигуру ее владельца, только ступни и очень длинный и заостренный подбородок, выступающий из-под огромных полей. Ниже было написано: "Кто она? Спросить полицию?"


Однажды - это был второй день после выписки мисс Левенталь - моя дорогая леди вошла в мою комнату, сияя. Это был первый раз, когда я увидел ее улыбку больше чем за неделю, и я уже догадался, что ее так развеселило.


"Хорошие новости, Мэри", - весело сказала она. "Наконец-то шеф позволил мне развязать руки. О, боже! сколько аргументов требуется, чтобы вытащить этого человека из запутанных сетей бюрократии!"


"Что ты собираешься делать?" Я спросил.


"Докажите, что моя теория верна относительно того, кто убил Марка Калледона", - серьезно ответила она. "И в качестве предварительного мы пойдем и зададим несколько вопросов его слугам в Лорбери-Хаус".


Было тогда три часа дня. По просьбе леди Молли я оделся несколько элегантнее, и мы вместе отправились на такси на Фицджонс-авеню.


Леди Молли написала несколько слов на одной из своих карточек, срочно прося об интервью с леди Айрин Калледон. Это она передала слуге, который открыл дверь в Лорбери-Хаус. Несколько мгновений спустя мы сидели в уютном будуаре. Молодая вдова, высокородная и величественная в своем облегающем черном платье, сидела напротив нас, скромно сложив белые руки перед собой, ее маленькая головка с очень прилизанной прической была склонилась с пристальным вниманием к леди Молли.


"Я искренне надеюсь, леди Ирен, - начала моя дорогая леди своим самым мягким и убедительным голосом, - что вы отнесетесь со всей возможной снисходительностью к моему растущему желанию - которое, смею сказать, разделяют все мои начальники в Скотленд-Ярде - раскрыть тайну, которая все еще окружает смерть вашего покойного мужа".


Леди Молли сделала паузу, как будто ожидая поощрения, чтобы продолжить. Тема, должно быть, была чрезвычайно болезненной для молодой вдовы; тем не менее, она отреагировала довольно мягко:


"Я могу понять, что полиция желает выполнить свой долг в этом деле; что касается меня, я сделал все, я думаю, что от меня можно было ожидать. Я не сделан из железа, и после того дня в полицейском суде ...


Она остановила себя, как будто боялась, что проявила больше эмоций, чем полагалось по воспитанию, и закончила более спокойно:


"Я больше ничего не могу сделать".


"Я полностью ценю ваши чувства по этому поводу, - сказала леди Молли, - но вы не были бы против помочь нам, не так ли?- пассивно, если бы вы могли, какими-нибудь простыми средствами способствовать делу справедливости ".


"Что вы хотите, чтобы я сделала?" - спросила леди Ирен.


"Только позвольте мне позвонить двум вашим горничным и задать им несколько вопросов. Я обещаю вам, что они не будут такого характера, чтобы причинить вам ни малейшей боли ".


На мгновение мне показалось, что молодая вдова заколебалась, затем, не говоря ни слова, она встала и позвонила в колокольчик.


"Кого из моих слуг вы хотели видеть?" спросила она, поворачиваясь к моей дорогой леди, как только дворецкий вошел в ответ на звонок.


"Ваша собственная горничная и ваша горничная, если позволите", - ответила леди Молли.


Леди Ирен отдала необходимые распоряжения, и мы все сидели в ожидании и молчании, пока минуту или две спустя в комнату не вошли две девушки. На одной были чепец и фартук, другая, в аккуратном черном платье с изящным кружевным воротничком, очевидно, была горничной леди.


"Эта леди, - сказала их хозяйка, обращаясь к двум девушкам, - желает задать вам несколько вопросов. Она представитель полиции, поэтому вам лучше сделать все возможное, чтобы удовлетворить ее своими ответами ".


"О!" - любезно отозвалась леди Молли, решив не обращать внимания ни на резкий тон, с которым говорила молодая вдова, ни на явный барьер враждебности и сдержанности, который ее слова немедленно воздвигли между молодыми слугами и "представителем полиции". - "То, о чем я собираюсь спросить этих двух юных леди, не является ни очень трудным, ни очень неприятным. Я просто хочу, чтобы они любезно помогли в небольшой комедии, которую придется разыграть этим вечером, чтобы проверить точность некоторых заявлений, сделанных одной из официанток в чайной Матиса в отношении ужасной трагедии, которая омрачила этот дом. Ты сделаешь это, не так ли?" добавила она, обращаясь непосредственно к горничным.


Никто не может быть таким обаятельным или убедительным, как моя дорогая леди. Через мгновение я увидел, как враждебность девочек растаяла под лучами улыбки леди Молли.


"Мы сделаем все, что в наших силах, мэм", - сказала горничная.


"Это храбрая, хорошая девочка!" - ответила миледи. "Вы должны знать, что старшая официантка "Мэтис" сегодня утром опознала женщину в большой шляпе, которая, как мы все считаем, убила вашего покойного хозяина. Да!" - продолжила она в ответ на вздох изумления, который, казалось, волной прокатился по комнате. "Девушка кажется вполне уверенной, как в отношении шляпы, так и женщины, которая ее носила. Но, конечно, нельзя допустить, чтобы человеческая жизнь была отдана под присягой, не представив всех возможных доказательств, подтверждающих такое заявление, и я уверен, что все в этом доме поймут, что мы не хотим посвящать незнакомцев больше, чем мы можем помочь, в это печальное дело, о котором и так слишком много говорят за границей ".


Она сделала паузу на мгновение; затем, поскольку ни леди Ирен, ни горничные не сделали никаких комментариев, она продолжила:


"Мое начальство в Скотланд-Ярде считает своим долгом попытаться как можно больше запутать свидетельницу при опознании. Они желают, чтобы определенное количество дам в ненормально больших шляпах прошествовало перед официанткой. Среди них, конечно, будет тот, кого девушка уже опознала как таинственную личность, которая пила чай с мистером Калледоном у Матиса в тот день.


"Мои начальники могут сами убедиться, настолько официантка уверена в своих показаниях, что она неизменно выбирает снова и снова одного конкретного человека среди множества других или нет".


"Конечно, - сухо перебила леди Ирен, - вы и ваше начальство не ожидаете, что мои слуги помогут в таком фарсе?"


"Мы не рассматриваем подобное разбирательство как фарс, леди Ирен", - мягко возразила леди Молли. "К этому часто прибегают в интересах обвиняемого, и мы, конечно, попросили бы о сотрудничестве вашу семью".


"Я не вижу, что они могут сделать".


Но две девушки, похоже, не отказывались. Я был уверен, что идея понравилась им; она предложила захватывающий эпизод и обещала внести разнообразие в их монотонную жизнь.


"Я уверена, что у обеих этих юных леди прекрасные большие шляпы", - продолжила леди Молли с ободряющей улыбкой.


"Я не должна позволять им носить нелепые головные уборы", - строго возразила леди Ирен.


"У меня есть то, что ваша светлость не захотела носить и выбросила", - вмешалась молодая горничная. "Я собрал его снова из обрывков, которые нашел в мусорной яме".


Был всего один момент абсолютной тишины, один из тех магнетических моментов, когда Судьба, кажется, уронила катушку, на которой она наматывала нити жизни, и просто наклоняется, чтобы поднять ее.


Леди Ирен поднесла к губам носовой платок с черной каймой, затем тихо сказала:


"Я не понимаю, что ты имеешь в виду, Мэри. Я никогда не ношу больших шляп ".


"Нет, миледи", - тут вмешалась камеристка. - "Но Мэри имеет в виду то, которое вы заказали у Санчии и надевали только один раз - в день, когда ходили на концерт".


"В какой это был день?" - вежливо спросила леди Молли.


"О! Я не могла забыть тот день", - воскликнула горничная. "Ее светлость вернулась домой с концерта - я раздел ее, и она сказала мне, что никогда больше не наденет свою большую шляпу - она была слишком тяжелой. В тот же день был убит мистер Калледон."


"Эта шляпа очень хорошо соответствовала бы нашей цели", - совершенно спокойно сказала леди Молли. "Возможно, Мэри пойдет и принесет это, и вам лучше пойти и помочь ей надеть это".


Две девушки вышли из комнаты, не сказав больше ни слова, и мы, три женщины, остались лицом к лицу с этой ужасной тайной, лишь наполовину раскрытой, витающей в воздухе, как неосязаемый призрак.


"Что вы собираетесь делать, леди Ирен?" - спросила леди Молли после минутной паузы, во время которой я буквально слышал, как бьется мое собственное сердце, пока я наблюдал за неподвижной фигурой вдовы в темно-черном крепе, ее лицом, застывшим и побелевшим, ее глаза неотрывно смотрели на леди Молли.


"Вы не можете этого доказать!" - вызывающе заявила она.


"Я думаю, мы сможем", - просто ответила леди Молли. " Во всяком случае, я намерена попытаться. У меня две официантки из "Мэтис" на улице, в такси, и я уже поговорил со служанкой, которая обслуживала вас в "Санчии", безвестной модисткой с глухой улочки возле Портленд-роуд. Мы знаем, что вы приложили немало усилий, чтобы заказать шляпу определенных размеров, соответствующую вашему собственному подробному описанию; это была копия той, которую вы однажды видели на мисс Левенталь, когда вы встретились с ней в офисе вашего покойного мужа. Мы тоже можем доказать эту встречу. Затем у нас есть показания вашей горничной о том, что вы надевали эту шляпу один раз, и только один раз, предположительно, в тот день, когда вы пошли на концерт - заявление, которое вам будет трудно подтвердить, - а также в день, когда был убит ваш муж."


"Бах! публика будет смеяться над вами!" - все еще вызывающе парировала леди Ирен. "Вы бы не посмели выдвинуть столь чудовищное обвинение!"


"Это не покажется чудовищным, когда правосудие взвесит на весах факты, которые мы можем доказать. Позвольте мне рассказать вам о нескольких из них, результатах тщательного расследования. Существует факт, что вы знали о связи мистера Калледона с мисс Элизабет Левенталь и сделали все возможное, чтобы скрыть это от старой миссис Стейнберг, понимая, что любой скандал вокруг ее любимого племянника приведет к тому, что старая леди вычеркнет его - а следовательно, и вас - из своего завещания. Вы уволили горничную по той единственной причине, что она присутствовала при том, как мисс Левенталь проводили в кабинет мистера Калледона. Существует факт, что миссис Стейнберг так сформулировала свое завещание, что в случае, если ее племянник умрет раньше нее, ее состояние перейдет к вам; факт, что с иском мисс Левенталь к вашему мужу за нарушение обещания ваша последняя надежда скрыть скандал от ушей старой леди фактически исчезла. Вы видели, как состояние ускользает из ваших рук; вы боялись, что миссис Стейнберг изменит свое завещание. Если бы вы нашли средства и осмелились, разве вы не предпочли бы убить старую леди? Но открытие было бы неизбежным. Другое преступление было смелее и увереннее. Вы унаследовали миллионы старой леди, поскольку она никогда не знала о прежних грешках своего племянника.


"Все это мы можем заявить и доказать, а также историю шляпы, купленной и надетой всего один день, в тот самый памятный день, а затем выброшенной".


Громкий смех прервал ее - смех, от которого у меня похолодел мозг.


"Есть один факт, о котором вы забыли, миледи из Скотленд-Ярда", - прозвучал резкий акцент фигуры в черном, которая, казалось, стала странно призрачной в быстро сгущающемся сумраке, окутывавшем роскошный маленький будуар. "Не забудьте упомянуть тот факт, что обвиняемая взяла закон в свои руки".


И прежде чем мы с моей дорогой леди смогли броситься, чтобы помешать ей, леди Айрин Калледон что-то передала - мы не смели думать, что именно - ей в рот.


"Мэри, найди Дэнверса быстро!" - спокойно сказала леди Молли. "Вы найдете его снаружи. Верните с собой доктора."


Не успев договорить, леди Ирен с криком агонии упала без чувств в объятия моей дорогой леди.


Доктор, должен вам сказать, пришел слишком поздно. Несчастная женщина, очевидно, хорошо разбиралась в ядах. Она была полна решимости не потерпеть неудачу; в случае разоблачения она была готова и способна сама вершить правосудие.


Я не думаю, что публика когда-либо знала настоящую правду о женщине в большой шляпе. Интерес к ней прошел незамеченным. И все же моя дорогая леди была права от начала до конца. С безошибочной точностью она указала своим изящным пальчиком на истинный мотив и настоящего исполнителя преступления - амбициозную женщину, которая вышла замуж исключительно из-за денег и намеревалась заполучить эти деньги даже ценой одного из самых подлых убийств, которые когда-либо омрачали криминальные анналы этой страны.


Я спросил леди Молли, что впервые заставило ее подумать о леди Айрин как о возможной убийце. Больше никто ни на секунду не считал ее виновной.


"Большая шляпа", - с улыбкой ответила моя дорогая леди. "Если бы таинственная женщина у Матиса была высокой, официанток, всех до одной, не поразил бы ненормальный размер шляпы. Владелец, должно быть, был миниатюрным, отсюда и причина, по которой под широкими полями был виден только подбородок. Я сразу же искал маленькую женщину. Наши ребята об этом не подумали, потому что они мужчины ".


Вы видите, как все было просто!


XI ЗАВЕЩАНИЕ СЭРА ДЖЕРЕМИ


МНОГИЕ люди спрашивали меня, знал ли я, когда и при каких обстоятельствах леди Молли присоединилась к детективному штату Скотленд-Ярда, кем она была и как ей удалось сохранить свое положение в обществе - что она, несомненно, и сделала - занимаясь профессией, которая обычно не способствует высокому социальному положению.


Что ж, конечно, я все это время многое знал о моей дорогой леди - фактически столько же, сколько знали ее друзья-аристократы и родственники, - но я пообещал ей ничего не сообщать широкой публике о своей личной жизни, пока она не даст мне на это разрешения.


Теперь все приняло другой оборот, и я могу рассказать вам все, что знаю. Но для этого я должен вернуться на несколько лет назад и напомнить вам о том экстраординарном преступлении, известном в те дни как "Дело Бэддока Уилла", которое отправило одного из самых выдающихся и популярных молодых людей в обществе на каторгу - пожизненный срок, заметьте, который был сочтен удивительно мягким рядом людей, считавших, что капитана де Мазарина следовало повесить.


В те дни он был таким симпатичным молодым солдатом. Я особенно запомнил его на похоронах покойной королевы - один из самых высоких мужчин в британской армии и с тем особенным очарованием манер, которое, увы! в наши дни перестали общаться с молодыми англичанами. Если к этим двум неоспоримым преимуществам вы добавите то, что Хьюберт де Мазарин был горячо любимым внуком сэра Джеремайи Бэддока, мультимиллионера-судовладельца из Ливерпуля, вы поймете, как легко было этому молодому гвардейцу снискать расположение каждой женщины в обществе, и, в особенности, каждой мамаши, у которой была дочь на выданье.


Но у Судьбы и любви есть вошедшее в поговорку умение все запутывать. Капитан де Мазарин, имея компанию хорошеньких и подходящих девушек, из которых можно было выбрать жену, решил влюбиться в единственную женщину во всей Англии, которая, по мнению его деда, должна была оставаться для него незнакомкой, даже врагом.


Вы помните печальную историю - которой уже более четверти века - о несчастливом втором браке сэра Джеремайи с хорошенькой французской актрисой, мадемуазель. Адель Дести, которая была тогда более чем на тридцать лет моложе его. Он женился на ней за границей и никогда не привозил ее в Англию. Она делала его в высшей степени несчастным около трех лет и, наконец, сбежала с графом Флинтширом, с которым познакомилась в Монте-Карло.


Что ж! капитан Хьюберт де Мазарин отчаянно влюбился в дочь того самого графа Флинтшира, леди Молли Робертсон-Кирк. Представьте чувства сэра Джеремайи, когда он услышал об этом.


Капитан Хьюберт, вы должны знать, подал в отставку в 1902 году по просьбе своего дедушки, когда здоровье последнего впервые начало подводить. Он поселился в замке Эпплдор, великолепном доме сэра Джереми в Камберленде, и, конечно, все понимали, что в конечном итоге он станет обладателем миллионов богатого судовладельца, а также прекрасной собственности, учитывая, что его мать была единственным ребенком сэра Джереми от первого брака последнего.


Владения лорда Флинтшира находились довольно близко к Эпплдору; но, само собой разумеется, старый сэр Джеремайя так и не простил своему благородному соседу жестокой обиды, причиненной тому.


Вторая леди Бэддок, впоследствии графиня Флинтшир, мертва уже двадцать лет. Ни в округе, ни в более престижных кругах Лондона ее никогда не принимали, но ее дочь Молли, унаследовавшая всю ее красоту и ни одного из ее недостатков, была кумиром своего отца и признанной королевой окружного и городского общества


Видите ли, это была древняя, но вечно новая история Каппеллетти и Монтекки, и однажды капитану Хьюберту де Мазарину пришлось сказать сэру Джеремайе, что он хочет жениться на дочери самого жестокого врага своего деда.


Каков был немедленный результат этого объявления, никто не мог сказать. Ни сэр Джеремайя, ни капитан Хьюберт де Мазарин не позволили бы слугам или иждивенцам услышать хоть слово несогласия, которое могло произойти между ними, не говоря уже о том, чтобы заподозрить, что произошла неприятная сцена.


Внешне все шло своим чередом в замке Эпплдор примерно две недели или около того, после чего капитан Хьюберт однажды уехал, якобы ненадолго погостив в Лондоне; но он больше не переступал порога Замка до тех пор, пока темная завеса ужасающей трагедии не начала опускаться на величественный старый дом Камберлендов.


Сэр Джеремайя какое-то время держался довольно хорошо, затем у него случился легкий паралитический инсульт, и он стал признанным инвалидом. Почтмейстер в Эпплдоре заявил, что после этого пришло много писем, адресованных сэру Джеремайе, написанных хорошо знакомым почерком капитана Хьюберта и снабженных лондонским почтовым штемпелем; но, по-видимому, старый джентльмен испытывал горькую неприязнь к своему внуку, поскольку капитана де Мазарин никогда не видели в замке.


Вскоре инвалид становился все более эксцентричным и угрюмым. Он приказал закрыть все приемные комнаты своего великолепного дома и распустил всю прислугу по дому, за исключением своего собственного слуги и пожилой супружеской пары по фамилии Брэдли, которые служили у него годами и которые теперь выполняли ту небольшую работу, которая требовалась в том, что когда-то было одним из самых богато обставленных загородных особняков в Англии.


Горькая обида на своего когда-то горячо любимого внука и на человека, который двадцать пять лет назад отнял у него молодую жену, казалось, отрезала старика от контактов с внешним миром.


Так продолжалось до весны 1903 года, когда сэр Джеремайя однажды утром объявил трем членам своей семьи, что мистер Филип Бэддок приезжает погостить в Замок и что комната должна быть приготовлена немедленно.


Мистер Филип Бэддок пришел в тот же вечер. Он был молодым человеком вполне заурядной внешности: невысокий, довольно смуглый, с несколько грубоватыми манерами, наводящими на мысль о воспитании в доме сельского священника.


Его прибытие вызвало немалое волнение в округе. Кем был мистер Филип Бэддок и откуда он родом? Никто никогда не слышал о нем раньше, и теперь, после очень короткого времени, проведенного в Замке, он, казалось, постепенно занимал положение, которое первоначально принадлежало капитану Хьюберту.


Он взял на себя командование небольшим хозяйством, через некоторое время уволив личного слугу сэра Джеремайи и наняв другого. Он руководил людьми, работающими на улице, сократив штат как в садах, так и в конюшнях. Он продал большую часть лошадей и экипажей и вскоре купил автомобиль, на котором сразу же принялся разъезжать по всей стране.


Но он ни с кем не разговаривал в деревне, и вскоре, в ответ на запросы одного или двух верных друзей и закадычных друзей сэра Джеремайи, от мистера Филипа Бэддока регулярно приходил ответ, что инвалид не расположен к компании. Только доктор Торн, местный практикующий врач, осмотрел пациента. Было понятно, что сэр Джереми медленно приближался к могиле; но его разум оставался совершенно ясным, даже если его характер был ненормальным.


Однажды мистер Филип Бэддок навел справки в деревне о хорошем шофере. Джордж Тейлор представился, и ему сразу же было приказано как можно быстрее отогнать машину в Карлайл, в офис мистера Стедмана, адвоката, и привезти этого джентльмена обратно в Замок, как только он сможет приехать.


Расстояние от Эпплдора до Карлайла составляет более пятидесяти миль. Джордж Тейлор вернулся в семь часов вечера, приведя с собой мистера Стедмана.


У дверей замка адвоката встретил старый Брэдли, а у дверей сэра Джеремайи - Фелкин, новый служащий, который проводил его внутрь. Беседа между инвалидом и мистером Стедманом длилась полчаса, после чего Джордж Тейлор отвез последнего обратно в Карлайл.


В тот же вечер мистер Филип Бэддок отправил капитану де Мазарину в Лондон телеграмму, содержащую несколько слов:


"Сэр Джеремайя очень болен. Приезжайте немедленно ".


Двадцать четыре часа спустя капитан Хьюберт прибыл в замок Эпплдор - однако слишком поздно, чтобы увидеть своего дедушку живым.


Сэр Джеремайя Бэддок скончался за час до прибытия своего некогда нежно любимого внука, и теперь все надежды на примирение были безжалостно уничтожены смертью.


Конец наступил гораздо более внезапно, чем ожидал доктор Торн. Он осмотрел пациента утром и подумал, что тот может протянуть несколько дней. Но когда сэр Джереми услышал, что за капитаном де Мазарином послали, он довел себя до состояния такого ужасного возбуждения, что бедный, перегруженный мозг и сердце, наконец, не выдержали.


2


События тех памятных дней - ранней весной 1904 года - настолько врезались в мою память, что я могу пересказывать их так, как будто они произошли вчера.


В то время я была горничной леди Молли Робертсон-Кирк. С тех пор она оказала мне честь своей дружбой.


Сразу после того, как капитан Хьюберт впервые отдалился от своего дедушки, мы с ней приехали в Камберленд и очень тихо поселились в Кирк-холле, который, как вы знаете, находится всего в двух шагах от Эпплдора.


Здесь капитан Хьюберт нанес моей дорогой леди несколько визитов. Она окончательно решила, что их помолвка будет продлена на неопределенный срок, поскольку у нее была смутная надежда, что рано или поздно сэр Джереми смягчится по отношению к внуку, которого он так нежно любил. Во всяком случае, шанс на это был, пока брак фактически не состоялся.


Капитан де Мазарин, заметьте, не был в плохом смысле этого слова. Его отец оставил ему около 25 000 фунтов стерлингов, а у леди Молли было собственное небольшое состояние. Поэтому я уверяю вас, что за этой затянувшейся помолвкой или желанием капитана Хьюберта примириться со своим дедом не было ни единой корыстной мысли.


В тот вечер, когда он прибыл в Эпплдор в ответ на телеграмму мистера Филипа Бэддока, леди Молли встретила его на вокзале. Он отправил свой багаж в Кирк-Холл, и двое молодых людей вместе дошли пешком до Элкхорнского леса, который отделяет владения графа Флинтшира от самого Эпплдора.


Здесь они встретились с мистером Стедманом, адвокатом, который приехал из Карлайла по срочному вызову сэра Джеремайи Бэддока, но чья машина сломалась примерно в двухстах ярдах вверх по дороге.


Похоже, что шофер предложил ему прогуляться по лесу, поскольку был исключительно погожий и мягкий весенний вечер, а над головой сияла великолепная полная луна, которая освещала почти каждый поворот тропинки, прорезающей прелестную рощицу.


Леди Молли назначила мне встречу на опушке леса, чтобы я мог проводить ее домой после того, как она попрощается с капитаном Хьюбертом. Похоже, что последняя немного знала мистера Стедмана, поскольку мы видели, как двое мужчин пожали друг другу руки, затем, перекинувшись несколькими словами, повернулись, чтобы вместе прогуляться по лесу. Затем мы молча вернулись в Кирк-Холл.


Моя дорогая леди была невыразимо печальна. Она очень глубоко ценила любовь, которую капитан Хьюберт питал к своему дедушке, и ей не хотелось видеть окончательное крушение всех ее надежд на окончательное примирение между двумя мужчинами.


Я одела леди Молли к ужину, и она как раз спускалась вниз, когда в холле появился капитан де Мазарин.


Он объявил печальную новость о смерти своего дедушки и выглядел крайне удрученным и расстроенным.


Конечно, он остался в Холле, поскольку мистер Филип Бэддок, похоже, полностью принял командование в замке Эпплдор, а капитану Хьюберту не хотелось быть обязанным ему за гостеприимство.


Моя дорогая леди спросила его, что стало с мистером Стедманом.


"Я не знаю", - ответил он. "Он начал гулять со мной по лесу, потом, похоже, подумал, что бродяга ему не по силам и что машину можно очень быстро привести в порядок. Он предпочитал объезжать окрестности и был совершенно уверен, что встретит меня в Замке менее чем через полчаса. Однако он так и не появился."


Леди Молли задала еще несколько вопросов о сэре Джеремайе, на которые капитан Хьюберт ответил вяло. У дверей Замка его встретил мистер Филип Бэддок, который сообщил ему, что старый джентльмен испустил дух полчаса назад.


Я помню, что в ту ночь мы все отправились спать в совершенно необъяснимой депрессии. Казалось, что в воздухе этих отдаленных камберлендских деревень витало нечто более трагичное, чем естественная смерть семидесятилетнего старика.


На следующее утро наши странные предчувствия подтвердились. Лорд Флинтшир, моя дорогая леди, и капитан Хьюберт сидели за завтраком, когда в Зал принесли новость о том, что мистер Стедман, адвокат из Карлайла, был найден убитым в лесу Элкхорн ранее утром. Очевидно, он был оглушен, а затем убит тяжеловооруженной палкой или каким-то подобным оружием. Когда его обнаружили ранним утром, он, по-видимому, был мертв некоторое время. Местная полиция была немедленно проинформирована об ужасном событии, которое вызвало такой же ажиотаж, как смерть эксцентричного старого миллионера в замке Эпплдор.


Все в Кирк-холле, конечно, были крайне заинтересованы, и капитан де Мазарин при первой возможности отправился в Эпплдор, чтобы предоставить свою информацию на службу полиции.


Это странный, но, тем не менее, истинный факт: когда возникает смертельная опасность, подобная той, что сейчас угрожает капитану де Мазарину, человек, находящийся в наибольшей опасности, осознает это последним.


Я совершенно уверен, что леди Молли, как только услышала, что мистер Стедман был убит в лесу Элкхорн, поняла, что мужчина, которого она любила, каким-то зловещим образом замешан в этой трагедии. Но это интуиция женщины - женщины, которая любит.


Что касается капитана Хьюберта, он бродил весь тот день, совершенно не подозревая о бездне, которая уже разверзлась у его ног. Он даже вполне спокойно обсудил несколько ценных фрагментов информации, которые уже собрала местная полиция и которые в конечном итоге составили часть той изобличающей ткани косвенных улик, которая должна была привести его на виселицу.


Ранее в тот же день мистер Филип Бэддок прислал ему короткую записку, в которой говорилось, что, поскольку капитан де Мазарин теперь владелец замка Эпплдор, он (Филип Бэддок) не желает злоупотреблять гостеприимством своего родственника ни на минуту дольше, чем это необходимо, и договорился остановиться в деревенской гостинице до окончания похорон, когда он покинет Камберленд.


Этому капитану Хьюберт отправил столь же короткую записку, в которой говорилось, что, насколько ему известно, он не имеет права голоса в вопросе о том, кто приезжает или уезжает из Замка, и что мистер Филип Бэддок, конечно, должен сам решать, оставаться ему там или нет.


До сих пор, конечно, завещательные распоряжения старого джентльмена не были известны. В 1902 году он составил завещание, по которому Эпплдор и все, чем он владел, безоговорочно переходили к его любимому внуку, Хьюберту де Мазарину, которого он также назначил своим единственным душеприказчиком. Это завещание было передано мистеру Траскотту, который был адвокатом покойного практически до последнего момента, когда послали за мистером Стедманом, недавно прибывшим в Карлайл.


Было ли отозвано это завещание или нет, мистер Траскотт не знал; но в течение дня лорд Флинтшир, находясь за рулем, встретился с местным суперинтендантом полиции, который сказал ему, что старший партнер мистера Стедмана - некий мистер Филлинг - сделал заявление о том, что сэр Джеремайя посылал за мистером Стедманом за день до его смерти и дал инструкции по составлению нового завещания, в соответствии с которым старый джентльмен завещал Эпплдор и все, чем он владел, своему любимому внуку, Хьюберту де Мазарину, но только при условии, что последний не женился на дочери или каком-либо другом родственнике графа Флинтшира. В случае, если Хьюберт де Мазарин в будущем пренебрежет этим условием, все состояние сэра Джеремайи должно было перейти к Филипу Бэддоку, единственному наследнику от второго брака завещателя с Адель Дести. Черновик этого завещания, добавил мистер Филлинг, был в кармане мистера Стедмана, готовый к подписи сэра Джеремайи в ту роковую ночь, когда был убит несчастный молодой адвокат.


Черновик не был найден в кармане убитого. Копия этого, однако, была в сейфе мистера Филлинга. Но поскольку это завещание никогда не было подписано покойным, завещание 1902 года оставалось в силе, и капитан Хьюберт де Мазарин безоговорочно оставался единственным наследником своего деда.


3


В тот день события происходили стремительно - один из самых несчастных, которые я когда-либо переживал.


После раннего чая, который моя дорогая леди пила в одиночестве в своем маленьком будуаре, она послала меня вниз попросить капитана Хьюберта подняться и поговорить с ней. Он сразу же это сделал, а я пошла в соседнюю комнату - которая была спальней леди Молли - приготовить ей вечернее платье.


Я, конечно, предусмотрительно закрыл дверь, соединяющую две комнаты, но через первые пять минут леди Молли намеренно снова открыла ее, из чего я заключил, что она действительно хотела, чтобы я знал, что происходит.


Было чуть больше четырех часов. Я мог слышать голос капитана де Мазарин, низкий и бесконечно нежный. Он обожал мою дорогую леди, но он был очень тихим человеком, и только по страстной напряженности его отношения, когда он был рядом с ней, проницательный наблюдательный человек мог догадаться, насколько глубоко он заботился. Теперь, через открытую дверь, я могла видеть, как его красивая голова склонилась очень низко, чтобы он мог лучше заглянуть в ее поднятые глаза. Его руки обнимали ее, как будто он боролся со всем миром за обладание ею и никогда больше ее не отпустит. Но в ее глазах стояли слезы.


"Хьюберт, - сказала она через некоторое время, - я хочу, чтобы ты женился на мне. Вы согласитесь?"


"Смогу ли я?" - прошептал он с интенсивностью страстного желания, которое показалось мне тогда таким невыразимо жалким, что я могла бы сесть и хорошенько выплакаться.


"Но, - серьезно возразила леди Молли, - я имею в виду, как можно скорее - завтра, по специальному разрешению. Вы можете телеграфировать мистеру Харфорду сегодня вечером, и он первым делом займется этим утром. Мы можем добраться до города ночным поездом. Отец и Мэри пойдут со мной. Отец пообещал, ты знаешь, и мы можем пожениться завтра ... Я думаю, это был бы самый быстрый способ ".


Наступила пауза. Я вполне могу представить, как, должно быть, удивлен и встревожен капитан Хьюберт. Это была такая странная просьба для женщины в такое время. По выражению его глаз я могла видеть, что он пытался прочитать ее мысли. Но она смотрела на него совершенно безмятежно, и, честно говоря, я не думаю, что он имел хоть малейшее представление о возвышенных мотивах, стоявших за ее странной настойчивостью.


"Вы предпочитаете жениться в Лондоне, а не здесь?" он спросил довольно просто.


"Да, - ответила она, - я хочу завтра выйти замуж в Лондоне".


Несколько мгновений спустя моя дорогая леди снова тихо закрыла дверь, и я больше ничего не слышал и не видел; но полчаса спустя она позвонила мне. Она была одна в своем будуаре, храбро пытаясь улыбнуться сквозь пелену слез. Шаги капитана Хьюберта все еще были слышны в коридоре внизу.


Леди Молли слушала, пока последнее эхо этих шагов не затихло вдали; затем она уткнулась своим милым лицом в мое плечо и разрыдалась навзрыд.


"Приготовься как можно быстрее, Мэри", - сказала она мне, когда приступ несколько утих. "Мы отправляемся в город поездом 9.10".


"Его светлость едет с нами, миледи?" Я спросил.


"О, да!" - сказала она, и яркая улыбка осветила ее лицо. "Отец просто великолепен ... и все же он знает".


"Знает что, миледи?" - Спросила я инстинктивно, потому что леди Молли сделала паузу, и я увидела, как выражение острой боли снова омрачило ее мягкие серые глаза.


"Моему отцу известно, - медленно и почти бесцветно произнесла она, - что полчаса назад полиция нашла в лесу Элкхорн, недалеко от места, где был убит мистер Стедман, дубинку с утяжелителем. Трость выглядит так, словно ее недавно очень тщательно чистили и скоблили, несмотря на то, что на свинцовом набалдашнике все еще видны крошечные следы крови. Инспектор показал моему отцу эту палку. Я тоже это видел. Это собственность капитана Хьюберта де Мазаринаи самое позднее завтра это будет идентифицировано как таковое ".


В маленьком будуаре воцарилась тишина: тишина, нарушаемая только глухими рыданиями, вырывавшимися из переполненного сердца моей дорогой леди. Леди Молли в этот момент заглянула в будущее, и с той безошибочной интуицией, которая с тех пор оказала ей такую огромную услугу, она уже почувствовала мрачную паутину, которую Судьба сплела вокруг судьбы мужчины, которого она любила.


Я ничего не сказал. Что я мог сказать? Я ждал, когда она заговорит снова.


Первые слова, которые она произнесла после ужасного заявления, которое она только что сделала, были:


"Завтра я надену свое белое суконное платье, Мэри. Это самое подходящее платье, которое у меня есть, и я хочу выглядеть наилучшим образом в день своей свадьбы ".


4


КАПИТАН ХЬЮБЕРТ ДЕ МАЗАРИН был женат на леди Молли Робертсон-Кирк по специальному разрешению 22 апреля 1904 года в церкви Святой Маргариты, Вестминстер. Никто не присутствовал на церемонии, кроме графа Флинтширского и меня. В то время никто не был проинформирован об этом событии, и до недавнего времени никто не знал, что леди Молли из Скотленд-Ярда была женой осужденного Де Мазарин.


Как вы знаете, он был арестован на железнодорожном вокзале Эпплдор следующим утром и обвинен в умышленном убийстве Александра Стедмана, адвоката из Карлайла.


С самого начала все было против него. Черновик завещания, который мистер Стедман передавал сэру Джеремайе на подпись, содержал мотив предполагаемого преступления, и он был последним человеком, которого видели в компании с убитым мужчиной.


Шофер Джордж Тейлор, который ездил в Карлайл за мистером Стедманом и привез его обратно тем же вечером, объяснил, как две его шины лопнули почти одновременно после того, как он проехал по разбитой дороге недалеко от рощицы. Он предложил мистеру Стедману прогуляться по лесу, и, поскольку у него не было с собой двух свежих шин, он начал толкать свою машину вперед, поскольку деревня была не более чем в полумиле отсюда. Он больше никогда не видел мистера Стедмана.


Палка, с помощью которой было совершено ужасное деяние, была самой убедительной уликой против обвиняемого. Он был идентифицирован как его собственность более чем одним свидетелем и был найден в двадцати ярдах от жертвы, явно вычищенный и поцарапанный, но все еще с незначительными следами крови. Более того, его действительно видели в руке капитана Хьюберта один или двое носильщиков, когда он прибыл на станцию Эпплдор в ту роковую ночь, был встречен там леди Молли и впоследствии ушел с ней, прежде чем встретиться с мистером Стедманом на опушке леса.


Капитану де Мазарину, бывшему командиру бригады придворных Его Величества, было предъявлено обвинение в умышленном убийстве Александра Стедмана, его судили на следующих судебных заседаниях, признали виновным и приговорили к повешению. Присяжные, однако, настоятельно рекомендовали его Мерси из-за его безупречной репутации и многочисленных услуг, которые он оказал своей стране во время последней англо-бурской войны. В министерство внутренних дел была отправлена чудовищная петиция, и приговор был заменен на двадцать лет каторжных работ.


В том же году леди Молли подала заявление и получила небольшую должность в штате детективов полиции. С этого небольшого поста она прошла путь вверх, анализируя и изучая, применяя свою интуицию и дедукцию, пока в настоящий момент ее не считают, как начальники, так и мужчины, величайшим авторитетом среди них в области уголовного расследования.


Граф Флинтшир умер около трех лет назад. Кирк-Холл перешел к дальнему родственнику, но леди Молли приготовила небольшой дом в Кирке для своего мужа, когда он вернется из Дартмура.


Задача ее жизни - применить свои способности и очевидные преимущества, имеющиеся в ее распоряжении как видного сотрудника детективной службы, чтобы доказать невиновность капитана Хьюберта де Мазарина, в чем она ни на секунду не сомневалась.


Но было возвышенно и в то же время глубоко трогательно видеть неистовые усилия по самопожертвованию, которые эти двое молодых людей с благородными сердцами предпринимали друг ради друга.


Как только капитан Хьюберт осознал, что в том, что касается доказательства его невиновности, он был пропащим человеком, он приложил все усилия, чтобы освободить леди Молли от уз брака. Брак был и остается в глубокой тайне. Он решил признать себя виновным в убийстве на суде, а затем сделать заявление о том, что он заманил леди Молли в ловушку, заставив выйти замуж, зная в то время, что выдан ордер на его арест, и надеясь, благодаря своей связи с графом Флинтширом, добиться определенного снисхождения. Когда он был достаточно убежден, что о подобном не может быть и речи, он попросил леди Молли возбудить против него иск о признании его недействительным. Он не стал бы это защищать. Он всего лишь хотел освободить ее.


Но любовь, которую она питала к нему, восторжествовала над всеми. Они действительно держали свой брак в секрете, но она оставалась верна ему в каждой своей мысли и чувстве, и предана ему всей душой. Только я - когда-то ее горничная, а теперь преданный друг - знала, как она страдала, даже когда она отдавалась работе всем сердцем и разумом.


Мы жили в основном в нашей маленькой квартирке в Мейда-Вейл, но провели несколько восхитительных дней свободы и покоя в маленьком домике в Кирке. Сюда - несмотря на ужасные воспоминания, которые вызывало это место-Леди Молли любила проводить время, бродя по земле, где было совершено то таинственное преступление, обрекшее невинного человека на жизнь каторжника.


"Эта тайна должна быть раскрыта, Мэри, - повторяла она мне с непоколебимой преданностью, - и раскрыта как можно скорее, пока капитан де Мазарин не потерял всякую радость в жизни и веру в меня".


5


Я ПОДОЗРЕВАЮ, что вам будет интересно услышать что-нибудь об Эпплдор Касл и о мистере Филипе Бэддоке, который был так близок к тому, чтобы получить огромное состояние, но у него его отняли прямо у него на глазах.


Поскольку сэр Джеремайя Бэддок так и не подписал завещание 1904 года, адвокаты капитана де Мазарина от его имени попытались получить завещание предыдущего, датированное 1902 годом. Ввиду ужасных обстоятельств, связанных с предполагаемыми распоряжениями покойного по последнему завещанию, мистеру Филипу Бэддоку было рекомендовано подать в суд на этот иск.


Похоже, что он действительно был сыном сэра Джеремайи от второго брака последнего с мадемуазель. Дэсти, но старый джентльмен, с бессердечной мстительностью, практически с самого начала отрекся от мальчика и наотрез отказался иметь с ним что-либо общее, кроме оплаты его содержания и образования, а впоследствии выделил ему солидное пособие при четком условии, что нога Филипа, который вскоре станет молодым человеком, никогда не ступит на английскую землю.


Условие было строго соблюдено. Филип Бэддок родился за границей и жил за границей до 1903 года, когда он внезапно появился в замке Эпплдор. Послал ли за ним сэр Джеремайя в порыве запоздалого раскаяния или он рискнул прийти по собственной воле, никто так и не узнал.


Капитан де Мазарин до того самого 1903 года знал о существовании Филипа Бэддока не больше, чем кто-либо другой, и он провел свои последние дни на свободе, решительно заявляя, что не примет условий завещания 1902 года, но согласится на то, чтобы состояние сэра Джеремайи было разделено так, как это было бы, если бы старый джентльмен умер без завещания. Таким образом, Филип Бэддок, сын, и Хьюберт де Мазарин, внук, получили равную долю огромного состояния сэра Джереми, оцениваемого почти в 2 000 000 фунтов стерлингов.


Эпплдор был выставлен на продажу и куплен мистером Филипом Бэддоком, который поселился там и постепенно завоевал положение в графстве как один из самых богатых магнатов на севере Англии. Так он познакомился с нынешним лордом Флинтширом, а позже встретил мою дорогую леди. Она не искала и не избегала знакомства с ним и даже однажды побывала на званом обеде в замке Эпплдор.


Это было недавно, по случаю нашего последнего пребывания в Кирке. Я поднялся в замок в экипаже, чтобы сопроводить леди Молли домой, и меня провели в библиотеку, куда моя дорогая леди зашла, чтобы надеть свой плащ.


Пока она этим занималась, вошел мистер Филип Бэддок. В руке у него была газета, и он казался сильно взволнованным.


"Такие экстраординарные новости, леди Молли", - сказал он, указывая на заголовок в газете. "Вы, конечно, знаете, что на днях заключенному удалось совершить побег из Дартмура?"


"Да, я знала это", - тихо сказала моя дорогая леди.


"Что ж, у меня есть основания - предполагать, - продолжил мистер Бэддок, - что этим преступником был не кто иной, как мой несчастный племянник Де Мазарин".


"Да?" присоединилась леди Молли, чье совершенное спокойствие и безмятежное выражение лица странно контрастировало с явным волнением Филипа Бэддока.


"Небеса знают, что он пытался причинить мне зло", - ответил тот через некоторое время. "Но, конечно, я не держу на него зла, теперь, когда закон дал мне то, что он пытался у меня вырвать - справедливую долю имущества моего отца. Поскольку он отдался на мою милость ...


"Отдался на твою милость!" - воскликнула моя дорогая леди, чье лицо стало почти серым от внезапного страха. "Что вы имеете в виду?"


"Де Мазарин в настоящий момент находится в моем доме", - спокойно ответил мистер Бэддок.


"Здесь?"


"Да. Похоже, что он топал сюда. Я боюсь, что его целью было попытаться увидеться с вами. Он, конечно, хочет денег. Я случайно был в лесу сегодня днем и увидел его.


"Нет, нет!" - быстро добавил Филип Бэддок в ответ на инстинктивный вздох боли леди Молли. "вам не нужно ни малейшего страха. Мой племянник со мной в такой же безопасности, как был бы в вашем собственном доме. Я привел его сюда, потому что он был измучен усталостью и хотел есть. Никто из моих слуг не знает о его присутствии в доме, кроме Фелкина, которому я могу доверять. К завтрашнему дню он отдохнет.... Мы отправимся в путь очень рано утром на моей машине; мы доберемся до Ливерпуля до полудня. Де Мазарин наденет одежду Фелкина - никто не узнает его. Один из пароходов "Бэддок" отправляется в Буэнос-Айрес в тот же день, и я могу договориться с капитаном. Вам не нужно ни малейшего страха, - повторил он с простым, но серьезным акцентом. - Я даю вам слово, что Де Мазарин будет в безопасности.


"Я хотела бы поблагодарить вас", - пробормотала она.


"Пожалуйста, не надо", - возразил он с грустной улыбкой. "Для меня большое счастье иметь возможность заниматься этим . . . . Я знаю, что ты - ты заботился о нем когда-то. ... Я хотел бы, чтобы вы знали меня и доверяли мне в те дни - но я рад этой возможности, которая позволяет мне сказать вам, что, даже если бы мой отец подписал свою последнюю волю и завещание, я должен был разделить его состояние с Де Мазарином. Человеку, которого вы удостоили своей любовью, никогда не нужно было прибегать к преступлению, чтобы сколотить состояние ".


Филип Бэддок сделал паузу. Его глаза были устремлены на леди Молли с безошибочной любовью и призывом к сочувствию. Я понятия не имела, что она ему небезразлична - как и она сама, я совершенно уверена. Ее сердце принадлежало исключительно бедному беглому каторжнику, но, как мне показалось, она не могла не быть тронута очевидной искренностью и серьезностью другого человека.


На несколько мгновений в комнате воцарилась тишина. Только старинные часы в корпусе "Шератон" тикали с торжественной невозмутимостью.


Леди Молли обратила свои сияющие глаза на мужчину, который только что так просто, так трогательно признался в любви. Собиралась ли она сказать ему, что она больше не свободна, что она носит имя человека, которого закон подвергнул остракизму и объявил преступником - который даже сейчас, этой дерзкой попыткой побега, добавил несколько лет к своему и без того долгому сроку наказания и еще один груз к своему позору?


"Как вы думаете, - тихо спросила она, - могу ли я поговорить с капитаном де Мазарином несколько минут, не подвергая опасности его безопасность?"


Мистер Бэддок ответил не сразу. Казалось, он размышлял над просьбой. Затем он сказал:


"Я прослежу, чтобы все было в безопасности. Я не думаю, что здесь должна быть какая-то опасность ".


Он вышел из комнаты, и мы с моей дорогой леди остались наедине на минуту или две. Она была такой спокойной и безмятежной, что я восхищался ее самообладанием и задавался вопросом, что происходит у нее на уме.


"Мэри, - сказала она мне, говоря очень быстро, потому что мы уже могли слышать шаги двух мужчин, приближающихся к двери библиотеки, - ты должна расположиться сразу за входной дверью; ты поняла? Если вы увидите или услышите что-нибудь подозрительное, немедленно приходите и предупредите меня ".


Я приготовился повиноваться, и в следующий момент дверь открылась, и вошел мистер Филип Бэддок в сопровождении капитана Хьюберта.


Я подавила непроизвольный всхлип, подступивший к моему горлу при виде человека, который когда-то был самым доблестным, самым красивым солдатом, которого я когда-либо видела. У меня было только время заметить, что мистер Бэддок снова приготовился немедленно покинуть комнату. У двери он обернулся и сказал леди Молли:


"Фелкин спустился в сторожку. Если он услышит или увидит что-нибудь, что покажется подозрительным, он позвонит по телефону; " и он указал на аппарат, который стоял на библиотечном столе в центре комнаты.


После этого он закрыл дверь, и мне оставалось представить моменты радости, смешанные с острой тоской, которые переживала бы моя дорогая леди.


Я беспокойно ходил взад-вперед по террасе, которая выходит на замок. Сам дом казался тихим и темным: я предполагаю, что все слуги легли спать. Вдали справа от меня я уловил отблеск света. Это донеслось из сторожки, за которой наблюдал Фелкин. Из церкви в деревне Эпплдор донесся звук часов, отбивающих полночь.


Не могу сказать, как долго я был на страже, когда внезапно заметил мужскую фигуру, быстро бегущую по дорожке к дому. В следующий момент фигура обогнула замок, очевидно направляясь к одной из задних дверей.


Я не колебался ни секунды. Оставив большую входную дверь на защелке, я вбежал прямо в дом и направился к двери библиотеки.


Мистер Филип Бэддок уже опередил меня. Его рука была на защелке. Без лишних слов он толкнул дверь, и я последовал за ним внутрь.


Леди Молли сидела на диване, рядом с ней был капитан Хьюберт. Они оба встали при нашем появлении.


"Полиция!" - сказал мистер Бэддок, говоря очень быстро. "Фелкин только что прибежал из сторожки. Он готовит машину. Моли Бога, чтобы нам еще удалось сбежать ".


Не успел он договорить, как раздался громкий звон дверного колокольчика, который для меня прозвучал как похоронный звон.


"Видите ли, уже слишком поздно", - тихо сказала моя дорогая леди.


"Нет, не слишком поздно", - воскликнул Филип Бэддок быстрым шепотом. "Быстрее! Де Мазарин, следуйте за мной по коридору. Фелкин в конюшне, готовит машину. Пройдет некоторое время, прежде чем разбудят слуг."


"Мэри, я уверена, не заперла входную дверь", - прервала леди Молли с тем же странным спокойствием. "Я думаю, полиция уже в холле".


Приглушенный звук шагов по толстому турецкому ковру в холле невозможно было ни с чем спутать. Из библиотеки был только один выход. Капитан Хьюберт буквально оказался в ловушке. Но мистер Бэддок не потерял присутствия духа.


"Полиции и в голову не придет обыскивать мой дом, - сказал он. - они поверят мне на слово, что Де Мазарин здесь не находится. Вот!" добавил он, указывая на высокий шкаф эпохи Якова, который стоял в углу комнаты. "Возьми это, чувак, а остальное предоставь мне!"


"Я боюсь, что подобное разбирательство навлечет на вас бесполезные неприятности, мистер Бэддок", - снова вмешалась леди Молли. "Полиция, если они немедленно не найдут капитана де Мазарина, наверняка обыщет дом".


"Невозможно! Они бы не посмели!"


"Действительно, они бы это сделали. Полиции известно, что капитан де Мазарин здесь."


"Клянусь, они этого не делают", - возразил мистер Бэддок. "Фелкин не предатель, и никто другой -"


"Это я передала информацию полиции", - сказала леди Молли громко и отчетливо. "Я только что звонил суперинтенданту по телефону и сказал ему, что его люди найдут сбежавшего преступника, скрывающегося в замке Эпплдор".


"Вы!" - воскликнул мистер Бэддок тоном удивления и ужаса, к которому примешивалась определенная нотка триумфа. "Ты?"


"Да!" - спокойно ответила она. "Вы знаете, я из полиции. Я должен был выполнить свой долг. Открой дверь, Мэри, - добавила она, поворачиваясь ко мне.


Капитан Хьюберт до сих пор не произнес ни слова. Теперь, когда мужчины во главе с детективом-инспектором Этти вошли в комнату, он твердым шагом направился к ним, протянул руки к утюгам и, бросив последний взгляд на леди Молли, в котором ясно читались любовь, доверие и надежда, вышел из комнаты и вскоре пропал из виду.


Моя дорогая леди подождала, пока затихнут тяжелые шаги; затем она с приятной улыбкой повернулась к мистеру Филипу Бэддоку:


"Я благодарю вас за ваши добрые мысли обо мне, - сказала она, - и за ваши благородные усилия от имени вашего племянника. Мое положение было трудным. Я надеюсь, вы простите ту боль, которую я был вынужден причинить вам ".


"Я сделаю больше, чем просто прощу, леди Молли, - искренне сказал он, - я осмелюсь надеяться".


Он взял ее руку и поцеловал. Затем она поманила меня, и я последовал за ней в холл.


Наш экипаж - наемный - ждал во дворе конюшни. Мы ехали домой в тишине; но полчаса спустя, когда моя дорогая леди поцеловала меня на ночь, она прошептала мне на ухо:


"А теперь, Мэри, мы докажем его невиновность".


XII КОНЕЦ


ОДИН или два человека знали, что одно время леди Молли Робертсон-Кирк была помолвлена с капитаном Хьюбертом де Мазарином, который в настоящее время был заключенным ╧ 97, отбывающим пожизненное заключение за убийство мистера Стедмана, адвоката Карлайла, в Элкхорнском лесу в апреле 1904 года. С другой стороны, мало кто знал о тайном браке, заключенном в тот незабываемый день, когда все мы, присутствующие в церкви, за исключением самого жениха, были полностью осведомлены о том, что доказательства вины - смертельные и неопровержимые - уже тогда были собраны против мужчины, которому леди Молли отдавала свою верность, к добру или к худшему, с широко открытыми глазами разума, с безошибочной интуицией, направленной на то, чтобы факт, что ничто, кроме чуда, не могло спасти мужчину, которого она любила, от позорного осуждения, возможно, от виселицы.


Муж моей дорогой леди, мужчина, которого она любила со всей силой своей романтической и страстной натуры, был привлечен к уголовной ответственности и осужден за убийство. Приговоренный к повешению, он получил отсрочку, и его приговор был заменен пожизненным заключением.


Вопрос об имуществе сэра Джереми стал сложным, поскольку его последняя воля и завещание так и не были подписаны, а в предыдущем, датированном 1902 годом, все, чем он владел, безоговорочно завещалось его любимому внуку Хьюберту.


После долгих юридических споров, которые бесполезно здесь пересказывать, между сторонами было достигнуто соглашение, которое было подтверждено в суде, о том, что огромным состоянием покойного джентльмена следует распорядиться так, как если бы он умер без завещания. Таким образом, одна половина его досталась капитану Хьюберту де Мазарину, внуку, а другая половина - Филипу Бэддоку, сыну. Последний купил замок Эпплдор и проживал там, в то время как его племянник стал ╧ 97 в Дартмурской тюрьме.


Капитан Хьюберт отбыл два года своего срока, когда совершил дерзкий и успешный побег, вызвавший в то время столько сенсаций. Ему удалось добраться до Эпплдора, где его обнаружил мистер Филип Бэддок, который дал ему еду и кров и подготовил все для безопасной доставки своего несчастного племянника в Ливерпуль, а оттуда в безопасный порт в Южной Америке.


Вы помните, как ему помешала в этой похвальной попытке сама леди Молли, которая связалась с полицией и снова передала заключенного ╧ 97 в руки властей.


Конечно, общественный резонанс вызвал поступок моей дорогой леди. Чувство долга - это все очень хорошо, так что люди спорили, но никто не мог забыть, что в свое время капитан Хьюберт де Мазарин и леди Молли Робертсон-Кирк действительно были помолвлены, и это казалось положительно чудовищным для женщины - быть такой безжалостной по отношению к мужчине, которого она, должно быть, когда-то любила.


Вы видите, как мало люди понимали мотивы моей дорогой леди. Некоторые заходили так далеко, что утверждали, что она рассматривала брак с капитаном Хьюбертом де Мазарином только потому, что он тогда, предположительно, был наследником состояния сэра Джеремайи; теперь, - продолжали сплетничать, - она была в равной степени готова выйти замуж за мистера Филипа Бэддока, который, во всяком случае, был счастливым обладателем половины состояния покойного джентльмена.


Безусловно, поведение леди Молли в то время способствовало распространению этой идеи. Обнаружив, что даже шеф полиции был склонен оказывать ей холодный прием, она закрыла нашу квартиру в Мейда-Вейл и поселилась в маленьком домике, которым она владела в Кирке, из окон которого открывался великолепный вид на величественный замок Эпплдор, приютившийся среди деревьев на склоне холма.


Я, конечно, был с ней, и мистер Филип Бэддок был частым гостем в доме. Не могло быть сомнений в том, что он восхищался ею, и что она принимала его знаки внимания с изрядной долей любезности. Округ боялся ее. Ее бывшая помолвка с капитаном де Мазарином была хорошо известна, и ее предательство по отношению к нему - так это называлось - подверглось суровому осуждению.


Живя практически в изоляции в деревне, вся ее душа, казалось, была поглощена мыслями о том, как разгадать тайну смерти мистера Стедмана. Капитан де Мазарин поклялся в свою защиту, что адвокат, начав с ним прогулку по лесу Элкхорн, испугался, что прогулка по пересеченной местности окажется для него непосильной, и почти сразу же повернул назад, чтобы вернуться на дорогу. Но шофер Джордж Тейлор, который возился со сломанной машиной примерно в двухстах ярдах вверх по дороге, никогда не видел мистера Снова Стедман, в то время как капитан де Мазарин прибыл к воротам замка Эпплдор в одиночку. Здесь его встретил мистер Филип Бэддок, который сообщил ему, что сэр Джеремайя испустил дух час назад.


Никто в Замке не помнил, чтобы видел палку в руке капитана Хьюберта, когда он прибыл, хотя было несколько свидетелей, которые поклялись, что он держал ее в руках на станции Эпплдор, когда начал прогуливаться с ее светлостью. Трость была найдена рядом с телом адвоката; а у адвоката, когда он встретил свою ужасную смерть, в кармане был черновик завещания, которое означало лишение наследства капитана де Мазарин.


Вот ужасная проблема, с которой леди Молли пришлось столкнуться и которую ей предстояло решить, если она продолжала верить, что мужчина, которого она любила и за которого она вышла замуж в тот момент, когда знала, что доказательств вины против него нет, действительно невиновен.


2


Все утро мы провели за покупками в Карлайле, а после обеда нанесли визит мистеру Филлингу из адвокатской фирмы "Филлинг, Стедман и Ко.".


Леди Молли нужно было уладить кое-какие дела в связи с покупкой дополнительного участка земли, чтобы окружить свой маленький сад в Кирке.


Мистер Филлинг был вежлив, но явно чопорен в своих манерах по отношению к леди, которая была "связана с полицией", особенно когда - поскольку ее дело было улажено - она, казалось, была склонна ненадолго задержаться в офисе занятого адвоката и перевести разговор на тему убийства мистера Стедмана.


"С тех пор прошло пять лет", - коротко сказал мистер Филлинг в ответ на замечание леди Молли. "Я предпочитаю не воскрешать неприятные воспоминания".


"Вы, конечно, верили, что капитан де Мазарин виновен?" невозмутимо парировала моя дорогая леди.


"Были обстоятельства-" - возразил адвокат, - "и - и, конечно, я едва знал несчастного молодого человека. Господа. Траскотт и Траскотт раньше были семейными адвокатами."


"Да. Мне показалось странным, что, когда сэр Джереми захотел составить завещание, ему следовало послать за вами, а не за своим обычным адвокатом, - задумчиво произнесла леди Молли.


"Сэр Джеремайя посылал не за мной, - ответил мистер Филлинг с некоторой язвительностью, - он послал за моим младшим, мистером Стедманом".


"Возможно, мистер Стедман был его личным другом".


"Вовсе нет. Вовсе нет. Мистер Стедман был новичком в Карлайле и никогда не видел сэра Джеремайю до того дня, когда за ним послали и в краткой беседе составили завещание, которое, увы! оказалось, что это основная причина смерти моего несчастного молодого партнера ".


"Вы не сможете составить завещание в кратком интервью, мистер Филлинг", - беспечно заметила леди Молли.


"Мистер Стедман так и сделал", - коротко возразил мистер Филлинг. "Хотя разум сэра Джереми был ясен как хрусталь, он был очень слаб, и интервью пришлось проводить в затемненной комнате. Это был единственный раз, когда мой молодой партнер видел сэра Джеремайю. Двадцать четыре часа спустя они оба были мертвы."


"О!" - прокомментировала моя дорогая леди с внезапным безразличием. "Ну что ж! Я не буду вас задерживать, мистер Заправка. Добрый день."


Несколько мгновений спустя, расставшись с достойным старым адвокатом, мы снова были на улице.


"Затемненная комната - мой первый луч света", - сказала мне леди Молли, улыбнувшись собственному парадоксальному замечанию.


Когда мы вернулись домой позже в тот же день, нас встретил у садовой калитки мистер Фелкин, друг и агент мистера Филипа Бэддока, который жил с ним в замке Эпплдор.


Мистер Фелкин был любопытной личностью; очень неразговорчивый по манерам, но человек со значительным образованием. Он был сыном сельского священника, и на момент смерти своего отца он готовился к профессии врача. Оказавшись неспособным продолжить учебу из-за отсутствия средств и оставшись совершенно нищим, он был вынужден зарабатывать себе на жизнь, занимаясь менее возвышенной профессией санитара. Кажется, он встретил мистера Филипа Бэддока на Континенте несколько лет назад, и двое молодых людей каким-то образом завязали близкое знакомство. Когда покойному сэру Джеремайе потребовалась личная сиделка, мистер Филип Бэддок послал за своим другом и поселил его в замке Эпплдор.


Здесь мистер Фелкин оставался даже после смерти старого джентльмена. Номинально он назывался агентом мистера Бэддока, но на самом деле делал очень мало работы. Он очень любил стрельбу и верховую езду и посвятил свою жизнь этим видам спорта, и у него всегда было много денег, чтобы их потратить.


Но все считали его неприятным медведем, и единственной, кому удавалось заставить его улыбнуться, была леди Молли, которая всегда проявляла необъяснимую симпатию к этому неотесанному созданию. Даже сейчас, когда он протянул несколько грязную руку и пробормотал неуклюжие извинения за свое вторжение, она тепло поприветствовала его и настояла на том, чтобы он вошел в дом.


Мы все повернулись, чтобы идти по небольшой аллее, когда из-за поворота дороги, ведущей из Деревни, со свистом выехала машина мистера Бэддока. Он подъехал к нашим воротам и в следующий момент присоединился к нам на подъездной дорожке.


В его глазах было очень мрачное выражение, когда они беспокойно перебегали с лица моей дорогой леди на лицо его друга. Маленькая ручка леди Молли уже тогда покоилась на рукаве пальто мистера Фелкина; она сама вела его к дому и не отдернула руку, когда на сцене появился мистер Бэддок.


"Только что звонил Бертон по поводу этих оценок, Фелкин", - несколько грубо сказал тот. "он ждет в Замке. Тебе лучше взять машину - позже я смогу дойти домой пешком ".


"О! какое разочарование! " - воскликнула леди Молли, что было необычно похоже на надувание губ. "Я собирался так уютно поболтать с мистером Фелкином - все о лошадях и собаках. Разве вы не видели этого занудного Бертона, мистер Бэддок? - добавила она простодушно.


Я не думаю, что мистер Бэддок на самом деле ругался, но я уверен, что он был очень близок к этому.


"Бертон может подождать", - коротко сказал мистер Фелкин.


"Нет, он не может", - возразил Филип Бэддок, чье лицо было хмурым отражением неконтролируемой ревности. " Бери машину, Фелкин, и уезжай немедленно".


На мгновение показалось, что Фелкин откажется повиноваться. Двое мужчин стояли, глядя друг на друга, оценивая силу воли и страсть друг друга. Ненависть и ревность были ясно написаны в каждой паре сердитых глаз. Филип Бэддок выглядел вызывающим, а Фелкин молчаливым и угрюмым.


Рядом с ними стояла моя дорогая леди. Ее прекрасные глаза буквально светились триумфом. То, что эти двое мужчин любили ее, каждый по-своему любопытно, неконтролируемо, я, ее друг и доверенное лицо, знал очень хорошо. Я видел и часто недоумевал над женственными нападками, которые она предпринимала на чувствительность этого угрюмого мужлана Фелкина. Ей потребовалось почти два года, чтобы поставить его на ноги. За это время она то осчастливливала его своими улыбками, то сводила с ума своим кокетством, в то время как любовь Филипа Бэддока к ней постоянно подогревалась его постоянно растущей ревностью.


Я помню, что часто считал ее игру жестокой. Она была одной из тех женщин, перед которыми мало кто из мужчин мог устоять; если она действительно хотела завоевать, ей неизменно это удавалось, и ее победа над Фелкином казалась мне столь же бесцельной, сколь и жестокой. В конце концов, она была законной женой капитана де Мазарин, и разжигать ненависть между двумя друзьями ради своей любви, когда эта любовь не принадлежала ей, казалось недостойным ее. В этот момент, когда я мог прочитать смертельную ненависть на лицах этих двух мужчин, ее воркующий смех неприятно резанул меня по уху.


"Не обращайте внимания, мистер Фелкин", - сказала она, обратив на него свои сияющие глаза. "Поскольку у вас такой суровый начальник, вы должны выполнить свой долг сейчас. Но, - добавила она, бросив странный, вызывающий взгляд на мистера Бэддока, - сегодня вечером я буду дома; приходите и уютно поболтаем после ужина".


Она протянула ему руку, и он взял ее с некоторой неуклюжей галантностью и поднес к губам. Я думал, что Филип Бэддок ударит своего друга открытой ладонью. Вены на его висках вздулись, как темные шнуры, и я не думаю, что я когда-либо видел такой злобный взгляд в чьих-либо глазах раньше.


Как ни странно, в тот момент, когда мистер Фелкин повернулся к нам спиной, моя дорогая леди, казалось, поставила перед собой задачу успокоить неистовые страсти, которые она умышленно возбудила в другом мужчине. Она пригласила его зайти в дом, и примерно через десять минут я услышал, как она поет для него. Когда позже я зашел в будуар, чтобы присоединиться к ним за чаем, она сидела на музыкальном стуле, в то время как он наполовину склонился над ней, наполовину опустился на колени у ее ног; ее руки были сложены на коленях, и его пальцы были переплетены с ее пальцами.


Он не попытался отойти от нее, когда увидел, что я вхожу в комнату. На самом деле, он носил торжествующий вид собственника и оказывал ей те небольшие знаки внимания, которые осмелился бы предложить только признанный любовник.


Он ушел вскоре после чая, и она проводила его до двери. Она протянула ему руку для поцелуя, и я, стоявший на некотором расстоянии в тени, подумал, что он заключит ее в объятия, такой уступчивой и грациозной она казалась. Но какой-то взгляд или жест с ее стороны, должно быть, остановил его, потому что он повернулся и быстро зашагал по дорожке.


Леди Молли стояла в дверях, глядя на закат. Я, по своему скромному разумению, еще раз задался вопросом, в чем смысл этой жестокой игры.


3


Полчаса спустя она позвонила мне, попросила свою шляпу, велела надеть мою и выйти прогуляться.


Как это часто случалось, она направилась в лес Элкхорн, который, несмотря на болезненные воспоминания, которые он вызывал, или, возможно, из-за них, был ее любимой прогулкой.


Как правило, лес, особенно та его часть, где был убит несчастный адвокат, после захода солнца пустел. Жители деревни заявили, что призрак мистера Стедмана бродил по поляне и что крик убитого мужчины, когда его жестоко били сзади, был отчетливо слышен, эхом отдаваясь среди деревьев.


Излишне говорить, что эти суеверные фантазии никогда не беспокоили леди Молли. Ей нравилось бродить по земле, где было совершено то таинственное преступление, которое обрекло на позор хуже смерти мужчину, которого она так страстно любила. Казалось, что она хотела вырвать его тайну из безмолвной земли, из покрытого листвой подлеска, из рук скрытных обитателей глейдс.


Солнце зашло за холмы; лес был темным и тихим. Мы дошли до первой поляны, где простой гранитный камень, установленный мистером Филипом Бэддоком, отмечал место, где был убит мистер Стедман.


Мы присели на него, чтобы отдохнуть. Настроение моей дорогой леди было тихим; я не осмеливался нарушать его, и какое-то время только нежное "тише-ш-ш" листьев, шевелимых вечерним ветерком, нарушало мирную тишину поляны.


Затем мы услышали гул голосов, глубоких и низких. Мы не могли расслышать произносимых слов, хотя оба напрягли слух, и вскоре леди Молли встала и осторожно направилась между деревьями в ту сторону, откуда доносились голоса, я следовал за ней так близко, как только мог.


Мы не ушли далеко, когда узнали голоса и услышали произносимые слова. Я остановился, явно напуганный, в то время как моя дорогая леди предупреждающе прошептала: "Тише!"


Никогда за всю свою жизнь я не слышал столько ненависти, такой мстительной злобы, выраженной в интонации человеческого голоса, сколько в полудюжине слов, которые сейчас поразили мое ухо.


"Вы откажетесь от нее, или -"


Говорил мистер Фелкин. Я узнал его хриплую речь, но не смог различить ни одного из двух мужчин в полумраке.


"Или что?" вопросил другой голосом, который дрожал либо от ярости, либо от страха - возможно, и от того, и от другого.


"Вы откажетесь от нее", - угрюмо повторил Фелкин. "Я говорю вам, что это невозможно - вы понимаете?- для меня невозможно стоять в стороне и видеть, как она выходит замуж за тебя или за любого другого мужчину, если уж на то пошло. Но это не здесь и не там, - добавил он после небольшой паузы. "Сейчас мне приходится иметь дело с тобой. Ты не получишь ее - ты не получишь - Я не позволю этого, даже если придется...


Он снова сделал паузу. Я не могу описать, какой необычайный эффект произвел на мои нервы этот грубый голос, доносившийся из темноты. Я подобрался к леди Молли и преуспел в том, чтобы взять ее за руку. Это было похоже на лед, а сама она была такой же твердой, как тот кусок гранита, на котором мы сидели.


"Вы, кажется, сыплете скрытыми угрозами", - вмешался Филип Бэддок с явной насмешкой. - "К каким крайним мерам вы прибегнете, если я не откажусь от леди, которую люблю всем сердцем и которая оказала мне сегодня честь, приняв мою руку?"


"Это ложь!" - воскликнул Фелкин.


"Что такое ложь?" тихо поинтересовался другой.


"Она не приняла тебя - и ты это знаешь. Вы пытаетесь держать меня подальше от нее, присваивая права, которыми вы не обладаете. Откажись от нее, чувак, откажись от нее. Так будет лучше для вас. Она выслушает меня - я могу ее завоевать, все в порядке, - но на этот раз ты должен отойти в сторону ради меня. Поверь на слово отчаявшемуся человеку, Бэддок. Для вас будет лучше отказаться от нее ".


На несколько мгновений в лесу воцарилась тишина, а затем мы снова услышали голос Филипа Бэддока, но он, казалось, говорил более спокойно, почти безразлично, как я и думал.


"Ты сейчас уходишь?" он спросил. "Ты не придешь на ужин?"


"Нет, - ответил Фелкин, - я не хочу никакого ужина, и у меня назначена встреча на потом".


"Не позволяй нам расставаться плохими друзьями, Фелкин", - примирительным тоном продолжил Филип Бэддок. "Знаете ли вы, что лично у меня такое чувство, что ни одна женщина на земле не стоит серьезной ссоры между двумя старыми друзьями, какими мы были".


"Я рад, что вы так думаете", - сухо возразил другой. "Долго".


Треск сучьев на покрытой мхом земле указывал на то, что двое мужчин расстались и разошлись в разные стороны.


С бесконечной осторожностью, крепко держа мою руку в своей, моя дорогая леди пробиралась по узкой тропинке, которая вывела нас из леса.


Оказавшись на дороге, мы быстро зашагали и вскоре достигли нашей садовой калитки. Леди Молли за все это время не произнесла ни слова, и никто лучше меня не знал, как уважать ее молчание.


Во время ужина она пыталась говорить на безразличные темы и ни разу не упомянула двух мужчин, которых она таким образом умышленно натравила друг на друга. Однако то, что ее спокойствие было только на поверхности, я понял из того факта, что каждый звук на гравийной дорожке снаружи заставлял ее вздрагивать. Она, конечно же, ожидала визита мистера Фелкина.


В восемь часов он пришел. Было очевидно, что последний час он провел, блуждая по лесу. Он выглядел неопрятным. Моя дорогая леди встретила его очень холодно, а когда он попытался поцеловать ей руку, она резко отдернула ее.


Наша гостиная была двойной, разделенной портьерами. Леди Молли первой вошла в гостиную, за ней последовал мистер Фелкин. Затем она задернула шторы, оставив меня стоять за ними. Я пришел к выводу, что она хотела, чтобы я остался там и слушал, сознавая тот факт, что Фелкин, в том взволнованном настроении, в котором он был, совершенно не заметит моего присутствия.


Я почти пожалел беднягу, потому что мне - слушателю - сразу стало ясно, что моя дорогая леди пригласила его прийти сегодня вечером только для того, чтобы помучить. Около года она играла с ним, как кошка с мышью; время от времени подбадривая его ласковыми словами и улыбками, отталкивая от других холодностью, не без примеси кокетства. Но сегодня вечером ее холодность была неподдельной; ее голос был резким, а отношение - почти презрительным.


Я пропустил начало их разговора, потому что шторы были плотными, а мне не хотелось подходить слишком близко, но вскоре мистер Фелкин повысил голос. Это было жестко и бескомпромиссно.


"Полагаю, я достаточно хорош только для летнего флирта?" он угрюмо сказал: "Но не для того, чтобы жениться, а? Владелец замка Эпплдор, миллионер мистер Бэддок, больше по вашей части ...


"Это, безусловно, было бы более подходящей партией для меня", - холодно ответила леди Молли.


"Он сказал мне, что вы официально приняли его, - сказал мужчина с напускным спокойствием, - это правда?"


"Отчасти", - ответила она.


"Но ты не выйдешь за него замуж!"


Восклицание, казалось, исходило прямо из сердца, до краев наполненного страстью, любовью, ненавистью и местью. В голосе звучали те же интонации, что и час назад в темном лесу Элкхорн.


"Я могу сделать", - тихо произнесла моя дорогая леди.


"Ты не выйдешь за него замуж", - грубо повторил Фелкин.


"Кто мне помешает?" - парировала леди Молли с низким саркастическим смехом.


"Я сделаю".


"Ты?" - презрительно спросила она.


"Я сказал ему час назад, что он должен тебя выдать. Я говорю тебе сейчас, что ты не будешь женой Филипа Бэддока ".


"О!" - вмешалась она. И я почти мог видеть презрительное пожатие ее плеч, вспышку презрения в ее выразительных глазах.


Без сомнения, его сводило с ума видеть ее такой холодной, такой безразличной, когда он думал, что может завоевать ее. Я верю, что бедняга любил ее. Она всегда была красива, но никогда так сильно, как сегодня вечером, когда она, очевидно, решила окончательно уволить его.


"Если ты выйдешь замуж за Филипа Бэддока, - сказал он теперь дрожащим от неконтролируемой страсти голосом, - то через шесть месяцев после свадьбы ты станешь вдовой, потому что твой муж закончит свою жизнь на виселице".


"Вы сумасшедший!" - спокойно парировала она.


"Возможно, так оно и есть", - ответил он. "Я предупредил его сегодня вечером, и он, кажется, склонен прислушаться к моему предупреждению; но он не останется в стороне, если вы поманите его. Поэтому, если вы любите его, примите мое предупреждение. Возможно, я не смогу тебя достать, но клянусь тебе, что Филип Бэддок тоже не сможет. Сначала я увижу, как его повесят ", - добавил он с ужасающей многозначительностью.


"И вы думаете, что можете заставить меня выполнять ваши приказы такими ничтожными угрозами?" - парировала она.


"Ничтожные угрозы? Спросите Филипа Бэддока, ничтожны ли мои угрозы. Он прекрасно знает, что в моей комнате в замке Эпплдор, в безопасности от вороватых пальцев, лежат доказательства того, что он убил Александра Стедмана в лесу Элкхорн. О! Я бы не стал помогать ему в его гнусных делах, пока он не отдал себя в мои руки. Он должен был принять мои условия или вообще оставить это дело в покое, потому что он не мог работать без меня. Мои желания невелики, а он хорошо ко мне относился и платил. Теперь мы соперники, и я уничтожу его, прежде чем позволю ему злорадствовать надо мной.


"Вы знаете, как мы это провернули? Сэр Джереми не стал бы лишать наследства своего внука - он постоянно отказывался составлять завещание в пользу Филипа Бэддока. Но когда он был практически при смерти, мы послали за Александром Стедманом - новичком, который никогда раньше не видел сэра Джеремайю, - и я по такому случаю изобразил пожилого джентльмена. Да, я!" - повторил он с грубым смехом. "Я был сэром Джеремайей в течение получаса, и я думаю, что сыграл эту роль великолепно. Я продиктовал условия нового завещания. Молодой Стедман ни на мгновение не заподозрил обмана. Видите ли, мы затемнили комнату для комедии, и нам с Бэддоком было суждено мистеру Стедману никогда не увидеть настоящего сэра Джеремайю.


"После интервью Бэддок послал за капитаном де Мазарином; все это было частью его плана и моего. Мы все это спланировали и знали, что сэр Джеремайя продержится всего несколько часов. Мы снова послали за Стедманом, и я лично разбросал несколько дюжин острых гвоздей среди камней на дороге, где автомобиль должен был сломаться, тем самым вынудив адвоката идти пешком через лес. Появление капитана де Мазарина на сцене в тот конкретный момент произвело неожиданный эффект, который чуть не расстроил все наши планы, поскольку мистер Стедман в ту ночь пристал к нему, вместо того чтобы повернуть назад, он, вероятно, был бы сейчас жив, а мы с Бэддоком где-нибудь отсиживали бы срок за попытку мошенничества. В любом случае, мы должны были закончить.


"Ну что ж! вы знаете, что произошло. Мистер Стедман был убит. Бэддок убил его, а затем побежал прямо к дому, как раз вовремя, чтобы поприветствовать капитана де Мазарина, который, очевидно, задержался на своем пути. Но именно я подумал о дубинке, как о дополнительной мере предосторожности, чтобы отвести от себя подозрения. У капитана де Мазарина был такой же, и он оставил его в холле замка. Я порезал себе руку и испачкал ею трость, затем отполировал и вычистил ее, а позже, ночью, оставил ее в непосредственной близости от тела убитого. Гениально, не так ли? Видите ли, я умный попрошайка. Поскольку я был умнее Бэддока, он не мог без меня обойтись, и поскольку он не мог без меня обойтись, я заставил его написать и подписать просьбу помочь ему составить поддельное завещание, а затем убить адвоката, который его составил. И я спрятал этот драгоценный документ в крыле замка Эпплдор, в котором я живу; точное место известно только мне. Бэддок часто пытался выяснить, но все, что он знает, это то, что эти вещи находятся в этом конкретном крыле дома. У меня есть документ и черновик завещания, извлеченные из кармана мистера Стедмана, и короткая дубинка, которой он был убит - на ней все еще остались пятна крови, - и тряпки, которыми я вытерла палку. Я клянусь, что никогда не использую эти вещи против Филипа Бэддока, если только он не вынудит меня к этому, и если вы воспользуетесь тем, что я вам только что сказал, я поклянусь, что солгал. Никто не может найти доказательства, которыми я располагаю. Но в тот день, когда ты выйдешь замуж за Бэддока, я передам их в руки полиции ".


В комнате воцарилась тишина. Я почти слышала биение собственного сердца, настолько я была в ужасе от ужасной истории, которую этот человек только что рассказал моей дорогой леди.


Злодейство всей схемы было настолько ужасным и в то же время настолько хитрым, что казалось немыслимым, что человеческий мозг мог ее породить. Смутно в моем тупом сознании я задавался вопросом, придется ли леди Молли совершить двоеженство, прежде чем она сможет вырвать из рук этого злодея доказательства, которые освободят ее собственного мужа от мученической смерти.


Что она сказала, я не расслышал, что он хотел возразить, я так и не узнал, потому что в этот момент мое внимание привлек звук бегущих шагов по гравию, за которым последовал громкий стук в нашу парадную дверь. Инстинктивно я побежал открывать его. Наш старый садовник стоял там без шляпы и запыхавшийся.


"Замок Эпплдор, мисс", - пробормотал он, запинаясь, - "он в огне. Я подумал, что вы хотели бы знать."


Прежде чем я успел ответить, я услышал громкое ругательство, произнесенное прямо за моей спиной, и в следующий момент Фелкин выбежал из гостиной в холл.


"Здесь есть велосипед, который я могу взять?" он крикнул садовнику.


"Да, сэр", - ответил старик. "У моего сына есть такой. Как раз в том сарае, сэр, слева от вас."


За меньшее количество секунд, чем требуется, чтобы рассказать, Фелкин бросился к сараю, вытащил велосипед, сел на него, и я думаю, что в течение двух минут после того, как услышал ужасные новости, он мчался по дороге и вскоре скрылся из виду.


4


ОДНО крыло величественного особняка было объято пламенем, когда четверть часа спустя мы с моей дорогой леди прибыли на место происшествия. Мы приехали на велосипедах вскоре после мистера Фелкина.


В тот самый момент, когда жуткое зрелище полностью предстало нашему взору, громкий крик ужаса вырвался у примерно сотни людей, которые стояли и смотрели на ужасный пожар, в то время как местная пожарная команда с помощью людей мистера Бэддока работала с гидрантами. Этот крик эхом отозвался в наших собственных глотках, когда мы увидели человека, карабкающегося с быстротой обезьяны по длинной лестнице, которая была прислонена к окну второго этажа пылающей части здания. Красное свечение осветило большую лохматую голову Фелкина, на мгновение выделив его крючковатый нос и всклокоченную бороду. Возможно, в течение трех секунд он стоял так, выделяясь на фоне того, что выглядело как раскаленная печь позади него, а в следующее мгновение он исчез за оконной нишей.


"Это безумие!" - раздалось с громким акцентом из толпы на переднем плане, и, прежде чем кто-то полностью осознал, откуда раздался этот голос, мистер Филип Бэддок, в свою очередь, был замечен карабкающимся по этой ужасной лестнице. Дюжина пар рук подхватила его как раз вовремя, чтобы оттащить от опасного подъема. Он боролся, чтобы освободиться, но пожарные были полны решимости и вскоре им удалось вернуть его на ровное место, в то время как двое из них, в шлемах и хорошо экипированных, заняли его место на лестнице.


Едва передовицы достигли уровня первого этажа, как фигура Фелкина снова появилась в оконном проеме наверху. Он шатался, как пьяный или в обмороке, его лохматые волосы и борода развевались вокруг головы от ужасного сквозняка, вызванного пламенем, и он размахивал руками над головой, создавая у тех, кто с ужасом смотрел на него, впечатление, что он либо одержим, либо умирает. В одной руке он держал что-то похожее на большой, длинный сверток.


Мы могли видеть, как он теперь выставляет одну ногу вперед, очевидно, набираясь сил, чтобы взобраться на довольно высокий подоконник. Под крики поддержки двое пожарных вскарабкались наверх с ловкостью белок, и крик "Они идут! они приближаются! Держись, Фелкин!" - вырвалось из сотни возбужденных глоток.


Несчастный предпринял еще одну попытку. Теперь мы могли ясно видеть его лицо в почти ослепительном сиянии, которое окружало его. Это было искажено страхом, а также агонией.


Он издал один хриплый крик, который, я верю, будет эхом отдаваться в моих ушах до конца моей жизни, и сверхчеловеческим усилием выбросил сверток, который держал в руке, в окно.


В тот же момент раздалось ужасающее шипение, за которым последовал громкий треск. Пол под ногами несчастного, должно быть, провалился, потому что он внезапно исчез в море пламени.


Сверток, который он швырнул вниз, ударил первого пожарного по голове. Он потерял хватку и, падая, увлек за собой своего несчастного товарища. Остальные бросились на помощь своим товарищам. Я не думаю, что они серьезно пострадали, но что произошло сразу после среди толпы, пожарных или в горящем здании, я не могу вам рассказать. Я знаю только, что в тот момент, когда фигура Фелкина во второй раз появилась в рамке светящегося окна, леди Молли схватила меня за руку и потащила вперед сквозь толпу.


Жизнь ее мужа висела на волоске, точно так же, как и жизнь несчастного негодяя, который искал ужасной смерти ради тех улик, которые - как было доказано впоследствии - Филип Бэддок пытался уничтожить такими радикальными средствами.


Суматоха вокруг лестницы, падение двух пожарных, обрушение пола и ужасное исчезновение Фелкина вызвали в толпе такое волнение, что на сверток, который бросил несчастный, на мгновение не обратили внимания. Но Филип Бэддок добрался до места, где он упал, через тридцать секунд после леди Молли. Она уже взяла его, когда он резко сказал:


"Дай мне это. Это мое. Фелкин рисковал своей жизнью, чтобы спасти его для меня ".


Инспектор Этти, однако, стояла рядом, и прежде чем Филип Бэддок понял, что леди Молли намеревалась сделать, она быстро повернулась и вложила сверток в руки инспектора.


"Ты знаешь меня, Этти, не так ли?" - быстро спросила она.


"О, да, миледи!" - ответил он.


"Тогда проявите максимальную осторожность с этим набором. В нем содержатся доказательства одного из самых подлых преступлений, когда-либо совершенных в этой стране ".


Никакие другие слова не смогли бы вызвать у Этти такого энтузиазма и осторожности.


После этого Филип Бэддок мог протестовать, мог бушевать, бушевать или пытаться подкупить, но доказательства его вины и невиновности капитана де Мазарин были в безопасности в руках полиции и обязательно должны были наконец появиться на свет.


Но, на самом деле, Бэддок не бушевал и не умолял. Когда леди Молли повернулась к нему еще раз, он исчез.


*****


Остальное вы, конечно, знаете. Это произошло слишком недавно, чтобы о нем можно было рассказывать. Филип Бэддок был найден на следующее утро с пулей в голове, лежащим на гранитном камне, который он сам с жестоким лицемерием воздвиг в память о мистере Стедмане, которого он так подло убил.


Несчастный Фелкин не солгал, когда сказал, что имеющиеся у него доказательства вины Бэддока были неопровержимыми и смертельно опасными.


Капитан де Мазарин получил милостивое помилование Его Величества после пяти лет мученичества, которое он перенес с героической стойкостью.


Я не присутствовал при том, как леди Молли вновь соединилась с человеком, который так горячо поклонялся ей и доверял ей, и чьей любви, невинности и делу она оставалась так безукоризненно верна на протяжении последних нескольких лет.


Она прекратила свои связи с полицией. Причина этого исчезла вместе с возвращением ее счастья, над которым я - ее вечно верная Мэри Грэнард - с вашего разрешения приоткрою завесу.


КОНЕЦ


КЕМ БЫЛА баронесса ОРЧИ?


Эмма Магдолна Розалия Мария Юзефа Борбала "Эммуска" Орчи де Орчи, она же баронесса Орчи (1865-1947) была венгерской аристократкой, которая эмигрировала в Великобританию со своей семьей в 1868 году. ("Баронесса" - женский эквивалент слова "барон" и является почетным, наследуемым титулом, одним из самых низких титулов в европейской аристократии.) Она вышла замуж за художника без гроша в кармане и занялась писательством после рождения их первого ребенка. Ее первый роман "Подсвечники императора" (1899) потерпел неудачу. Затем она создала "Старика в углу" для журнала Royal в 1901 году. Ее анонимный кабинетный детектив поддержал популярный интерес к криминальным историям, начало которому положил Эдгар По с "Убийствами на улице Морж" (1841), Диккенс продолжил в "Холодном доме" (1853), а Конан Дойл совсем недавно добился большого успеха, дебютировав четырьмя годами ранее в роли Шерлока Холмса в "Этюде в алых тонах".


Но только после того, как баронесса в 1903 году сотрудничала в пьесе со своим мужем Монтегю Барстоу, она обрела настоящий финансовый успех.


Эмме и Монти удалось создать персонажа, сама природа которого сделала бы его притчей во языцех. Щегольски звучащий "Алый первоцвет" был псевдонимом сэра Перси Блейкни, лихого английского аристократа, чья профессия заключалась в спасении обреченных высших классов во время Французской революции. Хотя пьеса не имела успеха, она шла четыре года, и проницательная баронесса, совершив замечательный ход по использованию бренда, который предвосхитит хитрых маркетологов более века спустя, воспользовалась успехом пьесы, адаптировав ее в роман, а затем усадив в прошлом, когда успех на сцене способствовал продажам книг. В период с 1903 по 1940 год она написала более дюжины продолжений и связанных с ними коротких рассказов. Первая экранизация вышла в 1917 году, и Эмма дожила до того, чтобы увидеть еще шесть версий за свою жизнь. С тех пор их было бесчисленное множество. Лучшим, вероятно, был первый крупнобюджетный фильм 1934 года "Алый Пимпернелл" с Лесли Ховардом в роли сэра Перси и Мерл Оберон в роли леди Блейкни.


В 1910 году баронесса опубликовала первый роман с участием женщины-шотландского сыщика Молли Робертсон-Кирк, одноименной героини "Леди Молли из Скотленд-Ярда". Леди Молли - одна из первых женщин-детективов, появившихся в печати, и ее короткие рассказы (которые были опубликованы, а не напечатаны в журнале) пользовались большой популярностью у читателей. "Кассель и Ко" трижды переиздавали первое издание в течение первого года.


Они ищут его здесь,


Они ищут его там,


Эти французы ищут его повсюду.


Он на небесах,


Или он в аду?


Мой собственный неуловимый первоцвет.


- Алый первоцвет


Сегодня баронессу Орчи, несомненно, помнят благодаря "Алому первоцвету". Из того, что она написала в своей автобиографии 1947 года "Звенья в цепи жизни", кажется, что она была бы очень довольна своим наследием:


"Мне так часто задавали вопрос: "Но как вы пришли к мысли об Алом первоцвете?" И мой ответ всегда был: "На то была Божья воля, чтобы я должен был". А вам, современным людям, которые, возможно, верят не так, как я, я скажу: "В цепи моей жизни было так много звеньев, каждое из которых вело к исполнению моего предназначения".


Эммуска Орчи, звенья в цепи жизни


Опыт Лавдей Брук,


Леди-детектив


К. Л. ПИРКИС


ЧЕРНАЯ СУМКА, ОСТАВЛЕННАЯ НА ПОРОГЕ


"ЭТО большое событие, - сказала Лавдей Брук, обращаясь к Эбенезеру Дайеру, руководителю известного детективного агентства в Линч-корт, Флит-стрит. "Леди Кэтроу потеряла драгоценностей на сумму 30 000 фунтов стерлингов, если верить газетным сообщениям".


"На этот раз они довольно точны. Это ограбление мало чем отличается от обычной серии ограблений загородных домов. Выбранным временем, конечно же, был обеденный перерыв, когда семья и гости сидели за столом, а свободные от дежурства слуги развлекались у себя в комнатах. Тот факт, что это канун Рождества, также неизбежно добавит хлопот и, как следствие, отвлечет домочадцев. Однако проникновение в дом в данном случае осуществлялось не обычным способом по лестнице к окну гардеробной, а через окно комнаты на первом этаже - маленькой комнаты с одним окном и двумя дверями, одна из которых открывается в холл, а другая - в коридор, который ведет по задней лестнице на этаж спальни. Я полагаю, что джентльмены этого дома используют его как своего рода гардеробную для шляп и пальто ".


ОКНО На ПЕРВОМ ЭТАЖЕ.


"Я полагаю, это было слабым местом дома?"


"Совершенно верно. Действительно, очень слабое место. Крейген-Корт, резиденция сэра Джорджа и леди Кэтроу, представляет собой старинное здание необычной постройки, выступающее во всех направлениях, и поскольку это окно выходило на глухую стену, оно было заполнено цветным стеклом, запиралось на прочную латунную задвижку и никогда не открывалось ни днем, ни ночью, вентиляция обеспечивалась с помощью стеклянного вентилятора, установленного в верхних стеклах. Кажется абсурдным думать, что это окно, находящееся всего в четырех футах от земли, не должно было иметь ни железных решеток, ни ставней; однако так оно и было. В ночь ограбления кто-то в доме, должно быть, намеренно отстегнул его единственную защиту - латунную задвижку, и таким образом ворам было легко проникнуть в дом."


"Я полагаю, ваши подозрения сосредоточены на слугах?"


"Несомненно; и именно в комнате для прислуги потребуются ваши услуги. Воры, кем бы они ни были, были прекрасно осведомлены о порядках в доме. Драгоценности леди Кэтроу хранились в сейфе в ее гардеробной, а поскольку гардеробная находилась над столовой, сэр Джордж имел привычку говорить, что это самая "безопасная" комната в доме. (Обратите внимание на каламбур, пожалуйста; сэр Джордж им весьма гордится.) По его приказу окно столовой, расположенное непосредственно под окном гардеробной, всегда оставляли незакрытым во время ужина, и поскольку через него падал полный поток света на внешнюю террасу, было невозможно, чтобы кто-нибудь незаметно установил там лестницу ".


"Я вижу из газет, что у сэра Джорджа был неизменный обычай заполнять свой дом и давать обильный ужин в канун Рождества".


"Да. Сэр Джордж и леди Кэтроу - пожилые люди, у них нет семьи и мало родственников, и, следовательно, им приходится тратить много времени на своих друзей."


"Я полагаю, ключ от сейфа часто оставляли у горничной леди Кэтроу?"


"Да. Это молодая француженка по имени Стефани Делькруа. В ее обязанности входило убирать гардеробную сразу после ухода хозяйки; убирать все драгоценности, которые могли валяться где попало, запирать сейф и хранить ключ, пока хозяйка не ляжет спать. Однако в ночь ограбления она признает, что вместо того, чтобы сделать это, как только ее хозяйка вышла из гардеробной, она побежала вниз в комнату экономки, чтобы посмотреть, не пришло ли для нее какое-нибудь письмо, и некоторое время оставалась болтать с другими слугами - она не могла сказать, как долго. Ее письма обычно приходили с почтой в половине восьмого из Сент-Омера, где находится ее дом."


"О, тогда, без сомнения, у нее была привычка таким образом сбегать вниз, чтобы узнать о своих письмах, и воры, которые, кажется, так хорошо осведомлены о доме, должны были знать и это".


"Возможно; хотя в настоящий момент я должен сказать, что все выглядит очень мрачно на фоне девушки. Ее поведение при допросе тоже не рассчитано на то, чтобы отвести подозрения. Она переходит от одного приступа истерики к другому; противоречит сама себе почти каждый раз, когда открывает рот, а затем обвиняет его в незнании нашего языка; переходит на многословный французский; становится театральной в действии, а затем снова впадает в истерику ".


"Знаете, все это вполне по-французски", - сказала Лавдей. "Власти Скотланд-Ярда придают большое значение тому, что сейф в ту ночь оставили незапертым?"


"Они знают, и они проводят тщательное расследование относительно возможных любовников, которые могли быть у девушки. С этой целью они отправили Бейтса остаться в деревне и собрать всю информацию, которую он сможет вне дома. Но они хотят, чтобы кто-то в этих стенах общался со служанками в целом и выяснял, посвящала ли она кого-нибудь из них в свои тайны относительно своих любовников. Поэтому они послали ко мне узнать, не пришлю ли я для этой цели одну из самых проницательных и трезвомыслящих моих женщин-детективов. Я, в свою очередь, мисс Брук, послал за вами - вы можете воспринимать это как комплимент, если хотите. Поэтому, пожалуйста, сейчас достаньте свою записную книжку, и я дам вам указания относительно отплытия ".


Лавдей Брук в этот период ее карьеры было немногим более тридцати лет, и ее лучше всего можно было бы описать в серии отрицаний.


Она не была высокой, она не была короткой; она не была темноволосой, она не была блондинкой; она не была ни красивой, ни уродливой. Черты ее лица были совершенно неописуемыми; единственной заметной чертой была привычка, когда она была погружена в раздумья, опускать веки на глаза так, что оставалась видна только линия глазного яблока, и казалось, что она смотрит на мир через щелочку, а не через окно.


ПРИВЫЧКА ОПУСКАТЬ ВЕКИ.


Ее платье неизменно было черным и в своей аккуратной чопорности напоминало платье квакерши.


Примерно пять или шесть лет назад, по воле колеса фортуны, Лавдей была выброшена в мир без гроша в кармане и практически без друзей. Она обнаружила, что у нее нет никаких достоинств, заслуживающих внимания, поэтому она сразу же бросила вызов условностям и выбрала для себя карьеру, которая резко отделила ее от ее бывших коллег и ее положения в обществе. Пять или шесть лет она терпеливо трудилась на низших ступенях своей профессии; затем случай, или, говоря точнее, запутанное уголовное дело, столкнуло ее с опытным главой процветающего детективного агентства в Суде Линча. Он достаточно быстро выяснил, из какого материала она была сделана, и направил ее на работу лучшего класса - работу, действительно, которая принесла увеличение зарплаты и репутации как ему, так и Лавдей.


Эбенезер Дайер, как правило, не был склонен к энтузиазму; но временами он красноречиво подчеркивал квалификацию мисс Брук для выбранной ею профессии.


"Слишком похоже на леди, не так ли?" он сказал бы любому, кто случайно усомнился бы в этих качествах. "Мне наплевать на два с половиной пенса, леди она или нет. Я знаю только, что она самая разумная и практичная женщина, которую я когда-либо встречал. Во-первых, она обладает способностью - столь редкой среди женщин - выполнять приказы до последней буквы: во-вторых, у нее ясный, проницательный ум, не стесненный никакими жесткими теориями; в-третьих, и это самое главное, у нее столько здравого смысла, что это приравнивается к гениальности - положительно к гениальности, сэр.


Но, хотя Лавдэй и ее шеф, как правило, работали вместе в непринужденной и дружеской обстановке, были случаи, когда они имели обыкновение, так сказать, огрызаться друг на друга.


Такой случай был уже не за горами.


Лавдей не выказала ни малейшего желания доставать свою записную книжку и получать "распоряжения о отплытии".


"Я хочу знать, - сказала она, - правда ли то, что я увидела в одной газете, - что один из воров перед уходом потрудился закрыть дверцу сейфа и написал поперек нее мелом: "Сдается без мебели"?"


"Совершенно верно; но я не вижу необходимости подчеркивать этот факт. Негодяи часто совершают подобные поступки из дерзости или бравады. Во время того ограбления в Рейгейте, на днях, они пошли к дамскому дивану, взяли листок ее почтовой бумаги и написали на нем свою благодарность за ее доброту, за то, что она не починила замок своего сейфа. А теперь, если вы достанете свою записную книжку ...


"Не стоит так спешить", - спокойно сказала Лавдей. - "Я хочу знать, видели ли вы это?" Она перегнулась через письменный стол, за которым они сидели, с обеих сторон, и протянула ему газетную вырезку, которую достала из своего почтового ящика.


"ВЫ ВИДЕЛИ ЭТО?"


Мистер Дайер был высоким, мощно сложенным мужчиной с большой головой, доброжелательным лысым лбом и добродушной улыбкой. Однако эта улыбка часто оказывалась ловушкой для неосторожных, поскольку он обладал таким раздражительным характером, что случайное слово ребенка могло вывести его из себя.


Добродушная улыбка исчезла, когда он взял газетную вырезку из рук Лавдей.


"Я хотел бы, чтобы вы помнили, мисс Брук, - сурово сказал он, - что, хотя я привык использовать оперативность в своих делах, я никогда не отличаюсь спешкой; спешку в делах я считаю особым признаком неряшливости и непунктуальности".


Затем, словно для того, чтобы еще больше опровергнуть ее слова, он очень осторожно развернул ее газетный листок и медленно, подчеркивая каждое слово и слог, прочитал следующее:-


"Необычное открытие.


"Вчера рано утром один из газетчиков Смита обнаружил черную кожаную сумку, или чемодан, на пороге дома на дороге, соединяющей Истербрук и Рефорд, в котором жила пожилая незамужняя леди. Содержимое пакета включает в себя воротничок и галстук священника, церковную службу, сборник проповедей, экземпляр произведений Вергилия, копию Великой хартии вольностей с переводами, пару черных лайковых перчаток, щетку и расческу, несколько газет и несколько небольших статей, свидетельствующих о принадлежности к духовенству. В верхней части пакета было найдено следующее необычное письмо, написанное карандашом на длинном листе бумаги:


"Роковой день настал. Я больше не могу существовать. Я ухожу отсюда, и чтобы меня больше не видели. Но я хотел бы, чтобы коронер и присяжные знали, что я вменяемый человек, и вердикт о временном помешательстве в моем случае был бы грубейшей ошибкой после этого намека. Меня не волнует, что это фело де се, поскольку я переживу все страдания. Усердно ищите мое бедное безжизненное тело в непосредственной близости - на холодной пустоши, у железной дороги или в реке вон у того моста - несколько мгновений решат, как я уйду. Если бы я действовал правильно, я мог бы быть силой в Церкви, недостойным членом и священником которой я сейчас являюсь; но проклятый грех азартных игр овладел мной, и пари погубило меня, как погубило тысячи людей, которые были до меня. Молодой человек, избегайте букмекера и ипподрома, как вы избегали бы дьявола и ада. Прощайте, друзья Магдалины. Прощайте и примите предупреждение. Хотя я могу утверждать, что состою в родстве с герцогом, маркизом и епископом, и хотя я сын благородной женщины, все же я бродяга и изгой, воистину. Сладкая смерть, я приветствую тебя. Я не смею подписываться своим именем. Прощайте все до единого. О, моя бедная мать-маркиза, предсмертный поцелуй тебе. R.I.P.'


"Полиция и некоторые железнодорожные чиновники провели "тщательный обыск" в окрестностях железнодорожной станции, но никакого "бедного безжизненного тела" найдено не было. Полицейские власти склоняются к мнению, что письмо является мистификацией, хотя они все еще расследуют это дело ".


Так же неторопливо, как он открыл и прочитал вырезку, мистер Дайер сложил и вернул ее Лавдей.


"Могу я спросить, - саркастически сказал он, - что вы видите в этом глупом розыгрыше, на который тратится ваше и мое драгоценное время?"


"Я хотела знать, - сказала Лавдей тем же ровным тоном, что и раньше, - заметили ли вы в нем что-нибудь, что могло бы каким-то образом связать это открытие с ограблением в Крейген-корт?"


Мистер Дайер уставился на нее в полнейшем изумлении.


"Когда я был мальчиком, - сказал он саркастически, - я любил играть в игру под названием "на что похожи мои мысли?" Кто-то мог подумать о чем-то абсурдном - скажем, о верхней части памятника, - а кто-то другой рискнул бы предположить, что его мыслью может быть, скажем, носок его левого ботинка, и этому несчастному пришлось бы показать связь между носком его левого ботинка и верхней частью памятника. Мисс Брук, у меня нет желания повторять глупую игру этим вечером для вашей и моей пользы."


"О, очень хорошо", - спокойно сказала Лавдей. " Я подумала, что вы, возможно, захотите обсудить это, вот и все. Дайте мне "указания по плаванию", как вы их называете, и я постараюсь сосредоточить свое внимание на маленькой французской горничной и ее многочисленных любовниках ".


Мистер Дайер снова стал дружелюбным.


"Вот на чем я хочу, чтобы вы сосредоточились, - сказал он. - вам лучше отправиться в Крейген-Корт завтра первым поездом - это примерно в шестидесяти милях вниз по Большой Восточной железной дороге. Хаксвелл - это станция, на которой вы должны приземлиться. Там вас встретит один из придворных конюхов и отвезет в дом. Я договорился с тамошней экономкой - миссис Уильямс, очень достойный и сдержанный человек, которого вы должны выдать в доме за ее племянницу, приехавшую с визитом для вербовки, после тщательной учебы, чтобы сдать экзамены для учителей пансиона. Естественно, вы повредили своим глазам, а также своему здоровью из-за переутомления; и поэтому вы можете носить свои синие очки. Ваше имя, кстати, будет Джейн Смит - лучше запишите его. Вся ваша работа будет проходить среди служащих заведения, и вам не нужно будет встречаться ни с сэром Джорджем, ни с леди Кэтроу - фактически, ни один из них не был проинформирован о вашем предполагаемом визите - чем меньше мы поверим в нашу тайну, тем лучше. Однако я не сомневаюсь, что Бейтс услышит из Скотленд-Ярда, что вы находитесь в доме, и обязательно захочет с вами увидеться ".


"Раскопал ли Бейтс что-нибудь важное?"


"Пока нет. Он обнаружил одного из любовников девушки, молодого фермера по имени Холт; но поскольку он кажется честным, респектабельным молодым человеком и полностью вне подозрений, это открытие не имеет большого значения."


"Я думаю, мне больше не о чем спрашивать", - сказала Лавдей, вставая, чтобы уйти. "Конечно, я телеграфирую, если возникнет необходимость, нашим обычным шифром".


В первом поезде, отправившемся из Бишопсгейта в Хаксвелл на следующее утро, среди пассажиров была Лавдей Брук, одетая в аккуратное черное, которое, как предполагалось, подобает слугам высшего сословия. Единственной литературой, которой она снабдила себя, чтобы скрасить скуку своего путешествия, был небольшой томик в картонном переплете, озаглавленный "Сокровищница чтеца". Книга была издана по низкой цене в один шиллинг и, казалось, специально разработана для удовлетворения требований третьеразрядных чтецов-любителей на пенни-чтениях.


Мисс Брук, казалось, была полностью поглощена содержанием этой книги в течение первой половины своего путешествия. Во время второго она лежала в экипаже с закрытыми глазами и неподвижно, как будто спала или погрузилась в глубокие раздумья.


Остановка поезда в Хаксвелле разбудила ее и заставила собирать свои вещи.


Было легко выделить подтянутого жениха из Крейген-Корта среди деревенских бездельников на платформе. Кто-то еще рядом с аккуратным женихом в тот же момент привлек ее внимание - Бейтс из Скотланд-Ярда, поднялся в стиле коммивояжера и с ортодоксальной "коммерческой сумкой" в руке. Он был маленьким, жилистым мужчиной с рыжими волосами и бакенбардами и нетерпеливым, голодным выражением лица.


"Я наполовину замерзла от холода", - сказала Лавдей, обращаясь к груму сэра Джорджа. - "Если вы будете любезны позаботиться о моем чемодане, я бы предпочла идти пешком, а не ехать в Суд".


Мужчина дал ей несколько указаний относительно дороги, по которой она должна была следовать, а затем уехал с ее коробкой, предоставив ей возможность удовлетворить очевидное желание мистера Бейта прогуляться и конфиденциально поговорить по проселочной дороге.


Бейтс, казалось, был в счастливом расположении духа в то утро.


"Это довольно простое дело, мисс Брук", - сказал он: "Я так понимаю, прогулка по полю, где вы работаете внутри стен замка, а я занимаюсь раскопками снаружи. Пока никаких осложнений не возникло, и если эта девушка не окажется в тюрьме до истечения следующей недели, меня зовут не Джеремайя Бейтс ".


"Вы имеете в виду горничную-француженку?"


"Ну да, конечно. Я полагаю, нет никаких сомнений в том, что она выполнила двойную обязанность - открыла сейф и окно. Видите ли, мисс Брук, я смотрю на это так: у всех девушек есть любовники, говорю я себе, но у такой хорошенькой девушки, как эта французская горничная, должно быть вдвое больше любовников, чем у некрасивых. Конечно, чем больше любовников, тем больше шансов, что среди них найдется преступник. Это ясно как божий день, не так ли?"


"Так же просто".


Бейтс почувствовал побуждение продолжить.


"Ну, тогда, рассуждая в том же духе, я говорю себе: эта девушка всего лишь хорошенькая глупышка, а не законченная преступница, иначе она бы не призналась, что оставила открытой дверцу сейфа; дайте ей достаточно веревки, и она повесится. Через день или два, если мы оставим ее в покое, она сбежит, чтобы присоединиться к парню, чье гнездо она помогала устраивать, и мы поймаем их двоих между этим местом и Дуврским проливом, а также, возможно, получим зацепку, которая выведет нас на следы их сообщников. А, мисс Брук, это будет то, чем стоит заняться?"


"Несомненно. Кто это едет в этой коляске с такой хорошей скоростью?"


Вопрос был добавлен, когда звук колес позади них заставил ее обернуться.


Бейтс тоже повернулся. "О, это молодой Холт; его отец занимается фермерством примерно в паре миль отсюда. Он один из любовников Стефани, и я должен представить лучшего из них. Но он, похоже, не является первым фаворитом; из того, что я слышал, кто-то другой, должно быть, тайком сбежал. Мне сказали, что с момента ограбления молодая женщина холодно относилась к нему ".


Когда молодой человек подъехал ближе в своей коляске, он замедлил шаг, и Лавдей не могла не восхититься его откровенным выражением лица,


"Комната для одного - могу я вас подвезти?" сказал он, поравнявшись с ними.


И к невыразимому отвращению Бейтса, который рассчитывал на по крайней мере часовую конфиденциальную беседу с ней, мисс Брук приняла предложение молодого фермера и села рядом с ним в его коляску.


Пока они быстро ехали по проселочной дороге, Лавдей объяснила молодому человеку, что ее пунктом назначения был Крейген-корт, и что, поскольку она незнакома с этим местом, она должна довериться ему высадить ее в ближайшем к нему месте, которое он проедет.


При упоминании Крейген-Корта его лицо омрачилось.


"У них там неприятности, и их неприятности навлекли неприятности на других", - сказал он с легкой горечью.


"Я знаю", - сочувственно сказала Лавдей, - "часто так бывает. В подобных обстоятельствах подозрения часто падают на совершенно невиновного человека."


"Вот и все! вот и все! - взволнованно воскликнул он. - Если вы войдете в этот дом, вы услышите, как о ней говорят всякие гадости, и увидите, что все настроено против нее. Но она невиновна. Клянусь вам, она так же невиновна, как вы или я ".


Его голос прозвучал поверх топота копыт его лошади. Казалось, он забыл, что не назвал ни одного имени, и что Лавдей, как посторонний человек, могла быть в недоумении, не зная, кого он имеет в виду.


"Кто виновен, знают только небеса", - продолжил он после минутной паузы. "Не мое дело поносить кого-либо в этом доме; но я только говорю, что она невиновна, и на это я готов поставить свою жизнь".


"Ей повезло, что она нашла того, кто верит в нее и доверяет ей так, как доверяешь ты", - сказала Лавдей еще более сочувственно, чем раньше.


"Это она? Тогда я бы хотел, чтобы она воспользовалась своей удачей, - с горечью ответил он. "Большинство девушек в ее положении были бы рады, если бы рядом был мужчина, который поддерживал бы их в трудные времена. Но не она! С той ночи, когда произошло то проклятое ограбление, она отказывалась меня видеть - не отвечала на мои письма - даже не прислала мне сообщение. И, великие небеса! Я бы женился на ней завтра, будь у меня такая возможность, и позволил бы миру сказать хоть слово против нее ".


Он подстегнул своего пони. Изгороди, казалось, летели по обе стороны от них, и прежде чем Лавдей осознала, что проехала половину пути, он натянул поводья и помог ей выйти у входа для слуг в Крейген-Корт.


"Ты передашь ей то, что я тебе сказал, если у тебя будет возможность, и попросишь ее встретиться со мной, хотя бы на пять минут?" он подал прошение, прежде чем снова сесть в свой багги. И Лавдей, поблагодарив молодого человека за его любезное внимание, пообещала воспользоваться возможностью передать его послание девушке.


Миссис Уильямс, экономка, приветствовала Лавдей в комнате для прислуги, а затем отвела ее в ее собственную комнату, чтобы снять накидки. Миссис Уильямс была вдовой лондонского торговца и немного превосходила среднестатистическую экономку по речи и манерам.


Она была добродушной, приятной женщиной и с готовностью вступала в разговор с Лавдей. Принесли чай, и каждый, казалось, чувствовал себя друг с другом как дома. Лавдей в ходе этой непринужденной, приятной беседы выпытал у нее всю историю событий дня ограбления, количество и имена гостей, которые ужинали в тот вечер, вместе с некоторыми другими, на первый взгляд, тривиальными деталями.


Экономка не пыталась скрыть болезненное положение, в котором она и все слуги дома чувствовали себя в настоящий момент.


"Никто из нас сейчас не чувствует себя непринужденно друг с другом", - сказала она, наливая Лавдей горячий чай и разжигая огонь в камине. "Каждый воображает, что все остальные подозревают его или ее и пытаются припомнить прошлые слова или поступки, чтобы использовать их в качестве улик. Весь дом, кажется, погружен в облако. И в это время года тоже; как раз когда все, как правило, в самом разгаре!" и тут она бросила печальный взгляд на большой букет остролиста и омелы, свисающий с потолка.


"Я полагаю, вы обычно очень веселитесь внизу во время Рождества?" сказала Лавдей. "Балы для прислуги, театральные представления и все такое прочее?"


"Я должен был думать, что мы были! Когда я думаю об этом времени в прошлом году и о том, как всем нам было весело, я с трудом могу поверить, что это тот же самый дом. Наш бал всегда следует за балом миледи, и у нас есть разрешение пригласить на него наших друзей, и мы продолжаем его так поздно, как только пожелаем. Мы начинаем наш вечер с концерта и характерных декламаций, затем ужинаем, а затем танцуем до утра; но в этом году!" - она замолчала, меланхолично покачав головой, что говорило о многом.


"Я полагаю, - сказала Лавдей, - некоторые из ваших друзей очень талантливы как музыканты или декламаторы?"


"Действительно, очень умно. Сэр Джордж и миледи всегда присутствуют в начале вечера, и мне бы хотелось, чтобы вы видели, как сэр Джордж в прошлом году смеялся до упаду, глядя на Гарри Эммета, одетого в тюремную одежду, с кусочком пакли в руке, декламирующего "Благородного каторжника"! Сэр Джордж сказал, что если бы молодой человек пошел на сцену, он был бы обязан разбогатеть ".


ЧИТАЮ "БЛАГОРОДНОГО КАТОРЖНИКА".


"Полчашки, пожалуйста", - сказала Лавдей, протягивая свою чашку. "Кем тогда был этот Гарри Эмметт - возлюбленным одной из горничных?"


"О, он флиртовал со всеми ними, но ни с кем не был влюблен. Он был лакеем полковника Джеймса, который является большим другом сэра Джорджа, и Гарри постоянно ходил взад и вперед, принося сообщения от своего хозяина. Его отец, я думаю, водил такси в Лондоне, и Гарри какое-то время тоже этим занимался; потом он вбил себе в голову быть слугой джентльмена, и это доставляло ему огромное удовлетворение. Он всегда был таким ярким, красивым молодым человеком и таким веселым, что он всем нравился. Но я утомлю вас всем этим; и вы, конечно, хотите поговорить о чем-то совершенно другом ", - и экономка снова вздохнула, когда мысль об ужасном ограблении снова пришла ей в голову.


"Вовсе нет. Я очень заинтересован в вас и ваших праздниках. Эммет все еще поблизости? Я бы с огромным удовольствием послушал его рассказ сам ".


"Мне жаль говорить, что он ушел от полковника Джеймса около шести месяцев назад. Поначалу нам всем его очень не хватало. Он был хорошим, добросердечным молодым человеком, и я помню, он сказал мне, что уезжает присматривать за своей дорогой старой бабушкой, у которой где-то была кондитерская, но где именно, я не могу вспомнить ".


Теперь Лавдей откинулась на спинку стула, опустив веки так низко, что она буквально смотрела сквозь "щелочки" вместо глаз.


Внезапно и резко она сменила тему разговора.


"Когда мне будет удобно осмотреть гардеробную леди Кэтроу?" - спросила она.


Экономка посмотрела на часы. "Сейчас, немедленно", - ответила она: "Сейчас без четверти пять, и моя леди иногда поднимается в свою комнату, чтобы отдохнуть полчасика, прежде чем переодеться к ужину".


"Стефани все еще работает на леди Кэтроу?" - Спросила мисс Брук, поднимаясь вслед за экономкой по задней лестнице на этаж спальни.


"Да, сэр Джордж и миледи были сама доброта к нам в это трудное время, и они говорят, что мы все невиновны, пока не будет доказана наша вина, и не допустим, чтобы ни один из наших обязанностей никоим образом не был изменен".


"Стефани едва ли годится для исполнения своих обязанностей, я полагаю?"


"Едва ли. Первые два или три дня после приезда детективов она была в истерике чуть ли не с утра до ночи, но теперь она стала угрюмой, ничего не ест и никогда ни с кем из нас не говорит ни слова, за исключением случаев, когда она обязана. Это гардеробная миледи, проходите, пожалуйста."


Лавдэй вошла в большую, роскошно обставленную комнату и, естественно, направилась прямиком к главной достопримечательности - железному сейфу, встроенному в стену, отделяющую гардеробную от спальни.


Это был обычный сейф, оснащенный прочной железной дверью и замком "Чабб". А поперек этой двери мелом были написаны иероглифы, которые казались вызывающими своими размерами и смелостью, слова: "Сдается без мебели".


"СДАЕТСЯ В АРЕНДУ БЕЗ МЕБЕЛИ".


Лавдэй провела около пяти минут перед этим сейфом, все ее внимание было сосредоточено на крупном, жирном почерке.


Она достала из своей записной книжки узкую полоску кальки и сравнила написанное на ней, буква за буквой, с надписью на дверце сейфа. Покончив с этим, она повернулась к миссис Уильямс и заявила, что готова следовать за ней в комнату внизу.


Миссис Уильямс выглядела удивленной. Ее мнение о профессиональных способностях мисс Брук значительно ухудшилось.


"Джентльмены-детективы, - сказала она, - провели в этой комнате больше часа; они ходили по полу, они измеряли свечи, они -"


"Миссис Уильямс, - прервала его Лавдей, - я вполне готова осмотреть комнату внизу. Ее манеры изменились от дружелюбной сплетницы к манере деловой женщины, усердно работающей в своей профессии.


Не говоря больше ни слова, миссис Уильямс повела нас в маленькую комнату, которая оказалась "слабым местом" дома.


Они вошли в него через дверь, которая открывалась в коридор, ведущий к задней лестнице дома. Лавдей нашла комнату именно такой, какой ее описал ей мистер Дайер. Не нужно было второго взгляда на окно, чтобы увидеть, с какой легкостью любой мог открыть его снаружи и влететь в комнату, как только была отодвинута латунная защелка.


Лавдей не теряла времени даром. На самом деле, к большому удивлению и разочарованию миссис Уильямс, она просто прошла через комнату, вошла в одну дверь и вышла в противоположную, которая вела в большой внутренний холл дома.


Здесь, однако, она сделала паузу, чтобы задать вопрос:


"Этот стул всегда стоит точно в таком положении?" сказала она, указывая на дубовый стул, который стоял сразу за дверью комнаты, из которой они только что вышли.


Экономка ответила утвердительно. Это был теплый уголок. "Миледи" особо отметила, что у каждого, кто приходит в дом с сообщениями, должно быть удобное место для ожидания.


"Я буду рада, если вы сейчас покажете мне мою комнату", - немного резко сказала Лавдей. - "и не будете ли вы так любезны прислать мне окружной торговый справочник, если, конечно, у вас в доме есть такая вещь?"


Миссис Уильямс с видом оскорбленного достоинства снова повела нас в спальные помещения. Достойная экономка чувствовала, что ее собственное достоинство в некотором роде пострадало из-за отсутствия интереса, проявленного мисс Брук к комнатам, которые в настоящий момент она считала "демонстрационными" комнатами дома.


"Мне прислать кого-нибудь помочь вам распаковать вещи?" - спросила она немного натянуто у двери комнаты Лавдей.


"Нет, спасибо; распаковывать вещи особо не придется. Я должен уехать отсюда первым поездом завтра утром."


"Завтра утром! Да ведь я всем сказал, что вы пробудете здесь по меньшей мере две недели!"


"Ах, тогда вы должны объяснить, что меня внезапно вызвали домой телеграммой. Я уверен, что могу доверять вам в том, что вы найдете для меня оправдания. Однако не готовьте их до ужина. Я хотел бы сесть за этот ужин с вами. Полагаю, тогда я увижу Стефани?"


Экономка ответила утвердительно и пошла своей дорогой, удивляясь странным манерам леди, которую поначалу она была склонна считать "такой милой, приятной собеседницей!"


Однако во время ужина, когда старшие слуги собрались за тем, что для них было самым приятным ужином за день, их ожидал большой сюрприз.


Стефани не заняла своего обычного места за столом, и коллега-слуга, посланный в ее комнату, чтобы позвать ее, вернулся, сказав, что комната пуста, а Стефани нигде не найти.


Лавдей и миссис Уильямс вместе отправились в спальню девочки. Он имел свой обычный вид: в нем не было никаких вещей, и, кроме шляпы и куртки, девушка, похоже, ничего с собой не взяла.


В результате расследования выяснилось, что Стефани, как обычно, помогала леди Кэтроу одеваться к ужину; но после этого, похоже, ни одна душа в доме ее не видела.


Миссис Уильямс сочла дело достаточно важным, чтобы о нем немедленно доложили ее хозяину и хозяйке; а сэр Джордж, в свою очередь, незамедлительно отправил гонца к мистеру Бейтсу в "Королевскую голову", чтобы вызвать его на немедленную консультацию.


Лавдей отправила гонца в другом направлении - к молодому мистеру Холту на его ферму, сообщив ему подробности исчезновения девушки.


У мистера Бейтса была короткая беседа с сэром Джорджем в его кабинете, из которой он вышел сияющий. Он решил повидаться с Лавдей перед тем, как покинуть Суд, отправив ей специальную просьбу о том, чтобы она поговорила с ним минутку на подъездной дорожке.


Лавдей надела шляпу и вышла к нему. Она застала его чуть ли не танцующим от радости.


"Я же тебе говорил! я же тебе говорил! Итак, не так ли, мисс Брук?" он воскликнул. "Не бойтесь, мы выйдем на ее след до наступления утра. Я вполне подготовлен. Я все это время знал, что у нее на уме. Я сказал себе, что когда эта девушка сбежит, это будет после того, как она оденет миледи к обеду - когда у нее будет два добрых часа свободного времени в полном одиночестве, и ее отсутствие из дома не будет замечено, и когда она без особых трудностей сможет сесть на поезд, отправляющийся из Хаксвелла в Рекфорд. Что ж, она доберется до Рекфорда в достаточной безопасности; но из Рекорда за каждым ее шагом будут следить на всем пути, которым она идет. Только вчера я отправил туда человека - опытного парня в такого рода делах - и дал ему подробные указания; и он выследит ее до самой норы должным образом. Вы говорите, она ничего с собой не взяла? Какое это имеет значение? Она думает, что найдет все, что хочет, там, куда она направляется - "гнездо с перьями", о котором я говорил вам сегодня утром. Ha! ha! Что ж, вместо того, чтобы войти в него, как она воображает, она прямиком попадет в объятия детектива и в придачу доставит туда своего приятеля. Двое из них будут пойманы до того, как у нас над головами пролетят еще сорок восемь часов, или меня зовут не Джеремайя Бейтс."


"Что ты собираешься теперь делать?" - спросила Лавдей, когда мужчина закончил свою длинную речь.


"Сейчас! Я вернулся в "Королевскую голову", чтобы дождаться телеграммы от моего коллеги из Врефорда. Как только она окажется перед ним, он даст мне инструкции, в какой момент с ним встретиться. Видите ли, Хаксвелл - такое отдаленное место, и между 7.30 и 10.15 отправляется всего один поезд, что вселяет в нас уверенность в том, что местом назначения девушки должен быть Рекфорд, и избавляет меня от всех тревог по этому поводу ".


"Правда?" серьезно ответила Лавдей. "Я вижу еще одно возможное место назначения для девочки - ручей, который протекает через лес, мимо которого мы проезжали этим утром. Спокойной ночи, мистер Бейтс, здесь холодно. Конечно, как только у вас появятся какие-либо новости, вы пошлете их сэру Джорджу ".


В ту ночь домочадцы засиделись допоздна, но ни с какой стороны не поступало никаких известий о Стефани. Мистер Бейтс убедил сэра Джорджа в нецелесообразности поднимать шумиху вокруг девушки, которая, возможно, достигнет ее ушей и отпугнет ее от встречи с человеком, которого он с удовольствием назвал ее "приятелем".


"Мы хотим следовать за ней бесшумно, сэр Джордж, бесшумно, как тень следует за человеком, - высокопарно сказал он, - и тогда мы выйдем на этих двоих, и я надеюсь, что их добыча тоже". Сэр Джордж, в свою очередь, передал пожелания мистера Бейтса своим домочадцам, и если бы не послание Лавдей, отправленное ранним вечером молодому Холту, ни одна душа за пределами дома не узнала бы об исчезновении Стефани.


На следующее утро Лавдей проснулась рано, и восьмичасовой поезд на Врефорд включил ее в число пассажиров. Прежде чем начать, она отправила телеграмму своему начальнику в суде Линча. Это звучало довольно странно, следующим образом:-


"Хлопушка выстрелила. Я только отправляюсь в Врефорд. Оттуда вам пришлют телеграмму. Л. Б."


Каким бы странным ни было это прочтение, мистеру Дайеру не нужно было обращаться к своей книге шифров, чтобы расшифровать его. "Хлопушка сработала" было легко запоминающимся эквивалентом "найденной улики" в детективной фразеологии офиса.


"Что ж, на этот раз она достаточно поторопилась с этим!" он обратился с просьбой, размышляя в уме о том, каким может быть смысл следующей телеграммы.


Полчаса спустя к нему пришел констебль из Скотленд-Ярда, чтобы рассказать ему об исчезновении Стефани и домыслах, которые ходили по этому поводу, и затем он, что вполне естественно, прочитал телеграмму Лавдей в свете этой информации и пришел к выводу, что ключ в ее руках связан с открытием местонахождения Стефани, а также с ее виной.


Однако телеграмма, полученная немного позже, должна была перевернуть эту теорию с ног на голову. Оно, как и предыдущее, было составлено на загадочном языке, распространенном в учреждении Суда Линча, но поскольку это было более длинное и запутанное послание, оно сразу отправило мистера Дайера к его шифровальной книге.


"Замечательно! На этот раз она вырезала их всех!" - воскликнул мистер Дайер, прочитав и истолковав последнее слово.


Еще через десять минут он передал свой кабинет на сегодняшний день в ведение старшего клерка и грохотал по улицам в экипаже в направлении станции Бишопсгейт.


Там ему посчастливилось сесть на поезд, который как раз отправлялся в Врефорд.


"Событием дня, - пробормотал он, удобно устраиваясь в кресле в углу, - станет обратный путь, когда она расскажет мне, шаг за шагом, как она во всем этом разобралась".


Он прибыл в старомодный рыночный городок Врефорд только около трех часов дня. Случилось так, что был день скотного рынка, и участок был переполнен погонщиками скота и фермерами. За пределами участка его ждала Лавдей, как она и сообщила ему в своей телеграмме, что она это сделает, в четырехколесном автомобиле.


"Все в порядке", - сказала она ему, когда он сел в машину. "он не сможет уйти, даже если у него была идея, что мы за ним охотимся. Двое местных полицейских ждут за дверью дома с ордером на его арест, подписанным мировым судьей. Я, однако, не понимал, почему офис Суда Линча не должен иметь заслуг в этом деле, и поэтому телеграфировал вам, чтобы вы произвели арест ".


Они проехали по Хай-стрит до окраины города, где магазины перемежались с частными домами, сданными в аренду под офисы. Такси остановилось возле одного из них, и двое полицейских в штатском вышли вперед и прикоснулись к шляпам, приветствуя мистера Дайера.


"Он сейчас там, сэр, выполняет свою офисную работу", - сказал один из мужчин, указывая на дверь, сразу за входом, на которой черными буквами было напечатано: "Благотворительная ассоциация водителей такси Соединенного Королевства". "Однако я слышал, что это последний раз, когда его там найдут, поскольку неделю назад он подал заявление об уходе".


ПОЖИЛОЙ ДЖЕНТЛЬМЕН, ПИШУЩИЙ.


Когда мужчина закончил говорить, мужчина, очевидно, из братства водителей такси, поднялся по ступенькам. Он с любопытством уставился на маленькую группу у входа, а затем, позвякивая деньгами в руке, прошел в офис, как будто для оплаты подписки.


"Не будете ли вы так добры передать мистеру Эмметту, находящемуся там, - сказал мистер Дайер, обращаясь к мужчине, - что джентльмен снаружи желает с ним поговорить".


Мужчина кивнул и прошел в кабинет. Когда дверь открылась, взору предстал пожилой джентльмен, сидящий за столом, очевидно, выписывающий денежные квитанции. Немного сзади, по правую руку от него, сидел молодой и определенно симпатичный мужчина, за столом, на котором были разложены различные маленькие кучки серебра и пенсов. Внешний вид этого молодого человека был подобен джентльмену, а его манеры были приветливыми и приятными, когда он ответил кивком и улыбкой на сообщение водителя такси.


"Я не задержусь ни на минуту", - сказал он своему коллеге за другим столом, поднялся и пересек комнату, направляясь к двери.


Но, оказавшись за дверью, он плотно закрыл ее за собой, и он оказался в центре трех дюжих личностей, один из которых сообщил ему, что у него в руках ордер на арест Гарри Эммета по обвинению в соучастии в ограблении Крейген-Корта, и что ему "лучше пройти тихо, поскольку сопротивление будет бесполезным".


Эммет, казалось, был убежден в последнем факте. На мгновение он смертельно побледнел, затем взял себя в руки.


ОН СМЕРТЕЛЬНО ПОБЛЕДНЕЛ.


"Не будет ли кто-нибудь так любезен принести мои шляпу и пальто", - сказал он высокомерным тоном. "Я не понимаю, почему я должен умереть от простуды из-за того, что некоторые другие люди сочли нужным выставить себя идиотами".


За его шляпой и пальто пришли, и его усадили в такси между двумя официальными лицами.


"Позвольте мне предупредить вас, молодой человек", - сказал мистер Дайер, закрывая дверцу такси и на мгновение заглядывая в окно на Эммета. "Я не думаю, что оставлять черную сумку на пороге старой девы - наказуемое деяние, но позвольте мне сказать вам, если бы не эта черная сумка, вы могли бы удрать с добычей".


У неугомонного Эммета был готов ответ. Он иронически приподнял шляпу перед мистером Дайером; "Вы могли бы выразиться более аккуратно, шеф, - сказал он, - если бы я был на вашем месте, я бы сказал: "Молодой человек, вы справедливо наказаны за свои проступки; вы всю свою жизнь обижали своих ближних, а теперь они обижают вас".


Дежурство мистера Дайера в тот день не закончилось помещением Гарри Эммета в местную тюрьму. Необходимо было произвести обыск в квартире и вещах Эммета, и при этом он, естественно, присутствовал. Там было найдено около трети потерянных драгоценностей, и из этого был сделан вывод, что его сообщники в преступлении посчитали, что он взял на себя треть связанного с этим риска.


Письма и различные памятные записки, обнаруженные в комнатах, в конечном итоге привели к обнаружению этих сообщников, и хотя леди Кэтроу была обречена потерять большую часть своего ценного имущества, в конечном счете она испытала удовлетворение, узнав, что каждый из воров получил наказание, соразмерное его преступлению.


Только ближе к полуночи мистер Дайер обнаружил, что сидит в поезде лицом к мисс Брук, и у него было время поинтересоваться звеньями в цепочке рассуждений, которые привели ее таким удивительным образом связать находку черной сумки с незначительным содержимым с масштабной кражей ценных драгоценностей.


Лавдей объяснила все это легко, естественно, шаг за шагом в своей обычной методичной манере.


ЛАВДЕЙ ВСЕ ОБЪЯСНИЛА.


"Я прочитала, - сказала она, - как, смею сказать, и очень многие другие люди, отчет о двух событиях в одной и той же газете, в один и тот же день, и я обнаружила, чего, смею сказать, не заметили очень многие другие люди, чувство юмора у главного действующего лица в каждом инциденте. Я замечаю, что, хотя все люди согласны с разнообразием мотивов, побуждающих к преступлению, очень немногие допускают достаточный запас для разнообразия характера преступника. Мы склонны воображать, что он бродит по миру с пачкой смертоносных мотивов под мышкой, и не можем представить его за работой с огоньком в глазах и острым чувством юмора, какие иногда бывают у честных людей, когда они работают по своему призванию ".


Тут мистер Дайер негромко хмыкнул; это могло означать либо согласие, либо несогласие.


День любви продолжался:


"Конечно, нелепость изложения письма, найденного в сумке, была бы очевидна для самого обычного читателя; для меня высокопарные предложения фалютина вдобавок звучали странно знакомо; я был уверен, что где-то слышал или читал их, хотя поначалу не мог вспомнить, где именно. Они звенели у меня в ушах, и не только из праздного любопытства я отправился в Скотленд-Ярд, чтобы посмотреть пакет и его содержимое и скопировать с помощью листка кальки одну-две строчки из письма. Когда я обнаружил, что почерк этого письма не идентичен с что касается переводов, найденных в сумке, у меня сложилось впечатление, что владелец сумки не был автором письма; что, возможно, сумка и ее содержимое были присвоены на какой-то железнодорожной станции для какой-то определенной цели; и, достигнув этой цели, присвоивший больше не хотел обременять себя этим и избавился от этого самым удобным способом, который напрашивался. Письмо, как мне показалось, было начато с намерением сбить полицию со следа, но неудержимый дух веселья, который побудил автора положить свои канцелярские принадлежности на порог старой девы, оказался здесь слишком сильным для него и увлек его, и письмо, которое должно было быть патетичным, закончилось комизмом ".


"Пока что очень изобретательно", - пробормотал мистер Дайер. "Я не сомневаюсь, что, когда содержимое пакета станет широко известно благодаря рекламе, найдется истец, и ваша теория будет признана правильной".


"Когда я вернулась из Скотленд-Ярда, - продолжила Лавдей, - я нашла вашу записку, в которой вы просили меня зайти и повидаться с вами в связи с крупной кражей драгоценностей. Прежде чем я это сделаю, я подумал, что лучше всего еще раз прочитать газетное сообщение об этом деле, чтобы быть в курсе его деталей. Когда я дошел до слов, которые вор написал поперек дверцы сейфа: "Сдается без мебели", они сразу же связались в моем сознании с "предсмертным поцелуем моей матери-маркизе" и торжественным предупреждением против ипподрома и букмекера, автора писем в черной сумке. Затем, все в вспышка, мне все стало ясно. Примерно два или три года назад мои профессиональные обязанности требовали частого посещения некоторых низкопробных чтений за пенни, которые проводились в трущобах Южного Лондона. На этих грошовых чтениях молодые продавцы и другие представители своего класса, радуясь возможности продемонстрировать свои достижения, декламируют с большой энергией; и, как правило, выбирают произведения, которые, как можно предположить, оценит их очень разношерстная аудитория. Во время моего посещения этих собраний мне показалось, что одна книга избранных чтений пользуется большим успехом у чтецов, и я взял на себя труд купить ее. Вот оно."


Здесь Лавдей достала из кармана плаща "Сокровищницу чтеца" и протянула ее своему спутнику.


"Теперь, - сказала она, - если вы пробежите глазами по колонке указателей, вы найдете названия тех произведений, на которые я хочу обратить ваше внимание. Первая - "Прощание самоубийцы"; вторая - "Благородный каторжник"; третья - "Сдается без мебели".


"Ей-богу! так оно и есть!" - воскликнул мистер Дайер.


"В первом из этих произведений, "Прощание самоубийцы", встречаются выражения, с которых начинается письмо из черного мешка - "Роковой день настал" и т.д., предостережения против азартных игр и намеки на "бедное безжизненное тело". Во втором, "Благородный каторжник", встречаются намеки на аристократических родственников и предсмертный поцелуй матери-маркизы. Третья часть "Сдается без мебели" - довольно глупое стихотворение, хотя, осмелюсь сказать, оно часто вызывало смех у не слишком разборчивой аудитории. В нем рассказывается о том, как холостяк, заходит в дом, чтобы узнать, можно ли сдавать комнаты без мебели, влюбляется в дочь хозяина дома и предлагает ей свое сердце, которое, по его словам, следует сдавать без мебели. Она отклоняет его предложение и возражает, что, по ее мнению, у него должна быть голова на плечах, чтобы сдавать и без мебели. Имея перед глазами эти три части, было нетрудно увидеть нить связи между автором письма из черного мешка и вором, который писал через пустой сейф в Крейген-корт. Следуя этой теме, я раскопал историю Гарри Эммета - лакея, декламатора, общего любовника и негодяя. Впоследствии я сравнил надпись на моей кальке с надписью на дверце сейфа и, учитывая разницу между кусочком мела и стальным пером, пришел к выводу, что не может быть никаких сомнений в том, что и то, и другое было написано одной и той же рукой. Однако до этого я получил другое, и то, что я считаю самым важным, звено в моей цепочке доказательств - как Эммет ввел в обиход свою одежду священника ".


"Ах, как вы узнали это сейчас?" - спросил мистер Дайер, наклоняясь вперед и упираясь локтями в колени.


"В ходе беседы с миссис Уильямс, которую я обнаружил как наиболее общительного человека, я выяснил имена гостей, которые ужинали в канун Рождества. Все они были людьми, пользующимися несомненной респектабельностью в округе. По ее словам, незадолго до объявления ужина у входной двери появился молодой священник, попросивший разрешения поговорить с настоятелем прихода. Ректор, кажется, всегда ужинает в Крейген-Корте в канун Рождества. История молодого священника заключалась в том, что ему рассказал некий священник, чье имя он упомянул, сообщил, что в приходе требуется викарий, и он приехал из Лондона, чтобы предложить свои услуги. Он был, по его словам, в доме священника, и слуги сказали ему, где пастор ужинает, и, боясь потерять свой шанс стать священником, последовал за ним в Суд. Итак, ректору нужен был викарий, и вакансия была заполнена только на прошлой неделе; он был немного раздражен этим вмешательством в вечернее празднество и сказал молодому человеку, что ему не нужен викарий. Однако, когда он увидел, каким разочарованным выглядел бедный молодой человек - я думаю, он пролил пару слезинок, - его сердце смягчилось; он сказал ему посидеть и отдохнуть в холле, прежде чем он попытается вернуться в участок, и сказал, что попросит сэра Джорджа прислать ему бокал вина. молодой человек сел на стул сразу за дверью комнаты, через которую вошли воры. Теперь мне не нужно говорить вам, кем был этот молодой человек, и, я уверен, не наводить вас на мысль, что, пока слуга ходил за вином, или, на самом деле, как только он увидел, что путь свободен, он проскользнул в он вошел в маленькую комнату и отодвинул задвижку окна, впустив своих сообщников, которые, без сомнения, в тот самый момент скрывались на территории. Экономка не знала, был ли у этого кроткого молодого викария с собой черный саквояж. Лично я не сомневаюсь в этом факте, равно как и в том, что в нем находились кепка, манжеты, воротник и верхняя одежда Гарри Эммета, которые, скорее всего, были переделаны до того, как он вернулся в свою квартиру в Врефорде, где, я бы сказал, он перепаковал сумку с ее канцелярским содержимым и написал свое шуточное письмо. Я полагаю, этот пакет он, должно быть, оставил очень рано утром, пока никто не проснулся, на пороге дома на Истербрук-роуд."


Представился МОЛОДОЙ СВЯЩЕННИК.


Мистер Дайер глубоко вздохнул. В его сердце было искреннее восхищение мастерством своего коллеги, которому, как ему казалось, не хватало вдохновения. Со временем, без сомнения, он стал бы петь ей дифирамбы первому встречному, проявившему искреннюю доброжелательность; однако у него не было ни малейшего намерения так распевать их в ее собственных ушах - чрезмерные похвалы могли плохо повлиять на начинающего специалиста.


Поэтому он ограничился тем, что сказал:


"Да, очень удовлетворительно. Теперь расскажите мне, как вы выследили этого парня до его раскопок?"


"О, это была просто работа ABC", - ответила Лавдей. "Миссис Уильямс сказал мне, что ушел со своего места у полковника Джеймса около шести месяцев назад и сказал ей, что собирается присматривать за своей дорогой старой бабушкой, которая держала кондитерскую; но где она, она не могла вспомнить. Услышав, что отец Эммета был водителем такси, мои мысли сразу же перелетели к местному извозчичьему наречию - вы, без сомнения, кое-что знаете об этом, - в котором их заботливая ассоциация обозначается словом "дорогая старая бабушка", а офис, где они производят и получают платежи, называется "магазин сладостей ".


"Ha, ha, ha! И добрая миссис Уильямс, без сомнения, восприняла все это буквально?"


"Она прочитала; и подумала, каким милым, добросердечным парнем был этот молодой человек. Естественно, я предполагал, что в ближайшем торговом городке должно быть отделение ассоциации, и местный справочник профессий подтвердил мое предположение, что в Врефорде оно есть. Помня о том, где была найдена черная сумка, было нетрудно поверить, что молодой Эммет, возможно, благодаря влиянию своего отца и своим собственным располагающим манерам и внешности, достиг определенного положения в филиале Врефорда. Должен признаться, я едва ли ожидал найти его так, как нашел, добравшись до места, назначенного получателем еженедельных денежных выплат. Конечно, я немедленно связался с тамошней полицией, а остальное, я думаю, вы знаете ".


Энтузиазм мистера Дайера не поддавался долее сдерживанию.


"Это превосходно, от начала до конца", - воскликнул он. - "На этот раз ты превзошел самого себя!"


"Единственное, что меня огорчает, - сказала Лавдей, - это мысль о возможной судьбе бедной маленькой Стефани".


Однако тревогам Лавдей за Стефани суждено было развеяться еще до того, как пройдут двадцать четыре часа. Первая почта на следующее утро принесла письмо от миссис Уильямс, в котором говорилось, что девушка была найдена до конца ночи, полумертвая от холода и страха, на берегу ручья, протекающего через Крейгенский лес. "Найдена тоже", - написала экономка, "тем самым человеком, который должен был ее найти, молодым Холтом, который был и остается так отчаянно влюбленным в нее. Слава богу! в последний момент мужество изменило ей, и вместо того, чтобы броситься в ручей, она опустилась рядом с ним в полуобмороке. Холт отвез ее прямо домой к своей матери, и там, на ферме, она сейчас, о ней заботятся и ее гладят все ".


НАЙДЕН НА БЕРЕГУ РУЧЬЯ.


УБИЙСТВО На ТРОИТС-ХИЛЛ.


"ГРИФФИТС из полиции Ньюкасла держит дело в своих руках", - сказал мистер Дайер. "Эти люди из Ньюкасла - сообразительные ребята и очень ревниво относятся к вмешательству извне. Они обратились ко мне только в знак протеста, так сказать, потому что хотели, чтобы ваш острый ум поработал в доме ".


"Полагаю, во всем я должна работать с Гриффитсом, а не с вами?" - спросила мисс Брук.


"Да; когда я вкратце изложу вам факты дела, я просто больше не имею к этому отношения, и вы должны положиться на Гриффитса в любой помощи любого рода, которая вам может потребоваться".


Здесь мистер Дайер с размаху открыл свою большую бухгалтерскую книгу и быстро перелистал ее страницы, пока не дошел до заголовка "Троицкий холм" и даты "6 сентября".


"Я вся внимание", - сказала Лавдей, откидываясь на спинку стула в позе слушательницы.


"Убитый мужчина, - продолжил мистер Дайер, - это некий Александр Хендерсон, обычно известный как старый Сэнди, сторож сторожки мистера Крейвена из Трой-Хилл, Камберленд. Дом состоит всего из двух комнат на первом этаже, спальни и гостиной; их Сэнди занимала одна, у нее не было ни родных, ни близким какого-либо уровня. Утром 6 сентября несколько детей, направлявшихся в дом с молоком с фермы, заметили, что окно спальни Сэнди было широко открыто. Любопытство побудило их заглянуть внутрь; и затем, к своему ужасу, они увидели старого Сэнди в ночной рубашке, лежащего мертвым на пол, как будто он выпал задом из окна. Они подняли тревогу; и при осмотре было установлено, что смерть наступила от сильного удара в висок, нанесенного либо сильным кулаком, либо каким-то тупым предметом. Комната, когда в нее вошли, имела любопытный вид. Это было так, как если бы в него превратили стадо обезьян и позволили им творить свою озорную волю. Ни один предмет мебели не остался на своих местах: постельное белье было свернуто в узел и засунуто в камин; остов кровати - небольшой железной - лежал на боку; единственный стул в комнате стоял на столе; каминная решетка и утюги лежали поперек умывальника, раковина которого находилась в дальнем углу, вместе с валиком и подушкой. Часы стояли на своей головке посреди каминной полки; а маленькие вазочки и украшения, которые окружали их с обеих сторон, двигались, так сказать, по прямой линии к двери. Одежда старика была скатана в комок и брошена на крышку высокого шкафа, в котором он хранил свои сбережения и все ценные вещи, которые у него были. Однако в этот шкаф никто не вмешивался, и его содержимое осталось нетронутым, поэтому было очевидно, что ограбление не было мотивом преступления. На следствии, которое состоялось впоследствии, был вынесен вердикт о "умышленном убийстве" в отношении какого-то неизвестного лица или лиц. Местная полиция усердно расследует это дело, но пока никаких арестов произведено не было. В настоящее время в округе преобладает мнение, что преступление совершил какой-то сумасшедший, сбежавший или нет, и в местных приютах проводятся расследования относительно пропавших без вести или недавно освобожденных заключенных. Гриффитс, однако, говорит мне, что его подозрения направлены в другом направлении."


ОНИ УВИДЕЛИ СТАРОГО СЭНДИ, ЛЕЖАЩЕГО МЕРТВЫМ НА ПОЛУ.


"Выяснилось ли что-нибудь важное во время дознания?"


"Ничего особенно важного. Мистер Крейвен не выдержал при даче показаний, когда упомянул о доверительных отношениях, которые всегда существовали между ним и Сэнди, и рассказал о том, когда в последний раз видел его живым. Показания дворецкого и одной или двух служанок кажутся достаточно ясными, и они намекнули, что Сэнди не был у них в общем-то любимчиком из-за властной манеры, в которой он использовал свое влияние на своего хозяина. Молодой мистер Крейвен, юноша лет девятнадцати, вернувшийся из Оксфорд на длительных каникулах не присутствовал на дознании; была приложена справка врача, в которой говорилось, что он страдает брюшным тифом и не может вставать с постели без риска для жизни. Этот молодой человек - совершенно нехороший тип, и настолько черномазый джентльмен, насколько это возможно для такого молодого человека. Гриффитсу кажется, что в этой его болезни есть что-то подозрительное. Он вернулся из Оксфорда на грани белой горячки, оправился от этого, и вдруг, на следующий день после убийства, миссис Крейвен звонит в колокольчик, объявляет, что у него развился брюшной тиф, и приказывает послать за врачом."


"Что за человек мистер Крейвен-старший?"


"Он кажется тихим стариком, ученым-филологом. Ни его соседи, ни его семья почти не видят его; он практически живет в своем кабинете, сочиняя трактат в семи или восьми томах по сравнительной филологии. Он небогатый человек. Троицкий холм, хотя и имеет положение в округе, не является доходным участком, и мистер Крейвен не в состоянии содержать его должным образом. Мне сказали, что ему пришлось сократить расходы по всем направлениям, чтобы отправить своего сына в колледж, а его дочь от начала до конца получила полное образование у своей матери. Мистер Крейвен изначально предназначался для церкви, но по той или иной причине, когда его карьера в колледже подошла к концу, он не представил себя для рукоположения - вместо этого отправился в Натал, где получил какое-то гражданское назначение и где оставался около пятнадцати лет. Хендерсон был его слугой на последнем этапе своей оксфордской карьеры и, должно быть, пользовался у него большим уважением, поскольку, хотя вознаграждение, получаемое за его назначение в Натал, было небольшим, он регулярно выплачивал Сэнди ежегодное пособие из него. Когда около десяти лет назад он унаследовал Троитс-Хилл после смерти своего старшего брата и вернулся домой со своей семьей, Сэнди сразу же устроили сторожем, причем с такой высокой зарплатой, что зарплату дворецкому пришлось урезать, чтобы соответствовать ей."


"Ах, это не улучшило бы чувства дворецкого к нему", - воскликнула Лавдей.


Мистер Дайер продолжал: "Но, несмотря на его высокую зарплату, он, похоже, не особо беспокоился о своих обязанностях привратника, поскольку их, как правило, выполнял мальчик садовника, в то время как он принимал пищу и проводил время в доме, и, вообще говоря, совал палец в каждый пирог. Вы знаете старую поговорку о слуге, проработавшем двадцать один год: "Семь лет мой слуга, семь лет равный мне, семь лет мой хозяин". Что ж, похоже, она оправдалась в случае с мистером Крейвеном и Сэнди. Пожилой джентльмен, поглощенный своими филологическими исследованиями, очевидно, выпустил поводья из рук, и Сэнди, похоже, легко ими завладел. Слугам часто приходилось обращаться к нему за приказаниями, и он выполнял их, как правило, с высокой точностью."


"Неужели миссис Крейвен так и не сказала ни слова по этому поводу?"


"Я мало что слышал о ней. Она кажется тихим человеком. Она дочь шотландского миссионера; возможно, она проводит свое время, работая в Кейпской миссии и тому подобном."


"А молодой мистер Крейвен: подчинился ли он правилам Сэнди?"


"А, теперь вы попали в яблочко, и мы переходим к теории Гриффитса. Молодой человек и Сэнди, похоже, были в ссоре с тех пор, как Крейвены захватили Троитс-Хилл. Будучи школьником, хозяин Гарри бросил вызов Сэнди и угрожал ему своим охотничьим кнутом; и впоследствии, будучи молодым человеком, прилагал напряженные усилия, чтобы поставить старого слугу на место. По словам Гриффитса, за день до убийства между ними произошла ужасная сцена, в ходе которой молодой джентльмен в присутствии нескольких свидетелей использовал нецензурные выражения и угрожал жизни старика. Итак, мисс Брук, я изложил вам все обстоятельства дела, насколько они мне известны. За более подробной информацией я должен отсылать вас к Гриффитсу. Он, без сомнения, встретит вас в Гренфелле - ближайшей станции к Троитс-Хилл, и расскажет вам, в каком качестве он обеспечил вам вход в дом. Кстати, он телеграфировал мне сегодня утром, что надеется, что вы сможете спасти "Скотч экспресс " сегодня ночью ".


Лавдей выразила готовность выполнить пожелания мистера Гриффитса.


"Я буду рад, - сказал мистер Дайер, пожимая ей руку у дверей офиса, - увидеться с вами сразу по возвращении, которое, однако, я полагаю, произойдет не скоро. Мне кажется, это обещает быть долгим делом?" Это было сказано вопросительно.


"Я не имею ни малейшего представления об этом", - ответила Лавдей. "Я начинаю свою работу без какой-либо теории - фактически, могу сказать, с полной пустотой в голове".


И любой, кто мельком увидел ее пустые, невыразительные черты, когда она это говорила, поверил бы ей на слово.


Гренфелл, ближайший почтовый городок к Троитс-Хилл, - довольно оживленный, густонаселенный городок, обращенный на юг, к черной стране, и на север, к низким, бесплодным холмам. Наиболее выдающимся среди них является Троицкий холм, известный в былые времена как пограничная крепость, и, возможно, в еще более ранние времена как цитадель друидов.


В маленькой гостинице в Гренфелле, носящей название "Станционный отель", мистер Гриффитс из полиции Ньюкасла встретил Лавдей и еще больше посвятил ее в тайны убийства в Трой-Хилл.


"Первое возбуждение немного улеглось, - сказал он после обмена предварительными приветствиями, - но все еще ходят самые дикие слухи, которые повторяются так торжественно, как если бы они были евангельскими истинами. Мой шеф здесь и мои коллеги обычно придерживаются своего первого убеждения, что преступник - какой-нибудь внезапно сошедший с ума бродяга или сбежавший сумасшедший, и они уверены, что рано или поздно мы выйдем на его след. Их теория заключается в том, что Сэнди, услышав какой-то странный шум у ворот парка, высунул голову из окна, чтобы выяснить причину, и ему немедленно был нанесен смертельный удар; затем они предполагают, что сумасшедший забрался в комнату через окно и исчерпал свое безумие, перевернув все вверх дном. Они полностью отказываются разделять мои подозрения относительно молодого мистера Крейвена ".


Мистер Гриффитс был высоким мужчиной с тонкими чертами лица, со стальными седыми волосами, но так близко прилегающими к голове, что они отказывались что-либо делать, кроме как стоять дыбом. Это придавало верхней части его лица несколько комичное выражение и странно контрастировало с меланхоличным выражением, которое обычно было у его рта.


"Я уладил для вас все дела в Трой-Хилл", - продолжил он вскоре. "Мистер Крейвен недостаточно богат, чтобы позволить себе роскошь семейного адвоката, поэтому он время от времени прибегает к услугам господ. Уэллс и Сагден, адвокаты в этом месте, и которые, так уж случилось, время от времени делали для меня много дел. Именно от них я узнал, что мистер Крейвен хотел заручиться помощью помощника. Я немедленно предложил ваши услуги, заявив, что вы мой друг, леди с небогатым достатком, которая с радостью взяла бы на себя обязанности за кругленькую сумму в гинею в месяц, включая питание и кров. Пожилой джентльмен сразу же ухватился за это предложение и очень хочет, чтобы вы немедленно прибыли в Трой-Хилл."


Лавдей выразила удовлетворение программой, которую набросал для нее мистер Гриффитс, затем у нее появилось несколько вопросов.


"Скажите мне, - спросила она, - что побудило вас в первую очередь заподозрить молодого мистера Крейвена в совершении преступления?"


"Позиция, на которой он и Сэнди стояли друг перед другом, и ужасная сцена, которая произошла между ними всего за день до убийства", - быстро ответил Гриффитс. "Ничего из этого, однако, не было выяснено на дознании, где отношениям Сэнди со всей семьей Крейвен была придана очень честная сторона. Впоследствии я раскопал много интересного о частной жизни мистера Гарри Крейвен, и, среди прочего, я выяснил, что в ночь убийства он вышел из дома вскоре после десяти часов, и никто , насколько я смог установить, не знает, в котором часу он вернулся. Теперь я должен обратить ваше внимание, мисс Брук, на тот факт, что в ходе дознания медицинское заключение подтвердило, что убийство было совершено между десятью и одиннадцатью вечера."


"Значит, вы предполагаете, что убийство было спланировано этим молодым человеком?"


"Я знаю. Я полагаю, что он бродил по территории, пока Сэнди не заперся дома на ночь, затем разбудил его какой-то шум снаружи, и, когда старик выглянул, чтобы выяснить причину, нанес ему удар дубинкой или заряженной палкой, который привел к его смерти ".


"Такое хладнокровное преступление для девятнадцатилетнего парня?"


"Да. Он тоже симпатичный, воспитанный юноша, с манерами мягкими, как молоко, но, судя по всему, в нем столько же порочности, сколько в яйце мяса. Теперь, переходя к другому вопросу - если в связи с этими уродливыми фактами вы примете во внимание внезапность его болезни, я думаю, вы согласитесь, что это выглядит подозрительно и может обоснованно натолкнуть на предположение, что это была уловка с его стороны, чтобы уклониться от расследования."


"Кто этот врач, который его лечит?"


"Человек по фамилии Уотерс; судя по всему, не слишком опытный специалист, и, без сомнения, он считает для себя большой честью быть вызванным в Троитс-Хилл. У Крейвенов, похоже, нет семейного врача. Миссис Крейвен, с ее миссионерским опытом, сама наполовину врач и никогда не обращается к кому-либо, кроме как в серьезной чрезвычайной ситуации."


"Сертификат был в порядке, я полагаю?"


"Несомненно. И, словно для того, чтобы подчеркнуть серьезность дела, миссис Крейвен отправила слугам сообщение, что если кто-то из них боится заражения, они могут немедленно разойтись по домам. Я полагаю, что несколько горничных воспользовались ее разрешением и упаковали свои коробки. Мисс Крейвен, хрупкую девушку, отослали со своей горничной погостить у друзей в Ньюкасле, а миссис Крейвен изолировалась со своим пациентом в одном из заброшенных крыльев дома."


ПРЕЛЕСТНАЯ МИСС КРЕЙВЕН.


"Кто-нибудь удостоверился, прибыла ли мисс Крейвен к месту назначения в Ньюкасл?"


Гриффитс задумчиво сдвинул брови.


"Я не видел никакой необходимости в подобном", - ответил он. "Я не совсем вас понимаю. Что вы имеете в виду, подразумевая?"


"О, ничего. Не думаю, что это имеет большое значение: это могло бы быть интересно как побочный выпуск." Она на мгновение замолчала, затем добавила:


"Теперь расскажите мне немного о дворецком, человеке, зарплату которого урезали, чтобы увеличить зарплату Сэнди".


"Старый Джон Хейлс? Он вполне достойный, респектабельный человек; он пять или шесть лет был дворецким у брата мистера Крейвена, когда тот был хозяином Троитс-Хилл, а затем перешел на службу к этому мистеру Крейвену. В этом квартале нет оснований для подозрений. Восклицания Хейлза, когда он услышал об убийстве, вполне достаточно, чтобы признать его невиновным: "Так и надо старому идиоту!" - воскликнул он. "Я не смог бы пролить по нему ни слезинки, даже если бы попытался, целый месяц воскресений!" Теперь я понимаю, мисс Брук, виновный человек не осмелился бы произнести подобную речь!"


ДВОРЕЦКИЙ.


"Ты думаешь, что нет?"


Гриффитс уставился на нее. "Я немного разочарован в ней", - подумал он. "Боюсь, ее способности были слегка преувеличены, если она не может видеть такие прямолинейные вещи".


Вслух он сказал, немного резко: "Ну, я не одинок в своих мыслях. Никто пока не сказал ни слова против Хейлса, а если бы и сказал, я не сомневаюсь, что он смог бы без проблем доказать алиби, потому что он живет в этом доме, и у всех найдется для него доброе слово ".


"Полагаю, домик Сэнди к этому времени уже приведен в порядок?"


"Да; после расследования, и когда были собраны все возможные улики, все стало на свои места".


"На дознании было заявлено, что ни в каком направлении не было прослежено никаких следов?"


"Долгая засуха, которая у нас была, сделала бы подобное невозможным, не говоря уже о том факте, что "Сэнди лодж" стоит прямо на посыпанной гравием подъездной дорожке, без каких-либо клумб или бордюров из травы вокруг него. Но послушайте, мисс Брук, не тратьте впустую свое время на осмотр сторожки и ее окрестностей. Каждая крупица фактов по этому вопросу проверялась снова и снова мной и моим шефом. Мы хотим, чтобы вы пошли прямо в дом и сосредоточили внимание на комнате больного мастера Гарри и выяснили, что там происходит. Что он делал вне дома ночью 6-го, я не сомневаюсь, что смогу выяснить сам. Итак, мисс Брук, вы задавали мне бесконечное количество вопросов, на которые я отвечал настолько полно, насколько это было в моих силах; не будете ли вы так добры ответить на один вопрос, который я хотел бы задать, так же прямо, как я ответил на ваш? Вам были предоставлены самые подробные сведения о состоянии комнаты Сэнди, когда полиция вошла в нее на следующее утро после убийства. Без сомнения, в настоящий момент вы можете видеть все это мысленным взором - кровать на боку, часы в изголовье, постельное белье на полпути к камину, маленькие вазочки и украшения, идущие по прямой линии к двери?"


Лавдей склонила голову.


"Очень хорошо, а теперь не будете ли вы так добры рассказать мне, что эта сцена замешательства напоминает вам прежде всего?"


"Комната непопулярного первокурсника из Оксфорда после налета на нее старшекурсников", - быстро ответила Лавдей.


Мистер Гриффитс потер руки.


"Совершенно верно!" - воскликнул он. "Я вижу, в конце концов, что в глубине души мы едины в этом вопросе, несмотря на небольшое внешнее расхождение во взглядах. Будьте уверены, со временем, подобно инженерам, прокладывающим туннели с разных сторон под Альпами, мы встретимся в одной точке и пожмем друг другу руки. Кстати, я договорился о ежедневной связи между нами через мальчика-почтальона, который отвозит письма в Трой-Хилл. Ему можно доверять, и любое письмо, которое вы передадите ему для меня, попадет в мои руки в течение часа ".


Было около трех часов дня, когда Лавдей въехала в ворота парка на Троитс-Хилл, мимо сторожки, где старый Сэнди встретил свою смерть. Это был симпатичный маленький коттедж, увитый виргинскими вьюнками и дикой жимолостью, и на нем не было никаких внешних признаков трагедии, которая разыгралась внутри.


Парк и прогулочные площадки на Троитс-Хилл были обширными, а сам дом представлял собой довольно внушительное строение из красного кирпича, построенное, возможно, в то время, когда вкус голландца Уильяма стал популярным в стране. Фасад здания имел несколько унылый вид, только центральные окна - квадрат из восьми - демонстрировали признаки заселения. За исключением двух окон в дальнем конце этажа спальни северного крыла, где, возможно, находились инвалид и его мать, и двух окон в крайнем в конце первого этажа южного крыла, в котором, как впоследствии выяснила Лавдей, находился кабинет мистера Крейвена, ни на одном окне ни в одном крыле не было штор. Крыло было обширным, и было легко понять, что в дальнем конце одного из них больной лихорадкой будет изолирован от остальных членов семьи, а в дальнем конце другого мистер Крейвен мог обеспечить тишину и отсутствие помех, которые, без сомнения, были необходимы для надлежащего продолжения его филологических исследований.


Как на доме, так и на неухоженной территории присутствовала печать небольшого дохода хозяина и владелицы этого места. Терраса, которая тянулась по всей длине дома спереди и на которую выходили все окна на первом этаже, была в плачевном состоянии: ни перемычки, ни дверного косяка, ни подоконника, ни балкона, но то, что, казалось, громко взывало о прикосновении художника. "Пожалейте меня! Я видела лучшие дни", - можно было бы представить надпись Лавдей в виде легенды на крыльце из красного кирпича, которое вело к старому дому.


Дворецкий Джон Хейлс впустил Лавдей, взвалил на плечо ее чемодан и сказал, что проводит ее в комнату. Он был высоким, мощно сложенным мужчиной с румяным лицом и упрямым выражением лица. Было легко понять, что время от времени между ним и стариной Сэнди должно было происходить множество острых столкновений. Он обращался с Лавдей в легкой, фамильярной манере, очевидно, считая, что помощница занимает примерно то же положение- что и гувернантка в детском саду, то есть немного ниже горничной и немного выше домработницы.


"Как раз сейчас у нас не хватает рабочих рук", - сказал он на широком камберлендском диалекте, поднимаясь по широкой лестнице. "Некоторые девушки внизу испугались лихорадки и отправились домой. Мы с кухаркой одни, потому что Могги, единственной оставшейся горничной, было приказано прислуживать мадам и мастеру Гарри. Надеюсь, вы не боитесь лихорадки?"


Лавдей объяснила, что это не так, и спросила, отведена ли комната в дальнем конце северного крыла "мадам и мастеру Гарри".


"Да", - сказал мужчина, - "это удобно для ухода за больными; оттуда есть лестничный пролет, ведущий прямо вниз, к кухонным помещениям. Мы оставляем все, что хочет мадам, у подножия этой лестницы, а сама Могги никогда не заходит в комнату больного. Я так понимаю, вы не увидите мадам еще много дней, по крайней мере некоторое время."


"Когда я увижу мистера Крейвена? За ужином сегодня вечером?"


"Никто не смог бы сказать то же самое", - ответил Хейлс. "Он может не выходить из своего кабинета до полуночи; иногда он сидит там до двух или трех часов ночи. Не советую вам ждать, пока он захочет поужинать - лучше выпейте чашку чая и принесите отбивную. Мадам никогда не прислуживает ему за столом."


Закончив говорить, он поставил чемодан у одной из многочисленных дверей, ведущих в галерею.


"Это комната мисс Крейвен", - продолжал он. - Мы с кухаркой подумали, что вам лучше занять ее, так как она потребует меньше подготовки, чем другие комнаты, а работа есть работа, когда для этого так мало рабочих рук. О, мои звезды! Я заявляю, что теперь Кук разъясняет вам суть дела ". Последнее предложение было добавлено, когда открылась дверь, открыв взгляду кухарку с тряпкой в руке, протирающую зеркало; кровать была заправлена, это правда, но в остальном комната, должно быть, была такой, какой мисс Крейвен оставила ее после поспешных сборов.


К удивлению двух слуг, Лавдей отнеслась к делу очень легкомысленно.


"У меня особый талант к обустройству комнат, и я предпочла бы разобраться в этом сама", - сказала она. "А теперь, если ты пойдешь и приготовишь отбивную и чашку чая, о которых мы только что говорили, я сочту это гораздо добрее, чем если бы ты остался здесь и делал то, что я так легко могу сделать для себя".


Однако, когда повар и дворецкий удалились в сопровождении компании, Лавдей не проявила склонности проявлять "особый талант", которым она хвасталась.


Сначала она осторожно повернула ключ в замке, а затем приступила к тщательному и скрупулезному исследованию каждого уголка комнаты. Не предмет мебели, не украшение или аксессуар туалета, а то, что было снято со своего места и тщательно изучено. Даже зола в камине, остатки последнего разведенного там костра, были разгребены и хорошо просматривались.


Это тщательное расследование последнего окружения мисс Крейвен заняло всего около трех четвертей часа, и Лавдей со шляпой в руке спустилась по лестнице, чтобы увидеть Хейлза, пересекающего холл в столовую с обещанной чашкой чая и отбивной котлетой.


В тишине и одиночестве она отведала простой трапезы в обеденном зале, который мог бы с легкостью накрыть на банкет сто пятьдесят гостей.


В ТИШИНЕ И ОДИНОЧЕСТВЕ ОНА ПРИНЯЛА УЧАСТИЕ В ПРОСТОЙ ТРАПЕЗЕ.


"Теперь на территорию, пока не стемнело", - сказала она себе, заметив, что тени снаружи уже начали сгущаться.


Столовая находилась в задней части дома; и здесь, как и спереди, окна, доходящие до земли, служили удобным средством выхода. Цветочный сад находился с этой стороны дома и спускался с холма к симпатичному участку заросшей лесом местности.


Лавдей не стала задерживаться здесь даже для того, чтобы полюбоваться, а сразу же прошла за южный угол дома к окнам, которые, как она выяснила, благодаря небрежному вопросу дворецкому, выходили в кабинет мистера Крейвена.


Она очень осторожно приблизилась к ним, потому что жалюзи были подняты, занавески отдернуты. Однако взгляд сбоку рассеял ее опасения, поскольку она увидела обитателя комнаты, сидящего в мягком кресле спиной к окнам. Судя по длине его вытянутых конечностей, он был, очевидно, высоким мужчиной. Его волосы были серебристыми и вьющимися, нижняя часть его лица была скрыта от ее взгляда стулом, но она могла видеть, что одна рука была плотно прижата к его глазам и бровям. Весь вид был поведением человека, погруженного в глубокие раздумья. Комната была удобно обставлена, но создавала впечатление беспорядка из-за книг и рукописей, разбросанных во всех направлениях. Целая куча разорванных листков бумаги, вывалившихся из корзины для бумаг рядом с письменным столом, казалось, свидетельствовала о том, что ученый в последнее время устал от своей работы или был недоволен ею и открыто ее осудил.


СИДИТ В МЯГКОМ КРЕСЛЕ СПИНОЙ К ОКНУ.


Хотя Лавдей простояла, глядя в это окно, более пяти минут, ни малейшего признака жизни не подавала эта высокая лежащая фигура, и было бы так же легко поверить, что он погружен в сон, как и в мысли.


Отсюда она направилась в сторону "Сэнди Лодж". Как и сказал Гриффитс, он был засыпан гравием до самого порога. Жалюзи были плотно задернуты, и все выглядело как обычный заброшенный коттедж.


Ее внимание привлекла узкая тропинка под нависающими ветвями вишнево-лаврового дерева и земляничного кустарника, прямо напротив сторожки, и она сразу же направила свои шаги по ней.


Эта тропинка вела, часто петляя и сворачивая, через заросли кустарника, которые окружали территорию мистера Крейвена, и в конце концов, после долгих зигзагов, закончилась в непосредственной близости от конюшен. Когда Лавдэй вошла в него, она, казалось, буквально оставила дневной свет позади себя.


"У меня такое чувство, как будто я иду по замкнутому кругу", - сказала она себе, когда тени сомкнулись вокруг нее. "Я не мог представить, чтобы сэр Исаак Ньютон или Бэкон планировали или наслаждались таким запутанным переулком, как этот!"


Перед ней в полумраке серой тенью проступала тропинка. Она следовала за ним снова и снова; то тут, то там корни старых лавров, пробивающиеся из земли, угрожали подставить ей подножку. Ее глаза, однако, теперь привыкли к полумраку, и ни одна деталь обстановки не ускользнула от нее, пока она шла.


Из зарослей по правую руку от нее с испуганным криком вылетела птица. Изящный маленький лягушонок отпрыгнул с ее пути в сморщенные листья, лежащие под лаврами. Следуя за движениями этой лягушки, ее взгляд привлекло что-то черное и твердое среди этих листьев. Что это было? Сверток - блестящее черное пальто? Лавдэй опустилась на колени и, прикрывая глаза руками, обнаружила, что они соприкасаются с мертвым, окоченевшим телом прекрасного черного ретривера. Она раздвинула, насколько смогла, нижние ветви вечнозеленых растений и внимательно осмотрела бедное животное. Его глаза все еще были открыты, хотя остекленевшие и затуманенные, и его смерть, несомненно, была вызвана ударом какого-то тупого тяжелого предмета, поскольку с одной стороны его череп был почти проломлен.


"Именно такая смерть постигла Сэнди", - подумала она, нащупывая место под деревьями в надежде обнаружить орудие уничтожения.


Она искала, пока сгущающаяся темнота не предупредила ее, что поиски бесполезны. Затем, все еще следуя зигзагообразной дорожке, она вышла через конюшни, а оттуда вернулась в дом.


В ту ночь она легла спать, не поговорив ни с кем, кроме повара и дворецкого. Однако на следующее утро мистер Крейвен представился ей через стол за завтраком. Он был человеком действительно привлекательной внешности, с прекрасной осанкой головы и плеч, и глазами, в которых было несчастное, умоляющее выражение. Он вошел в комнату с очень энергичным видом, извинился перед Лавдей за отсутствие своей жены и за свою собственную небрежность, когда не смог принять ее накануне. Затем он предложил ей чувствовать себя за завтраком как дома и выразил свое восхищение тем, что нашел помощника в своей работе.


"Надеюсь, вы понимаете, какая это великая - колоссальная работа?" добавил он, опускаясь в кресло. "Это произведение, которое оставит свой отпечаток на мышление во все грядущие века. Только человек, который изучал сравнительную филологию, как я последние тридцать лет, мог оценить масштаб задачи, которую я перед собой поставил ".


После последнего замечания его энергия, казалось, иссякла, и он откинулся на спинку стула, прикрыв глаза рукой в точно такой же позе, в какой Лавдей видела его прошлой ночью, и совершенно забыл о том факте, что перед ним был завтрак, а за столом сидел незнакомый гость. Вошел дворецкий с другим блюдом. "Лучше продолжай завтракать, - прошептал он Лавдей, - он может просидеть так еще час".


Он поставил тарелку перед своим хозяином.


"Капитан еще не вернулся, сэр", - сказал он, делая попытку вывести его из задумчивости.


"Э, что?" - сказал мистер Крейвен, на мгновение отнимая руку от глаз.


"Капитан, сэр, черный ретривер", - повторил мужчина.


Жалкое выражение в глазах мистера Крейвена стало еще глубже.


"Ах, бедный капитан!" - пробормотал он. "Лучшая собака, которая у меня когда-либо была".


Затем он снова откинулся на спинку стула, приложив руку ко лбу.


Дворецкий предпринял еще одну попытку возбудить его.


"Мадам прислала вам газету, сэр, которую, по ее мнению, вы хотели бы посмотреть", - прокричал он почти в ухо своему хозяину и в то же время положил утреннюю газету на стол рядом с его тарелкой.


ОН ПОЛОЖИЛ УТРЕННЮЮ ГАЗЕТУ РЯДОМ СО СВОЕЙ ТАРЕЛКОЙ.


"Черт бы вас побрал! оставьте это там, - раздраженно сказал мистер Крейвен. "Дураки! какие же вы все болваны! Своими банальностями и вмешательствами вы отсылаете меня из этого мира с невыполненной работой!"


И снова он откинулся на спинку стула, закрыл глаза и потерялся в окружающем.


Лавдей продолжила свой завтрак. Она сменила свое место за столом на место по правую руку от мистера Крейвена, так что газета, присланная ему для прочтения, лежала между его тарелкой и ее. Он был сложен в продолговатую форму, как будто хотел привлечь внимание к определенной части определенной колонки.


Часы в углу комнаты пробили час громким, гулким ударом. Мистер Крейвен вздрогнул и протер глаза.


"Э, что это?" - спросил он. "Что у нас за ужин?" Он огляделся с озадаченным видом. "Эх!- кто ты? - продолжил он, пристально глядя на Лавдей. "Что ты здесь делаешь? Где Нина?- Где Гарри?"


Лавдей начал объяснять, и постепенно к нему, казалось, вернулись воспоминания.


"Ах, да, да", - сказал он. "Я помню; вы пришли помочь мне в моей великой работе. Ты обещал, ты знаешь, помочь мне выбраться из ямы, в которую я попал. Помню, они говорили, что вы с большим энтузиазмом разбираетесь в некоторых сложных вопросах сравнительной филологии. А теперь, мисс-мисс - я забыл ваше имя - расскажите мне немного из того, что вы знаете об элементарных звуках речи, которые являются общими для всех языков. Теперь, до скольких бы вы сократили эти элементарные звуки - до шести, восьми, девяти? Нет, мы не будем обсуждать этот вопрос здесь, чашки и блюдца отвлекают меня. Пойдем в мою берлогу в другом конце дома; там у нас будет идеальная тишина ".


И, совершенно игнорируя тот факт, что он еще не позавтракал, он встал из-за стола, схватил Лавдей за запястье и вывел ее из комнаты по длинному коридору, который вел через южное крыло в его кабинет.


Но, сидя в этом кабинете, его энергия снова быстро истощилась.


Он усадил Лавдей в удобное кресло за своим письменным столом, посоветовался с ее вкусом в выборе ручек и разложил перед ней лист ватмана. Затем он устроился в своем мягком кресле спиной к свету, как будто собирался диктовать ей фолианты.


Громким, отчетливым голосом он повторил название своего ученого труда, затем его подраздел, затем номер и заголовок главы, которая в данный момент привлекла его внимание. Затем он приложил руку к голове. "Камнем преткновения для меня являются звуки стихий", - сказал он. "Итак, как, черт возьми, возможно получить представление о звуке агонии, который отчасти не является звуком ужаса?" или звук удивления, который отчасти не является звуком радости или печали?"


На это его энергия была израсходована, и хотя Лавдей оставалась в кабинете с раннего утра до заката, у нее не было и десяти предложений, чтобы показать свою дневную работу в качестве помощника.


Лавдэй провела в Троитс-Хилл всего два ясных дня.


Вечером первого из этих дней детектив Гриффитс получил через надежного посыльного следующую короткую записку от нее:


"Я выяснил, что Хейлс задолжал Сэнди Клоузу около ста фунтов, которые он занимал в разное время. Я не знаю, сочтете ли вы этот факт хоть сколько-нибудь важным.-Л. Б."


Мистер Гриффитс безучастно повторил последнее предложение. "Если бы Гарри Крейвена привлекли к его защите, его адвокат, я полагаю, счел бы этот факт первостепенной важности", - пробормотал он. И остаток того дня мистер Гриффитс занимался своей работой в смятенном состоянии духа, сомневаясь, придерживаться или отказаться от своей теории о виновности Гарри Крейвена.


На следующее утро пришла еще одна короткая записка от Лавдей, которая гласила:


"В качестве побочного интереса выясните, отплыл ли человек, называющий себя Гарольдом Казинсом, два дня назад из лондонских доков в Наталь на "Бонни Данди"?"


В ответ на это послание Лавдей получила следующее несколько пространное послание:


"Я не совсем понимаю смысл вашего последнего письма, но телеграфировал нашим агентам в Лондоне, чтобы они выполнили его предложение. Что касается меня, то я должен сообщить важные новости. Я выяснил, чем занимался Гарри Крейвен на улице в ночь убийства, и по моей просьбе был выдан ордер на его арест. Вручить ему этот ордер будет моим долгом в течение сегодняшнего дня. Все начинает выглядеть очень мрачно против него, и я убежден, что его болезнь - это притворство. Я видел Уотерса, человека, который должен его сопровождать, и загнал его в угол и заставил признать, что он видел молодого Крейвена всего один раз - в первый день его болезни - и что он дал свое свидетельство, полностью основываясь на том, что миссис Крейвен рассказала ему о состоянии своего сына. По случаю этого, его первого и единственного визита, леди, кажется, также сказала ему, что ему нет необходимости продолжать свое присутствие, поскольку она вполне чувствует себя компетентной вести дело, имея такой большой опыт в случаях лихорадки среди чернокожих в Натале.


"Когда я выходил из дома Уотерса, узнав эту важную информацию, ко мне обратился человек, который держит здесь гостиницу низкого пошиба, по имени Маккуин. Он сказал, что хотел бы поговорить со мной по важному делу. Короче говоря, этот Маккуин заявил, что вечером шестого числа, вскоре после одиннадцати часов, Гарри Крейвен пришел к нему домой, принеся с собой ценное украшение - красивый эпернь - и попросил одолжить ему под это сто фунтов, поскольку у него в кармане не было ни пенни. Маккуин выполнил свою просьбу на сумму в десять соверенов, и теперь, в приступе нервного ужаса, приходит ко мне, чтобы признаться в получении краденого и разыграть честного человека! Он говорит, что заметил, что молодой джентльмен был очень взволнован, когда обращался с просьбой, и он также просил его никому не упоминать о своем визите. Теперь мне любопытно узнать, как мастер Гарри смирится с тем фактом, что он проходил мимо сторожки в тот час, когда, вероятнее всего, было совершено убийство; или как он выйдет из дилеммы, обойдя сторожку на обратном пути к дому и не заметив широко распахнутого окна, в которое светила полная луна?


"Еще одно слово! Держитесь подальше, когда я приду в дом, где-то между двумя и тремя часами дня, чтобы вручить ордер. Я не желаю, чтобы о ваших профессиональных способностях пронюхали, поскольку вы, скорее всего, еще будете нам чем-то полезны в палате представителей.


"С.Г."


ХОТЕЛ СТО ФУНТОВ.


Лавдей читала эту записку, сидя за письменным столом мистера Крейвена, а сам пожилой джентльмен неподвижно полулежал рядом с ней в своем мягком кресле. Легкая улыбка заиграла в уголках ее рта, когда она снова перечитала слова- "потому что вы, скорее всего, еще будете нам чем-то полезны в доме".


Второй день Лавдей в кабинете мистера Крейвена обещал быть таким же бесплодным, как и первый. В течение целого часа после того, как она получила записку Гриффитса, она сидела за письменным столом с ручкой в руке, готовая расшифровать вдохновляющие идеи мистера Крейвена. Однако, помимо фразы, произнесенной с закрытыми глазами- "Все это здесь, в моем мозгу, но я не могу выразить это словами", - с его губ не сорвалось ни полслога.


В конце этого часа звук шагов по гравию снаружи заставил ее повернуть голову к окну. Это приближался Гриффитс с двумя констеблями. Она услышала, как открылась дверь в холл, чтобы впустить их, но, кроме этого, ни звука не достигло ее ушей, и она поняла, насколько полностью она была отрезана от общения с остальными домочадцами в дальнем конце этого незанятого крыла.


Мистер Крейвен, все еще пребывающий в полутрансе, очевидно, не имел ни малейшего подозрения, что в доме вот-вот разыграется такое важное событие, как арест его единственного сына по обвинению в убийстве.


Тем временем Гриффитс и его констебли поднялись по лестнице, ведущей в северное крыло, и летящая фигура горничной Могги вела их по коридорам к комнате больного.


"Ура, хозяйка!" - воскликнула девушка. "Вот трое мужчин поднимаются по лестнице - полицейские, каждый из них. - подойдите, пожалуйста, и спросите их, чего они хотят?"


За дверью комнаты больного стояла миссис Крейвен - высокая женщина с резкими чертами лица и песочного цвета волосами, быстро седеющими.


"Что все это значит? Что у вас здесь за дело?" надменно сказала она, обращаясь к Гриффитсу, который возглавлял вечеринку.


Гриффитс почтительно объяснил, в чем заключается его дело, и попросил ее отойти в сторону, чтобы он мог войти в комнату ее сына.


"Это комната моей дочери; убедитесь в этом сами", - сказала леди, распахивая дверь при этих словах.


Войдя, Гриффитс и его собратья обнаружили хорошенькую мисс Крейвен, очень бледную и испуганную, сидящую у камина в длинном ниспадающем ночном халате.


МИСС КРЕЙВЕН ВЫГЛЯДИТ ОЧЕНЬ БЛЕДНОЙ И НАПУГАННОЙ.


Гриффитс отбыл в спешке и замешательстве, не имея возможности профессионально поговорить с Лавдей. В тот день он яростно рассылал телеграммы во всех направлениях и рассылал гонцов во все концы. Наконец, он потратил больше часа на составление подробного отчета для своего начальника в Ньюкасле, заверив его в личности некоего Гарольда Казинса, который отплыл на "Бонни Данди" в Наталь с Гарри Крейвеном из Трой-Хилл, и посоветовав немедленно связаться с полицейскими властями в этом отдаленном районе.


Чернила не успели высохнуть на ручке, которой был написан этот отчет, прежде чем в его руку была вложена записка, написанная Лавдеем.


У Лавдей, очевидно, возникли некоторые трудности с поиском посыльного для этой записки, поскольку ее принес мальчик садовника, который сообщил Гриффитсу, что леди сказала, что он получит золотой соверен, если доставит письмо в порядке.


Гриффитс заплатил мальчику и отпустил его, а затем приступил к чтению сообщения Лавдей.


Оно было наспех написано карандашом и гласило следующее:


"Ситуация здесь становится критической. Как только вы получите это, поднимитесь к дому с двумя своими людьми и разместитесь в любом месте на территории, где вы можете видеть и не быть замеченными. В этом не будет никаких трудностей, потому что к тому времени, когда вы сможете туда добраться, уже стемнеет. Я не уверен, понадобится ли мне ваша помощь сегодня ночью, но вам лучше оставаться на территории до утра, на случай необходимости; и, прежде всего, ни на секунду не упускайте из виду окна кабинета. (Это было подчеркнуто.) "Если я поставлю лампу с зеленым абажуром в одно из этих окон, не теряйте ни минуты и войдите через это окно, которое я ухитрюсь оставить незапертым".


Детектив Гриффитс потер лоб - потер глаза, когда закончил читать это.


"Что ж, осмелюсь сказать, что все в порядке, - сказал он, - но я обеспокоен, вот и все, и, хоть убей, я не вижу ни единого шага из того, что она делает".


Он посмотрел на свои часы: стрелки показывали четверть седьмого. Короткий сентябрьский день быстро подходил к концу. Между ним и Троитс-Хилл лежало добрых пять миль - очевидно, нельзя было терять ни минуты.


ГРИФФИТС ПОСМОТРЕЛ НА ЧАСЫ.


В тот самый момент, когда Гриффитс со своими двумя констеблями снова выезжал на Гренфелл-хай-роуд в погоне за лучшей лошадью, которую они смогли раздобыть, мистер Крейвен очнулся от долгого сна и начал оглядываться по сторонам. Однако этот сон, хотя и долгий, не был мирным, и именно приглушенные восклицания старого джентльмена, когда он беспокойно вздрагивал во сне, заставили Лавдей открыться, а затем выскользнуть из комнаты, чтобы отправить свою торопливую записку.


Какое влияние оказало утреннее происшествие на домочадцев в целом, Лавдэй, в ее уединенном уголке дома, не имела возможности установить. Она только отметила, что, когда Хейлз принес ей чай, а он сделал это ровно в пять часов, у него было особенно раздраженное выражение лица, и она услышала, как он пробормотал, со стуком ставя поднос с чаем, что-то о том, что он респектабельный человек и не привык к подобным "выходкам".


Только примерно через полтора часа после этого мистер Крейвен внезапно проснулся и, дико озираясь по сторонам, стал допрашивать Лавдей, которая вошла в комнату.


Лавдей объяснила, что дворецкий принес обед в час, а чай в пять, но с тех пор никто не заходил.


"Вот это неправда", - сказал мистер Крейвен резким, неестественным голосом. "Я видел, как он крался по комнате, этот скулящий лицемер, и вы, должно быть, тоже его видели! Разве вы не слышали, как он сказал своим скрипучим старческим голосом: "Учитель, я знаю ваш секрет -" - Он резко замолчал, дико озираясь по сторонам. "Э, что это?" он плакал. "Нет, нет, я совершенно неправ - Сэнди мертв и похоронен - они провели расследование в отношении него, и мы все восхваляли его, как если бы он был святым".


"Он, должно быть, был плохим человеком, этот старый Сэнди", - сочувственно сказала Лавдей.


"Вы правы! вы правы! - воскликнул мистер Крейвен, взволнованно вскакивая со стула и хватая ее за руку. "Если когда-либо человек и заслуживал своей смерти, так это он. Тридцать лет он держал этот жезл над моей головой, а потом - ах, на чем я остановился?"


Он поднес руку к голове и снова опустился, словно обессиленный, в свое кресло.


"Я полагаю, он знал о какой-то вашей ранней неосторожности в колледже?" - спросила Лавдей, стремясь узнать как можно больше правды, пока настроение уверенности царило в слабом мозгу.


"Это было оно! Я был настолько глуп, что женился на девушке с сомнительной репутацией - барменше в городе, - и Сэнди присутствовал на свадьбе, а потом- - Тут его глаза снова закрылись, и его бормотание стало бессвязным.


В течение десяти минут он лежал, откинувшись на спинку стула, и бормотал так; "Визг-стон", были единственными словами, которые Лавдей смогла различить среди этого бормотания, затем внезапно, медленно и отчетливо, он сказал, как будто отвечая на какой-то ясно поставленный вопрос: "Хороший удар молотком, и дело было сделано".


"Мне бы ужасно хотелось увидеть этот молоток", - сказала Лавдей. - "Вы держите его где-нибудь под рукой?"


Его глаза открылись с диким, хитрым выражением в них.


"Кто говорит о молотке? Я не говорил, что у меня есть такой. Если кто-то скажет, что я сделал это молотком, они говорят неправду ".


"О, вы говорили со мной о молотке два или три раза", - спокойно сказала Лавдей. "Тот, которым убили вашу собаку, капитан, и я хотела бы увидеть его, вот и все".


Хитрый взгляд старика погас- "Ах, бедный капитан! великолепная собака, которая! Ну, теперь, на чем мы остановились? На чем мы остановились? Ах, я помню, именно элементарные звуки речи так беспокоили меня той ночью. Вы были здесь тогда? Ах, нет! Я помню. Я весь день пытался приравнять собачий визг боли к человеческому стону, и у меня не получилось. Эта идея преследовала меня - следовала за мной повсюду, куда бы я ни пошел. Если они оба были звуками стихий, у них должно быть что-то общее, но связи между ними я не мог найти; затем мне пришло в голову, издал бы ли хорошо воспитанный, хорошо обученный пес вроде моего Капитана в конюшнях, там, в момент смерти, неприкрытый каррийский визг; не было бы чего-то человеческого в его предсмертном крике? Это дело стоило того, чтобы испытать его. Если бы я мог изложить в своем трактате фрагмент фактов по этому вопросу, это стоило бы жизни дюжины собак. итак, я вышел на лунный свет - ах, но ты же все об этом знаешь - теперь, не так ли?"


"Да. Бедный капитан! он взвизгнул или застонал?"


"Ну, он издал один громкий, долгий, отвратительный визг, как будто он был обычной дворняжкой. С таким же успехом я мог бы оставить его в покое; это только заставило другого грубияна открыть окно, подглядывать за мной и говорить своим надтреснутым старческим голосом: "Хозяин, что вы здесь делаете в такое время ночи?"


Он снова откинулся на спинку стула, что-то бессвязно бормоча с полузакрытыми глазами.


Лавдей оставила его в покое примерно на минуту; затем у нее появился другой вопрос.


"А тот, другой грубиян - он взвизгнул или застонал, когда вы нанесли ему удар?"


"Что, старина Сэнди - скотина? он отступил - Ах, я помню, ты сказал, что хотел бы увидеть молоток, который остановил его болтливый старый язык - не так ли?"


Он немного неуверенно поднялся со стула и, казалось, с усилием протащил свои длинные конечности через комнату к шкафу в дальнем конце. Открыв ящик в этом шкафу, он извлек из нескольких образцов слоев и окаменелостей геологический молоток большого размера.


Он на мгновение помахал им над головой, затем замер, приложив палец к губе.


"Тише!" - сказал он. - "К нам проберутся дураки, чтобы подглядывать за нами, если мы не будем осторожны". И, к ужасу Лавдей, он внезапно направился к двери, повернул ключ в замке, вытащил его и положил в карман.


Она посмотрела на часы; стрелки показывали половину восьмого. Получила ли Гриффитс ее записку в надлежащее время, и были ли мужчины сейчас на территории? Она могла только молиться, чтобы они были.


"Свет слишком яркий для моих глаз", - сказала она и, встав со стула, взяла лампу с зеленым абажуром и поставила ее на стол, стоявший у окна.


"Нет, нет, так не пойдет, - сказал мистер Крейвен. - это показало бы всем снаружи, чем мы здесь занимаемся". С этими словами он подошел к окну и убрал лампу с каминной полки.


Лавдей могла только надеяться, что за те несколько секунд, что он оставался в витрине, он привлек внимание наблюдателей снаружи.


Старик поманил Лавдея, чтобы тот подошел поближе и рассмотрел его смертоносное оружие. "Хорошенько раскрутите его, - сказал он, подбирая действие к слову, - и он рухнет с великолепным грохотом". Он занес молоток в дюйме от лба Лавдей.


Она начала отступать.


"Ха-ха, - он рассмеялся резко и неестественно, и теперь в его глазах плясал огонек безумия, - я тебя напугал? Интересно, какой звук вы бы издали, если бы я слегка постучал вас вот по этому месту ". Здесь он слегка коснулся молотком ее лба. "Элементарно, конечно, это было бы, и -"


Лавдей с трудом успокоила свои нервы. Запертая с этим сумасшедшим, ее единственный шанс заключался в том, чтобы выиграть время, чтобы детективы добрались до дома и проникли через окно.


"Подожди минутку", - сказала она, пытаясь отвлечь его внимание. " ты еще не сказал мне, какой жуткий звук издал старина Сэнди, когда упал. Если вы дадите мне ручку и чернила, я напишу полный отчет обо всем этом, и вы сможете впоследствии включить это в свой трактат ".


На мгновение выражение настоящего удовольствия промелькнуло на лице старика, затем оно исчезло. "Зверь упал замертво, не издав ни звука", - ответил он; "все было напрасно, работа той ночи; но не совсем напрасно. Нет, я не против признаться, что сделал бы это снова, чтобы ощутить дикий трепет радости в своем сердце, который я испытал, когда посмотрел в мертвое лицо того старика и почувствовал себя наконец свободным! Наконец-то свободен! " - взволнованно зазвенел его голос - он еще раз уродливо взмахнул молотком.


"На мгновение я снова был молодым человеком; Я ворвался в его комнату - полная луна светила в окно - Я подумал о своих старых студенческих днях и о том, как нам было весело в Пембруке - шиворот-навыворот, я перевернул все -" Он резко замолчал и подошел на шаг ближе к Лавдей. "Самое печальное во всем этом было, - сказал он, внезапно переходя от высокого, взволнованного тона к низкому, патетическому, - что он упал, не издав ни звука". Здесь он подошел еще на шаг ближе. "Интересно..." - начал он, затем снова замолчал и подошел вплотную к Лавдей. "Только в этот момент мне пришло в голову, - сказал он, приблизив губы к уху Лавдей, - что женщина в предсмертной агонии с гораздо большей вероятностью издаст какой-нибудь стихийный звук, чем мужчина".


ПРИЖАВ ГУБЫ К УХУ ЛАВДЕЙ.


Он поднял свой молоток, и Лавдей подбежала к окну, и ее подняли снаружи три пары сильных рук.


"Я думала, что веду свое самое последнее дело - у меня никогда еще не было такого шанса спастись!" - сказала Лавдей, разговаривая с мистером Гриффитсом на платформе Гренфелл в ожидании поезда, который отвезет ее обратно в Лондон. "Кажется странным, что никто раньше не подозревал о здравомыслии старого джентльмена - я полагаю, однако, люди настолько привыкли к его эксцентричности, что не замечали, как они переросли в настоящее безумие. Его хитрость, очевидно, сослужила ему хорошую службу на следствии."


"Возможно, - задумчиво сказал Гриффитс, - что он не переступал ту очень тонкую грань, которая отделяла эксцентричность от безумия, до тех пор, пока не произошло убийство. Волнение, вызванное раскрытием преступления, возможно, просто толкнуло его за границу. Итак, мисс Брук, у нас есть ровно десять минут до прибытия вашего поезда. Я был бы вам очень обязан, если бы вы объяснили одну или две вещи, которые представляют для меня профессиональный интерес."


"С удовольствием", - сказала Лавдей. "Задавайте свои вопросы в категориальном порядке, и я на них отвечу".


"Ну, тогда, во-первых, что навело вас на мысль о виновности старика?"


"Отношения, которые существовали между ним и Сэнди, показались мне слишком насыщенными страхом с одной стороны и властью с другой. Кроме того, доход, выплаченный Сэнди за время отсутствия мистера Крейвена в Натале, имел, на мой взгляд, неприятное сходство с деньгами за секретность ".


"Бедное несчастное существо! И я слышал, что, в конце концов, женщина, на которой он женился в разгульной молодости, вскоре умерла от пьянства. Однако я не сомневаюсь, что Сэнди усердно поддерживала видимость своего существования даже после второй женитьбы своего хозяина. Теперь другой вопрос: как вы узнали, что мисс Крейвен заняла место своего брата в комнате больного?"


"Вечером моего приезда я обнаружил довольно длинную прядь светлых волос в незатапливаемом камине моей комнаты, которую, как оказалось, обычно занимала мисс Крейвен. Мне сразу пришло в голову, что молодая леди обрезала свои волосы и что должен быть какой-то мощный мотив, побудивший к такой жертве. Подозрительные обстоятельства, сопровождавшие болезнь ее брата, вскоре дали мне такой мотив ".


"Ах! это дело с брюшным тифом было провернуто очень умно. Я искренне верю, что в доме не было прислуги, но кто думал, что мастер Гарри наверху, болен в постели, а мисс Крейвен уехала к своим друзьям в Ньюкасл. Молодой человек, должно быть, начал действовать в течение часа после убийства. Его сестра, отправленная на следующий день в Ньюкасл, уволила там свою горничную, как я слышал, под предлогом того, что в доме ее друзей нет жилья, отправила девушку к себе домой на каникулы, а сама вернулась в Троитс-Хилл посреди ночи, пройдя пешком пять миль от Гренфелла. Без сомнения, ее мать впустила ее через одно из этих легко открывающихся окон, подстригла ей волосы и уложила в постель, чтобы без промедления изобразить своего брата. Учитывая сильное сходство мисс Крейвен с мастером Гарри, в затемненной комнате легко понять, что глаза врача, лично не знакомого с семьей, могут быть легко обмануты. Итак, мисс Брук, вы должны признать, что со всеми этими сложными махинациями и двурушничеством было вполне естественно, что мои подозрения сильно укрепились в этом квартале."


"Видите ли, я прочитала все это в другом свете", - сказала Лавдей. "Мне показалось, что мать, зная о порочных наклонностях своего сына, верила в его виновность, несмотря, возможно, на его заявления о невиновности. Сын, скорее всего, возвращаясь в дом после того, как заложил фамильную тарелку, встретил старого мистера Крейвена с молотком в руке. Без сомнения, понимая, насколько для него было бы невозможно оправдаться, не обвинив своего отца, он предпочел бегство в Наталь даче показаний на следствии."


"Теперь о его псевдониме?" - быстро сказал мистер Гриффитс, потому что поезд в этот момент подходил к станции. "Как вы узнали, что Гарольд Казинс был идентичен Гарри Крейвену и плавал на "Бонни Данди"?"


"О, это было достаточно просто", - сказала Лавдей, входя в поезд. "газета, присланная мистеру Крейвену его женой, была сложена так, чтобы привлечь его внимание к списку товаров. В нем я увидел, что "Бонни Данди" двумя днями ранее отплыла в Натал. Теперь было вполне естественно связать Натала с миссис Крейвен, которая провела там большую часть своей жизни; и было легко понять ее желание, чтобы ее сын-козел отпущения был среди ее ранних друзей. Псевдоним, под которым он скрывался, всплыл достаточно быстро. Я обнаружил, что это нацарапано на одной из фотографий мистера Блокноты Крейвена в его кабинете; очевидно, жена вдолбила ему в уши псевдоним сына, и старый джентльмен воспользовался этим методом, чтобы запечатлеть его в памяти. Будем надеяться, что молодой человек под своим новым именем создаст себе новую репутацию - во всяком случае, у него будет больше шансов сделать это, поскольку между ним и его злыми товарищами океан. Думаю, теперь пора прощаться ".


"Нет, - сказал мистер Гриффитс, - это до свидания, потому что вам придется вернуться еще раз для слушаний и дать показания, которые упрячут старого мистера Крейвена в сумасшедший дом до конца его жизни".


ОБЩИНА СЕСТЕР РЕДХИЛЛ


"Они хотят видеть вас в Редхилле, немедленно", - сказал мистер Дайер, доставая пачку бумаг из одной из своих ячеек. "В мужских кругах, похоже, набирает силу идея о том, что в случаях простого подозрения женщины-детективы более эффективны, чем мужчины, поскольку они с меньшей вероятностью привлекают к себе внимание. И это дело в Редхилле, насколько я могу судить, является делом только подозрительным."


Было унылое ноябрьское утро; все газовые горелки в офисе Суда Линча горели, а желтая завеса тумана на улице закрывала его узкие окна.


"Тем не менее, я полагаю, что нельзя позволить себе оставить это дело без расследования в это время года, когда во многих кварталах начинаются ограбления загородных домов", - сказала мисс Брук.


"Нет; и обстоятельства в этом деле, безусловно, указывают в сторону взломщика загородного дома. Два дня назад несколько любопытное заявление было подано частным образом человеком, назвавшимся Джоном Мюрреем, инспектору Ганнингу из полиции Рейгейта - Редхилл, должен вам сказать, находится в полицейском округе Рейгейт. Мюррей заявил, что он был зеленщиком где-то на юге Лондона, продал там свой бизнес и на вырученные от продажи средства купил два небольших дома в Редхилле, намереваясь сдать один и жить в другом. Эти дома расположены в тупике, известном как Мощеный двор, узком повороте, ведущем от лондонской и Брайтонской коуч-роуд. Вымощенный корт был известен санитарным органам в течение последних десяти лет как настоящий очаг лихорадки, а поскольку дома, которые купил Мюррей - номера 7 и 8 - стоят в самом конце тупиковой аллеи, без возможности полноценной вентиляции, осмелюсь сказать, что мужчина приобрел их практически за бесценок. Он сказал инспектору, что у него возникли большие трудности с поиском жильца для дома, который он хотел сдать, номер 8, и что, следовательно, когда около трех несколько недель назад дама, одетая монахиней, сделала ему предложение, и он немедленно закрылся с ней. Леди представилась просто как "Сестра Моника" и заявила, что она была членом неконфессионального Сестричества, недавно основанного богатой леди, которая хотела, чтобы ее имя держалось в секрете. Сестра Моника не дала никаких рекомендаций, но вместо этого внесла квартальную арендную плату вперед, сказав, что желает немедленно вступить во владение домом и открыть его как приют для сирот-калек."


"Не дала никаких рекомендаций - дом для калек", - пробормотала Лавдей, усердно и быстро строча в своей записной книжке.


"Мюррей не возражал против этого, - продолжал мистер Дайер, - и, соответственно, на следующий день сестра Моника в сопровождении трех других сестер и нескольких болезненных детей вступила во владение домом, который они обставили самым необходимым из дешевых магазинов по соседству. Какое-то время, по словам Мюррея, он думал, что заполучил самых привлекательных жильцов, но в течение последних десяти дней у него возникли подозрения относительно их реального характера, и он счел своим долгом сообщить об этих подозрениях полиции. Среди их имущества, кажется, есть старый осел и крошечная тележка, и на них они ежедневно отправляются в своего рода тур по окрестным деревням, принося каждый вечер полный запас съестных припасов и связки старой одежды. Теперь следует необычный факт, на котором Мюррей основывает свои подозрения. Он говорит, и Ганнинг подтверждает его заявление, что, в каком бы направлении эти Сестры ни повернули колеса своей повозки, запряженной ослом, обязательно последуют кражи со взломом или попытки ограблений. Неделю назад они отправились в Хорли, где, в доме на окраине, они получили много доброты от богатого джентльмена. В ту же ночь была предпринята попытка проникнуть в дом этого джентльмена - попытка, однако, которая, к счастью, была сорвана лаем домашней собаки. И так далее в других примерах, в которые мне нет необходимости вдаваться. Мюррей предполагает, что было бы неплохо внимательно следить за ежедневными передвижениями этих сестер и что полиции в округах, которые имели честь получить от них утренний звонок, следует проявлять повышенную бдительность. Охота совпадает с этой идеей, и поэтому ко мне обратились, чтобы заручиться вашими услугами ".


КАЖДЫЙ ДЕНЬ ОНИ ОТПРАВЛЯЮТСЯ В СВОЕГО РОДА ЭКСКУРСИЮ по ПОПРОШАЙНИЧЕСТВУ.


Лавдей закрыла свою записную книжку. "Полагаю, Ганнинг встретит меня где-нибудь и скажет, где мне разместиться?" она сказала.


"Да; он сядет в ваш экипаж в Мерстеме - на станции перед Редхиллом, - если вы высунете руку из окна с утренней газетой в ней. Кстати, он считает само собой разумеющимся, что вы спасете поезд 11.5 от Виктории. Мюррей, кажется, был достаточно добр, чтобы предоставить свой маленький дом в распоряжение полиции, но Ганнинг не думает, что шпионаж может вестись там так же успешно, как в других кварталах. Присутствие незнакомца в переулке такого рода обязательно привлечет внимание. Итак, он снял для вас комнату в магазине тканей, которая находится прямо напротив главы суда. В этом магазине есть отдельная дверь, ключ от которой у вас будет, и вы сможете входить и выходить, когда вам заблагорассудится. Предполагается, что вы будете гувернанткой в детском саду, которая следит за ситуацией, и Ганнинг будет снабжать вас письмами, чтобы придать цвет идее. Он предполагает, что вам нужно занимать комнату только днем, ночью вы найдете гораздо более комфортные апартаменты в отеле Laker's, недалеко от города."


Это была примерно общая сумма инструкций, которые должен был дать мистер Дайер.


Поезд в 11.5 км от Виктории, который вез Лавдей на ее работу среди холмов Суррея, не рассеивал лондонский туман, пока не оказался далеко по другую сторону Перли. Когда поезд остановился в Мерстеме, в ответ на ее сигнал высокий, похожий на солдата человек направился к ее вагону и, запрыгнув внутрь, занял место напротив нее. Он представился ей как инспектор Ганнинг, напомнил ей о прошлом случае, при котором они встречались, а затем, вполне естественно, перевел разговор на нынешние подозрительные обстоятельства, которые они собирались расследовать.


ОН ПРЕДСТАВИЛСЯ.


"Нам с вами не годится, чтобы нас видели вместе, - сказал он. - Конечно, меня знают на многие мили вокруг, и любой, кого увидят в моей компании, будет немедленно записан как мой помощник и за ним будет вестись соответствующая слежка. Я специально шел пешком из Редхилла в Мерстхэм, чтобы меня не узнали на платформе в Редхилле, и на полпути сюда, к моему большому раздражению, обнаружил, что за мной следует мужчина в рабочей одежде и с корзиной инструментов. Однако я удвоил усилия и ускользнул от него, срезав путь по переулку, который, если бы он жил в этом месте, он знал бы так же хорошо, как и я. Клянусь Юпитером!" это было добавлено с внезапным вздрагиванием: "Вот парень, я заявляю; в конце концов, он выдержал меня и, без сомнения, хорошо изучил нас обоих, учитывая, что поезд движется со скоростью улитки. К сожалению, ваше лицо было повернуто к тому окну, мисс Брук."


"Моя вуаль - это что-то вроде маскировки, и я надену другой плащ, прежде чем у него появится шанс увидеть меня снова", - сказала Лавдей.


Все, что она увидела за тот краткий миг, что позволил поезд, был высокий, мощно сложенный мужчина, идущий вдоль боковой линии. Его кепка была низко надвинута на глаза, а в руке он нес рабочую корзину.


Ганнинг, казалось, был сильно раздосадован этим обстоятельством. "Вместо посадки в Редхилле, - сказал он, - мы отправимся на Три моста и будем ждать там брайтонского поезда, который доставит нас обратно, это позволит вам добраться до своей комнаты где-нибудь между огнями; я не хочу, чтобы вас заметили, пока вы хотя бы не приступили к работе".


Затем они вернулись к обсуждению общины сестер Редхилл.


"Они называют себя "неконфессиональными", что бы это ни значило", - сказал Ганнинг. - Они говорят, что не связаны ни с какой религиозной сектой, они посещают иногда одно место поклонения, иногда другое, иногда вообще ни одно. Они отказываются назвать имя основателя своего ордена, и на самом деле никто не имеет права требовать этого от них, поскольку, как вы, несомненно, видите, до настоящего момента дело касалось простого подозрения, и, возможно, это чистое совпадение, что попытки ограбления последовали по их стопам в этом районе. Кстати, я слышал, что лица мужчины достаточно, чтобы повесить его, но пока я не увидел лицо сестры Моники, я никогда не видел лица женщины, которое могло бы оказать ей такую же добрую услугу. Из всех лиц самого низкого криминального типа, которые я когда-либо видел, я думаю, что ее лицо самое низкое и отталкивающее ".


После Сестер они рассмотрели главные семьи, проживающие по соседству.


."Это, - сказал Ганнинг, разворачивая бумагу, - карта, которую я специально составил для вас - она охватывает округ на десять миль вокруг Редхилла, и каждый сколько-нибудь важный загородный дом отмечен на ней красными чернилами. Здесь, кроме того, приведен указатель этих домов с моими собственными пометками к каждому дому ".


Лавдей изучала карту около минуты, затем обратила свое внимание на указатель.


"Я вижу, что в тех четырех домах, которые вы отметили, уже совершались покушения. Я не думаю, что буду перечислять их, но отмечу как "сомнительные"; видите ли, банда - ибо, конечно, это банда - может последовать нашим рассуждениям по этому вопросу и рассматривать эти дома как наше слабое место. Вот один из них, который я пробегусь по нему: "дом пустовал в зимние месяцы", что означает посуду и драгоценности, отправленные банкирам. О! и это тоже можно вычеркнуть: "отец и четверо сыновей - все спортсмены", это означает, что огнестрельное оружие всегда под рукой - я не думаю, что грабители будут их беспокоить. Ах! теперь мы кое к чему пришли! Вот дом, который должен быть отмечен как "заманчивый" в списке взломщиков. "Вуттон-холл, недавно перешедший из рук в руки и заново построенный, со сложными переходами и коридорами. Великолепная семейная тарелка, которой пользуются ежедневно и которая полностью оставлена на попечение дворецкого." Интересно, доверяет ли хозяин этого дома своим "сложным пассажам" сохранение тарелки для него? Уволенный нечестный слуга мог предоставить дюжину карт этого места за полсоверена. Что означают эти инициалы, 'E.Л.: " За что голосовать против следующего дома в списке, Нордкап?"


"С электрическим освещением. Я думаю, вы могли бы почти вычеркнуть и этот дом. Я считаю электрическое освещение одной из величайших гарантий от взломщиков, которую мужчина может предоставить своему дому ".


"Да, если он не будет полагаться исключительно на это; при определенных обстоятельствах это может оказаться скверной ловушкой. Я вижу, у этого джентльмена также великолепная подача и другие достоинства."


"Да. Мистер Джеймсон - богатый человек и очень популярен в округе; на его чашки и эперни стоит посмотреть".


"Это единственный дом в округе, который освещен электричеством?"


"Да; и, прошу у вас прощения, мисс Брук, я только хотел бы, чтобы это было не так. Если бы электрическое освещение было в моде, это избавило бы полицию от множества неприятностей в эти темные зимние ночи ".


"Взломщики нашли бы какой-нибудь способ справиться с таким положением вещей, зависели бы от этого; в наши дни они достигли очень высокого развития. Они больше не разгуливают, как пятьдесят лет назад, с мушкетоном и дубинкой; они строят козни, планируют, изобретают, и им на помощь приходят воображение и художественные ресурсы. Кстати, мне часто приходит в голову, что популярные детективные истории, на которые, как представляется, в наши дни существует большой спрос, временами должны быть необычайно полезны для криминальных кругов."


У Трех мостов им пришлось так долго ждать обратного поезда, что было почти темно, когда Лавдей вернулась в Редхилл. Мистер Ганнинг не проводил ее туда, сойдя на предыдущей станции. Лавдей распорядилась, чтобы ее чемодан отправили прямо в отель "Лейкер", где она сняла номер телеграммой с вокзала Виктория. Итак, не обремененная багажом, она тихонько выскользнула со станции "Редхилл" и направилась прямиком в магазин тканей на Лондон-роуд. Ей не составило труда найти его, благодаря подробным указаниям, данным ей инспектором.


Пока она ехала, в сонном маленьком городке зажигались уличные фонари, а когда она свернула на Лондонскую дорогу, владельцы магазинов освещали свои витрины по обе стороны дороги. В нескольких ярдах дальше по этой дороге темный участок между освещенными магазинами показал ей, где мощеный двор отходил от главной улицы. Боковая дверь одного из магазинов, стоявших на углу корта, казалось, служила наблюдательным пунктом, откуда она могла видеть, оставаясь незамеченной, и здесь Лавдей, съежившись в тени, устроилась поудобнее, чтобы подвести итог маленькому переулку и его обитателям. Она нашла все во многом таким, как ей описали, - коллекцию домов с четырьмя комнатами, из которых более половины не были сданы. Дома 7 и 8 во главе двора имели несколько менее запущенный вид, чем другие многоквартирные дома. Дом номер 7 стоял в полной темноте, но в верхнем окне дома номер 8 горело что-то похожее на ночник, поэтому Лавдей предположила, что, возможно, это была комната, выделенная как общежитие для маленьких калек.


Пока она стояла, осматривая дом предполагаемой Общины сестер, сами Сестры - по крайней мере, две из них - появились в поле зрения со своей повозкой, запряженной ослом, и калеками на главной дороге. Это был странный маленький кортеж. Одна сестра, одетая в монашеское платье из темно-синей саржи, вела осла под уздцы; другая сестра, одетая подобным образом, шла рядом с низкой тележкой, в которой сидели двое болезненного вида детей. Они, очевидно, возвращались из одного из своих длительных загородных обходов, и если только они не заблудились и не опоздали - определенно, для болезненных маленьких калек было поздновато находиться за границей.


Когда они проходили под газовым фонарем на углу корта, Лавдей мельком увидела лица сестер. Имея в голове описание инспектора Ганнинга, было легко идентифицировать пожилую и высокую женщину как сестру Монику, а более грубое и в целом отталкивающее лицо, как призналась себе Лавдей, она никогда раньше не видела. Разительный контраст с этим неприступным лицом составляло лицо младшей сестры. Лавдэй смогла лишь мельком взглянуть на него, но этого краткого взгляда было достаточно, чтобы запечатлеть в своей памяти его необычную печаль и красоту. Когда ослик остановился на углу двора, Лавдей услышала, как одна из калек обратилась к этой печально выглядящей молодой женщине "Сестра Анна" и жалобно спросила, когда они собираются что-нибудь поесть.


СЕСТРА АННА.


"Сейчас, немедленно", - сказала сестра Анна, нежно вынимая малыша, как показалось Лавдей, из тележки, и неся его на плече по двору к двери дома номер 8, которая открылась перед ними при их приближении. Другая сестра проделала то же самое с другим ребенком; затем обе сестры вернулись, разгрузили тележку с различными узлами и корзинами и, покончив с этим, отвели старого осла и двуколку вниз по дороге, возможно, к конюшням соседнего торговца.


Мужчина, проезжавший мимо на велосипеде, поздоровался с сестрами, когда они проходили мимо, затем спрыгнул со своей машины на углу двора и прошел на ней по мощеной дорожке к двери дома номер 7. Это он открыл ключом, а затем, толкая машину перед собой, вошел в дом.


Лавдей считала само собой разумеющимся, что этот человек, должно быть, тот самый Джон Мюррей, о котором она слышала. Она внимательно изучила его, когда он проходил мимо нее, и увидела, что это был смуглый мужчина с приятными чертами лица лет пятидесяти.


Она поздравила себя с тем, что ей повезло увидеть так много за такой короткий промежуток времени, и, выйдя из своего укромного уголка, направилась в сторону магазина тканей на другой стороне дороги.


Найти его было легко. "Голайтли" - единственное название, которое фигурировало над витриной магазина, где были выставлены разнообразные товары, рассчитанные на удовлетворение потребностей прислуги и бедных слоев населения в целом. Казалось, что в это окно заглядывает высокий мужчина мощного телосложения. Нога Лавдей была на пороге частного входа в магазин тканей, ее рука на дверном молотке, когда этот человек, внезапно обернувшись, убедил ее в том, что он тот самый подмастерье, который так нарушил невозмутимость мистера Ганнинга. Это правда, что он носил котелок вместо кепки подмастерья, и он больше не носил корзинку с инструментами, но ни у кого с таким острым зрением на контуры, каким обладала Лавдей, не было возможности не узнать по осанке головы и плеч человека, которого она видела идущим вдоль железнодорожной ветки. Он не дал ей времени внимательно рассмотреть его внешность, а быстро повернулся и исчез в переулке.


Работа Лавдей, казалось, теперь изобиловала трудностями. Вот она, так сказать, обнаруженная в своей собственной засаде; ибо почти не могло быть сомнений в том, что все то время, пока она наблюдала за этими Сестрами, этот человек с безопасной наблюдательной позиции наблюдал за ней.


Она нашла миссис Голайтли вежливым и услужливым человеком. Она показала Лавдей ее комнату над магазином, принесла ей письма, которые инспектор Ганнинг предусмотрительно отправил ей в течение дня. Затем она снабдила ее ручкой и чернилами, а в ответ на просьбу Лавдей - крепким кофе, который, по ее словам, с небольшой попыткой пошутить, "не даст соне уснуть всю зиму, не моргнув глазом".


Пока услужливая хозяйка занималась уборкой комнаты, Лавдей хотела задать несколько вопросов о Сестричестве, которое жило во дворе напротив. На этот счет, однако, миссис Голайтли могла рассказать ей не больше, чем она уже знала, за исключением того факта, что они каждое утро отправлялись на обход ровно в одиннадцать часов и что до этого часа их никогда нельзя было видеть за дверью.


Дежурство Лавдей в ту ночь обещало быть безрезультатным. Хотя она сидела с выключенной лампой и надежно укрытая от посторонних глаз, почти до полуночи, не сводя глаз с мощеного двора домов 7 и 8, ни одно открытие или закрытие дверей в обоих домах не вознаградило ее за бдительность. Огни мигали с нижних на верхние этажи в обоих домах, а затем исчезли где-то между девятью и десятью вечера; и после этого ни в одном из многоквартирных домов не было видно никаких признаков жизни.


И все долгие часы этой вахты, взад и вперед, казалось, мелькало перед ее мысленным взором, как будто каким-то образом оно было зафиксировано на сетчатке, милое, печальное лицо сестры Анны.


Почему именно это лицо должно было так преследовать ее, она затруднялась сказать.


"У этого печального прошлого и печального будущего написано на нем как на безнадежном целом", - сказала она себе. "Это лицо Андромеды! "вот я, - кажется, говорится в нем, - привязанный к своему столбу, беспомощный и безнадежный".


Церковные часы отбивали полночь, когда Лавдей пробиралась по темным улицам к своему отелю за городом. Когда она проходила под железнодорожной аркой, которая заканчивалась открытой проселочной дорогой, до ее слуха донеслось эхо не очень отдаленных шагов. Когда она остановилась, они остановились, когда она пошла дальше, они пошли дальше, и она знала, что за ней снова следят, хотя темнота под аркой не позволяла ей разглядеть даже тень человека, который таким образом преследовал ее по пятам.


Следующее утро выдалось ясным и морозным. Лавдей изучила свою карту и указатель загородного дома за завтраком в семь часов, а затем отправилась на быструю прогулку по проселочной дороге. Без сомнения, в Лондоне улицы были обнесены стенами и покрыты желтым туманом; здесь, однако, яркий солнечный свет играл на голых ветвях деревьев и лишенных листьев живых изгородях тысячью ледяных блесток, превращая прозаическую щебеночную дорогу в проход, подходящий для самой королевы Титании и ее волшебного поезда.


Лавдей повернулась спиной к городу и направилась по дороге, которая вилась за холмом в направлении деревни под названием Нортфилд. Несмотря на то, что она была маленькой, ей не суждено было пройти этот путь самостоятельно. Упряжка сильных лошадей тащилась мимо, направляясь на работу в шахты фуллерз-эрт. Молодой парень на велосипеде пронесся мимо на огромной скорости, учитывая уклон дороги. Он пристально посмотрел на нее, когда проходил мимо, затем замедлил шаг, спешился и стал ждать ее приближения на гребне холма.


"Доброе утро, мисс Брук", - сказал он, приподнимая фуражку, когда она поравнялась с ним. "Могу я поговорить с вами пять минут?"


"ДОБРОЕ УТРО, мисс БРУК".


Молодой человек, который так пристал к ней, не имел внешности джентльмена. Он был красивым молодым человеком с ясным лицом лет двадцати двух, одетым в обычную одежду велосипедиста; его кепка была сдвинута со лба над густыми вьющимися светлыми волосами, и Лавдей, глядя на него, не могла отделаться от мысли, как хорошо он смотрелся бы во главе кавалерийского отряда, отдающего приказ атаковать врага.


Он отвел свою машину в сторону от пешеходной дорожки.


"У вас есть преимущество передо мной, - сказала Лавдей. - Я не имею ни малейшего представления, кто вы такая".


"Нет, - сказал он, - хотя я знаю вас, вы, возможно, не знаете меня. Я уроженец северной части страны, и около месяца назад я присутствовал на суде над старым мистером Крейвеном из Трой-Хилл - фактически, я выступал в качестве репортера одной из местных газет. Я так пристально наблюдал за вашим лицом, когда вы давали показания, что узнал бы его где угодно, среди тысячи."


"А вас зовут-?"


"Джордж Уайт из Гренфелла. Мой отец является совладельцем одной из ньюкаслских газет. Я сам немного литератор и иногда выступаю в роли репортера, иногда - ведущего автора в этой газете ". Тут он бросил взгляд на свой боковой карман, из которого торчал небольшой томик стихов Теннисона.


Факты, которые он изложил, казалось, не требовали комментариев, и Лавдей просто эякулировала:


"Действительно!"


Молодой человек вернулся к теме, которая, очевидно, занимала его мысли. "У меня есть особые причины радоваться встрече с вами этим утром, мисс Брук", - продолжает он, стараясь, чтобы его шаги не отставали от ее. "Я в большой беде, и я верю, что ты единственный человек во всем мире, который может помочь мне выбраться из этой беды".


"Я довольно сомневаюсь в своей способности помочь кому-либо выбраться из беды, - сказала Лавдей. - насколько мне известно, наши проблемы - такая же часть нас самих, как наша кожа - нашего тела".


"Ах, но не такие неприятности, как у меня", - нетерпеливо сказал Уайт. Он на мгновение замолчал, а затем, внезапно выплеснув поток слов, рассказал ей, в чем заключалась эта проблема. В прошлом году он был помолвлен с молодой девушкой, которая до недавнего времени выполняла обязанности гувернантки в большом доме по соседству с Редхиллом.


"Не будете ли вы так любезны назвать мне название этого дома?" - перебила Лавдей.


"Конечно; это место называется Вуттон-холл, а Энни Ли - имя моей возлюбленной. Мне все равно, кто это знает!" Говоря это, он откинул голову назад, как будто был бы рад объявить об этом всему миру. "Мать Энни, - продолжал он, - умерла, когда она была ребенком, и мы оба думали, что ее отец тоже мертв, когда внезапно, примерно две недели назад, ей стало известно, что вместо того, чтобы быть мертвым, он отбывал срок в Портленде за какое-то преступление, совершенное много лет назад".


"Вы знаете, как это стало известно Энни?"


"Ни в малейшей степени в мире; я знаю только, что внезапно получил от нее письмо, в котором она объявляет об этом факте и в то же время разрывает свою помолвку со мной. Я разорвал письмо на тысячу кусочков и написал в ответ, что не позволю разорвать помолвку, но женюсь на ней завтра, если она согласится. На это письмо она не ответила; вместо этого пришло несколько строк от миссис Коупленд, леди из Вуттон-холла, в которых говорилось, что Энни разорвала свою помолвку и вступила в какое-то сестричество, и что она, миссис Коупленд, вступила в какое-то общество сестер. Коупленд дала слово Энни никому не раскрывать имя и местонахождение этого Сестринства."


"И я полагаю, вы воображаете, что я способен сделать то, чего миссис Коупленд поклялась не делать?"


"В том-то и дело, мисс Брук", - с энтузиазмом воскликнул молодой человек. "Ты делаешь такие замечательные вещи; все знают, что ты делаешь. Кажется, что, когда что-то хотят выяснить, ты просто заходишь в какое-то место, оглядываешься, и через мгновение все становится ясно, как днем ".


"Я не могу претендовать на такие замечательные способности. Однако в данном случае не требуется особых навыков, чтобы выяснить то, что вы хотите знать, поскольку, как мне кажется, я уже напал на след мисс Энни Ли."


"Мисс Брук!"


"Конечно, я не могу сказать наверняка, но это вопрос, который вы легко можете решить сами - решить таким образом, чтобы возложить на меня большие обязательства".


"Я буду только рад оказать вам хоть малейшую услугу", - воскликнул Уайт с прежним энтузиазмом.


"Спасибо. Я объясню. Я приехала сюда специально для того, чтобы понаблюдать за передвижениями определенной Общины Сестер, которые каким-то образом вызвали подозрения полиции. Что ж, я обнаружил, что вместо того, чтобы заниматься этим, за мной так пристально наблюдают - возможно, сообщники этих Сестер, - что, если я не смогу выполнить свою работу с помощником шерифа, я могу немедленно вернуться в город ".


"Ах! Я понимаю - вы хотите, чтобы я был этим помощником шерифа."


"Именно. Я хочу, чтобы вы отправились в комнату в Редхилле, которую я снял, заняли свое место у окна - разумеется, с ширмой от наблюдения, - за которым должен сидеть я. Следите как можно внимательнее за передвижениями этих Сестер и докладывайте о них мне в отель, где я буду сидеть взаперти с утра до ночи - это единственный способ сбить со следа моих настойчивых шпионов. Теперь, делая это для меня, вы также окажете услугу и себе, поскольку я почти не сомневаюсь, что под капюшоном из синей саржи одной из сестер вы обнаружите милое личико мисс Энни Ли ".


Разговаривая, они прошли пешком и теперь стояли на вершине холма в начале единственной маленькой улочки, которая составляла всю деревню Нортфилд.


По левую руку от них стояли деревенские школы и дом учителя; почти напротив них, на противоположной стороне дороги, под группой вязов, стоял деревенский приют. За этим приютом, по обе стороны дороги, стояли два ряда маленьких коттеджей с крошечными квадратами сада перед ними, и посреди этих маленьких коттеджей раскачивающаяся вывеска под лампой извещала о "Почтово-телеграфном отделении".


"Теперь, когда мы снова пришли в страну обитания", - сказала Лавдей, - "для нас будет лучше расстаться. Не годится, чтобы нас с тобой видели вместе, иначе мои шпионы переключат свое внимание с меня на тебя, и мне придется найти другого помощника. Тебе лучше сразу же сесть на велосипед и отправиться в Редхилл, а я не спеша вернусь пешком. Приходите ко мне в отель в обязательном порядке в час дня и доложите о ходе расследования. Я не говорю ничего определенного о вознаграждении, но уверяю вас, если вы будете выполнять мои инструкции в точности, ваши услуги будут щедро вознаграждены мной и моими работодателями ".


Оставалось уладить еще несколько деталей. Уайт, по его словам, провел по соседству всего день и ночь, и ему были даны особые указания относительно местности. Лавдей посоветовала ему не привлекать внимания, подходя к частной двери магазина тканей, а войти в магазин, как если бы он был покупателем, а затем объяснить ситуацию миссис Голайтли, который, без сомнения, был бы на ее месте за прилавком; скажите ей, что он брат мисс Смит, которая сняла ее комнату, и попросите разрешения пройти через магазин в эту комнату, поскольку его сестра поручила ему прочитать любые письма, которые могли прийти туда для нее, и ответить на них.


"Покажите ей ключ от боковой двери - вот он, - сказала Лавдей. - это будет вашим удостоверением, и скажите ей, что вам не хотелось им пользоваться, не поставив ее в известность об этом факте".


Молодой человек взял ключ, попытался положить его в карман жилета, обнаружил, что место там занято, и поэтому переложил его на хранение в боковой карман своей туники.


Все это время Лавдей стояла и смотрела на него.


"У вас отличная машина, - сказала она, когда молодой человек снова сел на велосипед, - и я надеюсь, вы воспользуетесь ею, чтобы следить за передвижениями этих сестер по соседству. Я уверен, что у вас будет что рассказать мне определенного, когда вы принесете мне свой первый отчет в час дня ".


Уайт еще раз рассыпался в благодарностях, а затем, приподняв фуражку перед леди, завел свою машину с довольно хорошей скоростью.


Лавдей смотрела, как он скрывается из виду, спускаясь по склону холма, затем, вместо того, чтобы последовать за ним, как она сказала, "неторопливым шагом", она повернула в противоположном направлении по деревенской улице.


Это была в целом идеальная загородная деревня. Аккуратно одетые круглолицые дети, направлявшиеся в школу, делали причудливые реверансы или дергали себя за кудряшки, когда проходил День любви; каждый коттедж выглядел образцом чистоты и опрятности, и, несмотря на столь позднее время года, сады были полны поздних цветущих хризантем и ранних рождественских роз.


В конце деревни Лавдей внезапно увидела большой, красивый особняк из красного кирпича. Он выходил широким фасадом на дорогу, от которой отходил назад среди обширных увеселительных площадок. По правую руку и немного в задней части дома стояло нечто, похожее на большие и удобные конюшни, а непосредственно к этим конюшням примыкал невысокий сарай из красного кирпича, который, очевидно, был возведен недавно.


Этот невысокий сарай из красного кирпича возбудил любопытство Лавдей.


"Этот дом называется Нордкап?" - спросила она мужчину, который в этот момент проходил мимо с киркой и совком.


ДОМ на СЕВЕРНОМ МЫСЕ.


Мужчина ответил утвердительно, и Лавдей затем задала другой вопрос: не мог бы он сказать ей, что это за маленький сарайчик так близко к дому - он выглядел как прославленный коровник - теперь, какая от него может быть польза?


Лицо мужчины просветлело, как будто это была тема, по которой ему нравилось, когда его допрашивали. Он объяснил, что этот небольшой сарай был машинным отделением, где производилось и хранилось электричество, освещавшее Нордкап. Затем он с гордостью остановился на том факте, как будто у него был личный интерес к этому, что Нордкап был единственным домом, далеко или близко, который был освещен таким образом.


"Я полагаю, провода проложены под землей к дому", - сказала Лавдей, тщетно ища их где-либо.


Мужчина был рад вдаваться в подробности по этому вопросу. По его словам, он помогал прокладывать эти провода: их было два, один для снабжения, другой для возврата, и они были проложены на глубине трех футов под землей в коробках, наполненных смолой. Эти провода были подключены к банкам в машинном отделении, где хранилось электричество, и, пройдя под землей, проникли в фамильный особняк под полом в его западной части.


Лавдей внимательно выслушала эти подробности, а затем предприняла минутный и неторопливый осмотр дома и его окрестностей. Покончив с этим, она вернулась по своим следам через деревню, остановившись, однако, у "Почтово-телеграфного отделения", чтобы отправить телеграмму инспектору Ганнингу.


Это был тот случай, когда инспектор обратился к своей шифровальной книге. В нем говорилось следующее:


"В течение дня полагайтесь исключительно на аптекаря и торговца углем.-Л. Б."


После этого она ускорила шаг и примерно через три четверти часа снова была в своем отеле.


ДОЛЖНО БЫЛО СОСТОЯТЬСЯ СОБРАНИЕ "суррейских оленей".


Там она обнаружила больше жизни, чем когда уходила из нее ранним утром. Примерно в паре миль отсюда должна была состояться встреча "суррейских оленей", и у входа в дом толпилось немало охотников, обсуждавших возможности заняться спортом после вчерашнего мороза. Лавдей неторопливо пробиралась сквозь толпу, и не мужчина, а то, что пристально разглядывали ее острые глаза. Нет, там не было причин для подозрений: очевидно, все они были именно теми, кем казались, - громкоголосыми, выносливыми людьми, увлеченными дневным спортом; но - и тут взгляд Лавдей переместился за пределы гостиничного двора на другую сторону дороги - кто был этот человек с крючком для бумаг, рубивший живую изгородь - худощавый, сутулый старик в шляпе, заломленной набекрень? Возможно, не стоит слишком опрометчиво принимать как должное то, что ее шпионы ушли и предоставили ей свободу делать свою работу по-своему.


ЭТОТ ЧЕЛОВЕК С КРЮЧКОМ для БАНКНОТ.


Она поднялась наверх, в свою комнату. Он располагался на втором этаже в передней части дома, и, следовательно, из него открывался хороший вид на главную дорогу. Она стояла далеко от окна, под таким углом, чтобы ее можно было видеть и чтобы ее не заметили, и долго, пристально рассматривала живую изгородь. И чем дольше она смотрела, тем больше убеждалась, что настоящей работой этого человека было нечто иное, чем, казалось, подразумевал крючок для купюр. Он работал, так сказать, с головой через плечо, и когда Лавдей дополнила свое зрение сильным полевым биноклем, она смогла заметить не один украдкой брошенный взгляд из-под его надвинутой шляпы в направлении ее окна.


В этом не могло быть сомнений: за ее передвижениями сегодня следили так же пристально, как и вчера. Теперь было в первую очередь важно, чтобы она пообщалась с инспектором Ганнингом в течение дня: вопрос, который нужно было решить, заключался в том, как это сделать?


Судя по всему, Лавдей ответила на вопрос необычным образом. Она подняла жалюзи, отодвинула занавеску и уселась на виду у всех за маленький столик в нише у окна. Затем она достала из кармана карманную чернильницу, пачку карточек для корреспонденции из своего почтового ящика и быстрым пером принялась за работу с ними.


УСЕЛАСЬ НА ВИДУ У ВСЕХ.


Примерно полтора часа спустя Уайт, войдя, согласно своему обещанию, сообщить о ходе расследования, обнаружил ее все еще сидящей у окна, однако не с письменными принадлежностями перед ней, а с иголкой и ниткой в руке, которыми она чинила перчатки.


"Завтра утром я возвращаюсь в город первым поездом, - сказала она, когда он вошел, - и я обнаруживаю, что этим несчастным вещам не нужно конца зашивать. Теперь ваш отчет."


Уайт, казалось, был в приподнятом настроении. "Я видел ее!" - воскликнул он. "Моя Энни - они схватили ее, эти проклятые сестры; но они не оставят ее - нет, даже если мне придется снести весь дом, чтобы вытащить ее".


"Что ж, теперь вы знаете, где она, можете не торопиться вытаскивать ее", - сказала Лавдей. "Я надеюсь, однако, что вы не нарушили доверие ко мне и не выдали себя, пытаясь поговорить с ней, потому что, если так, мне придется поискать другого помощника шерифа".


"Честь вам, мисс Брук!" - возмущенно ответил Уайт. "Я выполнял свой долг, хотя мне чего-то стоило видеть, как она нависает над этими детьми и запихивает их в тележку, и никогда не говорил ей ни слова, даже не махал рукой".


"Она выходила сегодня на улицу в повозке, запряженной ослом?"


"Нет, она только уложила детей в тележку с одеялом, а затем вернулась в дом. Две пожилые сестры, уродливые как грех, отправились на свидание с ними. Я наблюдал за ними из окна, толчок, толчок, толчок, они завернули за угол, исчезли из виду, а затем я сбежал по лестнице, сел в свою машину и в мгновение ока догнал их, и мне удалось держать их в поле зрения более полутора часов ".


"И куда они направлялись сегодня?"


"Вуттон-холл".


"Ах, как я и ожидал".


"Как вы и ожидали?" вторил Уайт.


"Я забыл. Вы не знаете о природе подозрений, которые связаны с этим Сестричеством, и о причинах, по которым я думаю, что Вуттон-холл в это время года может иметь для них особую привлекательность ".


Уайт продолжал пристально смотреть на нее. "Мисс Брук, - сказал он вскоре изменившимся тоном, - какие бы подозрения ни нависли над Общиной Сестер, я готов поставить на это свою жизнь, моя Энни не участвовала ни в каком злодеянии любого рода".


"О, совершенно верно; наиболее вероятно, что вашу Энни каким-то образом заманили к этим сестрам - фактически, они завладели ею точно так же, как они завладели маленькими калеками".


"Вот оно!" - взволнованно воскликнул он. "Именно эта идея пришла мне в голову, когда вы говорили со мной о них на холме, иначе вы можете быть уверены -"


"Получили ли они какое-нибудь облегчение в Холле?" - перебила Лавдей..


"Да; одна из двух уродливых старух остановилась у ворот сторожки с повозкой, запряженной ослом, а другая красавица поднялась к дому одна. Она пробыла там, я думаю, около четверти часа, а когда вернулась, за ней следовал слуга с узлом и корзинкой."


"Ах! Я не сомневаюсь, что они унесли с собой что-то еще, кроме старой одежды и испорченных продуктов."


Уайт стоял перед ней, устремив на нее тяжелый, пристальный взгляд.


"Мисс Брук, - сказал он вскоре голосом, который соответствовал выражению его лица, - как вы думаете, какова была истинная цель похода этих женщин в Вуттон-холл этим утром?"


"Мистер Уайт, если бы я хотел помочь банде воров проникнуть в Вуттон-Холл сегодня ночью, не думаете ли вы, что я был бы очень заинтересован в получении от них информации о том, что хозяина дома не было дома; что двое слуг-мужчин, которые спали в доме, недавно были уволены, а их места еще не были заняты; также, что собак никогда не спускали с цепи ночью, и что их псарни находились в той части дома, в которой нет кладовой дворецкого ". расположен? Это подробности, которые я собрал в этом доме, не вставая со стула, и я удовлетворен тем, что они, скорее всего, соответствуют действительности. В то же время, если бы я был профессиональным взломщиком, я бы не довольствовался информацией, которая, скорее всего, соответствовала действительности, но был бы осторожен, чтобы раздобыть такую, которая наверняка соответствовала действительности, и поэтому поручил бы сообщникам поработать в фонтанной башне. Теперь ты понимаешь?"


Уайт скрестил руки на груди и посмотрел на нее сверху вниз.


"Что ты собираешься делать?" он спросил коротким, бесцеремонным тоном.


Лавдей посмотрела ему прямо в лицо. "Немедленно свяжитесь с полицией, - ответила она, - и я была бы вам очень признательна, если бы вы немедленно передали от меня записку инспектору Ганнингу в Рейгейте".


"А что стало с Энни?"


"Я не думаю, что вам стоит беспокоиться на эту тему. Я не сомневаюсь, что когда будут расследованы обстоятельства ее принятия в Общину Сестер, будет доказано, что она была так же обманута и навязана, как и мужчина, Джон Мюррей, который так глупо сдал свой дом этим женщинам. Помните, что у Энни есть доброе слово миссис Коупленд, подтверждающее ее честность ".


Уайт некоторое время стоял молча.


"Какого рода записку вы хотите, чтобы я передал инспектору?" вскоре он спросил.


"Вы можете прочитать это по мере того, как я это пишу, если хотите", - ответила Лавдей. Она достала карточку для корреспонденции из своего почтового ящика и нестираемым карандашом написала следующее-


"Вутон-холлу сегодня ночью угрожает опасность - сосредоточьте внимание там.


"Л. Б."


Уайт читал написанные ею слова с любопытным выражением, пробежавшим по его красивым чертам.


"Да", - сказал он, как и прежде, коротко. "Я доставлю это, даю вам слово, но ответа вам не принесу. Я больше не буду шпионить для вас - это ремесло мне не подходит. Есть прямой способ выполнять прямую работу, и я выберу этот путь - и никакой другой - чтобы вытащить мою Энни из этого логова ".


Он взял записку, которую она запечатала и вручила ему, и вышел из комнаты.


Лавдей из окна наблюдала, как он садился на велосипед. Ей показалось, или между ним и живой изгородью на другой стороне улицы действительно промелькнул быстрый, украдкой узнающий взгляд, когда он выезжал со двора?


Лавдей, казалось, была полна решимости облегчить ему работу хеджера. Короткий зимний день приближался к концу, и, следовательно, в ее комнате, должно быть, становилось все темнее для постороннего наблюдения. Она зажгла газовую люстру, свисавшую с потолка, и, все еще не задернув жалюзи и занавески, заняла свое старое место у окна, разложила перед собой письменные принадлежности и начала длинный и подробный отчет своему начальнику в Суде Линча.


ОНА ЗАЖГЛА ГАЗ.


Примерно через полчаса после этого, бросив случайный взгляд через дорогу, она увидела, что живая изгородь исчезла, но два отвратительного вида бродяги сидели и жевали хлеб с сыром под живой изгородью, которой его крючок для клюшек не оказал такой большой помощи. Очевидно, намерение состояло в том, чтобы, так или иначе, не терять ее из виду, пока она остается в Редхилле.


Тем временем Уайт передал записку Лавдей инспектору в Рейгейте и снова исчез на своем велосипеде.


Ганнинг прочел это без изменения выражения лица. Затем он пересек комнату, подошел к камину и поднес карточку как можно ближе к решетке, не обжигая ее.


"Сегодня утром я получил от нее телеграмму, - объяснил он своему доверенному лицу, - в которой говорилось, чтобы я в течение дня полагался на химикаты и уголь, и это, конечно, означало, что она будет писать мне невидимыми чернилами. Без сомнения, это сообщение о Вуттон-холле ничего не значит -"


Он резко оборвал себя, воскликнув: "Эх! что это?", поскольку, когда я достал открытку из огня, настоящее послание Лавдей выделилось жирными, четкими буквами между строк фальшивого.


Так это выглядело:


"Сегодня ночью на Нордкап нападет банда отчаявшихся людей - будьте готовы к борьбе. Прежде всего, охраняйте помещение с электрическим двигателем. Ни в коем случае не пытайтесь связаться со мной; за мной так пристально наблюдают, что любая попытка сделать это может свести на нет ваши шансы поймать негодяев. Л. Б."


В ту ночь, когда луна зашла за Рейгейт-Хилл, на "Нордкапе" разыгралась захватывающая сцена. "Суррей Газетт" в своем выпуске на следующий день опубликовала подробный отчет об этом под заголовком "Отчаянная схватка со взломщиками".


"Прошлой ночью "Нордкап", резиденция мистера Джеймсона, стала ареной драки между полицией и отчаянной бандой грабителей. "Нордкап" повсюду освещен электричеством, и грабителей, которых четверо, разделены пополам: двоим приказано проникнуть в дом и ограбить его, а двоим оставаться в машинном отделении, где хранится электричество, чтобы по заданному сигналу, если возникнет необходимость, провода можно было отключить, обитатели дома погрузились во внезапную темноту и смятение, и тем самым облегчить побег мародеров. Мистер Джеймсон, однако, получил указание проникнуть в дом и ограбить его. своевременный получив предупреждение от полиции о готовящемся нападении, он со своими двумя сыновьями, все хорошо вооруженные, сидели в темноте во внутреннем холле, ожидая прихода воров. Полицейские были размещены, некоторые в конюшнях, некоторые в пристройках ближе к дому, а другие в более отдаленных частях территории. Взломщики проникли в дом с помощью приставной лестницы, прикрепленной к окну лестницы для прислуги, которая ведет прямо в кладовую дворецкого и к сейфу, где хранится серебро. Ребята, однако, не успели войти в дом, как полиция вышла из своего укрывшись снаружи, поднялся по лестнице вслед за ними и таким образом отрезал им путь к отступлению. Мистер Джеймсон и двое его сыновей в тот же момент атаковали их спереди, и, таким образом, превосходя числом, негодяи были легко обезврежены. Самая острая борьба развернулась снаружи, в машинном отделении. Воры взломали дверь этого машинного сарая с помощью своих приспособлений сразу по прибытии, на глазах у полиции, которая сидела в засаде в конюшнях, и когда один из мужчин, захваченный в доме, ухитрился услышав сигнал тревоги по его свистку, эти сторонние наблюдатели бросились к электрическим банкам, чтобы отсоединить провода. После этого полиция окружила их, и завязалась рукопашная схватка, и если бы не своевременная помощь мистера Джеймсона и его сыновей, которые, к счастью, предположили, что их присутствие здесь может быть полезным, более чем вероятно, что один из грабителей, мужчина мощного телосложения, сбежал бы.


РУКОПАШНАЯ СХВАТКА.


"Имена захваченных мужчин - Джон Мюррей, Артур и Джордж Ли (отец и сын) и человек с таким количеством псевдонимов, что трудно определить, какое из них его настоящее имя. Все это было хитро и тщательно спланировано. Старший Ли, недавно освобожденный с каторги за аналогичное преступление, похоже, был главной движущей силой в этом деле. У этого человека, похоже, были сын и дочь, которые, благодаря доброте друзей, добились довольно неплохого положения в жизни: сын учился на инженера-электрика в Лондоне, дочь работала гувернанткой в детском саду в Вуттон-холле. Как только этого человека выпустили из Портленда, он, похоже, узнал о своих детях и сделал все возможное, чтобы погубить их обоих. Он постоянно находился в Вуттон-холле, пытаясь склонить свою дочь к соучастию в ограблении дома. Это так обеспокоило девушку, что она бросила свое дело и присоединилась к Сестринству, которое недавно было основано по соседству. После этого мысли Ли повернулись в другом направлении. Он убедил своего сына, который скопил немного денег, бросить свою работу в Лондоне и присоединиться к нему в его сомнительной карьере. The бой - красивый молодой человек, но, похоже, в нем есть задатки первоклассного преступника. Работая инженером-электриком, он познакомился с человеком по имени Джон Мюррей, который, как говорят, в последнее время стремительно катится под откос. Мюррей был владельцем дома, арендуемого Общиной сестер, к которой присоединилась мисс Ли, и этим трем негодяям, очевидно, пришла в голову мысль, что это Сестринство, прошлое которого было немного загадочным, может быть использовано для отвлечения внимания полиции от них самих и от особенного дома по соседству, в котором они жили. планировали нападение. С этой целью Мюррей подал заявление в полицию с просьбой установить за сестрами наблюдение, и еще больше, чтобы усилить подозрения, которые он пытался пустить в ход в отношении них, он и его сообщники предприняли слабые попытки ограбления домов, в которые заходили Сестры, выпрашивая объедки. Можно поздравить с тем, что сюжет от начала до конца был таким образом успешно раскрыт, и со всех сторон чувствуется, что большая заслуга принадлежит инспектору Ганнингу и его опытным помощникам за бдительность и оперативность, которые они проявляли на протяжении всего дела ".


Лавдей зачитала вслух этот отчет, положив ноги на каминную решетку офиса Суда Линча.


"Насколько это возможно, все точно", - сказала она, откладывая газету.


"Но мы хотим знать немного больше", - сказал мистер Дайер. "Во-первых, я хотел бы знать, что отвлекло ваши подозрения от несчастных сестер?"


"То, как они обращались с детьми", - быстро ответила Лавдей. "Я видел женщин-преступниц всех мастей, обращающихся с детьми, и я заметил, что, хотя они могут иногда - даже это бывает редко - обращаться с ними с определенной грубой добротой, нежностью, они совершенно неспособны. Должен признать, что на сестру Монику смотреть неприятно; в то же время было что-то абсолютно прекрасное в том, как она вытащила маленького калеку из тележки, обняла его крошечной тонкой ручкой за шею и отнесла в дом. Кстати, я хотел бы спросить у какого-нибудь знатока физиогномики, как бы он объяснил отталкивающие черты лица сестры Моники в сравнении с несомненной привлекательностью молодого Ли - наследственность в данном случае не проливает света на этот вопрос ".


"Еще один вопрос", - сказал мистер Дайер, не обращая особого внимания на отступление Лавди: "Как получилось, что вы перенесли свои подозрения на Джона Мюррея?"


"Я не сделал этого сразу, хотя поначалу мне показалось странным, что он так стремится выполнять за них полицейскую работу. Главное, что я заметил в отношении Мюррея в первый и единственный раз, когда я его увидел, это то, что он попал в аварию со своим велосипедом, потому что в правом углу стекла его фонаря была крошечная звездочка, а сама лампа имела вмятину с той же стороны, также потеряла свой крючок и была прикреплена к машине кусочком электрического предохранителя. На следующее утро, когда я поднимался на холм по направлению к Нортфилду, ко мне подошел молодой человек на том самом велосипеде - без сомнения, звезда в стекле, вмятина, предохранитель, все три ".


"Ах, это прозвучало важным лейтмотивом и привело вас к немедленной связи Мюррея и младшего Ли".


"Это так и было, и, конечно, также сразу опровергло его заявление о том, что он был незнакомцем в этом месте, и подтвердило мое мнение, что в его акценте не было ничего от земляка с севера. Другие детали в его манерах и внешности давали повод для других подозрений. Например, он называл себя журналистом по профессии, а руки у него были грубые и грязные, какими могут быть только у механика. Он сказал, что был немного литератором, но Теннисон, который так назойливо выглядывал у него из кармана, был новым, местами неразрезанным и совершенно не походил на потрепанный том "Студента-литературоведа". Наконец, когда он безуспешно попытался положить мой ключ в карман своего жилета, я понял, что причина заключалась в том, что карман уже был занят мягкой катушкой электрического предохранителя, конец которого торчал. Итак, электрический предохранитель - это то, что инженер-электрик может почти бессознательно носить с собой, это такая важная часть его рабочих инструментов, но это вещь, которая литератору или репортеру прессы вряд ли пригодится ".


"Точно, точно. И, без сомнения, именно этот кусочек электрического предохранителя обратил ваши мысли к единственному дому по соседству, освещенному электричеством, и подсказал вам, что инженеры-электрики могут использовать свои таланты в этом направлении. Теперь, не могли бы вы рассказать мне, что на том этапе вашей повседневной работы побудило вас телеграфировать Ганнингу, что вы пустите в ход свой флакон с невидимыми чернилами?"


"Это был просто вопрос или предосторожность; это не заставило меня использовать невидимые чернила, если я видел другие безопасные способы общения. Я чувствовал, что со всех сторон окружен шпионами, и я не мог сказать, какая чрезвычайная ситуация может возникнуть. Не думаю, что мне когда-либо приходилось играть в более сложную игру. Пока я шел и разговаривал с молодым человеком вверх по холму, мне стало ясно, что если я хочу выполнять свою работу, я должен усыпить подозрения банды и, похоже, попасть в их ловушку. По тому, как настойчиво Вуттон-Холл навязывали моему вниманию, я понял, что там хотели закрепить мои подозрения. Соответственно, я, по всей видимости, так и поступил, позволив ребятам думать, что они делают из меня дурака ".


"Ha! ha! Главное, что есть - кусаться, с удвоенной силой! Великолепная идея заставить этого молодого негодяя лично доставить письмо, которое должно было отправить его и его приятелей в тюрьму. А он все время посмеивался в рукав и думал, какого дурака он из тебя сделал! Ha, ha, ha!" И мистер Дайер снова огласил офис своим весельем.


"Единственный человек, о котором можно хоть сколько-нибудь сожалеть в этом деле, - это бедная младшая сестра Анна", - с жалостью сказала Лавдей. - "и все же, возможно, учитывая все обстоятельства, после ее печального жизненного опыта, она, возможно, не так уж плохо устроена в Сестричестве, где практическое христианство, а не религиозная истерика, является единственным правилом ордена".


МЕСТЬ ПРИНЦЕССЫ


"Девушка молода, симпатична, у нее нет друзей, и она иностранка, как вы говорите, и исчезла так бесследно, как будто земля разверзлась, чтобы принять ее", - сказала мисс Брук, подводя итог фактам, которые мистер Дайер рассказал ей. "Теперь, не могли бы вы рассказать мне, почему прошло два дня, прежде чем с полицией связались?"


"Миссис Дрюс, леди, у которой Люси Кунье выступала в роли помощника, - ответил мистер Дайер, - сначала отнеслась к случившемуся очень спокойно и сказала, что уверена, что девушка напишет ей через день или около того, объяснив свое необычное поведение. Майор Друс, ее сын, джентльмен, который приходил ко мне сегодня утром, был далеко от дома, в гостях, когда девушка сбежала. Однако сразу же по возвращении он сообщил полиции все подробности ".


"Похоже, в Скотленд-Ярде не очень сердечно взялись за это дело".


"Нет, они почти отказались от этого. Они посоветовали майору Друсу передать это дело в мои руки, сказав, что считают его делом для частного, а не полицейского расследования ".


"Интересно, что заставило их прийти к такому выводу".


"Думаю, я могу вам сказать, хотя майор казался совершенно растерянным по этому поводу. Кажется, у него была фотография пропавшей девушки, которую он хранил в ящике своего письменного стола. (Кстати, я думаю, что молодой человек сильно "сошел" с ума по этому поводу. Кунье, несмотря на его помолвку с другой дамой.) Что ж, этот портрет, естественно, показался ему наиболее полезным для розыска девушки, и он полез за ним в ящик стола, намереваясь взять его с собой в Скотленд-Ярд. Однако, к его удивлению, его нигде не было видно, и, хотя он сразу же начал тщательный поиск и допросил по этому поводу свою мать и слуг, всех до единого, все это было бесполезно."


Лавдей на мгновение задумалась.


"Ну, конечно, - сказала она через некоторое время, - эта фотография, должно быть, была украдена кем-то в доме, и, в равной степени, конечно, этот кто-то должен знать по этому вопросу больше, чем он или она хочет признать, и, скорее всего, заинтересован в создании препятствий на пути розыска девушки. В то же время, однако, этот факт никоим образом не опровергает возможность того, что за исчезновением девочки может стоять преступление, причем очень темное ".


"Сам майор, похоже, уверен, что было совершено какое-то преступление, и он был очень взволнован и не раз путался в своих заявлениях только что".


"Что за женщина мать майора?"


"Миссис Друс? Она довольно известный персонаж в определенных кругах. Ее муж умер около десяти лет назад, и с момента его смерти она выдавала себя за промоутера и пропагандистку всевозможных благотворительных, хотя иногда и несколько призрачных идей; театральные миссии, миссии с волшебными фонарями и игральными картами, общества по предоставлению постоянной музыки для больных бедных, по снабжению кэбменов одеялами и сотнями других подобных схем, в свою очередь, занимали ее внимание. Ее дом - место встречи для чудаков любого склада. Однако последнее увлечение, похоже, заставило всех остальных "бегство"; это план по облегчению положения "наших сестер на Востоке", так она называет это в своем проспекте; другими словами, миссия "Гарем", в чем-то похожая, но, я полагаю, более широкая, чем старомодная миссия "Зенана". Эта миссия в Гареме собрала вокруг себя множество турецких и египетских властителей, проживающих в Лондоне или посещающих его, и, таким образом, случайно привела к помолвке ее сына, майора Дрюса, с принцессой Далла-Вейх. Эта принцесса - красавица и наследница, и хотя по происхождению она турчанка, воспитывалась под европейским влиянием в Каире."


"Известно ли что-нибудь о прошлом Мадемуазель?" Кунье?"


"Очень мало. Она попала к миссис Друс от некой леди Гвинн, которая привезла ее в Англию из сиротского приюта для дочерей ювелиров и часовщиков в Эшалле, в Женеве. Леди Гвинн намеревалась назначить гувернанткой своих маленьких детей, но когда она увидела, что приятная внешность девушки привлекла внимание ее мужа, она передумала и предложила миссис Друс, что мадемуазель могла бы быть ей полезна в ведении ее зарубежной переписки. Миссис Друс соответственно наняла молодую леди в качестве своего секретаря и амануэнсис, и, похоже, в целом, проникся симпатией к девушке и был с ней на приятных, дружеских началах. Интересно, была ли принцесса Далла-Вейх в столь же приятных отношениях с ней, когда увидела, а она, несомненно, видела, какое внимание ей оказывал майор ". (Мистер Дайер пожал плечами.) "Подозрения майора указывают не в этом направлении, несмотря на тот факт, который я выяснил у него путем разумных расспросов, а именно, что принцесса обладает вспыльчивым и ревнивым характером и временами делала его жизнь обузой для него. Его подозрения сосредоточены исключительно на некоем Хафизе Кассими, сыне турецко-египетского банкира с таким именем. Именно в доме этих Кассимов майор впервые встретил принцессу, и он утверждает, что она и юный Кассимо друг другу как брат и сестра. Он говорит, что этот молодой человек хозяйничал в доме своей матери и чувствовал себя там как дома в течение последних трех недель, с тех пор как принцесса приехала погостить к миссис Друс, чтобы быть посвященной в тайны английской семейной жизни. Хафиз Кассими, согласно рассказу майора, отчаянно влюбился в маленькую швейцарскую девочку почти с первого взгляда и приставал к ней со своими ухаживаниями, и время от времени между двумя молодыми людьми, похоже, происходили горячие перепалки ".


МАДЕМУАЗЕЛЬ. КУНЬЕ.


"Вряд ли можно было ожидать, что принцесса с восточной кровью в жилах будет тихой и пассивной зрительницей такой драмы с противоположными целями".


"Едва ли. Майор, пожалуй, едва ли принимает принцессу в расчет. По его словам, молодой Кассими - настоящий Яго, и он умоляет меня полностью сосредоточить внимание на нем. Кассими, по его словам, украл фотографию. Кассими выманил девушку из дома под каким-то предлогом - возможно, также и из страны, и он предполагает, что было бы неплохо связаться с полицией в Каире с минимальными задержками, насколько это возможно ".


"И ему даже в голову не приходило, что его принцесса может быть замешана в подобном заговоре!"


"По-видимому, нет. По-моему, я уже говорил вам, что мадемуазель не взяла с собой никакого багажа - даже ручной сумки. Из ее гардероба не исчезло ничего, кроме пальто и шляпы. Ее письменный стол и, фактически, все ее коробки и выдвижные ящики были открыты и обысканы, но не было найдено никаких писем или бумаг любого рода, которые пролили бы свет на ее передвижения ".


"В котором часу дня предположительно девушка вышла из дома?"


"Никто не может сказать наверняка. Предполагается, что это было где-то во второй половине дня второго числа этого месяца - сегодня неделю назад. Это был один из больших приемных дней миссис Друс, и с таким потоком людей, что молодая леди, более или менее, выходящая из дома, вряд ли была бы замечена ".


"Я полагаю, - сказала Лавдей после минутной паузы, - у этой принцессы Дулла-Вейх есть своя история. В Лондоне не часто встретишь турецкую принцессу."


"Да, у нее есть история. Она лишь отдаленно связана с нынешней правящей династией в Турции, и я осмелюсь сказать, что ее статус принцессы был максимально использован. Тем не менее, однако, у нее была совершенно исключительная карьера для восточной леди. Она осталась сиротой в раннем возрасте, и ее родственники передали ее под опеку старшего Кассими. Кассимис, отец и сын, кажутся очень продвинутыми и европейскими в своих идеях, и они взяли ее с собой в Каир для получения образования. Около года назад они "вытащили ее" в Лондоне, где она познакомилась с майором Дрюсом. Молодой человек, кстати, кажется довольно вспыльчивым в своих любовных утехах, поскольку в течение шести недель после его знакомства с ней было объявлено об их помолвке. Без сомнения, это вызвало полное одобрение миссис Друс, поскольку, зная экстравагантные привычки ее сына и его многочисленные долги, она, должно быть, понимала, что богатая жена была для него необходимостью. Свадьба, я полагаю, должна была состояться в этом сезоне; но, принимая во внимание опрометчивое внимание молодого человека к маленькой швейцарской девочке и то рвение, с которым он бросается на ее поиски, я должен сказать, что было крайне сомнительно, чтобы ...


"Майор Друс, сэр, желает вас видеть", - сказал в этот момент клерк, открывая дверь, ведущую из приемной.


"МАЙОР ДРУС, сэр!"


"Очень хорошо; впустите его", - сказал мистер Дайер. Затем он повернулся к Лавдей.


"Конечно, я говорил с ним о вас, и он очень хочет отвести вас на прием к своей матери сегодня днем, чтобы вы могли осмотреться и -"


Он замолчал, вынужденный встать и поприветствовать майора Дрюса, который в этот момент вошел в комнату.


Он был высоким, красивым молодым человеком лет двадцати семи-восьми, "хорошо сложенным" с головы до ног, с вощеными усами, орхидеей в петлице, светлыми лайковыми перчатками и лакированными ботинками. Несомненно, ничто в его внешности не подтверждало его заявления мистеру Дайеру о том, что он "всю ночь не сомкнул глаз, что фактически еще двадцать четыре часа этого ужасного ожидания сведут его в могилу".


Мистер Дайер представил мисс Брук, и она выразила ему сочувствие по поводу болезненного вопроса, который занимал его мысли.


"Это очень любезно с вашей стороны, я уверен", - ответил он, медленно, мягко растягивая слова, и слушать его было приятно. "Моя мать принимает гостей сегодня днем с половины пятого до половины седьмого, и я буду очень рад, если вы позволите мне познакомить вас с интерьером нашего дома и с очень неприглядной компанией, которую нам каким-то образом удалось собрать вокруг себя".


"Неприглядная компания?"


"Да; евреи, турки, еретики и неверные - все там. И их число тоже растет, и это хуже всего. Каждую неделю новые поступления из Каира."


"Ах, миссис Друс - великодушная, доброжелательная женщина, - вмешался мистер Дайер. - в ее стенах собираются представители всех национальностей".


"Была ли ваша мать великодушной, доброжелательной женщиной?" - спросил молодой человек, поворачиваясь к нему. "Нет! что ж, тогда благодарите Провидение, что ее там не было; и признайте, что вы вообще ничего не знаете по этому вопросу. Мисс Брук, - продолжил он, поворачиваясь к Лавдей, - я подогнал для вас свой кеб; сейчас почти половина пятого, а отсюда до Портленд-плейс добрых двадцать минут езды. Если вы готовы, я к вашим услугам ".


Экипаж майора Друса, как и он сам, был во всех отношениях "отлично укомплектован", а резиновые шины на его колесах позволяли поддерживать непринужденный разговор в течение двадцати минут езды от суда Линча до Портленд-плейс.


ЭКИПАЖ майора ДРЮСА.


Майор начал разговор откровенно и непринужденно.


"Моя мать, - сказал он, - гордится своими космополитичными вкусами, и как раз сейчас мы действительно очень космополитичны. Даже наши слуги представляют разные национальности; дворецкий - француз, два лакея -итальянцы, горничные, я полагаю, некоторые из них немки, некоторые ирландки; и я не сомневаюсь, что если вы проникнете в кухонные помещения, вы обнаружите, что персонал там состоит частично из скандинавов, частично с островов Южного моря. В гостиной вы найдете другие уголки земного шара, полностью представленные ".


Лавдей хотела задать прямой вопрос.


"Вы уверены, что мадемуазель. У Кунье не было друзей в Англии?" она сказала.


"Позитивно. У нее не было друга в целом мире за пределами четырех стен моей матери, бедное дитя! Она не раз говорила мне, что она "сьюл с земли". Он на мгновение замолчал, словно охваченный печальным воспоминанием, затем добавил: "Но я всажу в него пулю, поверьте мне на слово, если ее не найдут в течение следующих двадцати четырех часов. Лично я предпочел бы расправиться с этим грубияном таким образом, а не передавать его полиции."


Его лицо густо покраснело, в глазах внезапно вспыхнул огонек, но, несмотря на все это, его голос был таким мягким, медленным и бесстрастным, как будто он говорил ни о чем более серьезном, чем убийство куропатки.


Наступила короткая пауза; затем Лавдей задала еще один вопрос.


"Вы можете мне сказать, мадемуазель католичка или протестантка?"


Майор на мгновение задумался, затем ответил:


"Честное слово, я не знаю. Она иногда посещала небольшой сбор на Саут-Сэвил-стрит - иногда я провожал ее до дверей церкви, - но я ни за что на свете не смог бы сказать, было ли это католическое, протестантское или языческое место поклонения. Но - но ты же не думаешь, что эти проклятые священники ...


"Ну вот, мы и на Портленд-плейс", - прервала его Лавдей. "Комнаты миссис Друс уже полны, судя по этой длинной веренице экипажей!"


"Мисс Брук", - внезапно сказал майор, вспомнив о своих обязанностях, - "как мне вас представить?" какую роль вы будете играть сегодня днем? Прикинься каким-нибудь чудаком, если хочешь завоевать сердце моей матери. Что вы скажете о том, что начали грандиозную схему по снабжению готтентотов и кафров очками? Моя мать немедленно поклялась бы вам в вечной дружбе ".


"Сначала вообще не представляйте меня", - ответила Лавдей. "Отведите меня в какой-нибудь тихий уголок, где я смогу видеть, не будучи замеченным. Позже, днем, когда у меня будет время немного осмотреться, я скажу вам, нужно ли будет представлять меня или нет."


"Сегодня днем здесь будет толпа, и ошибки быть не может", - сказал майор Друс, когда они бок о бок вошли в дом. "Вы слышите шипение и кудахтанье прямо у нас за спиной? Это арабский; вы услышите его в перерывах между порывами французского и немецкого в течение всего дня. Египетский контингент, похоже, сегодня в полной силе. Я не вижу никаких индейцев чокто, но, без сомнения, они пришлют своих представителей позже. Заходите в эту боковую дверь, а мы пройдем в обход к той большой пальме. Моя мама наверняка будет у главного входа ".


Гостиные были забиты от края до края, и продвижению майора Друса, когда он вел Лавдей сквозь толпу, препятствовали рукопожатия и обмен любезностями с гостями его матери.


В конце концов он добрался до большой пальмы, стоящей в китайском резервуаре, и там, наполовину скрытый от посторонних глаз ее изящными ветвями, поставил стул для мисс Брук.


РЯДОМ С БОЛЬШОЙ ПАЛЬМОЙ.


Из этого тихого уголка, когда толпа время от времени расступалась, Лавдей могла обозревать обе гостиные.


"Не привлекайте ко мне внимания, стоя у моего локтя", - прошептала она майору.


Он ответил на ее шепот другим.


"Это Чудовище - Яго, я имею в виду", - сказал он; "ты видишь его? Он стоит и разговаривает с той светлой, красивой женщиной в бледно-зеленом и шляпке с рисунком. Она леди Гвинн. А вот и моя мать, а вот и Долли - я имею в виду принцессу - одна на диване. Ах! сейчас ее не видно из-за толпы. Да, я пойду, но если я тебе нужен, просто кивни мне, и я пойму ".


Было легко понять, что привело такую модную толпу в комнаты миссис Друс в тот день. Каждый посетитель, как только пожимал руку хозяйке, переходил на диван принцессы и там терпеливо ждал, когда представится возможность познакомиться с ее Восточным высочеством.


Лавдей сочла невозможным получить больше, чем самый мимолетный взгляд на нее, и поэтому переключила свое внимание на мистера Хафиза Кассими, о котором майор Друс говорил в столь бесцеремонном тоне.


Он был смуглым мужчиной с приятными чертами лица, со смелыми черными глазами и губами, которые имели привычку время от времени раздвигаться, но не для того, чтобы улыбнуться, а как будто только для того, чтобы показать двойной ряд сверкающих белых зубов. Европейская одежда, которую он носил, казалось, плохо сочеталась с этим человеком; и Лавдей могла представить, что эти черные глаза и двойной ряд белых зубов были бы лучше видны под тюрбаном или феской. От Кассими ее взгляд остановился на миссис Дрюс - высокой, полной женщине, одетой в черный бархат, с волосами, собранными высоко на голова, которая выглядела либо отбеленной, либо напудренной. Она произвела на Лавдей впечатление по сути современного продукта современного общества - женщины, которая сочетает в одном лице трудолюбивого филантропа и трудолюбивую модницу. Когда прибывших стало меньше, она покинула свой пост у двери и начала обходить комнату. Из обрывков разговоров, которые доносились до нее, когда она сидела, Лавдей могла понять, что одной рукой, так сказать, эта энергичная леди организовывала грандиозный благотворительный концерт, а другой отстаивала интересы большого бала, который вскоре должны были дать офицеры полка ее сына.


МИССИС ДРУС.


Был жаркий июньский день. Несмотря на закрытые жалюзи и открытые окна, в комнатах было до некоторой степени душно. Дворецкий, невысокий смуглый француз, пробрался сквозь толпу к окну по правую руку от Лавдей, чтобы посмотреть, нельзя ли впустить еще немного воздуха.


Майор Друс по пятам следовал за Лавдей.


"Не пройдете ли вы в соседнюю комнату и не выпьете ли чаю?" он спросил; "Я уверен, вы, должно быть, чувствуете, что здесь почти задыхаетесь". Он замолчал, затем добавил тише: "Я надеюсь, вы не спускали глаз с Чудовища. Вы когда-нибудь в своей жизни видели более отталкивающее животное?"


Лавдей отвечала на его вопросы в определенном порядке.


"Спасибо, чая не надо, - сказала она, - но я буду рада, если вы скажете своему дворецкому принести мне стакан воды - вон он, у вашего локтя. Да, время от времени я изучаю мистера Кассими, и должен признать, мне не нравится его безжалостная улыбка."


МИСТЕР КАССИМИ.


Дворецкий принес воду. К большому его раздражению, на майора одновременно набросились две дамы, одна из которых жаждала узнать, получены ли какие-либо известия о Мадемуазель. Кунье, другому не терпится узнать, был ли выбран выдающийся президент миссии "Гарем".


Вскоре после шести комнаты начали несколько сужаться, и представления принцессе прекратились, Лавдей смогла полностью рассмотреть ее.


Она представляла собой поразительную картину: сидящая, полулежа, на диване, за которым стоят две темнокожие египетские девушки в белых одеждах. Майор вряд ли мог бы подобрать более неудачное прозвище, чем "Долли", для этой восточной красавицы с ее оливковым цветом лица, горящими глазами и экстравагантным богатством наряда.


ПРИНЦЕССА ПОЛУЛЕЖИТ НА ДИВАНЕ, А ПОЗАДИ НЕЕ ДВЕ ЕГИПЕТСКИЕ ДЕВЫ В БЕЛЫХ ОДЕЖДАХ.


""Царица Савская" была бы гораздо более уместной", - подумала Лавдей. "Она превращает обычный диван в трон и, я бы сказал, заставляет каждую из этих дам почувствовать, что ей следовало бы надеть придворное платье и перья по такому случаю".


Ей было трудно с того места, где она сидела, следить за деталями платья принцессы. Она могла видеть только, что большое количество мягкого шелка оранжевого оттенка было намотано на верхнюю часть ее рук и ниспадало с плеч подобно поникшим крыльям, и что то тут, то там из его складок выглядывали драгоценные камни. Ее густые черные волосы были небрежно собраны в узел и удерживались на месте с помощью заколок с драгоценными камнями и повязки из жемчуга; такие же повязки украшали ее тонкую шею и запястья.


"Вы потерялись в восхищении?" сказал майор, снова оказавшийся рядом с ней, слегка саркастичным тоном. "Поначалу такие вещи очень увлекательны и эффективны, но через некоторое время -"


Он не закончил предложение, пожал плечами и ушел. Маленькие часы на кронштейне пробили половину седьмого. Карета за каретой отъезжали от дверей, и продвижение по лестнице было затруднено спускающейся толпой.


Пробило без четверти семь, завершилось последнее рукопожатие, и миссис Друс, выглядевшая разгоряченной и усталой, опустилась в кресло по правую руку от принцессы, слегка наклонившись вперед, чтобы облегчить разговор с ней.


По левую руку от принцессы леди Гвинн взяла стул и села беседовать с Хафизом Кассими, который стоял рядом с ней.


Очевидно, эти четверо были в очень легких и близких отношениях друг с другом. Леди Гвинн бросила свою большую шляпу с картинками на стул по левую руку от себя и обмахивалась пальмовым листом. Миссис Друс, подозвав дворецкого, попросила его принести им по стаканчику кларета из буфета.


Казалось, никто не замечал Лавдей, неподвижно сидящую в своем уголке рядом с большой пальмой.


Она сделала знак майору, который стоял, недовольно выглядывая из одного из окон.


"Это очень интересная группа, - сказала она. - А теперь, если хотите, можете представить меня своей матери".


"О, с удовольствием - под каким именем?" он спросил.


"От моего имени, - ответила она, - и, пожалуйста, произносите это очень отчетливо, слегка повысьте голос, чтобы каждый из этих людей мог это услышать. И затем, пожалуйста, укажите мою профессию и скажите, что я здесь по вашей просьбе, чтобы расследовать обстоятельства, связанные с Мадемуазель. Исчезновение Кунье."


Майор Друс выглядел изумленным.


"Но... но, - запинаясь, произнес он, - вы что-нибудь видели ... что-нибудь выяснили? Если нет, не кажется ли вам, что будет лучше сохранить вашу инкогнито подольше."


"Не останавливайтесь, чтобы задавать вопросы", - резко сказала Лавдей. "Сейчас, сию минуту, сделайте то, о чем я вас прошу, или возможность будет упущена".


Майор без дальнейших возражений сопроводил Лавдей через комнату. Разговор между четырьмя близкими друзьями теперь стал общим и оживленным, и ему пришлось подождать минуту или около того, прежде чем он смог получить возможность поговорить со своей матерью.


В течение этой минуты Лавдей стояла немного позади него, с леди Гвинн и Кассими по правую руку от нее.


"Я хочу представить вам эту леди", - сказал майор, когда пауза в разговоре предоставила ему такую возможность. "Это мисс Лавдей Брук, леди-детектив, и она здесь по моей просьбе, чтобы расследовать обстоятельства, связанные с исчезновением Мадемуазель. Кунье."


Он произносил слова медленно и отчетливо.


"Ну вот!" - самодовольно сказал он себе, заканчивая. "Если бы я читал "Уроки" в церкви, я не смог бы быть более выразительным".


На мгновение в группе воцарилась гробовая тишина, и даже дворецкий, только что вошедший с бокалом кларета, замер у двери.


Затем, одновременно, взгляд метнулся от миссис Друс к леди Гвинн, от леди Гвинн к миссис Друс, а затем, также одновременно, глаза обеих дам остановились, хотя и лишь на мгновение, на большой шляпе с изображением, лежащей на стуле.


Леди Гвинн вскочила на ноги, схватила шляпу и поправила ее, даже не взглянув в зеркало.


"Я должна идти немедленно, сию же минуту", - сказала она. "Я обещала Чарли вернуться вскоре после шести, а сейчас уже начало восьмого. Мистер Кассими, вы не проводите меня до моего экипажа?" И, поспешно попрощавшись с принцессой и ее хозяйкой, леди вышла из комнаты, сопровождаемая мистером Кассими.


Дворецкий, все еще стоявший в дверях, отступил, чтобы пропустить леди, а затем, со стаканчиком кларета и всем прочим, последовал за ней из комнаты.


Миссис Друс глубоко вздохнула и официально поклонилась Лавдей.


"Я была немного застигнута врасплох", - начала она-


Но тут принцесса внезапно поднялась с дивана.


"Я устала", - сказала она на превосходном французском миссис Друс и тоже вышла из комнаты, бросив, проходя мимо, как показалось Лавдей, слегка презрительный взгляд в сторону майора.


Двое ее сопровождающих, один с веером, а другой с подушками для отдыха, последовали за ней.


ОНА СТРЕМИТЕЛЬНО ВЫШЛА ИЗ КОМНАТЫ.


Миссис Друс снова обратилась к Лавдей.


"Да, признаюсь, я была немного застигнута врасплох", - сказала она, и ее манеры слегка оттаяли. "Я не привык к присутствию детективов в моем доме; но теперь скажите мне, что вы предлагаете делать: с чего вы намерены начать свое расследование - с обхода дома и осмотра всех углов или с перекрестного допроса слуг?" Простите, что спрашиваю, но на самом деле я в полной растерянности; я не имею ни малейшего представления о том, как обычно проводятся подобные расследования."


"Я не собираюсь много заниматься расследованием сегодня вечером", - ответила Лавдей так же официально, как к ней обращались, - "поскольку у меня есть очень важное дело, которое нужно завершить до восьми часов вечера. Я попрошу вас разрешить мне увидеться с Мадемуазель. Комната Кунье - десяти минут там будет достаточно - после этого, я не думаю, что мне нужно вас еще беспокоить ".


"Конечно; непременно, - ответила миссис Друс. - вы найдете комнату точно такой, какой Люси ее оставила, ничего не было нарушено".


Она повернулась к дворецкому, который к этому времени вернулся и встал, протягивая кубок с кларетом, и по-французски попросила его позвать ее горничную и сказать ей, чтобы она проводила мисс Брук к Мадемуазель. Комната Кунье.


Десять минут, которые, по словам Лавдей, были достаточными для осмотра этой комнаты, растянулись до пятнадцати, но дополнительные пять минут, безусловно, не были потрачены ею на изучение ящиков и коробок. Горничная, приятная молодая женщина с хорошей речью, позвякивала ключами, открывала все замки и, казалось, совсем не прочь поучаствовать в легкой сплетне, которую ухитрилась распустить Лавдей.


Она свободно ответила на множество вопросов, которые задавала ей Лавдей, относительно мадемуазель и ее общих привычек, и от мадемуазель разговор перешел к другим членам семьи миссис Друс.


Если у Лавдей, как она и заявляла, было важное дело, которым нужно было заняться этим вечером, она, безусловно, приступила к нему странным образом.


После того, как она покинула комнату мадемуазель, она сразу же вышла из дома, не оставив никакого сообщения ни для миссис, ни для майора Дрюса. Она неторопливо прошлась по Портленд-плейс, а затем, предварительно убедившись, что за ее передвижениями никто не следит, вызвала экипаж и попросила слугу отвезти ее к мадам Селин, модной модистке на Олд-Бонд-стрит.


У мадам Селин она провела почти полчаса, давая многочисленные и подробные указания по изготовлению шляпы, которая, несомненно, когда будет закончена, не сравнится ни с чем из модных украшений, которые она когда-либо надевала на голову.


От мадам Селин экипаж доставил ее в лавку похоронного бюро на углу Саут-Сэвил-стрит, и здесь она провела краткие десять минут в беседе с самим гробовщиком в его маленькой задней гостиной.


Из похоронного бюро она поехала домой, в свои апартаменты на Гауэр-стрит, а затем, прежде чем снять шляпу и пальто, написала короткую записку майору Друсу, прося его встретиться с ней на следующее утро в кондитерской "Эгласе" на Саут-Сэвил-стрит, ровно в девять часов.


Эту записку она передала на попечение таксиста, попросив его доставить ее на Портленд-плейс по пути обратно к своему стенду.


"У них странные способы ведения дел - у этих людей!" - сказал майор, открывая и читая записку. "Полагаю, я должен прийти на встречу, черт бы ее побрал. Я не вижу, чтобы она могла что-то выяснить, просто посидев неподвижно в углу пару часов! И я уверен, что она не уделяла этому чудовищу Кассими и четверти того внимания, которое уделяла другим людям ".


Однако, несмотря на свое ворчание, майор явился на назначенную встречу, и в девять часов следующего утра он пожимал руку мисс Брук на пороге Эгласе.


"Отпустите свой экипаж", - сказала она ему. "Я только хочу, чтобы вы прошли через несколько домов по улице, к французской протестантской церкви, в которую вы иногда сопровождали Мадемуазель. Кунье."


У дверей церкви Лавдей на мгновение остановилась.


"Прежде чем мы войдем, - сказала она, - я хочу, чтобы вы пообещали, что, что бы вы там ни увидели - как бы сильно вы ни были удивлены, - вы не будете мешать, даже не откроете рта, пока мы не выйдем".


Майор, немало сбитый с толку, дал требуемое обещание; и, бок о бок, они вошли в церковь.


Это была немногим больше большой комнаты; в дальнем конце, в середине нефа, стояла кафедра, а сразу за ней находилась низкая платформа, огороженная латунными перилами.


За этой латунной оградой, в черной женевской мантии, стоял пастор церкви, а перед ним на подушках стояли на коленях два человека, мужчина и женщина.


Эти два человека и старик, служитель, составляли всю паству. Расположение церкви среди магазинов и узких задних дворов потребовало заменить все ее окна цветными стеклами; следовательно, было настолько темно, что, попав внутрь из-за яркого солнечного света снаружи, майору было трудно разглядеть, что происходит в дальнем конце.


Вперед вышел служитель и предложил им сесть. Лавдей покачала головой - они уйдут через минуту, сказала она, и предпочли бы остаться там, где были.


Майор начал вникать в ситуацию.


"Почему они женятся!" сказал он громким шепотом. "Ради всего святого, зачем вы меня сюда притащили?"


"Да ВЕДЬ ОНИ ЖЕНЯТСЯ!"


Лавдей приложила палец к губам и сурово нахмурилась, глядя на него.


Служба по случаю бракосочетания подошла к концу, пастор расправил руки в черном одеянии, похожие на крылья летучей мыши, и произнес благословение; мужчина и женщина поднялись с колен и последовали за ним в ризницу.


Женщина была аккуратно одета в длинный дорожный плащ сизого цвета. На ней была большая шляпа, с которой ниспадала белая вуаль из тонкой паутинки, полностью скрывавшая ее лицо. Мужчина был невысоким, темноволосым и худощавым, и когда он прошел в ризницу рядом со своей невестой, майор сразу узнал в нем дворецкого своей матери.


"Да это же Лебрен!" - сказал он еще более громким шепотом, чем раньше. "Почему, во имя всего чудесного, вы привели меня сюда, чтобы увидеть, как этот парень женится?"


"Вам лучше выйти на улицу, если вы не можете вести себя тихо", - строго сказала Лавдей и с этими словами направилась к выходу из церкви.


На Саут-Сэвил-стрит ранним утром было оживленное движение.


"Давайте вернемся в "Эгласе", - сказала Лавдей, - и выпьем кофе. Я объясню вам там все, что вы желаете знать ".


Но прежде чем им принесли кофе, майор задал по меньшей мере дюжину вопросов.


Лавдей отложила их всех в сторону.


"Всему свое время", - сказала она. "Вы упускаете из виду самый важный вопрос из всех. Вам не любопытно узнать, кто была невестой, которую выбрал Лебрен?"


"Я не думаю, что это касается меня ни в малейшей степени", - равнодушно ответил он. "Но поскольку вы хотите, чтобы я задал вопрос - кем она была?"


"Люси Кунье, в последнее время у твоей матери амануэнсис".


-! - воскликнул майор, вскакивая на ноги и издавая восклицание, которое должно быть обозначено пробелом.


"Отнеситесь к этому спокойно, - сказала Лавдей, - не буйствуйте. Садитесь, и я расскажу вам все об этом. Нет, это не дело рук вашего друга Кассими, поэтому вам не нужно угрожать всадить в него пулю; девушка вышла замуж за Лебрена по собственной воле - никто не принуждал ее к этому ".


"Люси вышла замуж за Лебрена по собственной воле!" - повторил он, сильно побледнев и заняв стул, стоявший за маленьким столиком лицом к Лавдей.


"Вам будет сахар?" - спросила Лавдей, помешивая кофе, который в этот момент принес официант.


"Да, я повторяю", - вскоре продолжила она, - "Люси вышла замуж за Лебрена по собственной воле, хотя я предполагаю, что она, возможно, не была бы так готова увенчать его счастьем, если бы принцесса Далла-Вейх не сделала это в своих интересах".


"Долли сделала это в своих интересах?" снова эхом повторил майор.


"Не перебивайте меня восклицаниями; позвольте мне рассказать историю по-своему, а затем вы можете задавать столько вопросов, сколько пожелаете. Итак, начнем с начала: Люси обручилась с Лебреном через месяц после того, как переехала в дом вашей матери, но она тщательно скрывала это от всех, даже от слуг, примерно до месяца назад, когда она конфиденциально сообщила об этом миссис Друс, чтобы защитить себя от обвинения в попытке привлечь ваше внимание. В этой помолвке не было ничего удивительного; они оба были одинокие в чужой стране, говорили на одном языке и, без сомнения, имели много общего; и, хотя случай несколько вывел Люси из ее положения, по жизни она действительно принадлежит к тому же классу, что и Лебрен. Их любовные отношения, похоже, протекали достаточно гладко, пока вы не приехали домой в отпуск, и ваше внимание привлекло симпатичное личико девушки. Твое явное восхищение ею нарушило невозмутимость принцессы, которая видела, что твоя преданность себе ослабевает; Лебрена, которому показалось, что отношение Люси к нему изменилось; твоей матери, которая беспокоилась о том, чтобы ты стала подходящей брак. Также дополнительные осложнения возникли из-за того, что ваше внимание к маленькой швейцарской девочке привлекло внимание мистера Кассими к ее многочисленным достоинствам, и возникла опасность, что вы двое молодых людей станете соперниками. В этот момент леди Гвинн, как близкий друг и та, кто сама испытала душевную боль из-за мадемуазель, была введена в курс дела твоей матерью, и три дамы на совете решили, что Люси каким-то образом должна быть устранена с дороги до тебя, и мистер Кассими пошел на открытый разрыв, иначе вы испортили свои матримониальные перспективы."


Тут майор сделал слегка нетерпеливое движение.


Лавдей продолжила: "Именно принцесса решила вопрос о том, как это должно было быть сделано. Прекрасных Розамунд больше не пугает "чашка холодного яда" - золотые гинеи делают это гораздо проще и невиннее. Принцесса выразила готовность выделить Люси тысячу фунтов в день ее замужества с Лебреном и впоследствии устроить ее модной модисткой в Париже. После этого щедрого предложения все остальное стало просто вопросом деталей. Главное было убрать девицу с дороги так, чтобы ты не был способен выследить ее - возможно, воздействовать на ее чувства и побудить ее в последний момент бросить Лебрена. Ваше трехдневное отсутствие дома дало им желанную возможность. Леди Гвинн доверилась своей модистке. Мадам Селин согласилась принять Люси в свой дом, уединить ее в комнате на верхнем этаже и в то же время познакомить с профессией модной модистки. Остальное, я думаю, вы знаете. Однажды днем Люси тихо выходит из дома, не беря багажа, не вызывая такси и тем самым лишая себя одного очень очевидного способа быть выслеженной. Мадам Селин принимает и прячет ее - несложный подвиг, который можно совершить в Лондоне, особенно если тот, кого нужно спрятать, - иностранный любовник, которого редко можно увидеть на улице, и который не оставляет после себя фотографий ".


"Я полагаю, что у Лебрена хватило наглости залезть в мой ящик и присвоить ту фотографию. Жаль, что это не Кассими - я мог бы пнуть его, но ... но человек чувствует себя довольно ничтожным, когда выставляет себя соперником дворецкого своей матери ".


"Я думаю, вы можете поздравить себя с тем, что Лебрен не сделал ничего хуже, чем залез в ваш ящик и присвоил эту фотографию. Я никогда не видел, чтобы мужчина одаривал вас более убийственным взглядом ненависти, чем тот, который он бросил на вас вчера днем в гостиной вашей матери; именно этот взгляд ненависти впервые привлек мое внимание к этому человеку и направил меня на след, который закончился сегодня утром в швейцарской протестантской церкви ".


"Ах! расскажите мне об этом - перечислите звенья цепи, одно за другим, по мере того, как вы на них натыкались, - сказал майор.


Он все еще был бледен - почти как мраморный стол, за которым они сидели, но его голос вернулся к своему обычному медленному, мягкому произношению.


ОН ВСЕ ЕЩЕ БЫЛ БЛЕДЕН.


"С удовольствием. Взгляд, который Лебрен бросил на вас, когда пересекал комнату, чтобы открыть окно, был звеном номер один. Когда я увидел этот взгляд, я сказал себе, что в том углу есть кто-то, кого этот человек ненавидит смертельной ненавистью. Затем вы вышли вперед, чтобы поговорить со мной, и я увидел, что именно вас этот человек был готов убить, если представится возможность. После этого я внимательно изучил его - ни одна деталь его черт или одежды не ускользнула от меня, и я заметил, среди прочего, что на безымянном пальце его левой руки, наполовину скрытом более претенциозным кольцом, было старомодное, странно выглядящее серебряное. Это серебряное кольцо было вторым звеном в цепочке."


"Ах, я полагаю, вы специально попросили стакан воды, чтобы поближе рассмотреть кольцо?"


"Я посмотрел, я обнаружил, что это женевское кольцо старинной работы, подобного которому я не видел с тех пор, как был ребенком и играл с таким, которое носила моя старая швейцарская бонна. Теперь я должен рассказать вам немного истории Женевы, прежде чем вы поймете, насколько важным звеном для меня было это серебряное кольцо. Эшаллетс, городок, в котором Люси родилась, а ее отец держал часовую мастерскую, издавна славился своими ювелирными изделиями и часовым производством. Однако две профессии не были объединены в одну примерно сто лет назад, когда корпорация в городе был принят закон, согласно которому они должны объединиться в одну гильдию для их общего блага. Чтобы отпраздновать это объединение интересов, ювелиры изготовили определенное количество серебряных колец, состоящих из простой серебряной полоски, на которой рельефно обхватили друг друга две руки. Эти кольца были розданы членам гильдии, и с течением времени они стали редкостью и ценными как реликвии прошлого. В некоторых семьях они передавались по наследству и часто выполняли роль обручальных колец - сложенные ладони, несомненно, указывают на их пригодность для этой цели. Теперь, когда я увидел такое кольцо на пальце Лебрена, я, естественно, догадался, от кого он его получил, и сразу же сопоставил его интересы с интересами вашей матери и принцессы и рассматривал его как их возможного помощника ".


"Что заставило вас полностью выбросить из головы грубого Кассими?"


"Я не делал этого на данном этапе событий; только, так сказать, пометил его как "сомнительного" и не спускал с него глаз. Я решил провести эксперимент, который никогда раньше не проводил в своей работе. Вы знаете, что это был за эксперимент. Я видел пять человек: миссис Дрюс, принцессу, леди Гвинн, мистера Кассими и Лебрена - всех в комнате на расстоянии нескольких ярдов друг от друга, и я попросил вас застать их врасплох и объявить мое имя и профессию, чтобы каждый из этих пяти человек мог вас услышать ".


"Ты это сделал. Я, хоть убейте, не смог бы понять, какой у вас был мотив для этого ".


"Моим мотивом для этого было просто, так сказать, поднять внезапный крик "Враг на вас" и заставить каждого из этих пяти человек охранять свое слабое место - то есть, если оно у них было. Я обращу ваше внимание на то, что последовало. Мистер Кассими оставался беспечным и бесстрастным; ваша мать и леди Гвинн обменялись взглядами, и они обе одновременно бросили нервный взгляд на шляпу леди Гвинн, лежащую на стуле. Теперь, когда я стоял, ожидая, когда меня представят миссис Друс, я случайно прочитал имя мадам Селин на подкладке шляпы и сразу же пришел к выводу, что мадам Селин , должно быть, действительно очень слабое место; вывод, который подтвердился, когда леди Гвинн поспешно схватила свою шляпу и так же поспешно удалилась. Затем принцесса не менее резко встала и вышла из комнаты, и Лебрен, собиравшийся войти, тоже вышел из нее. Когда он вернулся пять минут спустя с бокалом кларета, он снял кольцо с пальца, так что теперь у меня почти не было сомнений в том, где его слабое место ".


"Это чудесно, это похоже на сказку!" - протянул майор. "Прошу, продолжайте".


"После этого, - продолжила Лавдей, - моя работа стала очень простой. Мне было плевать на то, чтобы увидеть комнату мадемуазель, но я очень хотел поговорить с горничной миссис Друс. От нее я узнал важный факт, что Лебрен очень неожиданно уезжал на следующий день, и что его коробки были упакованы и помечены как отправляющиеся в Париж. После того, как я покинула ваш дом, я поехала к мадам Селин и там, в качестве своего рода вступительного взноса, заказала изысканную шляпу. Я без стеснения хвалил шляпы, которые у них были на виду, и, давая подробные указания относительно той, которую я при необходимости я извлекла информацию о том, что мадам Селин недавно наняла новую модистку, обладавшую очень большими художественными способностями. После этого я попросила разрешения встретиться с этой новой модисткой и дать ей особые указания относительно моей шляпы. Моя просьба была передана мадам Селин, которая, казалось, была сильно этим раздосадована, и сообщила мне, что мне совершенно бесполезно встречаться с этой новой модисткой; она больше не может выполнять заказы, поскольку на следующий день уезжает в Париж, где намеревается открыть заведение за свой счет.


"Теперь вы видите, к чему я пришел. Лебрен и эта новая модистка уезжали в Париж в один и тот же день; было вполне разумно предположить, что они могли бы начать вместе, и что перед этим можно было бы провести небольшую церемонию в швейцарской протестантской церкви, которую мадемуазель иногда посещала. Эта догадка привела меня к владельцу похоронного бюро на Саут-Сэвил-стрит, который совмещает со своим предприятием должность служителя при маленькой церкви. От него я узнал, что на следующее утро без четверти девять в церкви должно было состояться бракосочетание и что имена договаривающихся сторон были Пьер Лебрен и Люси Куэнин."


"Cuénin!"


"Да, это настоящее имя девушки; кажется, леди Гвинн переименовала ее Кунье, потому что, по ее словам, английское произношение "Куэнин" резало ей слух - люди настаивали бы на добавлении буквы "г" после "н". Она представила ее миссис Дрюс под именем Кунье, возможно, забыв настоящее имя девушки или посчитав это несущественным. Этот факт, без сомнения, значительно уменьшил страх Лебрена перед разоблачением при получении лицензии и передаче ее швейцарскому пастору. Возможно, вы немного удивлены моей осведомленностью о фактах, которые я рассказал вам на начало нашего разговора. Я добрался до них через Лебрена этим утром. В половине девятого я спустился в церковь и нашел его там, ожидающим свою невесту. Он ужасно разволновался, увидев меня, и подумал, что я собираюсь натравить на него тебя и расстроить его свадебные приготовления в последний момент. Я заверил его в обратном, и его версию фактов я передал вам. Однако, если вам покажется, что в этой истории не хватает каких-либо подробностей, я не сомневаюсь, что миссис Друс или принцесса предоставят их, теперь, когда вся необходимость в секретности отпала ".


Майор натянул перчатки; к нему вернулся румянец; к нему вернулись его непринужденные манеры.


"Я не думаю, - медленно произнес он, - что я побеспокою свою мать или принцессу; и я буду рад, если у вас будет возможность, если вы дадите людям понять, что я вообще взялся за это дело только из-за ... простой доброты к молодому иностранцу, у которого нет друзей".


ОБНАЖЕННЫЕ КИНЖАЛЫ


"Я ПРИЗНАЮ, что история с кинжалом для меня в некотором роде загадка, но что касается потерянного ожерелья - Ну, я думал, что это понял бы и ребенок", - раздраженно сказал мистер Дайер. "Когда молодая леди теряет ценное украшение и хочет замять дело, объяснение очевидно".


"Иногда, - спокойно ответила мисс Брук, - объяснение, которое очевидно, - это то, которое следует отвергнуть, а не принять".


Время от времени эти двое, так сказать, "перекликались" в то утро. Возможно, отчасти это можно было объяснить пронизывающим восточным ветром, от которого у Лавдей слезились глаза от песчаной пыли, когда она направлялась в суд Линча, и который в настоящий момент сильными порывами выпускал дым через трубу в лицо мистеру Дайеру. Однако так оно и было. По различным темам, которые случайно обсуждались в то утро между мистером Дайером и его коллегой, каждый из них, словно специально, придерживался диаметрально противоположных точек зрения.


ОНИ ЗДОРОВО ПОШАЛИЛИ.


Теперь его характер полностью вышел из-под контроля.


"Если, - сказал он, выразительно опустив руку на свой письменный стол, - вы примете за принцип, что очевидное следует отвергать в пользу сложного, вы скоро окажетесь в затруднительном положении, когда вам придется доказывать, что два яблока, добавленные к двум другим яблокам, не дают четырех. Но если вы не хотите смотреть на вещи с моей точки зрения, это не причина, по которой вы должны выходить из себя!"


"Мистер Хоук желает вас видеть, сэр", - сказал клерк, в этот момент вошедший в комнату.


Это было удачное развлечение. Какими бы ни были разногласия, которыми эти двое могли заниматься наедине, они были осторожны, чтобы никогда не выставлять эти различия напоказ перед своими клиентами.


Раздражительность мистера Дайера мгновенно исчезла.


"Проводите джентльмена", - сказал он клерку. Затем он повернулся к Лавдей. "Это преподобный Энтони Хоук, джентльмен, в доме которого, как я сказал вам, мисс Монро временно остановилась. Он священник Англиканской церкви, но около двадцати лет назад отказался от средств к существованию, когда женился на богатой леди. Ее отец, сэр Джордж Монро, передал мисс Монро под его опеку из Пекина, чтобы убрать ее с пути назойливого и нежелательного поклонника."


Последнее предложение было добавлено тихим и торопливым тоном, поскольку в этот момент в комнату входил мистер Хоук.


Это был мужчина лет шестидесяти, седовласый, чисто выбритый, с полным круглым лицом, которому маленький нос придавал несколько детское выражение. Его манера приветствия была вежливой, но слегка взволнованной и нервной. Он произвел на Лавдей впечатление спокойного, жизнерадостного человека, который в данный момент был необычно встревожен и озадачен.


Он с беспокойством взглянул на Лавдей. Мистер Дайер поспешил объяснить, что это та леди, с помощью которой он надеется докопаться до сути рассматриваемого сейчас дела.


"В таком случае не может быть возражений против того, чтобы я показал вам это, - сказал мистер Хоук. - это пришло по почте сегодня утром. Вы видите, что мой враг все еще преследует меня ".


Говоря это, он достал из кармана большой квадратный конверт, из которого извлек лист бумаги большого формата.


На этом листе бумаги были грубо нарисованы чернилами два кинжала длиной около шести дюймов с удивительно острыми лезвиями.


Мистер Дайер с интересом посмотрел на набросок.


"Мы сравним этот рисунок и конверт к нему с теми, что вы получили ранее", - сказал он, открывая ящик своего письменного стола и доставая оттуда точно такой же конверт. Однако на листе бумаги, который был вложен в этот конверт, был нарисован только один кинжал.


Он положил оба конверта и вложения к ним рядом и молча сравнил их. Затем, не говоря ни слова, он передал их мисс Брук, которая, достав из кармана стакан, подвергла их такому же тщательному изучению.


Оба конверта были абсолютно одинаковой марки, и каждый из них был адресован на лондонский адрес мистера Хоука круглым, мальчишеским почерком, похожим на почерк для переписки - почерком, который так легко писать и так трудно освоить любому писателю из-за отсутствия индивидуальности. На каждом конверте также была пробка и лондонский почтовый штемпель.


Однако на листе бумаги, который был вложен в первый конверт, был изображен только один кинжал.


Лавдей поставила свой бокал.


"Конверты, - сказала она, - несомненно, были адресованы одним и тем же человеком, но эти последние два кинжала были извлечены не той рукой, которая вытащила первый. Кинжал номер один, очевидно, был нарисован робкой, неуверенной и нехудожественной рукой - посмотрите, как волнисты линии и как они были исправлены тут и там. Человек, который вытащил другие кинжалы, я бы сказал, мог бы поработать лучше; контур, хотя и грубый, смелый и свободный. Я хотел бы взять эти наброски домой и сравнить их еще раз на досуге ".


"Ах, я был уверен, каким будет ваше мнение!" самодовольно сказал мистер Дайер.


Мистер Хоук казался очень встревоженным.


"Боже милостивый!" - воскликнул он. "Вы же не хотите сказать, что у меня есть два врага, преследующих меня подобным образом! Что это значит? Может ли быть - возможно ли, как вы думаете, - что эти вещи были присланы мне членами какого-то Тайного общества в Ирландии - по ошибке, конечно, - приняв меня за кого-то другого? Они не могут быть предназначены для меня; я никогда за всю свою жизнь не был замешан ни в какой политической агитации любого рода ".


Мистер Дайер покачал головой. "Члены тайных обществ обычно тщательно проверяют свои позиции, прежде чем отправлять подобного рода послания", - сказал он. "Я никогда не слышал о такой ошибке. Я также думаю, что мы не должны строить никаких теорий на ирландской почтовой марке; письма, возможно, были отправлены в Корк с единственной целью отвлечь внимание из какого-то другого квартала ".


"Не могли бы вы рассказать мне немного о пропаже ожерелья?" тут сказала Лавдей, внезапно переводя разговор с кинжалов на бриллианты.


"Я думаю, - вмешался мистер Дайерс, поворачиваясь к ней, - что эпизод с обнаженными кинжалами - обнаженный в двойном смысле - следует рассматривать исключительно по существу, отдельно от пропажи ожерелья. Я склонен полагать, что когда мы немного углубимся в это дело, мы обнаружим, что каждое обстоятельство относится к другой группе фактов. В конце концов, возможно, что эти кинжалы были присланы в качестве шутки - довольно глупой, я признаю - каким-нибудь хулиганом, стремящимся произвести сенсацию."


Лицо мистера Хоука просветлело.


"Ах! итак, вы так думаете - действительно так думаете?" он эякулировал. "Это сняло бы такой груз с моей души, если бы вы могли донести это дело до дома, таким образом, какому-нибудь шутнику. По миру бродит множество таких парней. Что ж, теперь я начинаю думать об этом, у моего племянника Джека, который сейчас часто работает с нами и который не совсем такой уравновешенный парень, каким мне бы хотелось его видеть, должно быть, среди его знакомых немало таких негодяев.


"Среди его знакомых немало таких негодяев", - эхом повторила Лавдей. "Это, безусловно, придает правдоподобность предположению мистера Дайера. В то же время, я думаю, мы обязаны взглянуть на другую сторону дела и допустить возможность того, что эти кинжалы были совершенно трезво отправлены лицами, замешанными в ограблении, с намерением запугать вас и помешать полному расследованию дела. Если это так, то не будет иметь значения, за какую нить мы возьмемся и последуем. Если мы найдем отправителя кинжалов, мы в безопасности выйдем на вора; или, если мы проследим и найдем вора, отправитель кинжалов будет не за горами."


Лицо мистера Хоука снова вытянулось.


"Это неудобное положение, в котором я нахожусь", - медленно произнес он. "Я полагаю, кто бы они ни были, они поступят по правилам и в следующий раз пришлют партию из трех кинжалов, и в этом случае я могу считать себя обреченным человеком. Раньше мне это не приходило в голову, но теперь я вспоминаю, что первый кинжал я получил только после того, как очень строго поговорил с миссис Хоук, перед слугами, о моем желании заставить полицию работать. Я сказал ей, что чувствую себя обязанным, в честь сэра Джорджа, сделать это, поскольку ожерелье было потеряно под моей крышей ".


"Сделала ли миссис Хоук возражает против вашего призвания на помощь полиции? " - спросила Лавдей.


"Да, самым решительным образом. Она полностью поддержала мисс Монро в ее желании не предпринимать никаких шагов в этом вопросе. Действительно, я бы не пришел, как вчера вечером, к мистеру Дайеру, если бы мою жену внезапно не вызвали из дома из-за серьезной болезни ее сестры. По крайней мере, - поправил он себя, предприняв небольшую попытку самоутвердиться, - мой приход к нему, возможно, был немного отложен. Надеюсь, вы понимаете, мистер Дайер; я не имею в виду, что я не хозяин в своем собственном доме."


"Я НАДЕЮСЬ, ВЫ ПОНИМАЕТЕ".


"О, совершенно верно, совершенно верно", - ответил мистер Дайер. "Сделала ли миссис Хоук или мисс Монро приводят какие-либо причины, по которым они не желают, чтобы вы вмешивались в это дело?"


"В целом, я думаю, они привели около сотни причин - я не могу вспомнить их все. Во-первых, мисс Монро сказала, что это может потребовать от нее явки в полицейский суд, на что она бы не согласилась; и она, конечно, не считала, что ожерелье стоило того шума, который я из-за него поднял. А это ожерелье, сэр, оценено более чем в девятьсот фунтов и досталось юной леди от ее матери.


"И миссис Хоук?"


"Миссис Хоук поддержал мисс Монро в ее взглядах в ее присутствии. Но впоследствии, наедине со мной, она назвала другие причины, по которым не хотела вызывать полицию. Девушки, по ее словам, всегда небрежно относились к своим украшениям, она могла потерять ожерелье в Пекине и вообще никогда не привозила его в Англию ".


"Совершенно верно", - сказал мистер Дайер. "Я думаю, я правильно понял, что вы сказали, что никто не видел ожерелье с момента приезда мисс Монро в Англию. Кроме того, я полагаю, что именно она первой обнаружила пропажу?"


"Да. Сэр Джордж, когда писал мне о визите своей дочери, добавил к письму постскриптум, в котором говорилось, что его дочь привезет с собой ожерелье и что он был бы очень признателен, если бы я как можно скорее передал его на хранение моим банкирам, где его можно было бы легко достать в случае необходимости. Я говорил с мисс Монро о том, чтобы проделать это два или три раза, но она, казалось, совсем не была склонна выполнять пожелания своего отца. Затем за дело взялась моя жена - миссис Хоук, должен вам сказать, обладает очень твердыми, решительными манерами - она прямо сказала мисс Монро, что не будет нести ответственность за эти бриллианты в доме, и настояла, чтобы их тут же отослали банкирам. После этого мисс Монро поднялась в свою комнату и вскоре вернулась, сказав, что ее ожерелье исчезло. Она сама, по ее словам, положила его в свою шкатулку для драгоценностей, а шкатулку для драгоценностей в свой гардероб, когда распаковывала коробки. Шкатулка с драгоценностями находилась в шкафу в полном порядке, и, похоже, ни одно другое украшение не было потревожено, но маленькая ниша с мягкой обивкой, в которой хранилось ожерелье, была пуста. Моя жена и ее горничная немедленно поднялись наверх и обыскали каждый уголок комнаты, но, к сожалению, должен сказать, без какого-либо результата ".


"У мисс Монро, я полагаю, есть своя горничная?"


"Нет, она этого не делала. Горничная - пожилая туземка, - которая покинула Пекин вместе с ней, так ужасно страдала от морской болезни, что, когда они достигли Мальты, мисс Монро разрешила ей высадиться и оставаться там под присмотром агента компании P. and O., пока отправляющийся за границу пакетбот не сможет доставить ее обратно в Китай. Похоже, бедная женщина думала, что умрет, и была в ужасном состоянии духа, потому что не захватила с собой гроб. Осмелюсь сказать, вы знаете, какой ужас испытывают эти китайцы, будучи похороненными на чужой земле. После своего отъезда мисс Монро наняла одну из пассажирок третьего класса в качестве своей горничной на оставшуюся часть путешествия."


"Совершила ли мисс Монро долгое путешествие из Пекина в сопровождении только этой туземки?"


"Нет; друзья сопроводили ее в Гонконг -Кинг - безусловно, самая трудная часть путешествия. Из Гонконга она приехала на "Коломбо" в сопровождении только своей горничной. Я написал и сказал ее отцу, что встречу ее в лондонских доках; юная леди, однако, предпочла высадиться в Плимуте и оттуда телеграфировала мне, что она едет по железной дороге до Ватерлоо, где, если я захочу, я мог бы встретиться с ней ".


"ОНА ПРИЕХАЛА В "КОЛОМБО" В СОПРОВОЖДЕНИИ СВОЕЙ ГОРНИЧНОЙ".


"Она производит впечатление молодой леди с независимыми привычками. Она выросла и получила образование в Китае?"


"Да; чередой французских и американских гувернанток. После смерти ее матери, когда она была чуть старше младенца, сэр Джордж не мог решиться расстаться с ней, поскольку она была его единственным ребенком."


"Я полагаю, вы с сэром Джорджем Монро старые друзья?"


"Да; мы с ним были большими друзьями до того, как он уехал в Китай - около двадцати лет назад, - и было вполне естественно, что, когда он захотел убрать свою дочь с пути дерзких ухаживаний молодого Дэнверса, он попросил меня позаботиться о ней, пока он не сможет получить пенсию по старости и разбить свою палатку в Англии".


"Что было главным возражением против внимания мистера Дэнверса?"


"Ну, ему всего лишь двадцать один год, и вдобавок у него нет денег. Его отец отправил его в Пекин изучать язык, чтобы получить должность на таможне, и может пройти дюжина лет, прежде чем он сможет содержать жену. Мисс Монро - богатая наследница, которая унаследует большое состояние своей матери, когда достигнет совершеннолетия, и сэр Джордж, естественно, хотел бы, чтобы она составила хорошую партию ".


"Я полагаю, мисс Монро приехала в Англию очень неохотно?"


"Я так себе представляю. Без сомнения, для нее было большим ударом так внезапно покинуть свой дом и друзей и приехать к нам, которые, все до единого, совершенно незнакомы ей. Она очень тихая, очень застенчивая и сдержанная. Она никуда не ходит, ни с кем не встречается. Когда на днях к ней зашли несколько старых китайских друзей ее отца, она сразу же обнаружила, что у нее болит голова, и легла спать. Я думаю, в целом, она лучше ладит с моим племянником, чем с кем-либо другим ".


"Не будете ли вы любезны сообщить мне, сколько человек состоит в вашей семье в настоящий момент?"


"В настоящий момент нас на одного больше, чем обычно, потому что мой племянник Джек вернулся со своим полком из Индии и остановился у нас. Как правило, мое домашнее хозяйство состоит из меня и моей жены, дворецкого, повара, горничной и горничной моей жены, которая сейчас выполняет двойную работу в качестве горничной мисс Монро."


Мистер Дайер посмотрел на часы.


"Через десять минут у меня важная встреча, - сказал он, - поэтому я должен оставить вас и мисс Брук договариваться о том, как и когда она должна начать свою работу в вашем доме, поскольку, конечно, в делах такого рода мы должны, во всяком случае, в первую очередь, сосредоточить внимание в ваших четырех стенах".


"Чем меньше задержек, тем лучше", - сказала Лавдей. "Я хотел бы приступить к разгадке тайны сразу - сегодня днем".


Мистер Хоук на мгновение задумался.


"Согласно нынешним договоренностям", - сказал он, немного поколебавшись, - "миссис Хоук вернется в следующую пятницу, то есть послезавтра, поэтому я могу только попросить вас оставаться в доме до утра этого дня. Я уверен, вы поймете, что может возникнуть некоторая -некоторая небольшая неловкость в ...


"О, совершенно верно", - перебила Лавдей. "В настоящее время я не вижу никакой необходимости ночевать в доме вообще. Каково было бы мне взять на себя роль леди-декоратора в фирме Вест-Энда, которую они послали осмотреть ваш дом и дать рекомендации по его переоборудованию? Все, что мне нужно было бы делать, это расхаживать по вашим комнатам, склонив голову набок, с карандашом и записной книжкой в руке. Я ни в кого не должен был вмешиваться, ваша семейная жизнь шла бы своим чередом, и я мог бы выполнять свою работу так коротко или так долго, как того требует необходимость ".


Мистер Хоук не имел возражений против этого. Однако, вставая, чтобы уйти, он хотел высказать просьбу, и сделал он это немного нервно.


"Если, - сказал он, - случайно придет телеграмма от миссис Хоук, говоря, что она вернется более ранним поездом, я полагаю - я надеюсь, то есть, вы придумаете какое-нибудь оправдание и - и не поставите меня в неловкое положение, я имею в виду."


На это Лавдей немного уклончиво ответила, что, по ее мнению, такой телеграммы не поступит, но что, в любом случае, он может положиться на ее благоразумие.


Часы на соседней церкви пробили четыре часа, когда Лавдей подняла старомодный медный молоток в доме мистера Хоука на Тэвисток-сквер. Пожилой дворецкий впустил ее и проводил в гостиную на втором этаже. С первого взгляда Лавдей поняла, что, если бы ее роль была реальной, а не вымышленной, она нашла бы широкое применение своим талантам. Хотя дом был во всех отношениях комфортабельно обставлен, на нем безошибочно лежал отпечаток тех ранних викторианских дней, когда эстетическое окружение не считалось необходимостью существования; отпечаток, который люди, достигшие среднего возраста и становящиеся все более равнодушными к жизненным аксессуарам, часто небрежно удаляют.


"Молодая жизнь здесь, очевидно, нарост, а не часть дома; стайка дочерей, поселившихся в этой комнате, быстро изменила бы положение вещей", - подумала Лавдей, рассматривая выцветшие бело-золотистые обои, стулья, украшенные лилиями и розами, вышитыми крестиком, и безделушки прошлого поколения, которые были разбросаны по столам и каминной полке.


Желтая дамасская занавеска, наполовину украшенная гирляндами, отделяла заднюю гостиную от передней, в которой она сидела. С другой стороны этого занавеса до нее донеслись звуки голосов - голоса мужчины и девушки.


"Еще раз раскройте карты, пожалуйста", - сказал мужской голос. "Спасибо. Вот вы снова - червовая дама, окруженная бриллиантами, и поворачивающаяся спиной к валету. Мисс Монро, вы не можете сделать ничего лучше, чем воплотить это в жизнь. Повернись спиной к человеку, который позволил тебе уйти, не сказав ни слова, и ...


"ЕЩЕ РАЗ РАСКРОЙТЕ КАРТЫ, ПОЖАЛУЙСТА".


"Тише!" - перебила девушка с легким смешком: "Я слышала, как открылась дверь соседней комнаты - уверена, кто-то вошел".


Смех девушки показался Лавдею совершенно лишенным того отзвука сердечной боли, которого можно было ожидать при данных обстоятельствах.


В этот момент в комнату вошел мистер Хоук, и почти одновременно двое молодых людей вышли с другой стороны желтой занавески и направились к двери.


Лавдей внимательно изучила их, когда они проходили мимо.


ЛАВДЕЙ ВНИМАТЕЛЬНО ИЗУЧИЛА ИХ, КОГДА ОНИ ПРОХОДИЛИ МИМО.


Молодой человек - очевидно, "мой племянник Джек" - был симпатичным молодым человеком с темными глазами и волосами. Девочка была маленькой, хрупкой и светловолосой. С дядей Джека она чувствовала себя заметно менее уютно, чем с самим Джеком, поскольку ее манеры менялись и становились официальными и сдержанными, когда она сталкивалась с ним лицом к лицу.


"Мы собираемся спуститься вниз, чтобы сыграть партию в бильярд", - сказал Джек, обращаясь к мистеру Хоку и бросая любопытный взгляд на Лавдей.


"Джек, - сказал пожилой джентльмен, - что бы ты сказал, если бы я сказал тебе, что собираюсь переделать дом сверху донизу и что эта леди приходила посоветоваться по этому вопросу".


Это был ближайший (и наиболее английский) подход к измышлению, которое мистер Хоук позволил бы слететь с его губ.


"Ну, - быстро ответил Джек, - я бы сказал, "не раньше положенного времени". Этого хватило бы на многое."


Затем двое молодых людей удалились в компании.


Лавдей сразу же приступила к своей работе.


"Я начну осмотр с верхнего этажа дома, и немедленно, если вы не возражаете", - сказала она. "Не будете ли вы так любезны сказать одной из ваших горничных, чтобы она показала мне спальни? Если это возможно, пусть эта горничная будет той, кто прислуживает мисс Монро и миссис Хоук."


Горничная, которая откликнулась на вызов мистера Хоука, идеально гармонировала с общим видом дома. Однако, в дополнение к тому, что она была пожилой и увядшей, у нее было также удивительно кислое выражение лица, и она держала себя так, как будто считала, что мистер Хоук позволил себе большую вольность, командуя ее присутствием.


В величественном молчании она провела Лавдей по самому верхнему этажу, где располагались спальни прислуги, и с несколько надменным выражением лица наблюдала, как та делает различные записи в своей записной книжке.


Также в величественном молчании она повела нас вниз, на второй этаж, где находились основные спальни дома.


"Это комната мисс Монро", - сказала она, распахивая дверь одной из этих комнат, а затем со щелчком сомкнула губы, как будто они никогда больше не собирались открываться.


Комната, в которую вошла Лавдей, была, как и остальная часть дома, обставлена в стиле, который преобладал в ранневикторианский период. Кровать была украшена искусными занавесками с розовой обивкой на подкладке; туалетный столик был обтянут муслином и тарлатаном, что делало его совсем не похожим на стол. Однако одним моментом, который больше всего привлек внимание Лавдей, была чрезвычайная опрятность, царившая во всей квартире - опрятность, однако, выполненная с таким вниманием к комфорту и удобству, что, казалось, свидетельствовала о работе первоклассной горничной. Все в комнате было, так сказать, выверено до четверти дюйма, и при этом все, что могло понадобиться леди при одевании, лежало под рукой. Рядом с халатом, лежащим на спинке стула, стояла скамеечка для ног и тапочки. Перед туалетным столиком стоял стул, а на маленьком японском столике справа от кресла были разложены коробочка для заколок, расческа и ершик, а также ручное зеркальце.


"На эту комнату нужно потратить деньги", - сказала Лавдей, критически осматриваясь во всех направлениях. "Ничто, кроме мавританской работы по дереву, не изменит прямоугольности этих углов. Но какая горничная должна быть у мисс Монро. Я никогда раньше не видел такой упорядоченной и в то же время такой удобной комнаты ".


"Я НИКОГДА НЕ ВИДЕЛ В КОМНАТЕ ТАКОГО ПОРЯДКА".


Это был настолько прямой призыв к разговору, что служанка с кислым лицом почувствовала себя вынужденной открыть рот.


"В настоящее время я прислуживаю мисс Монро", - отрывисто сказала она, - "но, по правде говоря, ей едва ли нужна горничная. Я никогда раньше в своей жизни не имел дела с такой юной леди ".


"Вы имеете в виду, она так много делает для себя - отказывается от большой помощи".


"Она не похожа ни на кого другого, с кем я когда-либо имел дело". (Это было сказано еще более резко, чем раньше.) "Ей не только не помогают одеваться, но она каждый день приводит в порядок свою комнату, прежде чем покинуть ее, вплоть до того, что ставит стул перед зеркалом".


"И за то, чтобы открыть крышку коробки с заколками для волос, чтобы у нее были под рукой булавки", - добавила Лавдей, на мгновение склонившись над японским столиком с туалетными принадлежностями.


Лавдей уделила осмотру этой комнаты еще пять минут. Затем, к некоторому удивлению горничной, она объявила о своем намерении завершить осмотр спален как-нибудь в другой раз и отпустила ее у дверей гостиной, сказав мистеру Хоку, что хотела бы повидаться с ним перед уходом.


Мистер Хоук, выглядевший очень встревоженным, с телеграммой в руке, быстро появился.


"От моей жены, чтобы сказать, что она вернется сегодня ночью. Она будет в Ватерлоо примерно через полчаса, - сказал он, показывая коричневый конверт. "Итак, мисс Брук, что нам делать? Я говорил вам, как миссис Хоук возражала против расследования этого дела, и она очень - ну- тверда, когда однажды что-то говорит, и ... и ...


"Успокойтесь, - прервала его Лавдей. - Я сделала все, что хотела, в ваших стенах, а оставшуюся часть моего расследования можно с таким же успехом продолжить в Суде Линча или в моих личных покоях".


"Сделали все, что хотели!" - изумленно повторил мистер Хоук. "Как, вы и часа не пробыли в доме, и вы хотите сказать мне, что узнали что-нибудь об ожерелье или кинжалах?"


"Пока не задавайте мне никаких вопросов; я хочу, чтобы вы ответили на один или два вместо этого. Теперь, можете ли вы рассказать мне что-нибудь о письмах, которые мисс Монро могла написать или получить с тех пор, как она побывала в вашем доме?"


"Да, конечно, сэр Джордж написал мне очень резко о ее переписке и умолял меня внимательно следить за ней, чтобы пресечь в зародыше любую попытку связаться с Дэнверс. Однако пока она, похоже, не предпринимала никаких подобных попыток. Она сама откровенность в своей переписке. Каждое письмо, которое приходило на ее имя, она показывала либо мне, либо моей жене, и все они, как одно, были письмами от старых друзей ее отца, желающих познакомиться с ней теперь, когда она в Англии. Что касается написания писем, я с сожалением должен сказать, что у нее есть явные и весьма своеобразные возражения против этого. По словам моей жены, все письма, которые она получила, до сих пор остаются без ответа. С тех пор, как она пришла в дом, ее ни разу не видели с ручкой в руке. И если бы она писала тайком, я не знаю, как бы она отправляла свои письма - она никогда не выходит за дверь одна, и у нее не было бы возможности отдать их кому-либо из слуг, чтобы отправить, кроме миссис Горничная Хоука, и она вне подозрений в таком деле. Ее хорошо предупредили, и, кроме того, она не из тех людей, которые стали бы помогать молодой леди вести тайную переписку ".


"Я бы предположил, что нет! Я полагаю, мисс Монро присутствовала за завтраком каждый раз, когда вы получали свои кинжалы по почте - вы, кажется, сказали мне, что они пришли с первой утренней почтой?"


"Да; мисс Монро очень пунктуальна во время еды и присутствовала на каждом приеме. Естественно, когда я получил такие неприятные послания, я издал что-то вроде восклицания, а затем передал это дело на стол для осмотра, и мисс Монро была очень обеспокоена тем, кто мог быть моим тайным врагом ".


"Без сомнения. А теперь, мистер Хоук, у меня к вам особая просьба, и я надеюсь, что вы будете максимально точны в ее выполнении ".


"Вы можете положиться на то, что я сделаю это в точности".


"Спасибо. Итак, если завтра утром вы получите по почте один из тех больших конвертов, внешний вид которых вам уже знаком, и обнаружите, что в нем содержится рисунок трех, а не двух обнаженных кинжалов ...


"Боже милостивый! что заставляет вас думать, что такое возможно?" воскликнул мистер Хоук, сильно встревоженный. "Почему я должен подвергаться таким преследованиям? Должен ли я считать само собой разумеющимся, что я обреченный человек?"


Он начал мерить шагами комнату в состоянии сильного возбуждения.


В СОСТОЯНИИ СИЛЬНОГО ВОЗБУЖДЕНИЯ.


"Не думаю, что на твоем месте я бы так поступила", - спокойно ответила Лавдей. "Прошу, дай мне закончить. Я хочу, чтобы вы вскрыли большой конверт, который может прийти к вам по почте завтра утром, так же, как вы вскрыли остальные, - на виду у всей вашей семьи за завтраком - и передали фоторобот, который в нем может содержаться, для ознакомления вашей жене, вашему племяннику и мисс Монро. А теперь ты пообещаешь мне сделать это?"


"О, конечно; я, скорее всего, должен был сделать это без каких-либо обещаний. Но-но - я уверен, вы поймете, что я чувствую себя в особенно неудобном положении, и я буду вам очень обязан, если вы расскажете мне - то есть, если вы более подробно объясните."


Лавдей посмотрела на часы. "Я должен думать, что миссис Хоук как раз в этот момент прибывает в Ватерлоо; Я уверен, вы будете рады видеть меня в последний раз. Пожалуйста, приходите ко мне в мои апартаменты на Гауэр-стрит завтра в двенадцать - вот моя визитка. Надеюсь, тогда я смогу дать более полные объяснения. До свидания ".


Пожилой джентльмен вежливо проводил ее вниз и, пожимая ей руку у входной двери, снова спросил самым решительным образом, не считает ли она, что он оказался в "особенно неприятном положении".


Эти последние слова на прощание должны были стать первыми, которыми он приветствовал ее на следующее утро, когда появился в ее квартире на Гауэр-стрит. Они, однако, повторялись в значительно более взволнованной манере.


"Был ли когда-нибудь человек в более жалком положении!" - воскликнул он, садясь на стул, указанный Лавдей. "Я не только получил три кинжала, к которым вы меня готовили, но и получил дополнительное беспокойство, к которому был совершенно не готов. Этим утром, сразу после завтрака, мисс Монро вышла из дома совсем одна, и никто не знает, куда она делась. И девушка никогда раньше не была за дверью одна. Кажется, слуги видели, как она выходила, но не сочли нужным сказать ни мне, ни миссис Хоук, чувствуя уверенность, что мы должны были знать об этом факте."


"Итак, миссис Хоук вернулся ", - сказала Лавдей. "Что ж, полагаю, вы будете сильно удивлены, если я сообщу вам, что юную леди, которая так бесцеремонно покинула ваш дом, в настоящий момент можно найти в отеле "Чаринг Кросс", где она сняла отдельный номер под своим настоящим именем мисс Мэри О'Грейди".


"Эх! Что! Отдельная комната! Настоящая фамилия О'Грейди! Я в полном недоумении!"


"Это немного сбивает с толку; позвольте мне объяснить. Молодая леди, которую вы приняли в свой дом как дочь вашего старого друга, на самом деле была человеком, нанятым мисс Монро для выполнения обязанностей ее горничной на борту корабля, после того как ее служанка-туземка высадилась на Мальте. Ее настоящее имя, как я уже говорил вам, Мэри О'Грейди, и она зарекомендовала себя ценным помощником мисс Монро, помогая ей выполнять программу, о которой она, должно быть, договорилась со своим любовником, мистером Дэнверсом, перед отъездом из Пекина ".


"Эх! что! - снова воскликнул мистер Хоук. - откуда вы все это знаете? Расскажи мне всю историю ".


"Сначала я расскажу вам всю историю, а затем объясню, как я ее узнал. Из того, что последовало, мне кажется, что мисс Монро, должно быть, договорилась с мистером Дэнверсом, что он должен был покинуть Пекин в течение десяти дней после того, как она это сделает, проехать тем же маршрутом, которым она приехала, и приземлиться в Плимуте, где он должен был получить от нее записку, сообщающую ему о ее местонахождении. Едва оказавшись на борту корабля, мисс Монро, похоже, с огромной энергией взялась за дело; каждое препятствие на пути к осуществлению своей программы она встречала и преодолевала. Первым шагом было избавиться от ее горничной-туземки, которая, возможно, была верна интересам своего хозяина и доставляла неприятности. Я не сомневаюсь, что бедная женщина ужасно страдала от морской болезни, поскольку это было ее первое плавание, и я также не сомневаюсь, что мисс Монро поработала над ее страхами и убедила ее высадиться на Мальте и вернуться в Китай со следующей посылкой. Шагом номер два было найти подходящего человека, который за вознаграждение согласился бы сыграть роль наследницы Пекина среди друзья наследницы в Англии, в то время как сама юная леди устраивала свои личные дела по своему вкусу. Этот человек был быстро найден среди пассажиров третьего класса "Коломбо" в лице мисс Мэри О'Грейди, которая поднялась на борт вместе со своей матерью на Цейлоне, и которая, судя по тому, что я видел ее мельком, должна была, как я полагаю, много лет отсутствовать на родине. Вы знаете, как ловко эта юная леди сыграла свою роль в вашем доме - как, не привлекая внимания к этому делу, она избегала общества старых китайских друзей своего отца, которые могли втянуть ее в неловкие разговоры; как она избегала пользоваться пером и чернилами, чтобы ...


"КАК ТОЛЬКО ОНА ОКАЗАЛАСЬ НА БОРТУ КОРАБЛЯ".


"Да, да", - перебил мистер Хоук. - "Но, моя дорогая мисс Брук, не лучше ли нам с вами немедленно отправиться в отель "Чаринг-Кросс" и вытянуть из нее всю возможную информацию о мисс Монро и ее передвижениях - вы знаете, она может сбежать?"


"Я не думаю, что она это сделает. Там она терпеливо ждет ответа на телеграмму, которую отправила более двух часов назад своей матери, миссис О'Грейди, по адресу: Вобурн Плейс, 14, Корк."


"Боже мой! боже мой! Как вы смогли все это узнать?"


"О, этот последний маленький факт был просто вопросом проницательности со стороны человека, которого я поручил следить за сегодняшними передвижениями молодой леди. Уверяю вас, до других деталей в этом несколько запутанном деле было добраться бесконечно труднее. Думаю, я должен поблагодарить тех "обнаженных кинжалов", которые вызвали у вас столько ужаса, за то, что они в первую очередь навели меня на правильный след ".


"Ах-х, - сказал мистер Хоук, глубоко вздохнув, - теперь мы переходим к кинжалам! Я уверен, что вы успокоите меня на этот счет ".


"Я надеюсь на это. Вас бы очень удивило, если бы вам сказали, что это я прислал вам эти три кинжала этим утром?"


"Ты! Возможно ли это?"


"Да, они были посланы мной, и по причине, которую я вам сейчас объясню. Но позвольте мне начать с самого начала. Те грубо нарисованные наброски, которые, по вашему мнению, наводили на ужасающие мысли о кровопролитии и насилии, на мой взгляд, допускали более мирное и банальное объяснение. Мне показалось, что они наводят на мысль о офисе "Герольд", а не о оружейной палате; крестовое украшение рыцарского щита, а не кинжал, с которым члены тайных обществ, как предполагается, знакомят своих непокорных собратьев. Теперь, если вы посмотрите еще раз взглянув на эти наброски, вы поймете, что я имею в виду ". Здесь Лавдей достала из своего письменного стола послания, которые так сильно нарушили душевный покой мистера Хоука. "Начнем с того, что лезвие кинжала из обычной жизни, как правило, составляет не менее двух третей длины оружия; на этом эскизе то, что вы назвали бы лезвием, по длине не превышает рукояти. Во-вторых, пожалуйста, обратите внимание на отсутствие охраны для руки. В-третьих, позвольте мне обратить ваше внимание на прямоугольность того, что вы сочли рукоятью оружия, и на то, что, на мой взгляд, наводило на мысль о верхней части креста крестоносца. Никакая рука не смогла бы сжать такую рукоять, как описанная здесь. Вчера после вашего отъезда я поехал в Британский музей и там ознакомился с одной ценной работой по геральдике, которая не раз сослужила мне хорошую службу. Там я обнаружил, что моя догадка удивительным образом подтвердилась. Среди иллюстраций различных крестов, изображенных на гербовых щитах, я нашел один, который был взят Анри д'Анверсом из его собственного герба, для своего герба, когда он присоединился к крестоносцам при Эдуарде I. и который с тех пор передается как герб семьи Дэнверс. Для меня это была важная информация. Вот кто-то в Корке дважды несколько раз посылал в ваш дом герб семьи Дэнверс; с какой целью было бы трудно сказать, если только это не было каким-то сообщением кому-то в вашем доме. Переполненный этой идеей, я вышел из Музея, подъехал к офису компании P. and O. Company и попросил предоставить мне список пассажиров, прибывших на "Коломбо". Я обнаружил, что этот список на удивление мал ; Я полагаю, что люди, по возможности, избегают пересекать Бискайский залив во время равноденствий. Как я выяснил, единственными пассажирами, которые приземлились в Плимуте, кроме мисс Монро, были некие миссис и мисс О'Грейди, пассажиры третьего класса, которые поднялись на борт на Цейлоне по пути домой из Австралии. Их название, а также посадка в Плимуте наводили на мысль, что местом их назначения может быть Корк. После этого я попросил показать список пассажиров, прибывших на почтовом пакете, следовавшем до Коломбо, сказав обслуживавшему меня клерку, что я ожидаю прибытия друга. Во втором списке прибывших я быстро нашел своего друга по имени Уильям Вентворт Дэнверс."


"Нет! Какая наглость! Как он посмел! И от его собственного имени тоже!"


"Ну, видите ли, он легко мог придумать благовидный предлог для отъезда из Пекина - смерть родственника, болезнь отца или матери. И сэру Джорджу, хотя ему может не понравиться мысль о том, что молодой человек отправляется в Англию так скоро после отъезда его дочери, и, возможно, он напишет вам по этому поводу следующей почтой, было совершенно бессильно помешать ему сделать это. Этот молодой человек, как мисс Монро и чета О'Грейди, также приземлился в Плимуте. Я продвинулся так далеко в своем расследовании, когда пришел к вам домой вчера днем. Случайно, пока я ждал несколько минут в вашей гостиной, была получена еще одна важная информация. До моего слуха дошел фрагмент разговора между вашим племянником и предполагаемой мисс Монро, и одно слово, произнесенное молодой леди, убедило меня в ее национальности. Это единственное слово было односложным "Тише".


"Нет! Вы меня удивляете!"


"Вы никогда не замечали разницы между "молчанием" англичанина и ирландца? Первый начинает свое "тише" с отчетливого придыхания, второй - с такой же отчетливой буквы "У". Это W - признак его национальности, который он никогда не теряет. Безудержный "вист" может превратиться в "вжик", когда его пересадят на другую почву, а "вжик" со временем может перейти в "шушуканье", но отчетливого придыхания английского "тише" он никогда не достигает. В голосе мисс О'Грейди прозвучало настолько отчетливое "вжик", насколько это было возможно для губ хибернианца ".


"И из этого вы сделали вывод, что Мэри О'Грейди играла роль мисс Монро в моем доме?"


"Не сразу. Мои подозрения, конечно, были возбуждены; и когда я поднялся в ее комнату в компании миссис Горничная Хоука, эти подозрения подтвердились. Порядок в этой комнате был чем-то примечательным. Итак, есть аккуратность леди в обустройстве своей комнаты и аккуратность горничной, и эти две вещи, поверьте мне, сильно отличаются. Леди, у которой нет горничной, но которая обладает даром упорядоченности, уберет вещи, когда закончит, и таким образом оставит свою комнату образцом опрятности. Я не думаю, однако, что ей хоть на мгновение пришло бы в голову провернуть все так, чтобы будьте готовы к тому, что она сможет использовать его в следующий раз, когда будет одеваться в этой комнате. Это то, что горничная, привыкшая убирать комнату для своей хозяйки, сделала бы механически. Комната мисс Монро была опрятной горничной, а не леди, и миссис Монро заверила меня, что Горничная Хоука сказала, что аккуратность была достигнута ее собственными руками. Пока я стоял там, глядя на ту комнату, весь заговор - если можно так это назвать - мало-помалу сложился воедино, и мне стало все ясно. Возможности быстро переросли в вероятности, и эти вероятности, однажды признанные, привели к появлению других предположений их поезд. Теперь, предположим, что мисс Монро и Мэри О'Грейди согласились поменяться местами, наследница Пекина на некоторое время заняла место Мэри О'Грейди в скромном доме в Корке и наоборот, какие способы общения друг с другом они предусмотрели? Откуда Мэри О'Грейди было знать, когда она может отказаться от своей предполагаемой роли и вернуться в дом своей матери. Нельзя было отрицать необходимость такого общения; трудности на его пути, должно быть, были одинаково очевидны для двух девушек. Теперь, я думаю, мы должны признать, что мы должны отдать должное этим молодым женщинам за то, что они наткнулись на очень умный способ справиться с этими трудностями. Анонимное и шокирующее послание, отправленное вам, обязательно было бы упомянуто в доме, и таким образом между ними мог бы быть установлен код сигналов, который не мог бы навести на них подозрение. В этой связи герб Дэнверсов, который, возможно, они приняли за кинжал, напрашивался сам собой, поскольку, без сомнения, у мисс Монро было много оттисков этого герба в письмах ее любовника. Когда я размышлял над этими вещами, мне пришло в голову, что, возможно, кинжал (или крест) номер один был отправлен, чтобы уведомить о благополучном прибытии мисс Монро и миссис О'Грейди в Корке. Два кинжала или крестика, которые вы впоследствии получили, были отправлены в день прибытия мистера Дэнверса в Плимут и, я бы сказал, были набросаны его рукой. Итак, не было ли в пределах вероятности того, что о браке мисс Монро с этим молодым человеком и последующем освобождении Мэри О'Грейди от обременительной роли, которую она играла, ей могли сообщить, отправив вам три таких креста или кинжала. Как только эта идея пришла мне в голову, я решил действовать в соответствии с ней, предотвратить отправку этого последнего сообщения и посмотреть на результат. Соответственно, после того, как я покинул ваш "дом" вчера я сделал набросок трех крестовидных кинжалов, точно похожих на те, что вы уже получили, и отправил его вам, чтобы вы получили его с первой почтой. Я велел одному из наших сотрудников в Суде Линча следить за вашим домом и дал ему особые указания следить и докладывать о передвижениях мисс О'Грейди в течение дня. Результаты, которые я ожидал, быстро сбылись. Около половины десятого сегодня утром этот человек отправил мне телеграмму из вашего дома в отель "Чаринг Кросс" и, более того, установил, что с тех пор она отправила телеграмму, которая, как он подслушал (возможно, следуя за гостиничным слугой, который отнес ее на телеграф) была адресована миссис О'Грейди на Вобурн Плейс, Корк. С тех пор, как я получил эту информацию, по проводам в Корк туда-сюда шли совершенно замечательные перекрестные рассылки телеграмм ".


ПЕРЕКРЕСТНЫЙ ОБСТРЕЛ ТЕЛЕГРАММАМИ.


"Перекрестный обстрел телеграммами! Я не понимаю."


"Таким образом. Как только я узнал адрес миссис О'Грейди, я отправил ей телеграмму от имени ее дочери, попросив ее направить свой ответ на Гауэр-стрит, 1154, а не в отель "Чаринг-Кросс". Примерно через три четверти часа после этого я получил в ответ эту телеграмму, которую, я уверен, вы прочтете с интересом.


Здесь Лавдей вручила мистеру Хоку телеграмму - одну из нескольких, лежавших на ее письменном столе.


Он открыл его и прочитал вслух следующее:


"Я озадачен. К чему такая спешка? Свадьба состоялась этим утром. Вы получите сигнал, как и договаривались, завтра. Лучше возвращайтесь на Тэвисток-сквер на ночь."


"Свадьба состоялась сегодня утром", - безучастно повторил мистер Хоук. "Мой бедный старый друг! Это разобьет ему сердце ".


"Теперь, когда дело забыто, мы должны надеяться, что он сделает все возможное", - сказала Лавдей. "В ответ на эту телеграмму, - продолжала она, - я отправила другую, спрашивая о передвижениях жениха и невесты, и получила в ответ вот это:"


Здесь она прочитала вслух следующее:


"Они будут в Плимуте завтра вечером; в отеле "Чаринг-Кросс" и на следующий день, как и договаривались".


"Итак, мистер Хоук, - добавила она, - если вы хотите увидеть дочь вашего старого друга и сказать ей, что вы думаете о роли, которую она сыграла, все, что вам нужно будет сделать, это понаблюдать за прибытием плимутских поездов".


"Мисс О'Грейди хочет видеть леди и джентльмена", - сказала вошедшая в этот момент горничная.


"Мисс О'Грейди!" - изумленно повторил мистер Хоук.


"Ах, да, я телеграфировал ей, как раз перед вашим приходом, чтобы она приехала сюда, чтобы встретиться с леди и джентльменами, и она, без сомнения думая, что найдет здесь молодоженов, как видите, не теряя времени, выполнила мою просьбу. Пригласите леди войти."


"Все это так запутанно, так сбивает с толку", - сказал мистер Хоук, откидываясь на спинку стула. "Я едва могу вместить все это в свою голову".


"ВСЕ ЭТО ТАК ЗАПУТАННО, ТАК СБИВАЕТ С ТОЛКУ", - СКАЗАЛ мистер ХОУК.


Однако его замешательство не шло ни в какое сравнение с замешательством мисс О'Грейди, когда она вошла в комнату и оказалась лицом к лицу со своим покойным опекуном, а не с сияющими женихом и невестой, которых она ожидала встретить.


Она молча стояла посреди комнаты, изображая изумление и страдание.


Мистер Хоук тоже, казалось, немного растерялся, не находя слов, поэтому Лавдей взяла инициативу в свои руки.


"Пожалуйста, садитесь", - сказала она, ставя стул для девочки. "Мистер Хоук и я обратились к вам, чтобы задать вам несколько вопросов. Однако, прежде чем сделать это, позвольте мне сказать вам, что весь ваш заговор с мисс Монро раскрыт, и лучшее, что вы можете сделать, если хотите, чтобы к вашей доле в нем отнеслись снисходительно, - это ответить на наши вопросы как можно полнее и правдивее ".


Девушка разрыдалась. "Во всем виновата мисс Монро от начала до конца", - всхлипывала она. "Мама не хотела этого делать - я не хотел - входить в дом джентльмена и притворяться тем, кем я не был. И нам не нужны были ее сто фунтов ...


Тут рыдания остановили ее речь.


"О, - презрительно сказала Лавдей, - так вы должны были получить сто фунтов за свою долю в этом мошенничестве, не так ли?"


"Мы не хотели брать это, - сказала девушка между истерическими рыданиями. - Но мисс Монро сказала, что если мы ей не поможем, это сделает кто-нибудь другой, и поэтому я согласилась -"


"Я думаю, - перебила Лавдей, - что вы можете рассказать нам очень мало такого, чего мы уже не знаем о том, что вы согласились сделать. Мы хотим, чтобы вы рассказали нам, что было сделано с бриллиантовым ожерельем мисс Монро - у кого оно сейчас? "


Рыдания девочки усилились. "Я не имею никакого отношения к ожерелью - оно никогда не было у меня", - рыдала она. "Мисс Монро отдала его мистеру Дэнверсу за два или три месяца до того, как уехала из Пекина, а он отправил его нескольким своим знакомым в Гонконг, торговцам бриллиантами, которые одолжили ему под это деньги. По словам мисс Монро, этих людей звали Декастро."


"Декастро, торговец бриллиантами, Гонконг. Я думаю, этого адреса было бы достаточно, - сказала Лавдей, занося его в бухгалтерскую книгу. - И я полагаю, что мистер Дэнверс оставил часть этих денег себе на собственные нужды и дорожные расходы, а остальное передал мисс Монро, чтобы она могла подкупить таких существ, как вы и ваша мать, для совершения мошенничества, которое должно привести вас обоих в тюрьму.


Девочка смертельно побледнела. "О, не делайте этого - не отправляйте нас в тюрьму!" - взмолилась она, сложив руки вместе. "Мы еще не тронули ни пенни из денег мисс Монро, и мы не хотим трогать ни пенни, если вы только отпустите нас! О, молитесь, молитесь, молитесь, будьте милосердны!"


Лавдей посмотрела на мистера Хоука.


Он поднялся со своего стула. "Я думаю, лучшее, что ты можешь сделать, - сказал он, - это как можно быстрее вернуться домой к своей матери в Корк и посоветовать ей никогда больше не играть в такую рискованную игру. У вас есть деньги в кошельке? Нет, тогда вот тебе кое-что, и не теряй времени, возвращайся домой. Так будет лучше для мисс Монро-миссис Я имею в виду Дэнверс - прийти в мой дом и заявить права на свою собственность там. Во всяком случае, там он и останется, пока она этого не сделает ".


Когда девушка с бессвязными выражениями благодарности вышла из комнаты, он повернулся к Лавдей.


"Я хотел бы проконсультироваться с миссис Хоук, прежде чем устраивать дела таким образом, - сказал он немного нерешительно, - но все же я не вижу, что мог бы поступить иначе.


"Я уверен, что миссис Хоук одобрит то, что вы сделали, когда она услышит все обстоятельства дела ", - сказала Лавдей.


"И, - продолжал старый священник, - когда я напишу сэру Джорджу, что, конечно, я должен сделать немедленно, я посоветую ему извлечь максимум пользы из невыгодной сделки, теперь, когда дело сделано. "Прошедшее лечение должно быть прошедшим уход", не так ли, мисс Брук? И, подумайте! как чудом удалось спастись моему племяннику Джеку!"


ПРИЗРАК ФАУНТЕЙН-ЛЕЙН


"Не будете ли вы так добры рассказать мне, как вы раздобыли мой адрес?" немного раздраженно сказала мисс Брук. "Я оставил строгий приказ, чтобы это никому не передавалось".


"Я с большим трудом получил это от мистера Дайера; фактически, мне пришлось трижды телеграфировать, прежде чем я смог это получить", - ответил мистер Клэмп, человек, к которому обращались таким образом. "Я уверен, мне ужасно жаль, что я врываюсь в ваш отпуск таким образом, но ... но простите меня, если я скажу, что, похоже, это нечто большее, чем название". Тут он многозначительно взглянул на газеты, памятные записки и справочники, которыми был завален стол, за которым сидела Лавдей.


Она слегка вздохнула.


"Полагаю, вы правы, - ответила она, - это праздник не более чем по названию. Я искренне верю, что мы, трудолюбивые работники, со временем теряем способность отдыхать. Я думал, что соскучился по неделе совершенной лени и морского бриза, и поэтому я запер свой стол и сбежал. Однако, как только я оказываюсь на виду у этой великолепной картины моря и неба, я закрываю на это глаза, вместо этого переключаю их на ежедневные газеты и заставляю свои мозги работать, с любовью, над нелепым делом, которое, скорее всего, никогда не попадет мне в руки ".


Эта "великолепная картина с морем и небом" была оформлена окнами комнаты на пятом этаже Метрополя в Брайтоне, куда Лавдей, перегруженная душой и телом, сбежала, чтобы ненадолго отдохнуть от тяжелой работы. Здесь инспектор Клэмп из местной окружной полиции разыскал ее, чтобы навязать ей претензии по тому, что казалось ему важным делом. Он был опрятным, щеголевато выглядящим мужчиной лет пятидесяти, с манерами менее резкими и деловыми, чем у большинства мужчин его профессии.


"О, прошу тебя, оставь это нелепое дело, - искренне сказал он, - и приступай "с любовью" к другому, далеко не нелепому, но самому интересному".


"Я не уверен, что это заинтересовало бы меня хоть на четверть так сильно, как "Нелепая история".


"Не будьте уверены, пока не услышите подробности. Послушайте это." Здесь инспектор достал из своей записной книжки газетную вырезку и прочитал вслух следующее:


"ПОСЛУШАЙ ЭТО".


"Чек, являющийся собственностью преподобного Чарльза Тернера, викария Ист-Даунса, был украден при несколько необычных обстоятельствах. Похоже, что преподобного джентльмена внезапно вызвали из дома в связи со смертью родственника, и, думая, что он, возможно, будет отсутствовать некоторое время, он оставил своей жене четыре незаполненных чека с подписями, чтобы она заполнила их по мере необходимости. Они оплачивались лично или на предъявителя и были выписаны на счет банка Западного Суссекса. Миссис Тернер, когда ее впервые допросили по этому делу, заявила, что, как только ее муж ушел, она заперла эти чеки в своем письменном столе. Впоследствии она, однако, исправила это заявление и призналась, что оставила их на столе, когда пошла в сад срезать цветы. В общей сложности она отсутствовала, по ее словам, около десяти минут. Когда она вернулась, закончив срезать цветы, она сразу же убрала чеки. Она не рассчитывала, что получит их от своего мужа, и когда, кладя их в свою сумку, увидела, что их всего три, она пришла к выводу, что именно столько он оставил ей. Пропажа чека не была обнаружена до возвращения ее мужа, примерно неделю спустя. Как только ему стало известно об этом факте, он телеграфировал в банк Западного Суссекса, чтобы остановить платеж, только, однако, для того, чтобы сделать неприятное открытие, что чек, заполненный на сумму в шестьсот фунтов, был предъявлен и обналичен (золотом) двумя днями ранее. Клерк, обналичивший его, не обратил особого внимания на человека, предъявившего его, за исключением того, что он был джентльменской внешности, и заявляет, что совершенно не способен его опознать. Большая сумма не вызвала никаких подозрений у клерка, поскольку мистер Тернер - человек состоятельный, и с тех пор, как он женился, около шести месяцев назад, он переоборудовал дом викария и заплатил большие суммы за старую дубовую мебель и картины ".


"Итак, мисс Брук, - сказал инспектор, закончив чтение, - если в дополнение к этим подробностям я сообщу вам, что одно или два возникших обстоятельства, по-видимому, наводят подозрение на молодую жену, я уверен, вы согласитесь, что более интересного дела, более достойного ваших талантов, не найти".


Лавдей в ответ взяла газету, которая лежала рядом с ней на столе. "Вот и все, что касается вашего интересного дела, - сказала она. - Теперь послушайте мое смешное". Затем она прочитала вслух следующее:-


"Подлинная история о привидениях.-Жители Фаунтейн-лейн, небольшого поворота, ведущего от Шипст-стрит, были сильно встревожены внезапным появлением призрака среди них. В прошлый вторник вечером, между десятью и одиннадцатью часами, маленькая девочка по имени Марта Уоттс, которая живет помощницей сапожника и его жены в доме ╧ 5 по Лейн, выбежала на улицу в ночной рубашке в состоянии сильного ужаса, заявив, что к ее постели пришло привидение. Ребенок отказался возвращаться в дом, чтобы поспать, и, соответственно, был приючен некоторыми соседями. Сапожник и его жена, по имени Фрир, когда их расспрашивали соседи по этому поводу, с большой неохотой признались, что они тоже видели привидение, которое они описали как человека, похожего на солдата, с широким белым лбом и скрещенными на груди руками. Это описание во всех отношениях подтверждается ребенком, Мартой Уоттс, которая утверждает, что призрак, которого она видела, напомнил ей картинки, на которых она видела великого Наполеона. Фриры утверждают, что впервые это появилось во время молитвенного собрания, состоявшегося в их доме предыдущей ночью, когда мистер Фрир отчетливо видел это. Впоследствии жена, внезапно проснувшись посреди ночи, увидела привидение, стоящее в ногах кровати. Они совершенно не могут найти объяснения происходящему. Это дело вызвало настоящую сенсацию в округе, и на момент публикации в прессе переулок настолько переполнен потенциальными провидцами призраков, что жителям очень трудно входить в свои дома и выходить из них ".


В СОСТОЯНИИ СИЛЬНОГО УЖАСА.


"Испуг - вульгарный испуг, не более того", - сказал инспектор, когда Лавдей отложила газету. "Теперь, мисс Брук, я спрашиваю вас серьезно, предположим, вы докопаетесь до сути такого глупого, банального мошенничества, как это, вы каким-либо образом улучшите свою репутацию?"


"И предположим, я докопаюсь до сути такого глупого, банального мошенничества, как украденный чек, сколько, хотел бы я знать, я добавлю к своей репутации?"


"Ну, поставьте это на другие основания и позвольте христианскому милосердию предъявить некоторые претензии. Подумайте о нищете в доме этого джентльмена, если не удастся отвести подозрения от молодой жены и направить их в нужное русло."


"Подумайте о страданиях владельца домов на Фаунтейн-лейн, если все его жильцы сбегут целыми толпами, что, несомненно, произойдет, если тайна призрака не будет раскрыта".


Инспектор вздохнул. "Что ж, полагаю, я должен считать само собой разумеющимся, что вы не будете иметь никакого отношения к делу", - сказал он. "Я захватил чек с собой, думая, что вам, возможно, захочется на него взглянуть".


"Я полагаю, это очень похоже на другие чеки?" безразлично сказала Лавдей, перебирая свои заметки, как будто собиралась снова вернуться к своему призраку.


"Да", - сказал мистер Клэмп, доставая чек из своей записной книжки и бросая на него взгляд. "Я полагаю, что чек очень похож на другие чеки. Эти маленькие каракули карандашом на обороте - 144 000 - вряд ли можно назвать отличительным знаком."


"Что это, мистер Клэмп?" - спросила Лавдей, откладывая свои заметки в сторону. "Вы сказали, 144 000?"


Все ее поведение внезапно сменилось с апатии на живейший интерес.


Мистер Клэмп, обрадованный, встал и разложил чек перед ней на столе.


"Написание слов "шестьсот фунтов", - сказал он, - "имеет такое близкое сходство с подписью мистера Тернера, что сам джентльмен сказал мне, что он подумал бы, что это его собственный почерк, если бы не знал, что он не выписывал чек на эту сумму на указанную дату. Вы видите, это тот самый круглый почерк школьника, его так легко имитировать, что я мог бы написать его сам, потренировавшись полчаса; никаких росчерков, ничего особенного в нем ".


Лавдей ничего не ответила. Она перевернула чек и теперь внимательно изучала цифры, обведенные карандашом на обороте.


"Конечно, - продолжал инспектор, - эти цифры были написаны не тем человеком, который написал их на лицевой стороне чека. Это, однако, не имеет большого значения. Я действительно не думаю, что они имеют хоть малейшее значение в этом деле. Они могли быть нацарапаны кем-то, кто подсчитывал количество пенни в шестистах фунтах - их, как вы, несомненно, знаете, ровно 144 000."


"Кто воспользовался вашими услугами в этом деле, Банк или мистер Тернер?"


"Мистер Тернер. Когда впервые обнаружилась пропажа чека, он был очень взволнован и разгневан, и когда позавчера он пришел ко мне, мне с большим трудом удалось убедить его, что нет необходимости посылать в Лондон телеграмму с полудюжиной детективов, поскольку мы могли бы выполнить эту работу ничуть не хуже лондонских мужчин. Однако, когда вчера я отправился в Ист-Даунс, чтобы осмотреться и задать несколько вопросов, я обнаружил, что все совершенно изменилось. Он крайне неохотно отвечал на какие-либо вопросы, выходил из себя, когда я на них давил, и почти сказал мне, что хотел бы вообще не вмешиваться в это дело. Именно эта внезапная перемена в поведении обратила мои мысли в сторону миссис Тернер. У человека должна быть очень веская причина для того, чтобы желать сидеть сложа руки после потери шестисот фунтов, поскольку, конечно, при сложившихся обстоятельствах Банк не возьмет на себя основную тяжесть этого."


"В его голове могут действовать какие-то другие мотивы, уважение к старым слугам, желание избежать скандала в доме".


"Совершенно верно. Факт, взятый сам по себе, не дал бы оснований для подозрений, но, безусловно, выглядит некрасиво, если рассматривать его в связи с другим фактом, который я впоследствии установил, а именно, что во время отсутствия мужа из дома миссис Тернер выплатила определенные долги, взятые ею в Брайтоне до замужества, на сумму почти 500 фунтов стерлингов. Расплатился с ними тоже золотом. Кажется, я упоминал вам, что джентльмен, предъявивший украденный чек в банке, предпочел оплату золотом."


"Вы предполагаете не только сообщника, но и огромное количество хитрости, а также простоту со стороны леди".


"Совершенно верно. Три части хитрости и одна - простоты - это именно то, из чего состоят леди-преступницы. И, как правило, именно эта часть простоты выдает их и приводит к их раскрытию ".


"Что за женщина миссис Тернер в других отношениях?"


"Она молода, красива и хорошего происхождения, но вряд ли подходит на должность жены викария в сельском приходе. Она много жила в обществе и любит веселье, и, вдобавок, является римско-католической, и, как мне сказали, совершенно игнорирует церковь своего мужа и каждое воскресенье ездит в Брайтон на мессу ".


"ЕЗДИТ КАЖДОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ НА МЕССУ".


"А как насчет слуг в доме? Они кажутся уравновешенными и респектабельными?"


"На поверхности не было ничего, что могло бы возбудить подозрение против кого-либо из них. Но именно в этом квартале ваши услуги были бы неоценимы. Однако вам будет невозможно попасть в стены дома священника. Мистер Тернер, я уверен, никогда бы не открыл вам свои двери ".


"Что вы предлагаете?"


"Я не могу предложить ничего лучшего, чем дом деревенской школьной учительницы, или, скорее, матери деревенской школьной учительницы, миссис Браун. Он находится всего в двух шагах от дома викария; фактически, его окна выходят на территорию дома викария. Это коттедж из четырех комнат, и миссис Браун, которая является очень респектабельным человеком, летом зарабатывает немного денег, принимая дам-квартирантов, желающих подышать деревенским воздухом. Провести вас туда не составит труда; ее свободная спальня сейчас пуста."


"Я бы предпочел жить в доме викария, но если это невозможно, я должен максимально использовать свое пребывание у миссис Браун. Как нам туда добраться?"


"Я приехал из Ист-Даунса сюда в двуколке, которую нанял в деревенской гостинице, где остановился прошлой ночью и где остановлюсь сегодня. Я отвезу вас, если вы мне позволите; это всего в семи милях отсюда. Прекрасный день для поездки; ветрено и не слишком пыльно. Не могли бы вы быть готовы, скажем, примерно через полчаса?"


Но это, по словам Лавдей, было бы невозможно. В тот день у нее было особое задание; в городе проходила религиозная служба, на которой она особенно хотела присутствовать. Все закончится не раньше трех часов, и, следовательно, не раньше половины четвертого она будет готова к поездке в Ист-Даунс.


Хотя мистер Клэмп выглядел несказанно удивленным тем, что требования религиозной службы были поставлены выше требований профессионального долга, он не стал возражать против этого соглашения и, соответственно, в половине четвертого увидел Лавдей и инспектора в собачьей повозке с высокими колесами, грохочущей по пристани в направлении Ист-Даунса.


Лавдей больше не упоминала о своей истории с привидениями, поэтому мистер Клэмп из вежливости счел необходимым упомянуть об этом.


"Я услышал все о призраке на Фаунтейн-Лейн вчера, перед тем как отправиться в Ист-Даунс, - сказал он, - и мне показалось, при всем уважении к вам, мисс Брук, что это обычное дело, которое можно объяснить плотным ужином или дополнительным стаканом пива".


"В этой истории о привидениях есть несколько моментов, которые отличают ее от повседневной истории о привидениях", - ответила Лавдей. "Например, можно было бы ожидать, что такие эмоционально религиозные люди, какими, как я впоследствии убедился, были фриры, должны были видеть видение ангелов или, по крайней мере, одинокого святого. Вместо этого они видят солдата! Тоже солдат, в образе человека, который является анафемой мараната для любого религиозного сознания - великого Наполеона ".


"К какой конфессии принадлежат фриры?"


"За уэслианца. Их отцы и матери до них были уэслианцами; они говорят, что их родственники и друзья - уэслианцы, все до единого; и, что самое важное, связи этого человека с обувью связаны исключительно с уэслианскими священниками. По его словам, это самая высокооплачиваемая связь, которая может быть у мелкого сапожника. Полдюжины уэслианских священников платят более чем в три раза больше, чем священнослужителям Церкви, потому что, в то время как уэслианский священник всегда бродяжничает среди своего народа, священник обычно ухитряется в сельской местности содержать лошадь или же становится студентом и запирается в своем кабинете ".


"Ha, ha! Превосходно, - засмеялся мистер Клэмп. - расскажите это Обществу защиты церкви в Уэльсе. Разве это не первоклассная маленькая лошадка? Еще через десять минут мы будем в поле зрения Ист-Даунса ".


Длинная пыльная дорога, по которой они ехали, теперь заканчивалась узкой, идущей под уклон дорожкой, по обе стороны которой росли кусты боярышника и дикой сливы. Августовское солнце уже клонилось к закату, и из далекого леса доносились слабые звуки флейт и свирелей, как будто черные дрозды собирались настроиться на свои вечерние гимны.


Внезапный крутой поворот на этой улочке привел их к Ист-Даунсу, крошечной деревушке примерно из тридцати коттеджей, над которой возвышается колокольня церкви ранней английской архитектуры. К церкви примыкал дом викария, приличных размеров дом с обширной территорией, а в переулке, идущем вдоль этой территории, располагались деревенские школы и дом школьной учительницы. Последний был просто четырехкомнатным коттеджем, стоявшим в красивом саду с кустовыми розами и жимолостью, которые сейчас в расцвете своей августейшей славы взбирались до самой крыши.


Возле этого коттеджа мистер Клэмп натянул поводья.


"Если вы дадите мне пять минут отсрочки, - сказал он, - я зайду и скажу доброй женщине, что я привел к ней в качестве квартирантки свою подругу, которой не терпится на время уехать от шума и блеска Брайтона. Конечно, история с украденным чеком повсюду, но я не думаю, что кто-то в настоящее время связал меня с этим делом. Предполагается, что я джентльмен из Брайтона, которому не терпится купить лошадь, которую хочет продать викарий, и который не может договориться с ним об условиях."


Пока Лавдей ждала снаружи в повозке, мимо проехала открытая карета, а затем въехала в ворота дома викария. В экипаже сидели джентльмен и леди, в которых, судя по почтительным приветствиям, которые они получили от деревенских детей, она предположила преподобного Чарльза и миссис Тернер. Мистер Тернер был сангвиником, рыжеволосым и с явно обеспокоенным выражением лица. С миссис Внешность Тернера на Лавдей произвела не самое благоприятное впечатление. Несмотря на несомненную привлекательность женщины, у нее были резкие черты лица и презрительно изогнутая верхняя губа. Она была одета по лондонской моде.


Проходя мимо, они вопросительно посмотрели на Лавдей, и она почувствовала уверенность, что вскоре в деревне разнесутся слухи о последнем пополнении в семье миссис Браун.


Мистер Клэмп быстро вернулся, сказав, что миссис Браун была только рада занять свою комнату для гостей. Он шепотом подсказал, когда они пробирались к двери коттеджа между бордюрами, густо засаженными подвоями и резедой.


Это было:


"Не задавайте ей никаких вопросов, иначе она выпрямится, как шомпол, и скажет, что никогда не прислушивается к сплетням любого рода. Но просто оставьте ее в покое, и она будет течь, как мельничный ручеек, и расскажет вам столько, сколько вы захотите знать обо всех и вся. Она и деревенская почтальонша - большие подруги, и им удается узнать почти все, что происходит в каждом доме в этом месте."


Миссис Браун была полной, розовощекой женщиной лет пятидесяти, аккуратно одетой в темное платье из материи с большим белым чепцом и фартуком. Она уважительно приветствовала Лавдей и представила, очевидно, с некоторой гордостью, свою дочь, учительницу сельской школы, молодую женщину лет двадцати восьми с хорошей речью.


Мистер Кламп отправился на своей собачьей упряжке в деревенскую гостиницу, объявив о своем намерении навестить Лавдей в коттедже на следующее утро, прежде чем вернуться в Брайтон.


Мисс Браун тоже ушла, сказав, что приготовит чай. Оставшись наедине с Лавдей, миссис Браун быстро развязала язык. У нее была дюжина вопросов, касающихся мистера Клэмпа и его бизнеса в деревне. Итак, правда ли, что он приехал в Ист-Даунс с единственной целью - купить одну из лошадей викария? Она слышала, как шептались, что полиция послала его следить за слугами в доме викария. Она надеялась, что это неправда, поскольку более респектабельных слуг не встретишь ни в одном доме, ни далеко, ни близко. Слышала ли мисс Брук о том потерянном чеке? Такое ужасное дело! Ей сказали, что история об этом дошла до Лондона. Итак, видела ли мисс Брук сообщение об этом в какой-либо из лондонских газет?


Отрицательный ответ Лавдей послужил достаточным оправданием для того, чтобы со всеми подробностями рассказать историю с украденным чеком. За исключением проработки деталей, он мало чем отличался от того, что Лавдей уже слышала.


Она терпеливо слушала, памятуя о подсказке мистера Клэмпа, и не задавала вопросов. И когда примерно через четверть часа вошла мисс Браун с чайным подносом в руках, Лавдей могла бы сдать экзамен по событиям повседневной семейной жизни в доме викария. Она могла бы ответить на вопросы о разношерстности молодоженов; она знала, что они препирались с утра до ночи; что главными темами их разногласий были религия и денежные вопросы; что викарий был вспыльчив и говорил все, что вертелось у него на кончике языка; что красивая молодая жена, хотя и говорила медленнее, была резкой и саркастичной, и что, вдобавок, она была дико расточительной и швыряла деньги во все стороны .


Вошла мисс БРАУН С ЧАЙНЫМ ПОДНОСОМ.


В дополнение к этим интересным фактам, Лавдей могла бы предоставить информацию о количестве слуг в доме викария, вместе с их именами, возрастом и соответствующими обязанностями.


Во время чаепития беседа несколько затихла; присутствие мисс Браун, очевидно, действовало угнетающе на ее мать, и только после того, как ужин закончился и миссис Браун проводила Лавдей в ее комнату, появилась возможность продолжить разговор.


Лавдей открыла бал, отметив тот факт, что в деревне не было церкви для раскольников.


"Как правило, везде, где есть горстка коттеджей, мы находим церковь на одном конце и часовню на другом, - сказала она, - но здесь волей-неволей приходится ходить в церковь".


"Вы принадлежите к церкви, мэм?" - был ответ миссис Браун. "Старая миссис Тернер, мать викария, которая умерла более года назад, была настолько "подавлена", что походила почти на часовню, и часто ездила в Брайтон, чтобы посетить церковь графини Хантингдон. Люди говорили, что этого было достаточно в матери викария; но что это было по сравнению с тем, что происходит сейчас - жена викария регулярно каждое воскресенье ездит в Брайтон в католическую церковь, чтобы помолиться перед свечами и образами? Я рад, что вам понравилась комната, мэм. Пуховая подушка, вы видите, мэм? Ни на одной из моих кроватей нет ничего похожего на флок или шерсть, от чего у людей заболела бы голова ". Здесь миссис Браун, чтобы подчеркнуть, похлопала и ущипнула пухлые подушки и валик, выглядывающие из-под безупречно белого покрывала.


Лавдей стояла у окна коттеджа, вдыхая сладость деревенского воздуха, пропитанного тяжелыми вечерними ароматами гвоздики и эссамина. Через дорогу, из дома викария, донесся громкий звон обеденного гонга, и почти одновременно церковные часы пробили семь часов.


"Кто этот человек, идущий по дорожке?" - спросила Лавдей, ее внимание внезапно привлекла высокая худощавая фигура, одетая в потертое черное, с большой безвкусной шляпой, и с корзинкой в руке, как будто она возвращалась с какого-то поручения. Миссис Браун заглянула Лавдей через плечо.


"А, это та необычная молодая женщина, о которой я вам рассказывал, мэм - Мария Лайл, которая раньше была старой миссис Горничная Тернера. Не то чтобы она сейчас была слишком молода; ей тридцать пять, если не больше. Викарий оставил ее горничной своей жены после смерти старой леди, но молодая миссис Тернер не желает иметь с ней ничего общего, она недостаточно хороша для нее; поэтому мистер Тернер просто платит ей 30 фунтов стерлингов в год за ничегонеделание. И что Мария делает со всеми этими деньгами, трудно сказать. Она не тратит их на одежду, это точно, и у нее нет ни родных, ни близкой души, которой она могла бы отдать хоть пенни ".


МАРИЯ ЛАЙЛ.


"Возможно, она жертвует это на благотворительность в Брайтоне. Там есть множество возможностей заработать ".


"Возможно, - с сомнением сказала миссис Браун. - она всегда ездит в Брайтон, как только у нее появляется такая возможность. Раньше она была уэслианкой в "старой миссис Во времена Тернер она регулярно посещала все собрания пробуждения на многие мили вокруг; кем она является сейчас, было бы трудно сказать. Куда она ходит в церковь в Брайтоне, никто не знает. Она приезжает с миссис Тернер каждое воскресенье, но все знают, что ничто не заставит ее подойти к свечам и образам. Томас - это кучер - говорит, что высаживает ее на углу грязной улочки в центре Брайтона, и там он забирает ее снова после того, как заберет миссис Тернер из своей церкви. Нет, в ее манерах есть что-то очень странное ".


Мария вошла через ворота сторожки дома викария. Она шла, склонив голову, опустив глаза в землю.


"Что-то очень странное в ее манерах", - повторила миссис Браун. "Она никогда ни с кем не заговаривает, если они не заговорят с ней первыми, и при любой возможности остается одна. Вы видите вон ту старую беседку на территории дома викария - она стоит между фруктовым садом и огородом на кухне - ну, каждый вечер на закате выходит Мария и исчезает в ней, и там она остается больше часа за раз. И что она там делает, одному богу известно!"


"Возможно, она хранит там книги и занимается".


"Учеба! На днях моя дочь показала ей несколько новых книг, которые вошли в пятый стандарт, а Мария набросилась на нее и довольно резко сказала, что во всем мире есть только одна книга, которую люди должны изучать, и эта книга - Библия ".


"Как хороши эти сады при доме викария", - сказала Лавдей немного резко. "Викарий когда-нибудь разрешает людям их видеть?"


"О да, мисс; он совсем не против, чтобы люди гуляли вокруг них. Только вчера он сказал мне: "Миссис Браун, если вы когда-нибудь почувствуете себя ограниченным" - да, "ограниченным" было именно это слово, - "просто выйди из своей садовой калитки в мою и наслаждайся досугом среди моих фруктовых деревьев". Не то чтобы я хотел воспользоваться его добротой и вести себя слишком развязно; но если вы не против, мэм, прогуляться по саду, я с удовольствием пойду с вами. У пруда есть замечательный старый кедр, ради которого люди проделали такой долгий путь ".


"Меня очаровывает этот старый летний домик и кусочек фруктового сада", - сказала Лавдей, надевая шляпу.


"Мы до смерти напугаем Марию, если она увидит нас так близко от своего убежища", - сказала миссис Браун, спускаясь первой по лестнице. "Сюда, пожалуйста, мэм, огород ведет прямо в фруктовый сад".


Сумерки быстро переходили в ночь. Пение птиц прекратилось, жужжание насекомых, кваканье далекой лягушки были единственными звуками, нарушавшими вечернюю тишину.


Когда миссис Браун распахнула калитку, отделявшую огород от фруктового сада, было видно, как в противоположном направлении приближается худощавая черная фигура Марии Лайл.


"Ну, на самом деле, я не понимаю, почему она должна ожидать, что сад будет каждый вечер в полном ее распоряжении", - сказала миссис Браун, слегка тряхнув головой. "Берегитесь кустов крыжовника, мэм, они так цепляются за вашу одежду. Честное слово! какие прекрасные плоды в этом году у викария! Я никогда не видел грушевых деревьев более нагруженными!"


Теперь они находились в "кусочке сада", который был виден из окон коттеджа. Когда они свернули за угол дорожки, на которой стоял старый летний домик, Мария Лайл повернула за угол в дальнем конце и внезапно оказалась почти лицом к лицу с ними. Если бы ее глаза не были так упорно прикованы к земле, она бы заметила приближение злоумышленников так же быстро, как они заметили ее. Теперь, когда она увидела их впервые, она внезапно вздрогнула, на мгновение нерешительно остановилась, а затем резко повернулась и быстро пошла прочь в противоположном направлении.


"Мария, Мария!" - позвала миссис Браун, - "Не убегай; мы не останемся здесь больше минуты или около того".


Ее слова остались без ответа. Женщина даже не повернула головы.


Лавдей стояла у входа в старую беседку. В нем давно не было ремонта, и, скорее всего, в него никогда не заходил никто, кроме Марии Лайл, его неубранное, непылистое состояние наводит на мысль о колониях пауков и других ползучих тварей внутри.


Лавдэй бросила вызов им всем и заняла свое место на скамейке, которая полукругом окружала маленькое заведение.


"Постарайтесь догнать девушку и скажите ей, что мы уйдем через минуту", - сказала она, обращаясь к миссис Браун. "Я пока подожду здесь. Мне так жаль, что я напугал ее таким образом ".


Миссис Браун, протестуя и немного поворчав на смехотворность "людей, которые не могли смотреть другим людям в лицо", отправилась в погоню за Марией.


В летнем домике становилось сумрачно. Однако было достаточно света, чтобы Лавдей смогла обнаружить небольшую пачку книг, лежавшую в углу скамейки, на которой она сидела.


Она брала их в руки один за другим и внимательно изучала. Первой была зачитанная Библия с пометками карандашом; другими были, соответственно, "сборник церковных гимнов", книга в бумажной обложке, на которой было напечатано пылающее изображение красно-желтого ангела, изливающего кровь и огонь из большой черной бутылки, и озаглавленная "Конец века", и книга поменьше, также в бумажной обложке, на которой был изображен огромный черный конь, изрыгающий огонь и серу в охристый цвет. облака. Эта книга называлась "Ежегодник святых" и представляла собой просто разлинованный дневник с сенсационными девизами на каждый день в году. По частям этот дневник был заполнен крупным и очень неаккуратным почерком.


ПЕРВОЙ БЫЛА БИБЛИЯ, ПОМЕЧЕННАЯ КАРАНДАШОМ.


В этих книгах, казалось, кроется объяснение любви Марии Лайл к вечернему уединению и одинокой старой беседке.


Миссис Браун преследовала Марию до входа для прислуги в дом, но не смогла ее догнать, девочка благополучно ретировалась туда.


Она вернулась в Лавдей немного разгоряченной, немного запыхавшейся и немного не в духе. Все это было так абсурдно, сказала она; почему женщина не могла остаться и поболтать с ними? Разговор не причинил бы ей никакого вреда; она знала так же хорошо, как и все остальные в деревне, что она (миссис Браун) не праздная сплетница, сплетничающая о делах других людей.


Но тут Лавдей, немного резко, прервала свои блуждания.


"Миссис Браун", - сказала она, и, к удивлению миссис Браун, ее голос и манеры совершенно изменились по сравнению с той приятной, болтливой леди, которой она была полчаса назад, - "К сожалению, должна сообщить, что для меня будет невозможно остаться даже на одну ночь в вашем приятном доме, я только что вспомнила о важном деле, которое я должна завершить сегодня вечером в Брайтоне. Я еще не распаковала свой чемодан, так что, если вы будете любезны, отнесите его к вашей садовой калитке, я зайду за ним, когда мы будем проезжать мимо - сейчас я немедленно направляюсь в гостиницу, узнать, сможет ли мистер Клэмп отвезти меня обратно в Брайтон сегодня вечером.


У миссис Браун не было слов, чтобы выразить свое изумление, и Лавдей, конечно же, не дала ей времени подыскивать их. Десять минут спустя я увидел, как она отрывает мистера Клэмпа от уютного ужина, за которым он только что уселся, неожиданным заявлением о том, что она должна вернуться в Брайтон как можно скорее; не будет ли он так любезен отвезти ее туда?


"У нас будет пара, если они будут у нас", - добавила она. "Дорога хорошая; через четверть часа будет лунный свет; мы должны управиться с этим менее чем за половину того времени, которое потратили на дорогу".


Пока готовили фаэтон и пару лошадей, у Лавдей нашлось время для нескольких слов объяснения.


Дневник Марии Лайл, найденный в старом летнем домике, дал ей последнее звено в цепочке улик, которые должны были привести преступника к краже чека.


"Лучше всего будет ехать прямо в полицейский участок, - сказала она. - они должны получить три ордера, один на Марию Лайл и два других соответственно на Ричарда Стила, покойного уэслианского священника церкви на Гордон-стрит, Брайтон, и Джона Роджерса, бывшего старейшины той же церкви. И позвольте мне сказать вам, - добавила она с легкой улыбкой, - что эти трое достойных людей, скорее всего, остались бы на свободе и продолжали бы свои грабежи еще какое-то время, если бы не тот нелепый призрак на Фаунтейн-лейн.


На большее не было времени, и когда несколько минут спустя они вдвоем грохотали по дороге в Брайтон, присутствие мужчины, которого они были вынуждены взять с собой, чтобы вернуть лошадей в Ист-Даунс, помешало сделать какие-либо дополнения к этому краткому объяснению, кроме самых отрывистых и фрагментарных.


"Я очень боюсь, что Джон Роджерс сбежал", - однажды прошептала Лавдей себе под нос.


И снова, немного позже, когда ровный участок дороги позволил услышать негромкий разговор, она сказала:


"Мы не можем ждать ордера на Стила; они должны следовать за нами с ним до Дрейкотт-стрит, 15".


"Но я хочу знать о призраке", - сказал мистер Клэмп, - "Меня глубоко интересует этот "нелепый призрак"".


"Подождите, пока мы не доберемся до Дрейкотт-стрит, 15", - был ответ Лавдей. "Когда вы побываете там, я уверена, вы все поймете".


Церковные часы пробили без четверти девять, когда они проезжали Кемп-Таун с такой скоростью, что прохожим казалось, что они должны быть связаны делом жизни и смерти.


Лавдей не вышла в полицейском участке, и пятиминутной беседы с тамошним инспектором было достаточно, чтобы мистеру Клэмпу подготовить все для ареста трех преступников.


Очевидно, в Брайтоне был "день экскурсантов". Улицы, ведущие к железнодорожной станции, были забиты людьми, а их продвижение по второстепенным улицам было затруднено из-за скопления транспорта с главной дороги.


"Пешком нам будет лучше; Дрейкотт-стрит находится всего в двух шагах отсюда", - сказала Лавдей. - На северной стороне Вестерн-роуд есть поворот, который приведет нас прямо к ней".


Итак, они раскрыли свою ловушку, и Лавдей, все еще действуя как чичероне, повела их по узким поворотам в район, наполовину город, наполовину сельскую местность, которая огибает дорогу, ведущую к Дамбе.


Найти Дрейкотт-стрит было несложно. Он состоял из двух рядов недавно построенных домов восьмикомнатного типа, предназначенных для сдачи внаем. Из окон первого этажа дома номер Пятнадцать лился тусклый свет, но нижнее окно было темным и не занавешенным, а на перилах балкона висела табличка, гласившая, что "сдается без мебели". Дверь дома была слегка приоткрыта, и, толкнув ее, Лавдей повела их вверх по лестнице, наполовину освещенной керосиновой лампой, на второй этаж.


"Я знаю дорогу. Я была здесь сегодня днем, - прошептала она своему спутнику. "Это последняя лекция, которую он прочтет перед тем, как отправиться в Иудею; или, другими словами, сбежать с деньгами, которые ему удалось наколдовать из кошельков других людей, в свои собственные".


Дверь комнаты, для которой они готовили, на втором этаже, была открыта, возможно, из-за жары. Открылся вид на двойной ряд бланков, на которых сидели около восьми или десяти человек в позах поглощенных слушателей. Их лица были обращены вверх, как будто они смотрели на проповедника в дальнем конце комнаты, и на них было то выражение восторженного, болезненного интереса, которое иногда можно увидеть на лицах конгрегации сторонников возрождения, прежде чем тлеющее возбуждение разразится пламенем.


Когда Лавдей и ее спутник поднимались по последнему пролету лестницы, до их слуха донесся голос проповедника - полный, впечатляющий, звучный; и, стоя на небольшой внешней площадке, можно было мельком увидеть этого проповедника через щель в полуоткрытой двери.


Он был высоким, величественно выглядящим мужчиной лет сорока пяти, с коротко подстриженными седыми волосами, черными бровями и удивительно светлыми и выразительными глазами. В целом его внешность соответствовала его голосу: это был голос человека, рожденного, чтобы влиять, вести за собой, управлять толпой.


ЧЕЛОВЕК, РОЖДЕННЫЙ, ЧТОБЫ ВЛИЯТЬ.


Из соседней комнаты вышел мальчик и почтительно спросил Лавдей, не хочет ли она зайти и послушать лекцию. Она покачала головой.


"Я не могла выносить жару", - сказала она. "Будьте добры, принесите нам сюда стулья".


Лекция, очевидно, подходила к концу, и Лавдей с мистером Клэмпом, сидя снаружи и слушая, не могли удержаться от трепета восхищения искусной манерой, с которой проповедник вел своих слушателей от одной риторической фигуры к другой, пока не была достигнута ораторская кульминация.


"Этот человек - прирожденный оратор, - прошептала Лавдей, - и в дополнение к силе голоса обладает силой взгляда. Эта аудитория так же полностью загипнотизирована им, как если бы они отдались профессиональному гипнотизеру ".


Судя по той части речи, которая дошла до их ушей, проповедник был членом одной из многих сект, известных под общим названием "милленаризм". Его темой был Аполлион и великая битва при Армагеддоне. Он описал это так живо, как будто сражение происходило у него на глазах, и едва ли будет преувеличением сказать, что он заставил пушечный рев звучать в ушах его слушателей и мучительные крики раненых выть в них. Он нарисовал ужасающую картину кровавой бойни на том поле битвы текущая, как река, через равнину, с искалеченными людьми и лошадьми, с хищными птицами, налетающими со всех сторон, и крадущимися тиграми и леопардами, выползающими из своих горных логовищ. "И все это время, - сказал он, внезапно повысив голос с шепота до полного волнения тона, - спокойно взирая на поле бойни, нахмурив брови и скрестив руки на груди, стоит император Аполлион. Аполлион, я что-то сказал? Нет, я дам ему его настоящее имя, имя, под которым он будет раскрыт в тот ужасный день, Наполеон! В тот день Наполеон станет воплощением сатанинского величия. Внезапно из тумана выйдет он, высокая темная фигура, с нахмуренными бровями и твердо сжатыми губами. Мужчина, чтобы править, мужчина, чтобы водить, мужчина, чтобы убивать! Аполлион могущественный, Наполеон императорский, они - одно и то же ...


Тут рыдание и сдавленный вскрик одной из женщин на передних сиденьях прервали беседу и послали маленького мальчика, который исполнял обязанности служки, в комнату со стаканом воды.


"Эта проповедь уже звучала раньше", - сказала Лавдей. "Теперь вы не можете понять происхождение призрака на Фаунтейн-лейн?"


"Истерика подхватывает, сейчас сбежала еще одна женщина", - сказал мистер Клэмп; "давно пора положить конец такого рода вещам. Пирсон должен быть здесь через минуту со своим ордером."


Едва эти слова слетели с его губ, как тяжелые шаги на лестнице возвестили, что Пирсон и его ордер уже близко.


"Не думаю, что я могу быть чем-то еще полезна", - сказала Лавдей, вставая, чтобы уйти. "Если вы захотите прийти ко мне завтра утром в мой отель в десять часов, я расскажу вам, шаг за шагом, как я пришел к выводу, что украденный чек связан с "нелепым призраком"".


"У нас была потасовка - сначала он показал, что умеет драться", - сказал мистер Клэмп, когда ровно в десять часов на следующее утро он навестил мисс Брук в "Метрополе". "Если бы у него было время собраться с мыслями и позвать на помощь кого-нибудь из людей в той комнате, я искренне верю, что с нами обошлись бы грубо, и он, в конце концов, мог бы ускользнуть у нас из рук. Удивительно, какую власть эти "прирожденные ораторы", как вы их называете, имеют над умами определенного порядка ".


"Ах, да", - задумчиво ответила Лавдей. "мы достаточно бойко говорим о "магнетическом влиянии", но едва ли осознаем, насколько буквально верна эта фраза. Мое твердое мнение, что "лидеры людей", как их называют, обладают такой же абсолютной и подлинной гипнотической силой, как любой современный французский эксперт, хотя, возможно, она используется менее сознательно. Теперь расскажите мне о Роджерсе и Марии Лайл."


"Роджерс сбежал, как вы и ожидали, с шестьюстами фунтами, которые он был так любезен обналичить для своего преподобного коллеги. Якобы он отправился в Иудею, чтобы собрать избранных, как он выразился, под одним знаменем. На самом деле он отплыл в Нью-Йорк, где, благодаря телеграмме, он будет арестован по прибытии и отправлен обратно обратной посылкой. Мария Лайл была арестована этим утром по обвинению в краже чека у миссис Тернер. Кстати, мисс Брук, я думаю, почти жаль, что вы не завладели ее дневником, когда у вас была такая возможность. Это было бы бесценной уликой против нее и ее негодяев-коллег ".


"Я не видел ни малейшей необходимости в этом. Помните, что она не принадлежит к преступному сословию, а религиозный энтузиаст, и когда ее будут защищать, она сразу же сознается и сослается на религиозные убеждения как на смягчающее обстоятельство - по крайней мере, если ей хорошо посоветуют, она так и сделает. Я никогда не читал ничего, что более откровенно раскрывало бы, чем этот дневник, вред, который сенсационное учение этих милленаристов наносит в настоящий момент. Но я не должен отнимать у вас время морализаторством. Я знаю, вам не терпится узнать, что в первую очередь привело меня к отождествлению милленаристского проповедника с получателем краденого имущества."


"Да, это все; я хочу знать о призраке; это то, что меня интересует".


"Я ХОЧУ ЗНАТЬ О ПРИЗРАКЕ".


"Очень хорошо. Как я уже говорил вам вчера днем, первое, что поразило меня как примечательное в этой истории о привидениях, - это воинственный характер призрака. Можно ожидать, что эмоционально религиозные люди, такие как Фрир и его жена, будут видеть видения, но также ожидается, что эти видения будут разделять природу этих эмоций и будут несколько призрачными и экстатичными. Мне казалось несомненным, что этот наполеоновский призрак должен иметь какое-то религиозное значение для этих людей. Именно это убеждение заставило мои мысли устремиться в направлении милленаристы, которые придали религиозное значение (хотя и не слишком вежливое) имени Наполеона, воплотив злого Аполлиона в лице потомка великого императора и наделив его всеми качествами его прославленного предка. Я зашел к фрирам, заказал пару ботинок, и пока мужчина снимал с меня мерки, я задал ему несколько очень точных вопросов об этих милленаристских представлениях. Мужчина поначалу много увиливал, но в конце концов был вынужден признать, что он и его жена были милленаристы в глубине души, что, на самом деле, молитвенное собрание, на котором впервые появился призрак Наполеона, было милленаристским и проводилось человеком, который когда-то был уэслианским проповедником в часовне на Гордон-стрит, но который был отстранен от своих обязанностей там, потому что его учение было признано несостоятельным. Фрир далее заявил, что этого человека так любили, что многие члены конгрегации пользовались любой представившейся возможностью присутствовать на его служениях, некоторые открыто, другие, как он сам и его жена, тайно, чтобы не обидеть старейшин и служителей их церкви ".


"И связи с сапожным ремеслом страдают пропорционально", - засмеялся мистер Кламп.


"Именно. Посещение уэслианской часовни на Гордон-стрит и беседа со служителем часовни позволили мне завершить историю этого замкнутого проповедника, преподобного Ричарда Стила. От этого служителя я узнал, что некий старейшина их церкви, по имени Джон Роджерс, отошел от их общины, связав свою судьбу с Ричардом Стилом, и что теперь они вдвоем разъезжают по стране, проповедуя, что конец света наступит в четверг, 11 апреля 1901 года, и что за пять лет до этого события, а именно 5 марта, 1896 сто сорок четыре тысячи живых святых были бы вознесены на небеса. Они также объявили, что этот перевод будет происходить в земле Иудеи, что вскоре святые со всех частей света поспешат туда, и что в связи с этим событием было создано общество по предоставлению домов - полагаю, целой серии - для множества людей, которые в противном случае остались бы бездомными. Также (это очень важный момент), что подписки на это общество были бы с радостью получены любым джентльменом. Я зашел так далеко в своем расследовании о призраках, когда вы пришли ко мне, принеся украденный чек с карандашными цифрами - 144 000."


"Ах, я начинаю понимать!" - пробормотал мистер Клэмп.


"Мне сразу пришло в голову, что человеку, который мог заставить людей увидеть воплощение своей мысли по своему желанию, было бы совсем нетрудно повлиять на другие умы, столь же восприимчивые к нарушению десяти заповедей. Мне кажется, мир изобилует людьми, которые немногим больше чистых листов бумаги, на которых сильная рука может записать все, что пожелает, - истеричные субъекты, как назвали бы их врачи; гипнотические субъекты, как сказали бы другие; на самом деле грань, отделяющая истерическое состояние от гипнотического, очень размыта. Итак, теперь, когда я увидел ваш украденный чек, я сказал себе: "Где-то в том загородном доме викария есть чистый лист бумаги, главное - найти его ".


"Ах, сплетни доброй миссис Браун облегчили тебе там работу".


"Так и было. Она не только дала мне полное изложение истории людей в стенах дома викария, но и добавила к этой истории столько графических штрихов, что они жили и двигались до меня. Например, она рассказала мне, что у Марии Лайл была привычка говорить о миссис Тернер как "Дитя Алой женщины", "Дочь Вавилона", и сообщил мне множество других мельчайших подробностей, которые позволили мне, так сказать, увидеть Марию Лайл, выполняющую свои повседневные обязанности, неохотно оказывающую услуги своей хозяйке, ненавидящую ее в глубине души как члена развращенная вера и мнение, что она служит Богу, лишая ее части своего богатства, чтобы посвятить его тому, что казалось ей святым делом. Здесь я хотел бы зачитать вам две записи, которые я скопировал из ее дневника под датами соответственно 3 августа (день, когда был утерян чек) и 7 августа (следующее воскресенье), когда Мария, без сомнения, нашла возможность встретиться со Стилом на каком-то молитвенном собрании в Брайтоне."


Здесь Лавдей достала свою записную книжку и прочитала из нее следующее:


"Сегодня я испортил египтян! У Дочери Вавилона отобрали то, что могло бы увеличить силу Зверя!'


"И снова, под датой 7 августа, она пишет:


"Сегодня я вручил моему любимому пастору то, чего я лишился в "Дочери Вавилона". В нем было пусто, но он сказал мне, что заполнит его, чтобы каждый из 144 000 избранных стал богаче на один пенни. Благословенная мысль! это дело моих самых недостойных рук.'


"Замечательный фарраго, этот дневник искаженной фразеологии Священного Писания - дикие восхваления любимого пастора и нездоровый экстаз, который, как можно было бы подумать, может быть результатом только больного мозга. Мне кажется, что Портленд или Бродмур и служение трезвомыслящего капеллана, возможно, самое счастливое, что могло выпасть на долю Марии Лайл в этот период ее карьеры. Думаю, мне следует упомянуть в этой связи, что, когда вчера днем на религиозной службе (ради посещения которой я немного отложил свою поездку в Ист-Даунс) я услышал, как Стил произносил пылкую хвалебную речь тем, кто укрепил его силы в борьбе, которую, как он знал, ему вскоре выпадет вести против Аполлиона, я не удивился слабоумным личностям вроде Марии Лайл, поддавшимся влиянию такого красноречия, устанавливающим для себя новые стандарты добра и неправды ."


"Мисс Брук, еще один или два вопроса. Можете ли вы каким-либо образом объяснить внезапную выплату миссис Долги Тернера - обстоятельство, которое поначалу немного сбило меня с толку?"


"Миссис Браун объяснила суть дела достаточно просто. Она сказала, что день или два назад, когда она шла по другую сторону изгороди дома викария, а муж и жена в саду, как обычно, ссорились из-за денежных вопросов, она услышала, как мистер Тернер возмущенно сказал: "Всего неделю или две назад я дал вам почти 500 фунтов стерлингов, чтобы оплатить ваши долги в Брайтоне, а теперь пришел еще один счет ".


"ССОРЫ, КАК ОБЫЧНО".


"Ах, это все достаточно ясно. Еще один вопрос, и я закончил. Я не сомневаюсь, что в вашей теории о гипнотической силе (бессознательно используемой) таких людей, как Ричард Стил, что-то есть, хотя, в то же время, она кажется мне немного надуманной. Но даже признав это, я не понимаю, как вы объясняете, что девушка, Марта Уоттс, видела призрака. Она не присутствовала на молитвенном собрании, на котором был вызван призрак, и, похоже, никоим образом не вступала в контакт с преподобным Ричардом Стилом ".


"Вам не кажется, что видения призраков так же заразны, как скарлатина или корь?" ответила Лавдей с легкой улыбкой. "Пусть один член семьи увидит очень индивидуальное и легко описываемое привидение, подобное тому, которое видели эти добрые люди, и десять к одному, что другие в том же доме увидят его до конца недели. У всех нас есть привычка утверждать, что "видеть - значит верить". Не думаете ли вы, что верно и обратное высказывание, и что "верить - значит видеть"?


ПРОПАЛ!


"Итак, мисс Брук, если это вас не вдохновит, я не знаю, что вас вдохновит", - сказал мистер Дайер. И, взяв листовку, лежавшую на его письменном столе, он прочитал вслух следующее:


"Вознаграждение в пятьсот фунтов.-С понедельника, 20 сентября, пропала Ирене, единственная дочь Ричарда Голдинга, из Лэнгфорд-Холла, Лэнгфорд-Кросс, Лестершир. 18 лет, рост пять футов семь дюймов; темные волосы и глаза, оливковый цвет лица, мелкие черты лица; была одета, когда выходила из дома, в темно-синий костюм для прогулок из саржи и белую соломенную матросскую шляпу, отделанную кремовой лентой. Носили украшения: простую золотую брошь, кожаный ремешок-браслет с маленькими часами, а на безымянном пальце левой руки кольцо "маркиза", состоящее из одного крупного бриллианта, окруженного двенадцатью рубинами. В последний раз его видели около десяти часов утра 20-го числа выходящим из парка Лэнгфорд-Холл на главную дорогу, ведущую к Лэнгфорд-Кросс. Вышеуказанное вознаграждение будет выплачено любому, кто предоставит такую информацию, которая приведет к возвращению молодой леди в ее дом; или части вознаграждения, в зависимости от ценности полученной информации. Все сообщения следует направлять старшему инспектору полицейского участка на Лэнгфорд-Кросс."


"В последний раз его видели 20 сентября!" - воскликнула Лавдей, когда мистер Дайер закончил чтение. "Да ведь это было десять дней назад! Вы хотите сказать, что вознаграждение не стимулировало энергию местной полиции и давным-давно не наводило их на след пропавшей девушки?"


"Это, без сомнения, подстегнуло их энергию, поскольку местные газеты изобилуют сообщениями о том, каким образом вся страна вокруг Лэнгфорда была перевернута с ног на голову в целом. Каждая река, дальняя и ближняя, была прочищена; каждое дерево прочищено; каждый железнодорожный чиновник на каждой станции на мили вокруг был доведен почти до безумия постоянными перекрестными допросами. Но все без толку. Это дело остается такой же великой тайной, как и прежде. Несколько детей, которые случайно проходили мимо, видели, как девочка выходила из парка на хай-роуд, но после этого она, кажется, исчезла так бесследно, как будто земля разверзлась, чтобы принять ее ".


"Не могут ли ее собственные люди предположить какой-либо возможный мотив для ее столь внезапного ухода из дома?"


"Похоже, что нет; они, похоже, абсолютно неспособны назвать какую-либо причину ее необычного поведения. Сегодня утром я получил письмо от инспектора Рамзи, в котором он просит меня привлечь вас к расследованию. У мистера Голдинга не будет ни малейших возражений против того, чтобы вы остались в Холле и тщательно расследовали это дело. Рамзи говорит, что вполне возможно, что они сосредоточили слишком много внимания на поисках за пределами дома, и что многообещающее поле для расследования может находиться внутри ".


"Им следовало подумать об этом раньше", - резко сказала Лавдей. "Я надеюсь, вы отказались от дела. Вот вам и деревенский инспектор до мозга костей! Он будет держать дело в своих руках до тех пор, пока есть шанс на успех; затем, когда оно станет практически безнадежным, передаст его вам, просто чтобы скрыть свой собственный провал за счет вашего."


"Да", - медленно произнес мистер Дайер. "Я полагаю, что это все. Но все равно, в последнее время дела шли вяло - расходы велики - если вы думали, что был призрачный шанс ...


"Через десять дней!" - перебила мисс Брук, - "когда в доме воцарится рутина, и у каждого будет своя история, а всевозможные мелкие детали будут фальсифицированы или замазаны! Уголовные дела подобны лихорадке; их следует рассматривать в течение двадцати четырех часов ".


"Да, я знаю", - раздраженно сказал мистер Дайер, - "но все же, как я уже говорил, дела идут вяло -"


"О, что ж, если я должна уйти, я должна уйти, и на этом все закончится", - покорно сказала Лавдей. "Я только говорю, что для чести управления было бы лучше, если бы вы отказались от такого безнадежного дела. Расскажите мне немного об этом мистере Ричарде Голдинге, кто и что он такое."


Настроение мистера Дайера снова стало безмятежным.


"Он очень богатый человек, - ответил он, - австралийский торговец; приехал в Англию около дюжины лет назад и обосновался в Лэнгфорд-холле. Однако шесть или семь лет назад он жил в Италии. По пути домой из Австралии он побывал в Италии, как и многие австралийцы, влюбился в хорошенькую девушку, с которой познакомился в Неаполе, женился на ней, и от нее у него родился этот единственный ребенок, Ирене, который в настоящий момент вызывает такую сенсацию ".


"Жива ли эта жена-итальянка?"


"Нет, она умерла незадолго до приезда мистера Голдинга в Англию. Он еще не женился снова, но, как я слышал, собирается это сделать. Леди, которую он намеревается сделать второй миссис Голдинг, - это некая миссис Гринхоу, вдова, которая в течение последнего года или около того была компаньонкой его дочери и экономкой у него самого."


"Возможно, мисс Ирене была не слишком довольна идеей иметь мачеху".


"Таков факт. Судя по всему, она и ее будущая мачеха совсем не ладили друг с другом. У мисс Ирен очень вспыльчивый, властный характер, и миссис Гринхоу, похоже, была совершенно неспособна держать себя с ней в руках. Она должна была покинуть холл в этом месяце, чтобы заняться приготовлениями к приближающейся свадьбе; однако исчезновение молодой леди, естественно, поставило дело в тупик."


"Вы знаете, мисс Голдинг забрала с собой какие-нибудь деньги?"


"Ах, кажется, никто не уверен в этом. Мистер Голдинг назначал ей щедрое содержание и не требовал никаких отчетов. Иногда в конце квартала ее кошелек был полон, иногда он был пуст еще до того, как ее квартальный чек был обналичен за неделю. Боюсь, вам придется обойтись без точной информации по этому самому важному пункту.


"У нее, конечно, были любовники?"


"Да; несмотря на ее вспыльчивый характер, она, похоже, была милой и наиболее привлекательной молодой женщиной, с ее наполовину австралийским, наполовину итальянским происхождением, и вскружила головы всем мужчинам в округе. Однако, похоже, только двое снискали хоть малейшее расположение в ее глазах - некий лорд Гильрой, которому принадлежит почти вся земля на мили вокруг Лэнгфорда, и молодой человек по имени Гордон Клив, единственный сын сэра Гордона Клива, богатого баронета. Девушка, похоже, на равных кокетничала с этими двумя; затем внезапно, по той или иной причине, она дает мистеру Прилепись к пониманию того, что его внимание ей неприятно, и недвусмысленно поощряй лорда Гиллероя. Гордон Клив не может спокойно смириться с таким обращением. Он угрожает застрелить сначала своего соперника, затем себя, затем мисс Голдинг; наконец, не делает ничего из этих трех вещей, но отправляется в трехлетнее кругосветное путешествие."


"Угрожает застрелить ее; отправляется в кругосветное путешествие", - подытожила Лавдей. "Вы знаете дату того дня, когда он покинул Лэнгфорд?"


"Да, это было 19-го; за день до исчезновения мисс Голдинг. Но Рамзи уже выследил его до Бриндизи; установил, что он поднялся на борт "Букингема", следовавшего в Александрию, и опроверг теорию о том, что он, по любой возможности, может быть связан с этим делом. Так что я бы не советовал вам искать улику в этом квартале."


"Я совсем не уверена в том, что где-то найду ключ к разгадке", - сказала Лавдей, вставая, чтобы уйти.


Она чувствовала себя не в лучшем настроении и была немного склонна возмущаться тем, что ей, так сказать, навязали дело в таких невыгодных условиях.


Ее последние слова мистеру Дайеру были почти первыми, с которыми она обратилась к инспектору Рамзи, когда ближе к концу дня он встретил ее на вокзале Лэнгфорд-Кросс. Рамзи был долговязым, костлявым шотландцем с волосами песочного цвета и медленной речью.


"Наши надежды сосредоточены на вас; мы верим, что вы нас не разочаруете", - сказал он вместо приветствия.


Использование им множественного числа заставило Лавдей повернуться в сторону высокого, симпатичного мужчины с удивительно откровенным выражением лица, который стоял рядом с инспектором.


"Я лорд Гиллерой", - сказал этот джентльмен, выходя вперед. "Вы позволите мне отвезти вас в Лэнгфорд-холл?" Мое такси ждет снаружи."


"Спасибо, одну минуту", - ответила Лавдей, снова поворачиваясь к Рамзи. "Теперь, не желаете ли вы, - сказала она, обращаясь к нему, - сообщить мне что-нибудь помимо фактов, которые вы уже сообщили мистеру Дайеру?"


"Нет-о", - медленно и наставительно ответил инспектор. "Я бы предпочел не склонять ваш разум в каком-либо направлении ни одной моей теорией". ("Было бы пустой тратой времени пытаться сделать такое", - подумала Лавдей.) "Единственный дополнительный факт, который я должен упомянуть, - это тот, который вы могли бы увидеть сами, как только прибыли в Холл, а именно, что мистер Голдинг держится с большим трудом - фактически, находится на грани срыва. Он не спал и получаса с тех пор, как его дочь ушла из дома, - серьезное дело для мужчины в его возрасте ".


На Лавдей лорд Гиллерой произвел благоприятное впечатление. Он дал ей представление о том, что она человек с сильным здравым смыслом и большой энергией. Его беседа была отмечена определенной сдержанностью. Хотя, однако, он явно отказался скрывать свое сердце, из нескольких вырвавшихся у него слов было легко понять, что, если поиски мисс Голдинг окажутся бесплодными, вся его жизнь будет разрушена.


Он не разделял желания инспектора Рамзи не навязывать Лавди какую-либо собственную теорию.


"Если бы у меня была теория, вы получили бы ее через минуту", - сказал он, пришпорив лошадь и быстро поехав по проселочной дороге. "Но, признаюсь, в настоящий момент у меня в голове совершенно пусто по этому поводу. У меня была дюжина теорий, и я был вынужден одну за другой отбросить их все. Я подозревал каждого по очереди, Клива, ее собственного отца (прости меня Господи!), ее предполагаемую мачеху, саму прислугу в доме, и обстоятельства, казалось, оправдывали их всех, одного за другим. Это сбивает с толку - это сводит с ума! И самое невыносимое из всего этого - сидеть здесь без дела, в то время как я бы прочесал землю из конца в конец, чтобы найти ее!"


Местность вокруг Лэнгфорд-холла, как и большинство охотничьих угодий Лестершира, была такой плоской, как будто по ней прошел гигантский каток. Сам зал представлял собой несколько внушительное готическое сооружение из грубого серого камня. Осенний пейзаж был очень серым и унылым, когда Лавдэй въехала в ворота парка и впервые увидела его между почти голыми вязами, которые росли по обе стороны от подъездной дорожки. В начале этого года начались штормы равноденствия, и проливные дожди помогли продвинуть их работу по уничтожению обломков. Зеленая лужайка парка была почти похожа на болото; а ручей с форелью, который протекал через него под углом, вздулся до самых берегов. Небо было свинцовым из-за собирающихся масс облаков; полет грачей, кружащих низко и хлопающих своими черными крыльями, с их скорбным карканьем довершал унылость сцены.


"Это дополняющая картина, - подумала Лавдей, - к запустению, которое должно царить в доме, где судьба его единственной дочери неизвестна - даже не догадывается".


Когда она вышла из дверей холла, вперед выскочил великолепный ньюфаундлендский пес. Лорд Гиллерой от души похвалил его.


"Это была ее собака", - объяснил он. "Мы тщетно пытались заставить его выследить свою хозяйку - у этих собак нет нюха гончих".


Он извинился, что не хочет входить в дом с Лавдей.


"Это как хранилище - катакомбы; я этого не вынесу", - сказал он. "Нет, я заберу свою лошадь"; это было сказано мужчине, который стоял и ждал. "Передайте мистеру Голдингу, что он обязательно примет меня утром".


Лавдей провели в библиотеку, где ее ждал мистер Голдинг. В сложившихся обстоятельствах не было необходимости скрывать ее имя и профессию, и она была объявлена просто как мисс Брук из Суда Линча.


Мистер Голдинг тепло приветствовал ее. Один взгляд на него убедил ее, что инспектор Рамзи не преувеличил рассказ о погибшем отце. Его лицо было бледным и изможденным; голова была опущена; голос звучал напряженно и слабо. Казалось, он не способен говорить ни о чем, кроме одной темы, которая занимала его мысли.


"Мы возлагаем нашу веру на вас, мисс Брук, - сказал он, - вы наша последняя надежда. А теперь скажи мне, что ты не отчаиваешься в возможности так или иначе положить конец этому ужасному напряжению. Еще день или два, и я загоню себя в гроб!"


"Мисс Брук, возможно, захочет выпить чаю и немного отдохнуть после долгого путешествия, прежде чем она начнет говорить?" - спросила дама, в этот момент вошедшая в комнату и направившаяся к ней. Лавдей могла только догадываться, что это миссис Гринхоу, поскольку мистер Голдинг был слишком занят, чтобы предпринять какую-либо попытку представиться.


Миссис Гринхоу была маленькой, хрупкой женщиной с пушистыми волосами и серо-зелеными глазами. Ее голос напоминал мурлыканье; в глазах - царапанье.


"Кошачье племя!" - подумала Лавдей. "бархатная лапа и спрятанный коготь - полная противоположность, я бы сказала, темпераменту мисс Голдинг".


Мистер Голдинг вернулся к единственной теме, которая была ему по сердцу.


"Я не сомневаюсь, что вам дали фотографию моей дочери", - сказал он, - "но это, я считаю, гораздо лучшее сходство". Здесь он указал на портрет в пастельных тонах, который висел над его письменным столом. Это была большеглазая, красивая девушка восемнадцати лет с удивительно милым выражением вокруг рта.


Миссис Гринхоу снова вмешалась. "Я думаю, если вы не возражаете, что я так говорю, - сказала она, - вы бы слегка ввели мисс Брук в заблуждение, если бы заставили ее думать, что это идеальное сходство с дорогим Рене. Как бы я ни любила эту милую девушку, - тут она повернулась к Лавдей, - я вынуждена признать, что редко или никогда не видела у нее такого милого выражения лица".


Мистер Голдинг нахмурился и резко сменил тему.


"Скажите мне, мисс Брук, - сказал он, - каким было ваше первое впечатление, когда вам представили факты по делу? Мне говорили, что первое впечатление от вас, как правило, безошибочно."


Лавдей парировала вопрос.


"В настоящее время я не уверена, что располагаю всеми фактами", - ответила она. "Есть один или два вопроса, которые я особенно хочу задать - вы должны простить меня, если они покажутся вам немного не относящимися к рассматриваемому делу. Прежде всего, я хочу знать, имело ли место какое-либо официальное прощание между вашей дочерью и мистером Гордоном Кливом?"


"Я думаю, что нет. Между ними возникла внезапная прохладца, и молодой человек ушел, даже не пожав мне руку ".


"Я боюсь, что между Кливсами и вами произошел непоправимый разрыв из-за необычного обращения дорогого Рене с Гордоном", - сладко сказала миссис Гринхоу.


"Не было никакого экстраординарного обращения", - сказал мистер Голдинг, теперь почти в гневе. "Моя дочь и мистер Клив были хорошими друзьями - не более того, уверяю вас, - пока однажды Рене не увидела, как он жестоко избивает одного из своих сеттеров, а после этого она зарезала его насмерть - не захотела иметь с ним ничего общего".


"Маддалена рассказала инспектору Рамзи, - все так же ласково сказала миссис Гринхоу, - что вечером перед отъездом Гордона Клива из Лэнгфорда дорогой Рене получил от него записку -"


"Которые она бросила нераспечатанными в огонь", - закончил мистер Голдинг.


"Кто такая Маддалена?" - перебила Лавдей.


"Горничная моей дочери. Я привез ее из Неаполя двенадцать лет назад в качестве медсестры, и когда Рене подросла, она, естественно, приступила к своим обязанностям горничной Рене. Она милое, преданное создание; ее тетя была медсестрой матери Рене ".


"Возможно ли, чтобы Маддалене было приказано прислуживать мне, пока я в доме?" - спросила Лавдей, поворачиваясь к миссис Гринхоу.


"Конечно, если ты этого хочешь. В то же время я предупреждаю вас, что она сейчас не в особенно дружелюбном расположении духа и, скорее всего, будет угрюмой и непочтительной, - ответила леди.


"Маддалена обычно не похожа ни на то, ни на другое, - укоризненно сказал мистер Голдинг, - но сейчас она немного на себя не похожа. Правда в том, что полиция подвергла всех слуг чересчур строгому перекрестному допросу по вопросам, о которых они не могли иметь абсолютно никакого представления, а Рамзи так резко набросился на Лену, что девушка почувствовала себя оскорбленной, стала угрюмой и отказалась раскрывать рот ".


"С ней нужно обращаться разумно. Я полагаю, у нее было разбито сердце, когда мисс Голдинг не вернулась со своей утренней прогулки?"


Ответить помешало появление слуги с телеграммой в руке.


Мистер Голдинг разорвал его и дрожащим голосом прочел вслух следующее:


"Некто, отвечающий описанию вашей дочери, был замечен вчера на Елисейских полях, но исчез до того, как ее смогли задержать. Следите за прибытиями в Фолкстон и Дувр."


Телеграмма была датирована из Парижа и была от мсье Дюло из парижской полиции. Волнение мистера Голдинга было жалким.


"Великие небеса! возможно ли это? " - воскликнул он, приложив руку ко лбу, как будто был ошеломлен. "Я отправлюсь в Дувр - нет, думаю, в Париж, немедленно". Он, пошатываясь, поднялся на ноги, оглядываясь вокруг ошеломленным и сбитым с толку образом. С таким же успехом он мог бы говорить о том, чтобы отправиться на Луну или полярную звезду.


"Прошу прощения, - сказала Лавдей, - инспектор Рамзи - тот человек, который должен разобраться с этой телеграммой. Это следует отправить ему немедленно ".


Мистер Голдинг откинулся на спинку стула, дрожа с головы до ног.


"Я думаю, вы правы", - еле слышно сказал он. "Я могу сломаться и упустить возможный шанс".


Затем он еще раз повернулся к мужчине, который стоял, ожидая распоряжений, и попросил его отвести в конюшню самую быструю лошадь и немедленно ехать с телеграммой инспектору.


"И, - добавил он, - на обратном пути зайдите в замок, повидайтесь с лордом Гиллероем и сообщите ему новости". Он повернул умоляющее лицо к Лавдей. "Это хорошие новости - вы считаете это хорошими новостями, не так ли?" жалобно спросил он.


"Не стоит слишком полагаться на это, не так ли?" - спросила миссис Гринхоу. "Видите ли, было так много ложных тревог - если я могу использовать это слово".- Это было сказано Лавдей.- "Три раза на прошлой неделе мы получали телеграммы из разных уголков страны, в которых говорилось, что видели дорогую Рене - то здесь, то там, я думаю, что по миру бродит немало девушек, похожих на нее".


"Платье, несомненно, имеет к этому какое-то отношение", - ответила Лавдей. - "оно не очень примечательное. Тем не менее, мы должны надеяться на лучшее. Возможно, конечно, что в этот самый момент молодая леди может быть на пути домой с полным объяснением того, что казалось необычным поведением с ее стороны. Теперь, если вы мне позволите, я пойду в свою комнату. И не могли бы вы, пожалуйста, отдать приказ, чтобы Маддалена последовала за мной туда как можно быстрее?"


Мысли Лавдей были очень заняты, когда в тишине своей комнаты она опустилась в мягкое кресло у камина. Дело, которому она так неохотно посвятила свое внимание, начинало представлять некоторые интересные сложности. Она пропустила мимо ушей действующих лиц маленькой драмы, которая, как она могла только надеяться, не закончится трагедией. Отец с разбитым сердцем; будущая мачеха с ее кошачьими наклонностями; верная служанка; любовница с жестоким характером; энергичная девушка с открытым лицом; каждый по очереди получал свою порцию внимания.


"На этого человека можно положиться в чрезвычайной ситуации", - сказала она себе, позволив своим мыслям немного дольше задержаться на лорде Гиллерое, чем на остальных. "У него, я должен сказать, хорошая голова на плечах и -"


Но тут стук в дверь заставил ее задуматься, и в ответ на ее "войдите" дверь открылась и вошла горничная Лена.


Это была высокая, черноглазая, темнокожая женщина лет тридцати, одетая в аккуратное платье из черной материи. Двенадцать лет семейной жизни в Англии значительно изменили внешние признаки ее национальности; золотой кинжал, который удерживал на месте густую прядь волос, и массивное кольцо с камеей римской огранки на безымянном пальце правой руки были, пожалуй, единственными вещами, отличавшими ее внешность от внешности обычной английской горничной. Возможно, как правило, у нее было приятное, улыбающееся выражение лица. Однако на мгновение ее лицо омрачила угрюмая гримаса, которая ясно говорила: "Я здесь во многом против своей воли и намерена оказать вам самую нежелательную из услуг".


Лавдей почувствовала, что ее нужно немедленно взять в руки.


"Вы, я полагаю, горничная мисс Голдинг?" она сказала коротким, резким тоном.


"Да, мадам". Это в медленном, угрюмом.


"Очень хорошо, будь добр, расстегни этот чемодан и открой мою несессер. Я рад, что вы прислуживаете мне, пока я здесь. Полагаю, вы никогда раньше в своей жизни не изображали служанку у леди-детектива?"


"Никогда, мадам". Это в еще более угрюмом тоне, чем раньше.


"Ах, это будет для вас новым опытом, и я надеюсь, что он также принесет пользу. Скажи мне, ты копишь деньги, чтобы жениться?"


Лена, на коленях развязывающая чемодан, вздрогнула и посмотрела вверх.


"Откуда мадам это знает?" - спросила она, Лавдей указала на кольцо с камеей на безымянном пальце. "Я только предполагала о такой возможности", - ответила она. "Ну, а теперь, Лена, я собираюсь сделать тебе предложение. Я дам вам пятьдесят фунтов - пятьдесят, помните, английским золотом, - если вы раздобудете для меня определенную информацию, которая мне потребуется для продолжения моей работы здесь.


Угрюмое выражение на лице Лены стало еще мрачнее.


"Я служанка этого дома", - ответила она, еще ниже склоняясь над чемоданом. - "Я не продаю его секреты даже за английское золото".


"Но я хочу купить не секреты дома вашего хозяина - нет, и не чьи-либо еще секреты; я только хочу, чтобы вы раздобыли для меня определенную информацию, которую я мог бы легко раздобыть сам, если бы оказался на месте происшествия немного раньше. И информация, которую я хочу, касается не кого-то внутри дома, а кого-то за его пределами - мистера Гордона Клива."


Угрюмое выражение на лице Лены сменилось выражением глубокого, невыразимого облегчения.


"Мистер Гордон Клив!" - повторила она. "О-о, за пятьдесят фунтов я обязуюсь предоставить мадам много информации о нем; я знаю некоторых слуг в доме сэра Гордона. Я также знаю мать камердинера мистера Клива, которая отправилась с ним в кругосветное путешествие."


"Хорошо. Итак, тогда это выгодная сделка. Теперь, Лена, скажи мне честно, этот мистер Клив твой большой любимец?"


"Со мной! Ах, Боже упаси, мадам! Он мне никогда не нравился; я обычно говорил мисс Рене, когда приносил ей его цветы и записки: "Не имейте с ним ничего общего, он жесток, у него плохое сердце ".


"Ах, да; я прочел все это на твоем лице, когда упомянул его имя. Теперь я хочу, чтобы вы в первую очередь сделали для меня, это выяснили, как этот молодой человек провел последний день своего пребывания в Лэнгфорде. Я хочу, чтобы вы принесли мне отчет о его действиях - как можно более точный отчет - 18 числа этого месяца ".


"Я сделаю все, что в моих силах, мадам".


"Очень хорошо. Теперь есть кое-что еще. Вы были бы сильно удивлены, если бы я сказал вам, что молодой человек не отплыл на "Букингеме" из Бриндизи, как обычно предполагается?"


"Мадам! Инспектор Рамзи сказал, что он без сомнения установил, что мистер Клив поднялся на борт "Букингема" в Бриндизи!"


"Ах, подняться на борт - это одно, а отправиться в плавание - совсем другое! Теперь послушай, Лена, очень внимательно то, что я собираюсь сказать. Я ежедневно ожидаю получения какой-либо чрезвычайно важной информации, касающейся передвижений этого джентльмена, и я, возможно, захочу, чтобы кто-нибудь немедленно отправился в Париж, возможно; или, возможно, во Флоренцию или Неаполь, чтобы проверить эту информацию: не могли бы вы сделать это для меня?- конечно, я бы снабдил вас деньгами и полной информацией о вашем путешествии ".


По лицу Лены пробежал румянец удовольствия.


"Да, мадам", - ответила она. "Если бы вы могли получить разрешение моего хозяина на то, чтобы я поехала".


"Я обязуюсь это сделать". Она на мгновение задумалась, затем добавила немного неуверенно, внимательно наблюдая за лицом Лены, когда она задавала вопрос: "Я полагаю, мисс Голдинг внешне напоминала свою мать-Я не вижу никакого сходства между ее портретом и ее отцом ".


Теперь угрюмость и величавость Лены исчезли вместе с ней, и, как только речь зашла о ее няньке, она снова стала добросердечной, полной энтузиазма итальянкой. Она стала многословной в описании своей дорогой мисс Рене, ее красоты, ее очаровательных привычек, которые она полностью объясняла итальянской кровью, которая текла в ее жилах; и анекдот за анекдотом она рассказывала о счастливом времени, когда они жили среди озер и гор ее родной земли.


В комнате становилось все темнее и темнее, пока она быстро сплетничала, и вскоре по всему дому прозвенел звонок для переодевания.


"А теперь зажги свечи", - сказала Лавдей, вставая со своего места у камина. "Опусти шторы и отгородись от этого унылого осеннего пейзажа, меня от него бросает в дрожь!"


Вполне возможно, что так и будет. Черные тучи выполнили свою угрозу, и теперь дождь хлестал потоками по стеклам. Высокий платан прямо за окном жалобно скрипел и стонал в ответ на ветер, который со свистом налетал из-за угла дома, а между раскачивающимися вязами, на которых почти не было листьев, Лавдей смогла мельком увидеть серый, извилистый ручей с форелью, который теперь разлился до предела и угрожал выйти из берегов.


Ужин в тот вечер соответствовал мраку, который царил в доме внутри и снаружи; хотя телеграмма из Парижа, казалось, пробила луч надежды, мистер Голдинг, очевидно, боялся слишком доверять ей.


"Как говорит миссис Гринхоу, "у нас было так много разочарований", - печально сказал он, занимая свое место за столом. "Появилось так много ложных улик - ложных запахов. Рамзи сразу же вступил в контакт с полицией в Булони и Кале, а также в Дувре и Фолкстоне. Мы можем только молиться, чтобы из этого что-нибудь вышло!"


"И дорогой лорд Гиллерой, - вмешалась миссис Гринхоу своим мягким, мурлыкающим голосом, - немедленно отправился в Париж. У молодого человека такой огромный запас энергии, и он думает, что может выполнять работу полиции лучше, чем они сами ".


"Вряд ли это справедливый способ выразить это, Клэр", - раздраженно перебил мистер Голдинг. "он всей душой работает с полицией и считает целесообразным, чтобы кто-то, представляющий меня, находился в Париже на случай возникновения чрезвычайной ситуации; также он хочет сам допросить Дюло относительно внезапного появления и исчезновения моей дочери на улицах Парижа. Гиллерой, - тут он повернулся к Лавдей, - преданно привязан к моей дочери, и - Почему, Дриада, в чем дело, старина? вниз, вниз! Не рычите и не скулите таким жалким образом ".


Он прервался, чтобы адресовать эти слова Ньюфаундленду, который до этого момента удобно растянулся на коврике у камина перед огнем, но который теперь внезапно вскочил на ноги, навострив уши, и издал протяжное рычание, закончившееся чем-то похожим на скулеж.


"Возможно, это лиса, пробегающая рысью мимо окна", - сказала миссис Гринхоу, хлеща собаку своим кружевным носовым платком. Но Дриаду было не так-то легко покорить. Опустив нос к земле, он беспокойно принюхивался к тяжелым шторам, которые наполовину закрывали высокие французские окна комнаты.


"Очевидно, что-то его встревожило. Почему бы не выпустить его в сад?" сказала Лавдей. И мистер Голдинг со словами "Эй, Дриада, иди и найди!" открыл окно и выпустил собаку в ветреную темноту.


Ужин в тот вечер был коротким. Было легко видеть, что только огромным усилием воли мистер Голдинг сохранил свое место за столом и даже сделал вид, что ест.


В конце ужина Лавдей попросила выделить ей тихий уголок, чтобы написать несколько деловых писем, и мистер Голдинг проводил ее в библиотеку.


"Я думаю, вы найдете здесь все, что вам нужно", - сказал он со вздохом, ставя для нее стул у дамского дивана. "Это был любимый уголок Рене, а вот последние цветы, которые она собрала - мертвые, все мертвые, но я не позволю их трогать!" Он резко замолчал, поставил вазу с засохшими астрами, которую держал в руке, и вышел из комнаты, предоставив Лавдей пользоваться ручкой Рене, чернилами, бумагой и блокнотом для промокания.


Вскоре Лавдей погрузилась в свои деловые письма. Время летело быстро, и только когда часы на каминной полке пробили десять, она подумала о том, что, возможно, пора ложиться спать в Холле.


Что-то еще, кроме боя часов, почти одновременно привлекло ее внимание - скулеж и царапанье собаки у одного из окон. Они, как и двери в столовой, открывались как двери на внешнюю веранду. Однако они были плотно закрыты ставнями, и Лавдей пришлось вызвать слугу, чтобы тот расстегнул патентованную застежку.


Как только открылось окно, в комнату ворвалась Дриада, облепленная грязью, с каждого волоска которой капала вода.


"Должно быть, он был в ручье", - сказал лакей, пытаясь надеть на собаку ошейник и вывести ее из комнаты.


"Остановитесь! минуточку! - воскликнула Лавдей, потому что ее взгляд привлекло что-то, висящее клочьями в зубах собаки. Она склонилась над ним, поглаживая и успокаивая его, и ухитрилась распутать эти лоскутки, которые при ближайшем рассмотрении оказались несколькими рваными кусками темно-синей саржи.


"Вы почти закончили писать письма, мисс Брук?" - спросил мистер Голдинг, в этот момент входя в комнату.


Вместо ответа Лавдей показала обрывки голубой саржи. Его лицо стало пепельно-белым; он не нуждался в объяснениях; эти клочья и мокрая собака, казалось, рассказывали сами за себя.


"Великие небеса!" он закричал: "Почему я не последовал за собакой! Необходимо немедленно провести обыск. Возьмите людей, фонари, веревки, лестницу - собака тоже пригодится ".


Им овладела ужасная энергия. "Найди, Дриада, найди!" он крикнул собаке, а затем, без шляпы и в тонких ботинках, как был, бросился в темноту, за ним по пятам следовала Дриада.


Менее чем через пять минут за ним последовали все мужчины-слуги дома с фонарями, веревками и лестницей, достаточно длинной, чтобы переплыть ручей. Ветер стих, дождь прекратился, и водянистый полумесяц с трудом пробивался сквозь тонкие, летящие облака. Лавдей и миссис Гринхоу, стоя под верандой, смотрели, как мужчины исчезают в направлении форельного ручья, куда привела их Дриада. Время от времени до них сквозь ночную тишину доносились крики: "Сюда!" - "Нет, сюда!""вместе с резким лаем дриады и случайными отдаленными вспышками фонаря в яблочко". Только примерно через полчаса один из мужчин прибежал обратно в дом с серьезным белым лицом и жалкой историей. Он хотел что-нибудь, что могло бы послужить носилками, сказал он приглушенным тоном, - дубовая ширма с двойным изгибом в холле подошла бы - и, пожалуйста, в какую комнату нужно было отнести "это"?-


На следующий вечер мистер Дайер получил пространное послание от мисс Брук, в котором говорилось следующее:-


"ЛЭНГФОРД ХОЛЛ.


"Это дополнение к моей телеграмме часовой давности, в которой я сообщаю вам об обнаружении тела мисс Голдинг в ручье, протекающем по территории ее отца. Мистер Голдинг сам опознал тело и сейчас находится в глубоком обмороке. В настоящий момент представляется довольно сомнительным, будет ли он в состоянии давать показания на следствии, которое состоится завтра. Мисс Голдинг, похоже, одета так же, как была, когда выходила из дома, за одним примечательным исключением - кольцо "маркиза" исчезло с безымянного пальца ее левой руки, и вместо него она носит простое золотое обручальное кольцо. Это замечательное обстоятельство, которое вызывает у меня странный отклик. Я пишу в спешке и могу сообщить вам только самые важные моменты в этом очень необычном случае. Горничная Лена, сдержанная, замкнутая женщина, поддалась страсти горя, когда тело молодой леди принесли и положили на ее собственную кровать. Однако, несмотря на свое горе, она настояла на том, чтобы выполнить все последние печальные обязанности по усопшим, и теперь, я рад сообщить, успокоилась и способна немного побеседовать со мной. Я постоянно держу ее при себе, поскольку мне не терпится не спускать с нее глаз именно сейчас. Я телеграфировал лорду Гиллеруа, прося его, несмотря на ужасные новости, которые в свое время дойдут до него, быть настолько любезным, чтобы оставаться в Париже в ожидании моих указаний, которые, возможно, придется выполнять с минуты на минуту. Я надеюсь, что у меня будут дополнительные новости, которые я смогу сообщить чуть позже ".


Мистер Дайер отложил письмо с недовольным ворчанием.


"Что ж, - сказал он себе, - полагаю, она ожидает, что я смогу читать между строк, но меня беспокоит, смогу ли я разобраться во всем этом. Мне кажется, она сейчас немного перегибает палку; возможно, было бы неплохо дать ей подсказку." Итак, он набросал несколько коротких строк следующего содержания:-


"Я полагаю, вы сейчас сосредоточены на том, чтобы выяснить, как мисс Голдинг передвигалась, когда отсутствовала дома. Мне кажется, это можно было бы лучше сделать в Париже, чем в Лэнгфорд-холле. Кольцо на ее пальце обязательно подразумевает, что она где-то проходила бракосочетание, и поскольку ее видели в Париже день или два назад, вполне вероятно, что церемония состоялась там. Парижская полиция может дать вам "да" или "нет" по этому делу в течение двадцати четырех часов. Что касается горничной Лены, я думаю, вы придаете слишком большое значение тому, что ей, возможно, известно о передвижениях ее хозяйки.


"Если бы ее связали обещанием вознаграждения, она, естественно, теперь, когда все подобные обещания оказались тщетными, раскрыла бы все, что ей известно по этому вопросу - она ничего не выиграет, храня секреты мертвых".


Это письмо пересекло на своем пути телеграмму от Лавдей, в которой говорилось следующее:-


"Дознание окончено. Вердикт: "Найден утонувшим, но как покойный попал в воду, неизвестно ". Похороны состоятся завтра; мистер Голдинг в бреду от мозговой горячки ".


На следующий день мистер Дайер получил второе письмо от Лавдей. Так это выглядело:-


"Похороны закончились; мистеру Голдингу намного хуже, я отправил Лену в Париж, сказав ей, что мне нужны ее услуги там, чтобы проследить за уликой, которую я уважаю за мистера Гордона Клива, и пообещав ей вознаграждение, соразмерное тому, как она выполняет мои приказы. Я также написал лорду Гильрою, сообщив ему, какого рода помощь мне от него требуется. Если он тот, за кого я его принимаю, он будет мне полезнее, чем вся парижская полиция, вместе взятая. Я подробно отвечу на ваше письмо через день или два. Окрестности все еще находятся в состоянии сильного волнения, и ходят всевозможные дикие слухи. Рамзи и Дуло проследили леди, одетую в темно-синюю саржу и в других отношениях соответствующую описанию мисс Голдинг, от вокзала Миди в Париже, шаг за шагом до ее прибытия на Лэнгфорд-Кросс, откуда бедняжка, должно быть, прошла под проливным дождем в Холл. Однако я не вижу, чтобы эта информация помогла нам продвинуться хоть на шаг к разгадке тайны исчезновения девочки. Рамзи немного склонен критиковать то, что он называет мое "неторопливое ведение" дела. Миссис Гринхоу, которая является ужасно пустоголовой, но в то же время по сути своей жестокосердной маленькой женщиной, кажется, склонна последовать моему примеру и не раз намекала, что мое пребывание в доме неоправданно затягивается. Поскольку в моем дальнейшем пребывании в Холле практически нет необходимости, я сказал ей, что сегодня я поселюсь в гостинице "Робак Инн" (by courtesy hotel) на Лэнгфорд-Кросс. Я полагаю, что она искренне рада тому, что она считает окончанием дела. Властная, но очаровательная молодая леди, без сомнения, управляла собой и всем домашним хозяйством железной хваткой, и я уверен, что маленькая женщина, если бы осмелилась, приказала бы разжечь костры и устроить всеобщее ликование в день похорон. Что ж, я не испытываю к ней особой симпатии и готовлю ей удар по ее не слишком чувствительным нервам, о котором она и не подозревает. Моя главная тревога в настоящий момент - мистер Голдинг, который все еще остается без сознания. Я попросил врачей ежедневно присылать мне два бюллетеня о его состоянии, которое, боюсь, является самым серьезным ".


В этом не могло быть никаких сомнений. Вердикт врачей в тот день, когда Лавдей покинула Лэнгфорд-холл ради "Робака", был: "Абсолютно никакой надежды". В бюллетене, который ей принесли на следующее утро, было написано: "Состояние остается неизменным". Однако на третий день в отчете было "Небольшое улучшение". Затем последовали приветственные бюллетени "Улучшение сохраняется" и "Вне опасности", за которыми последовал самый долгожданный отчет из всех: "Неуклонно продвигается к выздоровлению".


"Это болезнь мистера Голдинга так долго удерживала меня здесь", - сказала Лавдей инспектору Рамзи, как бы извиняясь за свое дальнейшее присутствие на месте преступления. "Думаю, однако, что теперь я вижу путь к отъезду. Собираетесь в Париж? О, боже мой, нет. Я телеграфировал мистеру Дайеру, чтобы он ожидал моего возвращения послезавтра; если вы захотите приехать ко мне сюда или встретите меня на станции Лэнгфорд-Кросс, я предоставлю вам полный отчет обо всем, что я сделал с тех пор, как взялся за это дело. Теперь я отправляюсь в Холл, чтобы выяснить, в какое время завтра мне будет удобно попрощаться с мистером Голдинг."


Больше этого Рамзи не смог вытянуть из мисс Брук. Его открытые критические замечания по поводу того, что он называл ее "неторопливым ведением дела", придали ей мужества, и она решила, что Рамзи и его коллегам следует научить, что у суда Линча особый подход к делу и он может постоять за себя с лучшими.


По дороге в Холл Лавдей зашла на почту, и там ей вручили письмо с лондонским почтовым штемпелем. Она сразу же открыла и прочитала это письмо, а затем отправила ответ на него телеграммой. Ответ деревенского почтальона был загадочным, поскольку Лавдей, после нескольких случайных вопросов о его знании континентальных языков, выбрала немецкий в качестве средства общения. Однако адрес "лорду Гильрою, в отель "Чаринг Кросс"" был достаточно простым для чтения.


В холле Лавдей застала миссис Гринхоу в активном состоянии духа. Мистер Голдинг, сообщила она ей с милой экспансивностью, на следующий день ненадолго спустится вниз, и она делает все, что в ее силах, чтобы убрать с глаз долой все, что может пробудить болезненные воспоминания. "Я приказала убрать арфу дорогой Рене в чулан, ее портрет сняли со стены библиотеки, - сказала она своим обычным мурлыкающим тоном, - а ее диван на колесиках перенесли в мою собственную гостиную. Бедный дорогой Рене! Если бы только ее можно было научить управлять своим своенравным характером, ее могла бы постигнуть более счастливая судьба . Какова была эта судьба, я полагаю, мы теперь никогда не узнаем ".


Единственным ответом Лавдей на это был запрос точного отчета о мнении врача о состоянии мистера Голдинга. Миссис Гринхоу приложила платок к глазам, отвечая, что, по мнению доктора Годвина, в том, что касается физической силы, ему значительно лучше, но его психическое состояние остается серьезным. Его мозг, по-видимому, находился в состоянии полуоглушения, что, возможно, могло свидетельствовать о размягчении его тканей.


Лавдей выразила желание встретиться с этим доктором, чтобы приурочить свой прощальный визит к мистеру Голдингу на следующий день к ежедневному звонку доктора Годвина. На самом деле, она хотела бы немного поговорить с ним наедине, прежде чем отправится к его пациенту.


Против всего этого миссис Гринхоу не возражала. Леди-детективы, сказала она себе, были особой расой, и у них был странный способ ведения дел; но, слава Богу, скоро она увидит этого в последний раз!


Ненастная осенняя погода сменилась кратковременным летним солнцем, и в последний день своего визита в Лэнгфорд мисс Брук увидела Холл и его окрестности более радостно, чем в день своего приезда туда. Форельный ручей вернулся к своим естественным пропорциям и был похож на полоску расплавленного серебра, а не на серый мутный поток, в ярком солнечном свете, который играл в прятки между ветвями полосатых вязов. Даже у старых грачей, казалось, была веселая нотка в их "карк, карк" , когда они кружили по старому дому; и у самого Дриада, когда он снова выскочил поприветствовать ее, в его громком лае, как ей показалось, звучало меньше печали.


"Эта собака - настоящая помеха - ее совершенно избаловали. Я должна посадить его на цепь", - сказала миссис Гринхоу, направляясь в комнату, где доктор Годвин сидел в ожидании Лавдей. Она представила их друг другу. "Мне остаться, или вы хотите поговорить наедине?" она спросила.


И поскольку Лавдэй решительно ответила "Одна", у маленькой женщины не было выбора, кроме как удалиться, еще раз удивляясь капризам леди-детективов.


Полчаса спустя доктор, умный на вид, подвижный маленький человечек, провел нас в библиотеку, где сидел мистер Голдинг.


Лавдей был сильно потрясен переменой, произошедшей с ним за несколько дней болезни. Его кресло было придвинуто вплотную к окну, и осеннее солнце, заливавшее комнату, с жалким облегчением освещало его ссохшуюся фигуру и бледное лицо, постаревшее примерно на дюжину лет. Его глаза были закрыты, голова низко склонилась на грудь, и он не поднял ее, когда открылась дверь.


"Вам не нужно оставаться", - сказал доктор Годвин медсестре, которая встала, когда они вошли; и Лавдей с доктором остались наедине с пациентом.


Лавдэй тихо приблизилась. "Сегодня вечером я возвращаюсь в город и зашла попрощаться", - сказала она, протягивая руку.


Мистер Голдинг открыл глаза, рассеянно уставившись на протянутую руку. "Чтобы попрощаться!" - повторил он мечтательным, отстраненным тоном.


"Я мисс Брук", - объяснила Лавдей. "Я приехал из Лондона, чтобы расследовать странные обстоятельства, связанные с исчезновением вашей дочери".


"Исчезновение моей дочери!" Он вздрогнул и начал сильно дрожать.


Теперь доктор держал руку на пульсе своего пациента.


"Я проводила свои расследования при несколько неблагоприятных обстоятельствах, - спокойно продолжала Лавдей, - и какое-то время без особого результата. Однако несколько дней назад я получил важную информацию от лорда Гиллероя, и сегодня я виделся с ним и общался с ним. На самом деле, именно его экипаж привез меня к вашему дому сегодня днем."


"Лорд Гильрой!" медленно повторил мистер Голдинг. В его голосе зазвучали более естественные нотки; казалось, в нем звучали воспоминания, хотя, возможно, и болезненные.


"Да. Он сказал, что побродит по парку, пока я не увижу вас и не подготовлю к его визиту. А! вон он идет по подъездной дорожке."


Здесь она отдернула занавеску, которая наполовину закрывала открытое окно.


Из этого окна открывался прекрасный вид на дорожку, обсаженную вязами, которая вела от ворот сторожки к дому. В этот момент по этой аллее неторопливо приближались два человека; один из этих двоих, несомненно, был лорд Гиллерой, другая - высокая, грациозная девушка, одетая в глубокий траур.


Глаза мистера Голдинга сначала проследили за взглядом Лавдей пустым, ничего не выражающим взглядом. Затем, мало-помалу, этот взгляд изменился на взгляд интеллекта и узнавания. Его лицо стало пепельно-белым, затем по нему прокатилась волна румянца.


"Лорд Гиллерой, да", - сказал он, тяжело дыша. "Но-но кто это идет с ним? Рассказывай, рассказывай скорее, ради всего Святого!"


Он попытался подняться на ноги, но конечности подвели его. Доктор налил себе сердечного напитка и поднес его к губам.


"Выпейте это, пожалуйста", - сказал он. "Теперь расскажи ему быстро", - прошептал он Лавдей.


"Эта молодая леди, - спокойно продолжила она, - ваша дочь Рене. Она приехала со мной и лордом Гильроем из Лэнгфорд-Кросс. Должен ли я попросить ее зайти и повидаться с вами? Она только ждет разрешения доктора Годвина на это ".


Однако времени предоставить или отклонить это разрешение у доктора Годвина не было. Рене - более печальный, с более милым лицом, чем у того, кто так импульсивно бросил дом и отца, - теперь стоял снаружи, в "полусолнце-полутени" веранды, и услышал последние слова Лавдей.


Она стремительно прошла мимо нее в комнату.


"Отец, отец!" - сказала она, опускаясь на колени рядом с его креслом, "Наконец-то я вернулась! Ты не рад меня видеть?"


"Осмелюсь предположить, что все это кажется вам очень загадочным", - сказала Лавдей инспектору Рамзи, когда они вместе мерили шагами платформу станции Лэнгфорд-Кросс, ожидая прибытия лондонского поезда, "но, уверяю вас, все это допускает самое простое объяснение-Из-за кого, скажите на милость, было отложено дознание и кто был похоронен около недели назад, как вы говорите? О, это была жена мистера Голдинга, Ирене, дочь графа Масканьи из Альгиды, на Юге Италии, которую все считали погибшей. Именно ее история является ключом ко всему делу от начала до конца. Я начну с самого начала и расскажу вам ее историю как можно ближе к тому, что было рассказано мне. Если быть с вами предельно откровенным, я бы давно посвятил вас в свои тайны и рассказал вам, шаг за шагом, как все решалось само собой, если бы вы не оскорбили меня, критикуя мой метод выполнения работы ".


"Я уверен, что мне очень жаль", - вмешался Рамзи осуждающим тоном.


"О, прошу, не упоминай об этом. Позвольте вспомнить, на чем я остановился? Ах, я должен вернуться на девятнадцать или двадцать лет назад из жизни мистера Голдинга, чтобы вам все стало ясно. Сведения, которые я получил от мистера Дайера и которыми, как я полагаю, вы его снабдили, касающиеся юности мистера Голдинга, были настолько скудны, что, как только я прибыл в Холл, я принялся за работу, чтобы дополнить их; это мне удалось сделать в предобеденной беседе с Леной, горничной мисс Голдинг. Через нее я узнала, что Ирене Масканьи была типичной итальянкой полуобразованной, страстной, красивой, животной натуры, и что мистер Ранняя супружеская жизнь Голдинга была какой угодно, только не счастливой. У Ирен не было матери, и с младенчества ее старая няня, тетя Лены, была настолько избалована, что она не могла вынести ни малейшего противодействия ее капризам и желаниям. Она также была большой кокеткой; любовники были для нее абсолютной необходимостью. Протесты со стороны мистера Голдинга были бесполезны; Ирене отреагировала на это, обратившись к своему отцу за защитой от того, что она считала жестокостью своего мужа; в результате между графом и мистером Голдингом произошла серьезная ссора. Голдинг, и когда последний объявил о своем намерении разрушить свой итальянский дом и купить поместье в Англии, Ирене в сопровождении своей няни Антонии оставила мужа и маленькую дочь и вернулась в дом своего отца, поклявшись, что ничто не заставит ее покинуть свою любимую Италию. Во время кризиса в его делах мистер Голдинг был внезапно вынужден отправиться в Австралию, чтобы уладить некоторые сложные деловые вопросы. Он взял с собой в это путешествие свою маленькую девочку Рене и ее няню - теперь ее горничную Лену. Визит в Австралию в общей сложности занял около шести месяцев. В течение этого времени между ним и его женой или ее отцом не было никакого общения. Он решил, однако, предпринять еще одну попытку, чтобы побудить Ирене вернуться к своему дому и своим обязанностям; и с этой целью он отправился в Неаполь по возвращении в Европу и написал оттуда своей жене, прося ее назначить день для встречи. В ответ на это письмо его навестила Антония, которая с выражением глубокой скорби сообщила ему, что Ирене за время его отсутствия подхватила лихорадку и умерла, а теперь похоронена в семейном склепе в Альгиде. Мистер Горе Голдинга от этой новости, без сомнения, смягчилось воспоминаниями о неудачной семейной жизни, которую он вел. Он не предпринял никаких попыток связаться с графом Масканьи, сразу же отправился в Англию и основал свое заведение в Лэнгфорд-холле. Все это, за исключением имени отца Ирен и его состояния, рассказала мне Лена, которая, могу упомянуть мимоходом, придавала большое значение удивительному сходству, существовавшему между мисс Голдинг и ее матерью. По ее словам, она была точной копией своей матери в ее возрасте ".


"Для меня удивительно, как вам удалось что-то вытянуть из этой женщины Лены", - сказал Рамзи. "Она была со мной на редкость молчалива".


"Простите меня, если я скажу, что это потому, что с ней поступили крайне неблагоразумно. В сложившихся обстоятельствах мне бы никогда не пришло в голову задать ей ни одного прямого вопроса, хотя я, как и вы, был убежден, что она была единственным человеком, которому могла доверять ее молодая хозяйка. Эта идея настолько захватила меня, что я был уверен: если бы ее можно было выгнать из дома под любым предлогом, то, внимательно следя за ее передвижениями, мы рано или поздно напали бы на следы мисс Голдинг. Для достижения этой цели я изобразил подозрение в отношении мистера Гордон Клив и пообещал ей вознаграждение, если она сообщит мне новости о его деяниях. Это должно было подготовить почву для того, чтобы отправить ее в путешествие в Италию. Это также оказало самое благоприятное воздействие, успокоив ее разум и убедив ее в моей вере в ее невиновность. Когда ее страхи развеялись, я обнаружил, что она больше не угрюмая, а в какой-то степени общительная ".


"Простите, что прерываю вас на этом этапе, но не могли бы вы любезно рассказать мне, что в первую очередь вызвало у вас подозрения относительно личности человека, "найденного утонувшим" присяжными коронера?"


"Поведение Лены, когда в дом принесли тело. Я должен, однако, сказать вам, что основные подозрения относительно возможности того, что миссис Голдинг все еще жива, возникли у меня, когда, сидя за письменным столом мисс Голдинг, я обнаружил слова "Mia Madre", нацарапанные тут и там на ее промокательной бумаге. Что же, спросил я себя, могло после всех этих лет обратить ее мысли к матери и ее раннему итальянскому дому? Обручальное кольцо на пальце леди в сочетании с заявлением Лены о поразительном сходстве мисс Голдинг с ее матерью, а также восклицание мистера Голдинг после опознания тела заявил, что его дочь "постарела на дюжину лет", что усилило эти подозрения. Однако именно собственное поведение Лены придало им уверенности. Я внимательно наблюдал за ней после того, как тело внесли в дом. Сначала ее горе было страстным и сильным, и в нем она произнесла - по-итальянски - необычное восклицание о том, что женщина должна разбивать сердце ради своего возлюбленного, а не ради своей матери. Затем она тоже вошла в комнату, где лежало тело - вошла, рыдая, вышла с сухими глазами и самым методичным образом принялась за работу, чтобы совершить последние печальные обряды для мертвых ".


"Ах, да, я понимаю. Прошу, продолжайте ".


"Если вы помните, это было в день похорон, когда я отправил Лену в Париж. Ранее я написал лорду Гиллеруа, намекая на свои подозрения и умоляя его, несмотря ни на что, оставаться в Париже и выполнять любые указания, которые я мог бы ему дать, дословно. Отправив Лену, я снова написал ему, сообщив, когда она прибудет, где она будет жить, и попросив его не спускать с нее глаз и шаг за шагом следить за ее передвижениями. Из Парижа я отправил Лену в Неаполь, приказав ей ждать дальнейших распоряжений там, и, совершенно неизвестный она, поезд, который доставил ее туда, перевозил также лорда Гиллероя. Неаполь был единственным местом, которое она упомянула при мне по имени в своих сплетнях о своей жизни в Италии, но из нескольких случайно оброненных ею замечаний я почувствовал уверенность, что прежний дом Ирене Масканьи, а также дом ее собственного любовника, находился в пределах легкой досягаемости от города. Было вполне естественно предположить, что если я заставлю ее ждать там распоряжений, она воспользуется возможностью нанести визит своим друзьям и родственникам, а также своей молодой хозяйке, если она, как я предполагал, находится по соседству. Результат подтвердил правильность моей догадки ".


"И лорд Гиллерой, таким образом, отслеживая ее передвижения, шаг за шагом, наткнулся на нее и мисс Голдинг в компании?"


"Он сделал. Я думаю, что лорд Гиллерой заслуживает высокой похвалы за то, как он выполнил свою роль в этом несколько запутанном деле. Ни один опытный детектив не смог бы справиться лучше. Он проследил за Леной до дома в Альгиде, маленькой деревушке в пятнадцати милях от Неаполя, и застал ее разговаривающей с мисс Голдинг, которая стояла у ворот замка своего дедушки, одетая в неаполитанское платье своей матери. Мисс Голдинг была искренне рада, что ею, так сказать, завладел один из английских друзей ее отца, поскольку она начинала нервничать и огорчалась положением, в котором оказалась. Ее мать была мертва; ее дед, человек вспыльчивого характера, отказался разрешить ей покинуть свой замок, поскольку, по его словам, в старости ему требовалась помощь того, кто был его родным человеком. Также в ее сознании присутствовало естественное отвращение от истории, которую ей придется рассказать отцу, и страх, что он не захочет простить ее за ту роль, которую она сыграла. Ничто не могло быть более подходящим, чем прибытие лорда Гиллероя. Мисс Голдинг оказала ему свое полное доверие, и с этого момента история перестает быть моей и становится историей лорда Гиллероя, о чем ему сообщила мисс Голдинг ".


"На самом деле, это вторая половина истории, которую рассказала вам Лена?"


"Так и есть; это начинается с периода двенадцатилетней давности, когда ее муж и ребенок считали миссис Голдинг мертвой. Однако вместо того, чтобы умереть, она, проведя месяц в уединенном загородном доме своего отца, присоединилась к актерской труппе, тогда проезжавшей через Альгиду. Ее необыкновенная красота обеспечила ей быстрое зачисление в корпус; и в ее новой жизни, без сомнения, ее тщеславие и врожденная любовь к кокетству нашли широкое удовлетворение. Верная старая няня последовала за ней в ее новой карьере; драматический корпус фактически находился в Неаполе, когда мистер Голдинг прибыл туда, и две женщины, ни одна из которых не была расположена окунуться в скучную рутину английской домашней жизни, сфабриковали ложь, чтобы более эффективно сохранить свою свободу. Наиболее вероятно, что граф Масканьи вообще ничего не знал о передвижениях своей дочери в этот период ее карьеры. Возможно, что через некоторое время он поверил, что она мертва, поскольку прошло одиннадцать лет, а он не получал от нее никаких сообщений ".


"Одиннадцать лет! Была ли она на сцене все это время?"


"Я не смог установить - фактически, я не очень стремился наводить справки по этому вопросу, поскольку это действительно не имеет большого значения для дела. Насколько нам известно, ее карьера приобрела значение только после ее возвращения в отчий дом, примерно год назад. Однажды она вернулась в сопровождении Антонии, очевидно, нездоровой и в большой бедности. Ее отец принял ее обратно условно; она опозорила его и его древнее имя, сказал он; ее друзья считали ее мертвой, мертвой она должна оставаться - она не должна никуда идти, она не должна никого видеть ".


"Ах, печальная история! И я полагаю, что через некоторое время мысли бедной женщины обратились к ее мужу и маленькой дочери?"


"Да. Антония написала Лене, что мать умирает от желания увидеть своего ребенка, и умоляла ее рассказать Рене, что ее мать жива - мать, с которой одинаково жестоко обращались муж и отец, - и умолять ее, несмотря ни на что, прийти к ней, чтобы она могла заключить ее в свои объятия, прежде чем тени смерти сомкнутся вокруг нее. Эту часть истории я услышал от самой Рене, когда мы вместе ехали в Холл. Девушка сказала мне, что когда она прочитала это письмо, вся ее кровь всколыхнулась в ней. Ее охватило жгучее желание тут же поцеловать эту мать и исправить ее ошибки. В тот момент она ненавидела своего отца, чувствовала, что должна немедленно противостоять ему и осудить его за жестокость. После долгих раздумий я предложил другой курс. Ее отец мог запретить ей любые отношения с матерью; у нее было много денег, почему бы сразу не отправиться в Италию и устами матери не продиктовать отцу условия, на которых она вернется в свой английский дом? Итак, путешествие было спланировано, и юная леди пообещала Лене пару ее красивых бриллиантовых сережек, если она сохранит свой секрет до тех пор, пока она сама не разрешит ей говорить. В качестве дорожного наряда была собрана даже ручная сумка из опасения привлечь к себе внимание в доме; невзрачная синяя саржа и матросская шляпа, впоследствии дополненная плотной вуалью, были выбраны. В день отъезда был выбран базарный день в Лэнгфорде с переполненной железнодорожной станцией, и молодая леди прошла две мили, отделявшие ее от отцовского дома, легко и неторопливо, как будто она не собиралась ни о чем более серьезном, чем утренняя прогулка."


"Конечно, как только она добралась до Лондона, для нее все стало ясно?"


"Да. Лена, без сомнения, снабдила ее всеми необходимыми подробностями, касающимися ее путешествия. Когда она прибыла в замок Масканьи, она, похоже, сразу же полностью поддалась влиянию своей матери. Несмотря на слабое здоровье матери, Рене описала ее мне как самую очаровательную женщину, которую она когда-либо встречала. Я полагаю, сходство между ними, должно быть, было чем-то поразительным, потому что Рене сказал, что после того, как она пробыла в доме несколько дней, а мать немного окрепла, слуги заявили, что только по их одежде они могли отличить одного от другого. На четвертый день после прибытия мисс Голдинг в Замок ее мать познакомила ее с планом, который, опасаясь последствий отказа для ее здоровья, она сразу же приняла. Это означало, что вместо того, чтобы пытаться вести переговоры с мистером Голдингом через адвокатов или по письму, она должна сама отправиться к нему в его загородный дом, положиться на его великодушие, просить прощения и умолять, чтобы ее снова приняли в его сердце ".


"Но почему мисс Рене не сопровождала свою мать в этом путешествии?"


"Рене был силой, которую следовало держать в резерве. Если бы ее отец отказал в просьбе ее матери, она, в свою очередь, отказалась бы возвращаться в свой дом, но продолжала бы жить со своей матерью и дедушкой в Альгиде. Похоже, что в этот момент девочка испытывала горькие чувства по отношению к своему отцу - чувства, возможно, усиленные мыслью о том, какую мачеху он намеревался ей сделать ".


"Ну, в любом случае, насколько я могу судить, родной матери мисс Рене было нечем похвастаться - во всяком случае, в смысле здравого смысла. На самом деле, эти двое вместе, как мне кажется, вели себя скорее как пара школьниц, чем как-либо еще. Что заставило миссис Голдинг нарядиться в одежду своей дочери?"


"Я полагаю, это было просто вопросом удобства. У миссис Голдинг не было денег, а ее отец не был чрезмерно обременен богатством, и то немногое, что у него было, он крепко держал. Она по той или иной причине вернулась домой практически без гардероба; платье Рене подходило для путешествий и вряд ли привлекало внимание. Ни один из них, похоже, не подумал о возможном вознаграждении, предлагаемом за сведения о Рене; и поэтому, без сомнения, ожидая своего поезда в Париже, миссис Голдинг без колебаний показывалась на парижских улицах. Мне не нужно вдаваться в подробности ее поездки в Лэнгфорд; они вам уже известны. Бедная женщина, не увидев никакого транспорта на сельской станции, должно быть, пешком под проливным дождем добралась до Холла. Возможно, у двери в холл мужество внезапно изменило ей, и вместо того, чтобы позвонить, чтобы ее впустили, она подкрадывается к окну, чтобы взглянуть на домашнюю жизнь внутри. Этот проблеск фатален. Она видит своего мужа и женщину, на которой он намерен жениться, сидящими вместе за столом. Она с первого взгляда оценивает изысканность дома вместе с жесткой условностью английской домашней жизни. Волна воспоминаний, возможно, вызывает перед ней эпизоды из ее прошлой карьеры, совершенно не соответствующие этой домашней картине. Она чувствует невыполнимость миссии, к которой она стремится; приступ ее прежней импульсивности овладевает ею; она убегает в темноте, сворачивает не туда, возможно - кто знает-?"


"Ах, да; и ручей ждал ее там, и она думала, что положит всему этому конец. Бедняга!"


"Или, может быть, - с жалостью сказала Лавдей, - какая-нибудь милая история о святости и мученичестве, которую она слышала в детстве, смутно всплыла в ее мозгу, когда она пробиралась сквозь тьму, и она подумала, что сделает все возможное, чтобы искупить вину перед тем, кого она так глубоко ранила, не встав на пути его будущего счастья. Вот и мой поезд! Ах, да, это грустная, очень грустная история!"


"Да; признаю, в настоящее время дела у семьи Холл обстоят несколько мрачновато", - сказал Рэмси, закрывая дверцу экипажа за Лавдей; "но они скоро откроют там новую страницу. Я уверен, что до конца года в доме состоится пара свадеб ".


"Нет", - сказала Лавдей, удобно устраиваясь в углу. "Миссис Гринхоу показала себя в истинном свете в это тяжелое время, и, судя по тому, что я слышала, у нее будет мало шансов стать второй миссис Голдинг. Лорд Гильрой и сбежавший Рене - единственные двое, которых нужно поздравить как жениха и невесту."


КОНЕЦ


Коллекция Амелии Баттеруорт


Анна Кэтрин Грин


То дело по соседству


КНИГА "Я СКУЧАЮ ПО ОКНУ БАТТЕРУОРТА"


Я ОТКРЫТИЕ


Я не любознательная женщина, но когда в середине одной теплой сентябрьской ночи я услышала, как к соседнему дому подъехал экипаж и остановился, я не смогла устоять перед искушением встать с постели и выглянуть через занавески на окне.


Во-первых: потому что дом был пуст, или предполагалось, что так оно и есть, семья все еще находилась, как у меня были все основания полагать, в Европе; и во-вторых: потому что, не будучи любознательным, я часто пропускаю в своей одинокой жизни многое из того, что мне было бы интересно и выгодно узнать.


К счастью, я не допустил подобной ошибки этим вечером. Я встал и выглянул наружу, и хотя в то время я был далек от осознания этого, тем самым сделал свой первый шаг в ходе расследования, которое закончилось--


Но еще слишком рано говорить о конце. Скорее позвольте мне рассказать вам, что я увидел, когда раздвинул шторы на своем окне в Грэмерси-парке ночью 17 сентября 1895 года.


На первый взгляд ничего особенного, всего лишь обычная халтура, составленная у соседнего бордюрного камня. Лампа, которая должна освещать нашу часть квартала, находится на расстоянии нескольких прутьев на противоположной стороне улицы, так что я смог лишь смутно разглядеть молодых мужчину и женщину, стоящих подо мной на тротуаре. Однако я мог видеть, что женщина, а не мужчина, вкладывала деньги в руку водителя. В следующий момент они были на крыльце этого давно закрытого дома, и карета тронулась.


Как я уже говорил, было темно, и я не узнал молодых людей, - по крайней мере, их фигуры были мне незнакомы; но когда в следующее мгновение я услышал щелчок ключа ночного видения и увидел, как они, после довольно утомительной возни с замком, исчезают с крыльца, я принял как должное, что джентльмен был мистером Старший сын Ван Бернама Франклин, а леди - какая-то родственница семьи; хотя почему этот, самый пунктуальный член семьи, привел гостя в столь поздний час в дом, лишенный всего необходимого для комфорта наименее требовательного посетителя, было загадкой, над которой я отправился поразмышлять в постель.


Однако мне не удалось раскрыть это дело, и по прошествии примерно десяти минут я уже снова укладывался спать, когда меня разбудил новый звук из упомянутого квартала. Дверь, которую я так недавно слышала закрывшейся, открылась снова, и хотя мне пришлось броситься к ней, мне удалось добраться до окна вовремя, чтобы мельком увидеть удаляющуюся фигуру молодого человека, спешащего в сторону Бродвея. Молодой женщины с ним не было, и когда я понял, что он оставил ее в огромном пустом доме, без видимого света и, конечно, без какой-либо спутницы, я начал сомневаться, было ли это похоже на Франклина Ван Бернама. Разве это не соответствовало безрассудству его более покладистого и менее надежного брата Говарда, который два или три года назад женился на молодой женщине с не очень хорошим прошлым и которая, как я слышал, в результате подверглась остракизму со стороны семьи?


Кто бы из двух это ни был, он, безусловно, проявил мало внимания к своему спутнику, и, размышляя таким образом, я уснул как раз в тот момент, когда часы пробили полчаса после полуночи.


На следующее утро, как только скромность позволила мне подойти к окну, я внимательно осмотрел соседний дом. Ни одна штора не была открыта, ни один ставень не сдвинут. Поскольку я рано встаю, в то время это меня не беспокоило, но когда после завтрака я снова огляделся и по-прежнему не смог обнаружить никаких признаков жизни на огромной бесплодной равнине рядом со мной, я начал чувствовать себя неловко. Но я ничего не делал до полудня, когда, выйдя в сад за домом и заметив, что задние окна дома Ван Бернамов закрыты ставнями так же плотно, как и передние, я так разволновался , что остановил следующего полицейского, проходившего мимо, и, рассказав ему о своих подозрениях, убедил его позвонить в звонок.


Ответа на вызов не последовало.


"Здесь никого нет", - сказал он.


"Позвони еще раз!" Я умолял.


И он позвонил снова, но без лучшего результата.


"Разве вы не видите, что дом заперт?" он проворчал. "У нас был приказ наблюдать за этим местом, но никто не снимал охрану".


"Внутри находится молодая женщина", - настаивал я. "Чем больше я думаю о происшествии прошлой ночи, тем больше убеждаюсь, что в этом деле следует разобраться".


Он пожал плечами и уже собирался уходить, когда мы оба заметили обыкновенную женщину, стоявшую впереди и смотревшую на нас. В руке у нее был сверток, и на ее лице, каким бы неестественно красным оно ни было, застыл испуг, который был тем более примечателен, что это было одно из тех деревянных выражений, которые при обычных обстоятельствах способны почти ничего не выражать. Она не была мне незнакомкой; то есть я видел ее раньше в доме или около дома, который нас в тот момент так интересовал; и, не останавливаясь, чтобы обуздать свое волнение, я бросился вниз на тротуар и обратился к ней.


"Кто вы?" Я спросил. "Вы работаете на Ван Бернамов, и знаете ли вы, кто была та леди, которая приходила сюда прошлой ночью?"


Бедная женщина, то ли пораженная моим внезапным обращением, то ли моими манерами, которые, возможно, были немного резкими, быстро отскочила назад, и только близкое присутствие полицейского удержало ее от попытки к бегству. Как бы то ни было, она стояла на своем, хотя огненный румянец, делавший ее лицо таким заметным, усилился, пока ее щеки и лоб не стали пунцовыми.


"Я уборщица", - запротестовала она. "Я пришел открыть окна и проветрить дом", - игнорируя мой последний вопрос.


"Семья возвращается домой?" спросил полицейский.


"Я не знаю; я думаю, что да", - был ее слабый ответ.


"У вас есть ключи?" Теперь я потребовал ответа, видя, как она роется в кармане.


Она не ответила; хитрый взгляд сменился тревожным, который она до сих пор демонстрировала, и она отвернулась.


"Не понимаю, какое дело соседям", - пробормотала она, бросив на меня недовольный взгляд через плечо.


"Если у вас есть ключи, мы войдем и убедимся, что все в порядке", - сказал полицейский, останавливая ее легким прикосновением.


Она дрожала; я видел, что она дрожала, и, естественно, пришел в возбуждение. В особняке Ван Бернамов что-то было не так, и я собирался присутствовать при этом открытии. Но ее следующие слова оборвали мои надежды.


"Я не возражаю против того, чтобы вы вошли, - сказала она полицейскому, - но я не отдам ей свои ключи. Какое право она имеет в нашем доме в любом случае." И мне показалось, я слышал, как она бормотала что-то о назойливой старой деве.


Взгляд, которым я удостоился от полицейского, убедил меня, что мои уши не обманули меня.


"Леди права", - заявил он; и, довольно неуважительно оттолкнув меня, он повел меня к двери в подвал, за которой вскоре скрылся он и так называемая уборщица.


Я ждал у входа. Я чувствовал, что это мой долг сделать это. Различные прохожие на мгновение останавливались, чтобы посмотреть на меня, прежде чем продолжить свой путь, но я не сдвинулся со своего поста. Только когда я услышу, что молодая женщина, которую я видел входящей в эти двери в полночь, чувствует себя хорошо и что ее задержка с открытием окон была полностью вызвана модной ленью, я почувствую себя вправе вернуться к своему дому и его делам. Но потребовалось терпение и некоторая смелость, чтобы остаться там. Прошло несколько минут, прежде чем я заметил, что ставни на третьем этаже открылись, и еще больше времени, прежде чем окно на втором этаже распахнулось и полицейский выглянул наружу, только для того, чтобы встретиться с моим вопрошающим взглядом и быстро исчезнуть снова.


Тем временем на дорожке рядом со мной остановились три или четыре человека, ядро толпы, которая не заставила себя долго ждать, и я начал чувствовать, что дорого плачу за свое добродетельное решение, когда входная дверь с грохотом распахнулась, и мы увидели дрожащую фигуру и потрясенное лицо уборщицы.


"Она мертва!" - закричала она, "она мертва! Убийство!" и сказала бы больше, если бы полицейский не оттащил ее назад с рычанием, которое звучало очень похоже на сдавленное ругательство.


Он бы захлопнул передо мной дверь, если бы я не был быстрее молнии. Как бы то ни было, я успел войти до того, как дверь захлопнулась, и к счастью; потому что как раз в этот момент уборщица, которая с каждым мгновением становилась все бледнее, свалилась кучей у входа, а полицейский, который был не тем человеком, которого я хотел бы видеть рядом с собой в любой неприятности, казался несколько смущенным этим новым происшествием и позволил мне поднять бедняжку и оттащить ее дальше в холл.


Она упала в обморок, и с ней следовало бы что-нибудь сделать, но, хотя я всегда стремлюсь прийти на помощь там, где требуется помощь, я не успел приблизиться со своей ношей к двери гостиной, как увидел зрелище настолько ужасающее, что невольно позволил бедной женщине выскользнуть из моих рук на пол.


В темноте полутемного угла (в комнате не было света, кроме того, что проникал через дверной проем, где я стоял) под упавшим предметом мебели лежала фигура женщины. Были видны только ее юбки и вытянутые руки; но никто, кто видел жесткие очертания ее конечностей, ни на мгновение не мог усомниться в том, что она мертва.


При виде столь ужасного и, несмотря на все мои опасения, столь неожиданного, я почувствовал дурноту, которая в другой момент могла бы закончиться и моим обмороком, если бы я не осознал, что мне не пристало терять рассудок в присутствии человека, у которого не так уж много своих собственных. Поэтому я стряхнул с себя минутную слабость и, повернувшись к полицейскому, который колебался между бесчувственной фигурой женщины за дверью и мертвым телом той, что внутри, я резко крикнул:


"Давай, парень, за дело! Женщина внутри мертва, но эта жива. Принеси мне снизу кувшин воды, если сможешь, а затем иди за любой помощью, которая тебе понадобится. Я подожду здесь и приведу эту женщину в. Она сильная, и это не займет много времени ".


"Ты останешься здесь наедине с этим..." - начал он.


Но я остановил его презрительным взглядом.


"Конечно, я останусь здесь; почему бы и нет? Есть ли в мертвых что-нибудь, чего стоит бояться? Спаси меня от живых, и я обязуюсь спасти себя от мертвых ".


Но его лицо стало очень подозрительным.


"Ты сходи за водой", - крикнул он. "И смотрите сюда! Просто позовите кого-нибудь позвонить в полицейское управление для коронера и детектива. Я не покину эту комнату, пока один или другой из них не придет ".


Улыбнувшись столь несвоевременному предупреждению, но придерживаясь своего неизменного правила никогда не спорить с мужчиной, если не вижу способа взять над ним верх, я сделал то, что он мне сказал, хотя мне ужасно не хотелось покидать это место и его печальную тайну, даже на такое короткое время, какое требовалось.


"Беги на второй этаж", - крикнул он, когда я проходил мимо распростертой фигуры уборщицы. "Скажи им, чего ты хочешь, из окна, или у нас здесь будет вся улица".


Итак, я взбежал наверх, - я всегда хотел посетить этот дом, но мисс Ван Бернам никогда не поощряли меня к этому, - и, пробравшись в гостиную, дверь которой была широко открыта, я бросился к окну и приветствовал толпу, которая к этому времени распространилась далеко за пределы бордюрного камня.


"Офицер!" Я крикнул: "Офицер полиции! Произошел несчастный случай, и главный здесь человек требует коронера и детектива из полицейского управления."


"Кто пострадал?" "Это мужчина?" "Это женщина?" крикнул одному или двум; "Впустите нас!" - закричали другие; но вид мальчика, бегущего навстречу приближающемуся полицейскому, убедил меня в том, что помощь скоро придет, поэтому я втянул голову и огляделся в поисках следующей необходимости - воды.


Я находился в спальне леди, вероятно, старшей мисс Ван Бернам; но это была спальня, которая не была занята в течение нескольких месяцев, и, естественно, в ней отсутствовали те самые предметы, которые помогли бы мне в нынешней чрезвычайной ситуации. На бюро нет одеколона, на каминной полке нет камфары. Но в трубах была вода (на что я едва ли надеялся), а на умывальнике стояла кружка; поэтому я наполнил кружку и побежал с ней к двери, споткнувшись при этом о какой-то маленький предмет, который, как я вскоре понял, был маленькой круглой подушечкой для булавок. Взяв его, поскольку я ненавижу беспорядок, я положил его на ближайший столик и продолжил свой путь.


Женщина все еще лежала у подножия лестницы. Я плеснул водой ей в лицо, и она сразу пришла в себя.


Она уже собиралась открыть рот, когда остановилась; факт, который показался мне странным, хотя я не позволил своему удивлению проявиться.


Тем временем я украдкой заглянула в гостиную. Офицер стоял там, где я его оставил, глядя сверху вниз на распростертую перед ним фигуру.


На его тяжелом лице не было никаких признаков эмоций, и он не открывал ставни и, насколько я мог видеть, не приводил в беспорядок ни одного предмета в комнате.


Таинственный характер всего этого дела невольно очаровал меня, и, оставив теперь уже полностью возбужденную женщину в холле, я был на полпути через гостиную, когда последняя остановила меня пронзительным криком:


"Не оставляй меня! Я никогда раньше не видел ничего более ужасного. Бедняжка! Бедняжка! Почему он не снимает с нее эти ужасные вещи?"


Она ссылалась не только на предмет мебели, который упал на распростертую женщину и который лучше всего можно описать как шкаф со шкафчиками внизу и полками наверху, но и на различные безделушки, которые упали с полок и которые теперь лежали вокруг нее в виде осколков.


"Он сделает это; они сделают это очень скоро", - ответил я. "Он ждет кого-то, обладающего большей властью, чем он сам; коронера, если вы понимаете, что это значит".


"Но что, если она жива! Эти вещи раздавят ее. Давайте снимем их. Я помогу. Я не настолько слаб, чтобы помочь ".


"Вы знаете, кто этот человек?" Я спросил, потому что в ее голосе было больше чувства, чем я считал естественным для данного случая, каким бы ужасным это ни было.


"Я?" - повторила она, ее слабые веки на мгновение дрогнули, когда она попыталась выдержать мой пристальный взгляд. "Откуда мне знать? Я пришел с полицейским и не был ближе, чем сейчас. Что заставляет вас думать, что я что-то о ней знаю? Я всего лишь уборщица и даже не знаю имен членов семьи."


"Мне показалось, что вы казались такой встревоженной", - объяснила я, подозревая ее подозрительность, которая носила настолько хитрый и выразительный характер, что в одно мгновение весь ее облик из страха превратился в коварство.


"И кто бы не испытывал подобных чувств к бедному созданию, лежащему раздавленным под грудой битой посуды!"


Посуда! эти японские вазы стоят сотни долларов! эти часы из Ормулу и те дрезденские фигурки, которым, должно быть, больше пары столетий!


"Это слабое чувство долга, которое заставляет человека вот так стоять в оцепенении и пялиться, когда одним движением руки он мог бы показать нам подобие ее милого личика, и будь оно мертвым, она была бы или живой".


Поскольку этот взрыв негодования был достаточно естественным и не совсем неуместным с точки зрения человечности, я одобрительно кивнул женщине и пожалел, что сам не мужчина, чтобы поднять тяжелый шкаф или что там еще лежало на бедном создании перед нами. Но, не будучи мужчиной и не считая разумным раздражать единственного присутствовавшего тогда представителя этого пола, я ничего не сказал, а только сделал несколько шагов вглубь комнаты, сопровождаемый, как оказалось впоследствии, уборщицей.


Гостиные Ван Бернама разделены открытой аркой. Справа от этой арки и в углу напротив дверного проема лежала мертвая женщина. Теперь, когда я немного привык к окутывающему нас полумраку, я заметил два или три факта, которые до сих пор ускользали от меня. Во-первых, она лежала на спине, направив ноги в сторону двери в холл, а во-вторых, нигде в комнате, кроме как в непосредственной близости от нее, не было видно никаких признаков борьбы или беспорядка. Все было так же накрыто и пристойно, как в моей собственной гостиной, когда в ней долгое время никто не появлялся; и хотя я не мог заглянуть далеко в комнаты за ее пределами, они, по всей видимости, содержались в таком же порядке.


Тем временем уборщица пыталась объяснить причину перевернутого шкафа.


"Бедняжка! бедняжка! должно быть, она сама навлекла это на себя! Но как она попала в дом? И что она делала в этом огромном пустом месте?"


Полицейский, которому, очевидно, были адресованы эти замечания, прорычал что-то невразумительное в ответ, и женщина в замешательстве повернулась ко мне.


Но что я мог ей сказать? У меня были свои личные знания по этому вопросу, но она была не из тех, кому можно довериться, поэтому я стоически покачал головой. Вдвойне разочарованная, бедняжка отпрянула, посмотрев сначала на полицейского, а затем на меня странным, умоляющим взглядом, который трудно было понять. Затем ее взгляд снова упал на мертвую девушку у ее ног, и, находясь теперь ближе, чем раньше, она, очевидно, увидела что-то, что поразило ее, потому что она с тихим вскриком опустилась на колени и начала осматривать юбки девушки.


"На что вы там смотрите?" прорычал полицейский. "Вставай, не можешь! Никто, кроме коронера, не имеет права ни к чему здесь прикасаться."


"Я не причиняю никакого вреда", - запротестовала женщина странным, дрожащим голосом. "Я только хотел посмотреть, во что была одета бедняжка. Какая-то голубая штука, не так ли?" - спросила она меня.


"Голубая саржа", - ответил я. - магазинная, но очень хорошая; должно быть, от Альтмана или Стерна".


"Я -я не привыкла к подобным зрелищам", - заикаясь, пробормотала уборщица, неуклюже поднимаясь на ноги и выглядя так, как будто ее немногие оставшиеся мозги отправились вслед за остальными в бесконечный отпуск. "Я -я думаю, мне придется вернуться домой". Но она не двигалась.


"Бедняжка молода, не так ли?" - вкрадчиво спросила она со странной дрожью в голосе, которая придала вопросу нотку нерешительности и сомнения.


"Я думаю, что она моложе вас или меня", - соизволил ответить я. "Ее узкие туфли с острыми носками показывают, что она еще не достигла возраста благоразумия".


"Да, да, именно так они и делают!" - нетерпеливо воскликнула уборщица - слишком нетерпеливо для совершенной непосредственности. "Вот почему я сказал "Бедняжка!" и упомянул о ее хорошеньком личике. Мне жаль молодых людей, когда они попадают в беду, не так ли? Мы с тобой можем лежать здесь, и никому от этого не станет намного хуже, но такая милая леди, как эта ...


Это было не очень лестно для меня, но мне помешал сделать ей замечание продолжительный крик с крыльца снаружи, когда кто-то бросился к входной двери, сопровождаемый пронзительным звоном колокольчика.


"Человек из главного управления", - бесстрастно объявил полицейский. "Откройте дверь, мэм; или отойдите в дальний коридор, если хотите, чтобы это сделал я".


Подобная грубость была неуместна; но, считая себя слишком важным свидетелем, чтобы проявлять чувства, я проглотил свое негодование и со всем присущим мне достоинством направился к входной двери.


II ВОПРОСЫ


Когда я делал это, я мог уловить ропот толпы снаружи, которая бросилась вперед при первом намеке на открывающуюся дверь; но мое внимание не было настолько отвлечено этим, каким бы громким он ни казался после тишины закрытого дома, что я не заметил, что дверь не была заперта джентльменом, уходившим накануне вечером, и что, следовательно, была закрыта только на ночную задвижку. При повороте ручки дверь открылась, явив мне толпу орущих мальчишек и фигуры двух джентльменов, ожидающих впуска на пороге. Я хмуро посмотрел на толпу и улыбнулся джентльменам, один из которых был дородным и добродушным на вид, а другой худощавым, с оттенком суровости во взгляде. Но по какой-то причине эти джентльмены, похоже, не оценили оказанную мной им честь, поскольку оба одарили меня недовольным взглядом, который был настолько странным и несимпатичным по своему характеру, что я немного напрягся, хотя вскоре и вернулся к своим естественным манерам. Поняли ли они с первого взгляда, что мне суждено стать занозой в боку каждого, кто связан с этим делом, на долгие дни?


"Вы та женщина, которая звонила из окна?" - спросил тот, что покрупнее, чью работу здесь я поначалу затруднился определить.


"Я", - был мой совершенно невозмутимый ответ. "Я живу по соседству, и мое присутствие здесь вызвано тем, что я всегда проявляю трепетный интерес к своим соседям. У меня были основания думать, что в этом доме все было не так, как должно быть, и я был прав. Посмотрите в гостиной, господа."


Они уже были на пороге этой комнаты и не нуждались в дальнейшем поощрении, чтобы войти. Мужчина покрупнее ушел первым, а другой последовал за ним, и вы можете быть уверены, что я не сильно отставал. Зрелище, представшее нашим глазам, было достаточно жутким, как вы знаете; но эти люди, очевидно, привыкли к ужасным зрелищам, поскольку они не проявили почти никаких эмоций.


"Я думал, этот дом пуст", - заметил второй джентльмен, который, очевидно, был врачом.


"Так было до вчерашнего вечера", - вставила я; и собиралась рассказать свою историю, когда почувствовала, что мои юбки дернулись.


Обернувшись, я обнаружил, что это предупреждение исходило от уборщицы, которая стояла рядом со мной.


"Чего ты хочешь?" Я спросил, не понимая ее и не имея ничего, что можно было бы скрыть.


"Я?" - она запнулась с испуганным видом. "Ничего, мэм, ничего".


"Тогда не перебивай меня", - резко предупредил я ее, раздраженный вмешательством, которое бросало тень подозрения на мою искренность. "Эта женщина приходила сюда, чтобы скрести и убирать, - объяснил я теперь. - именно с помощью ключа, который был у нее, мы смогли попасть в дом. Я разговаривал с ней всего полчаса назад."


После чего, проявив тонкость, которой я отнюдь не ожидал от ее внешности, она позволила своим эмоциям принять новое направление и, указывая на мертвую женщину, порывисто воскликнула:


"Но бедный ребенок там! Ты не собираешься снять с нее эти штуки? Грешно оставлять ее под всем этим. Предположим, что в ней была жизнь!"


"О! на это нет никакой надежды, - пробормотал доктор, поднимая одну из рук и позволяя ей снова упасть.


"И все же- - он бросил косой взгляд на свою спутницу, которая многозначительно кивнула ему, - возможно, будет достаточно приподнять этот шкаф, чтобы я мог положить руку на ее сердце".


Они соответственно сделали это; и доктор, наклонившись, положил руку на бедную, покрытую синяками грудь.


"Никакой жизни", - пробормотал он. "Она мертва уже несколько часов. Как вы думаете, нам лучше освободить голову?" он продолжил, взглянув на дородного мужчину рядом с ним.


Но последний, который быстро становился серьезным, слегка протестующе поднял палец и, повернувшись ко мне, спросил с неожиданной властностью:


"Что вы имели в виду, когда сказали, что дом был пуст до прошлой ночи?"


"Только то, что я сказал, сэр. Он был пуст примерно до полуночи, когда два человека ... " Я снова почувствовала, как мое платье дернулось, на этот раз очень осторожно. Чего хотела женщина? Не осмеливаясь взглянуть на нее, поскольку эти люди были слишком готовы обнаружить вред во всем, что я делала, я осторожно одернула юбку и сделала шаг в сторону, продолжая, как будто ничего не произошло. Прерывание. "Я сказал "личности"? Я должен был сказать, что мужчина и женщина подъехали к дому и вошли. Я видел их из своего окна ".


"Ты сделал?" пробормотал мой собеседник, которого я к этому времени решил сделать детективом. "И это та женщина, я полагаю?" он продолжил, указывая на бедное создание, лежащее перед нами.


"Ну да, конечно. Кем еще она может быть? Я не видел лица этой леди прошлой ночью, но она была молода и легка на ноги и весело взбежала по крыльцу ".


"А мужчина? Где этот человек? Я его здесь не вижу."


"Меня это не удивляет. Он ушел очень скоро после того, как пришел, я бы сказал, не через десять минут. Это то, что встревожило меня и заставило провести расследование в доме. Это казалось неестественным или непохожим ни на кого из Ван Бернамов - оставлять женщину одну на ночь в таком большом доме ".


"Вы знаете Ван Бернамов?"


"Не очень хорошо. Но это не имеет значения. Я знаю, что о них говорится в отчете; они джентльмены ".


"Но мистер Ван Бернам в Европе".


"У него двое сыновей".


"Живешь здесь?"


"Нет; неженатый проводит ночи в "Лонг Бранч", а другой со своей женой где-то в Коннектикуте".


"Как молодая пара, которую вы видели, проникла в дом прошлой ночью? Был ли здесь кто-нибудь, кто их впустил?"


"Нет, у джентльмена был ключ".


"Ах, у него был ключ".


Тон, которым это было сказано, вспомнился мне впоследствии, но в тот момент гораздо большее впечатление на меня произвел странный звук, который я услышал позади себя, нечто среднее между вздохом и хрипом в горле, который, как я знал, издала уборщица, и который, каким бы странным и противоречивым это ни казалось, показался мне выражением удовлетворения, хотя что было в моем признании, чтобы доставить удовольствие этому бедному созданию, я не мог догадаться. Двигаясь так, чтобы мельком увидеть ее лицо, я продолжал с мрачным самообладанием, естественным для моего персонажа:


"И когда он вышел, он быстро зашагал прочь. Карета его не дождалась."


"Ах!" - снова пробормотал джентльмен, поднимая один из осколков фарфора, которые беспорядочно валялись на полу, в то время как я изучал лицо уборщицы, которое, к моему изумлению, свидетельствовало о беспорядке эмоций, совершенно необъяснимых для меня.


Мистер Грайс, возможно, тоже это заметил, поскольку он немедленно обратился к ней, хотя продолжал смотреть на осколок фарфора в своей руке.


"И как получилось, что ты убираешься в доме?" он спросил. "Семья возвращается домой?"


"Так и есть, сэр", - ответила она, с большим мастерством скрывая свои эмоции в тот момент, когда почувствовала направленное на себя внимание, и заговорив с неожиданной словоохотливостью, которая заставила нас всех уставиться на нее. "Их ждут со дня на день. Я не знал об этом до вчерашнего дня - это было вчера? Нет, за день до этого, когда молодой мистер Франклин - он старший сын, сэр, и очень приятный человек, очень приятный мужчина - прислал мне письмо с уведомлением, что я должен подготовить дом. Я не в первый раз делаю это для них, сэр, и как только я смог получить ключ от подвала у агента, я пришел сюда и работал весь день вчера мыл полы и вытирал пыль. Я бы снова была у них этим утром, если бы мой муж не заболел. Но мне нужно было сходить в лазарет за лекарствами, и был полдень, когда я добрался сюда, а потом я увидел эту леди, стоящую снаружи с полицейским, очень милая леди, действительно, очень милая леди, сэр, я выражаю ей свое почтение ", - и она действительно присела в реверансе, как крестьянка в пьесе, - "и они отобрали у меня ключ, и полицейский открывает дверь, и мы с ним поднимаемся наверх и заходим во все комнаты, и когда мы приходим к этому одному ..."


Она была так взволнована, что едва могла разобрать слова. Резко остановившись, она нервно теребила свой фартук, в то время как я спрашивал себя, как она могла быть на работе в этом доме накануне, а я об этом не знал. Внезапно я вспомнил, что утром был болен, а днем занят в сиротском приюте, и, испытав некоторое облегчение от того, что нашел такое превосходное оправдание своему невежеству, я поднял глаза, чтобы посмотреть, не заметил ли детектив чего-нибудь странного в поведении этой женщины. Предположительно, у него было, но, имея больший, чем у меня, опыт в отношении восприимчивости невежественных людей к опасности и бедствиям, он придавал этому меньшее значение, чем я, чему я был втайне рад, не зная точно причин для этого.


"Присяжные коронера будут разыскивать вас в качестве свидетеля", - теперь он обратился к ней с таким видом, словно обращался к фарфоровому изделию, которое вертел в руках. "Ну, без глупостей!" - запротестовал он, когда она начала дрожать и умолять. "Вы были первым, кто увидел эту мертвую женщину, и вы должны быть под рукой, чтобы сказать об этом. Поскольку я не могу сказать вам, когда состоится дознание, вам лучше оставаться поблизости, пока не приедет коронер. Он скоро будет здесь. Ты, и эта другая женщина тоже."


Под другой женщиной он имел в виду меня, мисс Баттеруорт, колониального происхождения и немалой значимости в социальном мире. Но, хотя мне и не нравилось это беспечное общение с этой бедной уборщицей, я старался не выказывать неудовольствия, поскольку рассудил, что как свидетели мы равны перед законом, и что он рассматривал нас исключительно в таком свете.


В манерах обоих этих джентльменов было что-то такое, что убедило меня в том, что, хотя мое присутствие в доме считалось желательным, в комнате оно было не особенно желательным. Поэтому я неохотно отходил, когда почувствовал легкое, но властное прикосновение к руке и, обернувшись, увидел детектива рядом со мной, все еще изучающего свой фарфоровый сервиз.


Он был, как я уже говорил, дородного телосложения и доброжелательного вида; мужчина отеческого вида, и совсем не тот человек, которого можно было бы связать с полицией. И все же он мог очень естественно взять инициативу в свои руки, и когда он заговорил, я почувствовал себя обязанным ответить ему.


"Не будете ли вы так добры, мадам, еще раз рассказать, что вы видели из своего окна прошлой ночью?" Вероятно, я буду отвечать за это дело, и мне было бы приятно услышать все, что вы, возможно, скажете по этому поводу ".


"Меня зовут Баттерворт", - вежливо намекнул я.


"А меня зовут Грайс".


"Детектив?"


"То же самое".


"Вы, должно быть, считаете это дело очень серьезным", - рискнул я.


"Насильственная смерть - это всегда серьезно".


"Я имею в виду, вы должны рассматривать эту смерть как нечто большее, чем несчастный случай".


Его улыбка, казалось, говорила: "Сегодня вы не узнаете, как я к этому отношусь".


"И сегодня вы тоже не узнаете, что я об этом думаю", - был мой внутренний ответ, но я ничего не сказал вслух, потому что этому человеку было семьдесят пять, если не больше, а меня учили уважать возраст, и я практиковал то же самое в течение пятидесяти и более лет.


Должно быть, я показал, что происходило у меня в голове, и он, должно быть, увидел это отражение на полированной поверхности фарфора, который он рассматривал, потому что на его губах появилась тень улыбки, достаточно саркастичной, чтобы я понял, что он был далеко не таким добродушным, как показывало его лицо.


"Идемте, идемте, - сказал он, - а вот и коронер. Говорите то, что вы должны сказать, как прямая, честная женщина, которой вы кажетесь ".


"Я не люблю комплименты", - огрызнулась я. Действительно, они всегда были мне несносны. Как будто есть какая-то заслуга в том, чтобы быть честным и прямолинейным, или какое-то отличие в том, чтобы тебе так говорили!


"Я мисс Баттеруорт, и у меня нет привычки, чтобы со мной разговаривали как с простой деревенской жительницей", - возразила я. "Но я повторю то, что я видел прошлой ночью, поскольку это не секрет, и рассказ об этом не повредит мне и может помочь вам".


Соответственно, я повторил всю историю и был гораздо более разговорчив, чем намеревался, его манеры были такими вкрадчивыми, а его расспросы такими уместными. Но одну тему мы оба не смогли затронуть, и это была своеобразная манера уборщицы. Возможно, это не показалось ему странным, и, возможно, это не должно было так поражать меня, но в молчании, которое сохранялось по этому поводу, я почувствовал, что приобрел преимущество перед ним, которое могло привести к последствиям немалой важности. Чувствовал бы я себя так же или так поздравлял бы себя со своим воображаемым превосходством, если бы знал, что он был человеком, который вел дело Ливенворта, и который в свои ранние годы пережил то замечательное приключение на лестнице Услады сердца? Возможно, я бы так и сделал; ибо, хотя у меня не было приключений, я чувствую, что способен на них, а что касается какой-либо особой проницательности, которую он, возможно, проявил за свою долгую и насыщенную событиями карьеру, то это качество, которое другие могут разделить с ним, что я надеюсь доказать, прежде чем закончить эти страницы.


III АМЕЛИЯ ОТКРЫВАЕТ СЕБЯ


В конце особняка Ван Бернамов есть небольшая комната. В нем я нашел убежище после моего интервью с мистером Грайсом. Выбирая кресло, которое мне больше всего подходило, и устраиваясь поудобнее, чтобы побыть наедине с собственными мыслями, я с удивлением обнаружил, насколько мне нравится, несмотря на тысячу и одну обязанность, ожидающую меня по другую сторону стены для вечеринок.


Даже само это уединение было желанным, поскольку давало мне возможность все обдумать. До этого самого часа я не знал, что у меня есть какие-то особые способности. Мой отец, который был проницательным человеком старого новоанглийского типа, говорил больше раз, чем мне исполнилось лет (что было не так часто, как некоторые могут подумать), что Араминта (имя, которым меня окрестили, и которое вы найдете в библейской записи, хотя я подписываюсь Амелией и настаиваю, чтобы ко мне обращались как к Амелии, будучи, как я надеюсь, разумной женщиной, а не образцом устаревшей сентиментальности по предположению бывшего псевдонимщика) - что Араминта доживет до того, чтобы оставить свой след; хотя в каком качестве он никогда не сообщал мне, будучи, как я заметил, проницательным человеком, и поэтому вряд ли станет бездумно связывать себя обязательствами.


Теперь я знаю, что он был прав; мои претензии, возникшие с того момента, как я обнаружил, что это дело, на первый взгляд такое простое, а на следующий - такое сложное, пробудили во мне жар расследования, который не могли унять никакие доводы рассудка. Хотя у меня на уме были другие, более личные дела, мои мысли не могли остановиться нигде, кроме как на деталях этой трагедии; и, заметив, как я и думал, несколько фактов в связи с этим, из которых можно было бы сделать выводы, я развлекся тем, что записал их на обороте спорного счета от бакалейщика, который случайно нашел у себя в кармане.


Бесполезные в качестве объяснения этой трагедии, основанные на недостаточных доказательствах, они могут быть интересны тем, что демонстрируют работу моего разума даже на этой ранней стадии расследования. Они были объединены в три группы.


Во-первых, была ли смерть этой молодой женщины несчастным случаем?


Во-вторых, было ли это самоубийством?


В-третьих, было ли это убийством?


Под первой главой я написал:


Мои причины не считать это несчастным случаем.


1. Если бы это был несчастный случай, и она потянула шкаф на себя, ее бы нашли с ногами, направленными к стене, где стоял шкаф.


(Но ее ноги были направлены к двери, а голова - под шкаф).


2. Приличное, даже точное расположение одежды вокруг ее ног, что исключает любую версию, связанную с несчастным случаем.


Под вторым:


Причина не считать это самоубийством.


Ее нельзя было бы найти в наблюдаемом положении, если бы она не лежала на полу при жизни, а затем не потянула полки на себя.


(Теория, очевидно, слишком невероятная, чтобы ее рассматривать.)


Под третьим:


Причина не считать это убийством.


Ее нужно было бы прижимать к полу, пока на нее надвигали шкаф; что-то, что из-за спокойного положения рук и ног казалось невозможным.


К этому я добавил:


Причины принять версию убийства.


1. Тот факт, что она вошла в дом не одна; что вместе с ней вошел мужчина, пробыл там десять минут, а затем снова вышел и исчез на улице, всем своим видом демонстрируя поспешность и страстное желание покинуть это место.


2. Входная дверь, которую он отпер при входе, не была им заперта при его уходе, замок запирался на задвижку. И все же, хотя он мог бы так легко вернуться, он не выказал никакого желания возвращаться.


3. Расположение юбок, свидетельствующее о прикосновении заботливой руки после смерти.


Как видите, ничего ясного. Я сомневался во всем; и все же мои подозрения больше всего склонялись к убийству.


Я позавтракал, прежде чем вмешаться в это дело, что было для меня удачей, поскольку прошло три часа, прежде чем меня вызвали на встречу с коронером, о прибытии которого я узнал некоторое время назад.


Он был в гостиной, где лежала мертвая девушка, и, направляясь туда, я испытал то же ощущение слабости, которое так близко охватило меня в предыдущем случае. Но я справился с ними и был вполне самим собой, прежде чем переступил порог.


Присутствовало несколько джентльменов, но из них всех я заметил только двоих, одного из которых я принял за коронера, в то время как другой был моим покойным собеседником, мистером Грайсом. По оживлению, наблюдаемому в последнем, я понял, что интерес к делу с детективной точки зрения растет.


"А, и это свидетель?" - спросил коронер, когда я вошел в комнату.


"Я мисс Баттеруорт", - был мой спокойный ответ. "Амелия Баттерворт. Живущий по соседству и присутствующий при обнаружении этого несчастного убитого тела."


"Убит", - повторил он. "Почему вы говорите "убит"?"


Вместо ответа я вытащил из кармана счет, на котором нацарапал свои выводы по этому поводу.


"Прочти это", - сказал я.


Явно удивленный, он взял газету из моих рук и, бросив несколько любопытных взглядов в мою сторону, снизошел до того, чтобы выполнить мою просьбу. Результатом стал странный, но неохотный взгляд восхищения, направленный на меня, и быстрая передача газеты детективу.


Последний, сменивший осколок фарфора на часто использованный карандаш со следами зубов, с капризным видом нахмурился на последний, прежде чем положить его в карман. Затем он прочитал мои торопливые каракули.


"Два Ричмонда в деле!" - прокомментировал коронер с лукавым смешком. "Боюсь, мне придется уступить их союзным силам. Мисс Баттеруорт, скоро поднимут шкаф; чувствуете ли вы, что сможете вынести это зрелище?"


"Я могу вынести все, что касается дела справедливости", - ответил я.


"Очень хорошо, тогда, пожалуйста, садитесь. Когда будет видно все тело, я позову тебя ".


И, выйдя вперед, он отдал приказ убрать часы и осколки фарфора с тела.


Когда первый был убран на один конец каминной полки, кто-то заметил:


"Каким ценным свидетелем могли бы стать эти часы, если бы они работали, когда упали полки!"


Но факт был настолько очевиден, что месяцами ничего не происходило, что никто даже не ответил; а мистер Грайс даже не взглянул в его сторону. Но тогда мы все видели, что стрелки показывали без трех минут пять.


Меня попросили присесть, но я счел это невозможным. Бок о бок с детективом я наблюдал, как этот тяжелый предмет мебели отодвигается к стене и как медленно обнажается верхняя часть тела, которая так долго оставалась скрытой.


То, что я не уступил, является доказательством того, что пророчество моего отца было не лишено разумных оснований; ибо зрелище могло испытать самые крепкие нервы, а также пробудить сострадание в самом черством сердце.


Коронер, встретившись со мной взглядом, вопросительно указал на бедное создание.


"Это та женщина, которую вы видели входящей сюда прошлой ночью?"


Я взглянул на ее платье, заметил короткую летнюю накидку, завязанную на шее замысловатым бантом из ленты, и кивнул головой.


"Я помню плащ", - сказал я. "Но где ее шляпа? Она носила такой. Посмотрим, смогу ли я это описать ". Закрыв глаза, я попытался вызвать в памяти смутный силуэт ее фигуры, когда она стояла, передавая сдачу водителю; и мне это пока удавалось настолько, что в следующий момент я был готов объявить, что ее шляпа из мягкого фетра с одним пером или бантом из ленты, торчащим вертикально сбоку от тульи.


"Тогда личность этой женщины и той, которую вы видели входящей сюда прошлой ночью, установлена", - заметил детектив, наклоняясь и вытаскивая из-под тела бедной девушки шляпу, достаточно похожую на ту, которую я только что описал, чтобы все убедились, что это одна и та же.


"Как будто могут быть какие-то сомнения", - начал я.


Но коронер, объяснив, что это простая формальность, жестом велел мне отойти в сторону в пользу доктора, который, казалось, стремился подойти поближе к месту, где лежала мертвая женщина. Я собирался это сделать, когда внезапная мысль поразила меня, и я протянул руку за шляпой.


"Дайте мне взглянуть на это минутку", - сказал я.


Мистер Грайс сразу же передал его мне, и я внимательно осмотрел его внутри и снаружи.


"Оно довольно сильно помято, - заметил я, - и выглядит не очень свежо, но, несмотря на это, надевалось всего один раз".


"Откуда ты знаешь?" допрашивали коронера.


"Пусть другой Ричмонд проинформирует вас", - был мой мрачный ответ, когда я снова вложил его в руку детектива.


Вокруг меня прошел ропот, то ли насмешливый, то ли недовольный, я не пытался определить. Я выяснял кое-что для себя, и мне было все равно, что они думают обо мне.


"Она также недолго носила это платье", - продолжила я. "Но это не относится к туфлям. Они не старые, но они были знакомы с тротуаром, и это больше, чем можно сказать о подоле этого платья. На ее руках нет перчаток; тогда до нападения прошло несколько минут; достаточно долго, чтобы она их сняла ".


"Умная женщина!" - прошептал голос мне на ухо; наполовину восхищенный, наполовину саркастичный голос, который я без труда приписала мистеру Грайсу. "Но вы уверены, что она что-нибудь носила? Вы заметили, что на ее руке была перчатка, когда она вошла в дом?"


"Нет, - честно ответил я, - но так хорошо одетая женщина не вошла бы в такой дом без перчаток".


"Это была теплая ночь", - предположил кто-то.


"Мне все равно. Вы найдете ее перчатки, как и шляпу; и вы найдете их с вывернутыми наизнанку пальцами, точно так же, как она сняла их со своей руки. Я во многом соглашусь с теплой погодой ".


"Как эти, например", - прервал его тихий голос.


Пораженный тем, что над моим плечом появилась рука, размахивающая парой перчаток у меня перед глазами, я вскрикнул, признаюсь, чересчур торжествующе:


"Да, да, точно такие же! Вы подобрали их здесь? Они ее?"


"Вы говорите, что именно так должны выглядеть ее детективы".


"И я повторяю это".


"Тогда позвольте мне выразить вам свои комплименты. Они были подобраны здесь."


"Но где?" Я плакала. "Я думал, что хорошо осмотрел этот ковер".


Он улыбнулся, но не мне, а перчаткам, и у меня мелькнула мысль, что он почувствовал, как что-то большее, чем перчатки, выворачивается наизнанку. Поэтому я поджал губы и решил быть более настороже.


"Это не имеет значения, - заверил я его, - все подобные вопросы всплывут при расследовании".


Мистер Грайс кивнул и положил перчатки обратно в карман. С ними он, казалось, прибрал к рукам часть своей сердечности и терпения.


"Все эти факты были рассмотрены до того, как вы вошли", - сказал он, и это утверждение я прошу считать сомнительным.


Доктор, который едва шевельнул мускулом во время всей этой беседы, теперь поднялся со своего коленопреклоненного положения у головы девочки.


"Мне придется попросить о присутствии другого врача", - сказал он. "Вы пошлете за одним из своих сотрудников, коронер Дал?"


На что я отступил, а коронер выступил вперед, сказав, однако, проходя мимо меня:


"Дознание состоится послезавтра в моем кабинете. Приготовьтесь присутствовать. Я считаю вас одним из моих главных свидетелей ".


Я заверил его, что буду под рукой, и, повинуясь жесту его пальца, вышел из комнаты; но я еще не выходил из дома. Прямой, стройный мужчина с очень маленькой головой, но очень яркими глазами стоял, облокотившись на перила в прихожей, и когда он увидел меня, встрепенулся так настороженно, что я понял, что у него ко мне дело, и поэтому ждал, когда он заговорит.


"Вы мисс Баттеруорт?" - спросил он.


"Я, сэр".


"А я репортер из "Нью-Йорк Уорлд". Вы позволите мне ...


Почему он остановился? Я просто посмотрел на него. Но он остановился, и это говорит о многом для репортера из "Нью-Йорк Уорлд".


"Я, конечно, готов рассказать вам то, что говорил всем остальным", - вмешался я, решив, что лучше не наживать врага в лице столь рассудительного молодого человека; и, видя, как он просиял при этих словах, я вслед за этим рассказал все, что счел желательным сообщить широкой публике.


Я уже собирался пройти мимо, когда, подумав, что один хороший поворот заслуживает другого, я остановился и спросил его, не думает ли он, что они оставят мертвую девушку в этом доме на всю ночь.


Он ответил, что не думал, что они это сделают. Некоторое время назад молодому мистеру Ван Бернаму была отправлена телеграмма, и они ждали его прибытия только для того, чтобы убрать ее.


"Вы имеете в виду Говарда?" Я спросил.


"Он старший?"


"Нет".


"Они вызвали старшего; того, кто остановился в Лонг-Бранч".


"Как они могут ожидать его так скоро?"


"Потому что он в городе. Похоже, пожилой джентльмен собирается вернуться на "Нью-Йорке ", и поскольку она должна прибыть сюда сегодня, Франклин Ван Бернам приехал в Нью-Йорк, чтобы встретиться с ним."


"Хм!" - подумал я, "впереди веселые времена", и впервые я вспомнил о своем обеде и о не отданных распоряжениях по поводу некоторых штор, которые должны были быть повешены в тот день, и обо всех других причинах, по которым я был дома.


Должно быть, я проявила свои чувства, как бы я ни гордилась своей невозмутимостью во всех случаях, потому что он немедленно протянул руку с предложением провести меня сквозь толпу к моему собственному дому; и я уже собиралась принять это, когда в дверь позвонили так резко, что мы невольно остановились.


"Новый свидетель или телеграмма для коронера", - прошептал репортер мне на ухо.


Я пыталась выглядеть равнодушной, и, несомненно, у меня неплохо получилось, потому что он добавил, лукаво взглянув мне в лицо:


"Вы не хотите остаться еще?"


Я ничего не ответил, но, думаю, на него произвело впечатление мое достоинство. Неужели он не понимал, что с моей стороны было бы верхом невоспитанности броситься вон перед лицом любого входящего?


Офицер открыл дверь, и когда мы увидели, кто там стоял, я уверен, что репортер, как и я, был благодарен за то, что мы прислушались к требованиям вежливости. Это был молодой мистер Ван Бернам-Франклин; я имею в виду старшего и более респектабельного из двух сыновей.


Он был раскрасневшимся и взволнованным, и выглядел так, как будто хотел бы уничтожить толпу, толкающую его на его собственном крыльце. Он сердито оглянулся, когда заходил внутрь, а затем я увидела, что на другой стороне улицы стояла карета, груженная багажом, и поняла, что он вернулся в дом своего отца не один.


"Что случилось? Что все это значит?" - такими словами он швырнул в нас, когда дверь за ним закрылась и он оказался лицом к лицу с полудюжиной незнакомцев, среди которых выделялись репортер и я.


Мистер Грайс, внезапно появившийся откуда-то, был тем, кто ответил ему.


"Неприятный случай, сэр. Здесь была найдена молодая девушка, мертвая, раздавленная под одним из шкафов в вашей гостиной."


"Молодая девушка!" он повторил. (О, как я был рад, что меня воспитали так, что я никогда не преступал принципов вежливости.) "Вот! в этом закрытом доме? Какая молодая девушка? Вы имеете в виду старую женщину, не так ли? уборщица или кто-то еще ...


"Нет, мистер Ван Бернам, мы имеем в виду то, что говорим, хотя, возможно, мне следовало бы называть ее юной леди. Она одета довольно модно ".


"..." На самом деле, я не могу повторить в такой публичной манере слово, которое использовал мистер Ван Бернам. Я тогда извинил его, но не буду увековечивать его забывчивость на этих страницах.


"Она все еще лежит там, где мы ее нашли", - теперь мистер Грайс продолжил в своей спокойной, почти отеческой манере. "Не могли бы вы взглянуть на нее? Возможно, вы можете сказать нам, кто она? "


"Я?" мистер Ван Бернам казался совершенно шокированным. "Откуда мне ее знать! Вероятно, какой-нибудь вор, убитый во время вмешательства в чужую собственность."


"Возможно", - лаконично заметил мистер Грайс; на что я так разозлился, как на попытку ввести в заблуждение моего красивого молодого соседа, что я непреодолимо сделал то, чего я твердо решил не делать, то есть появился в поле зрения и принял участие в этом разговоре.


"Как ты можешь так говорить, - воскликнула я, - когда она попала сюда благодаря молодому человеку, который впустил ее в полночь с помощью ключа, а затем оставил ее в одиночестве в этом огромном доме на растерзание своему сердцу".


В моей жизни случались сенсации, но никогда столь заметные, как эта. В одно мгновение все взгляды были прикованы ко мне, за исключением детектива. Его взгляд был устремлен на фигуру, венчающую колонну, и его взгляд тоже был суровым, хотя он сразу же насторожился, когда молодой человек направился ко мне и порывисто потребовал:


"Кто так говорит? Да это же мисс Баттеруорт. Мадам, боюсь, я не совсем понял, что вы сказали."


После чего я повторил свои слова, на этот раз очень тихо, но четко, в то время как мистер Грайс продолжал хмуро разглядывать бронзовую фигуру, которую он посвятил в свои тайны. Когда я закончил, выражение лица мистера Ван Бернама изменилось, как и его манеры. Он держался так же прямо, как и раньше, но без такой бравады. Он также проявлял поспешность и нетерпение, но не такого рода и не совсем такого рода нетерпение. Уголки рта мистера Грайса выдавали, что он заметил эту перемену, но он не отвернулся от ньюэл-поста.


"Это замечательное обстоятельство, о котором вы мне только что рассказали", - заметил мистер Ван Бернам с первым поклоном, который я когда-либо получал от него. "Я не знаю, что об этом думать. Но я по-прежнему считаю, что это какой-то вор. Убит, вы сказали? Действительно мертв? Что ж, я бы отдал пятьсот долларов, чтобы это не случилось в этом доме."


Он двигался к двери гостиной и теперь вошел в нее. Мистер Грайс мгновенно оказался рядом с ним.


"Они собираются закрыть дверь?" Я прошептал репортеру, который воспринимал все это так же, как и я.


"Боюсь, что так", - пробормотал он.


И они это сделали. Мистеру Грайсу, очевидно, надоело мое вмешательство, и он решил не пускать меня, но я услышала одно слово и мельком увидела лицо мистера Ван Бернама, прежде чем тяжелая дверь закрылась. Слово было: "О, вот так плохо! Как кто-либо может узнать ее ..." И взгляд - Ну, взгляд показал мне, что он был гораздо более глубоко взволнован, чем хотел показать, и любое экстраординарное волнение с его стороны, безусловно, прямо противоречило самой фразе, которую он произносил в тот момент.


IV САЙЛАС ВАН БЕРНАМ


"Как бы сильно я ни была нужна дома, я не могу примирить это с моим чувством долга и уехать прямо сейчас", - призналась я репортеру, стараясь проявить должный разум и сдержанность. "Возможно, мистер Ван Бернам пожелает задать мне несколько вопросов".


"Конечно, конечно", - согласился другой. "Вы совершенно правы; я должен судить, вы всегда очень правы".


Поскольку я не знал, что он имел в виду, я нахмурился, что всегда разумно делать в условиях неопределенности; то есть, если кто-то хочет сохранить видимость независимости и отвращения к лести.


"Вы не присядете?" он предложил. "В конце коридора есть стул".


Но мне не нужно было сидеть. Снова зазвонил звонок у входной двери, и одновременно с его открытием открылась дверь гостиной, и в холле появился мистер Франклин Ван Бернам, как раз в тот момент, когда мистер Сайлас Ван Бернам, его отец, вошел в вестибюль.


"Отец!" - возразил он с обеспокоенным видом. " Ты не мог подождать?"


Пожилой джентльмен, которого, очевидно, только что привезли с парохода, вытер лоб с раздраженным видом, который, должен сказать, я замечал в нем раньше и по гораздо меньшим поводам.


"Подождите, когда орущая толпа кричит мне в ухо об убийстве, а Изабелла с одной стороны от меня требует соли, а у Кэролайн на противоположном сиденье синеет угол рта, которого мы научились так бояться в такой жаркий день, как этот?" Нет, сэр, когда происходит что-то не так, я хочу это знать, и, очевидно, здесь происходит что-то не так. Что это? Некоторые из работ Говарда ...


Но сын, схватив меня за руку и потащив вперед, быстро прервал фразу старого джентльмена. "Мисс Баттеруорт, отец! Наш ближайший сосед, вы знаете."


"Ах! хм! ha! Мисс Баттеруорт. Как поживаете, мэм? Что, черт возьми, она здесь делает?" он проворчал, не так тихо, но так, что я услышала как ненормативную лексику, так и не слишком лестный намек в мой адрес.


"Если вы пройдете в гостиную, я расскажу вам", - настаивал сын. "Но что вы сделали с Изабеллой и Кэролайн? Оставил их в экипаже с этой улюлюкающей толпой вокруг них?"


"Я сказал кучеру ехать дальше. К этому времени они, вероятно, уже прошли половину квартала ".


"Тогда заходи сюда. Но не позволяйте себе слишком сильно зависеть от того, что вы увидите. Здесь произошел печальный несчастный случай, и вы должны ожидать вида крови ".


"Кровь! О, я могу это вынести, если Говард ...


Остальное потонуло в звуке закрывающейся двери.


И теперь, скажете вы, мне следовало уйти. И вы правы, но пошли бы вы сами, тем более что зал был полон людей, которым там не место?


Если хотите, тогда осудите меня за то, что я задержался еще на несколько минут.


Голоса в гостиной были громкими, но вскоре они стихли; и когда хозяин дома снова вышел, у него был подавленный вид, который так же сильно контрастировал с его сердитым видом при входе, как и перемена, которую я заметил в его сыне. Он был настолько поглощен, что не заметил меня, хотя я стоял прямо у него на пути.


"Не позволяй Говарду приходить", - говорил он сыну хриплым, низким голосом. "Держите Говарда подальше, пока мы не будем уверены ..."


Я уверен, что в этот момент его сын пожал ему руку, потому что он резко остановился и огляделся вокруг слепым и ошеломленным взглядом.


"О!" - воскликнул он тоном крайнего неудовольствия. "Это женщина, которая видела ..."


"Мисс Баттеруорт, отец", - раздался встревоженный голос его сына. "Не пытайтесь разговаривать; такого зрелища достаточно, чтобы вывести из себя любого мужчину".


"Да, да", - бушевал пожилой джентльмен, очевидно, поняв какой-то намек в тоне или манерах собеседника. "Но где девочки? Они умрут от ужаса, если мы не облегчим их сознание. Они поняли, что пострадал их брат Говард; и я тоже, но это всего лишь какой-то бродячий беспризорник - какой-то...


Казалось, что ему не дадут закончить ни одного предложения, потому что Франклин прервал его в этот момент, чтобы спросить, что он собирается делать с девочками. Конечно, он не мог привести их сюда.


"Нет", - ответил отец, но мечтательным, непоследовательным тоном человека, чьи мысли витали где-то далеко. "Полагаю, мне придется отвезти их в какой-нибудь отель".


А, идея! Я покраснела, осознав представившуюся мне возможность, и мне пришлось немного подождать, чтобы не заговорить со слишком большим рвением.


"Позвольте мне сыграть роль соседки, - взмолился я, - и приютить юных леди на ночь. Мой дом рядом и тихий."


"Но это повлечет за собой неприятности", - запротестовал мистер Франклин.


"Это как раз то, что мне нужно, чтобы унять волнение", - ответил я. "Я буду рад предложить им комнаты на ночь. Если они будут так же рады принять их ...


"Они должны быть!" - заявил пожилой джентльмен. "Я не могу бегать с ними по комнатам сегодня ночью. Мисс Баттеруорт очень хороша; пойди найди девочек, Франклин; позволь мне хотя бы выкинуть их из головы.


Молодой человек поклонился. Я поклонилась и, наконец, соскользнула со своего места у лестницы, когда в третий раз почувствовала, что мое платье дернулось.


"Вы собираетесь придерживаться этой истории?" голос прошептал мне на ухо. "О молодых мужчине и женщине, приходящих ночью, вы знаете".


"Продолжайте в том же духе!" - Что? - прошептала я в ответ, узнав уборщицу, которая бочком подобралась ко мне из какого-то незнакомого места в полумраке. "Да ведь это правда. Почему бы мне не придерживаться этого ".


Смешок, трудно поддающийся описанию, но полный значения, потряс руку женщины, когда она прижалась ближе ко мне.


"О, ты хороший детектив", - сказала она. "Я и не знал, что они сделали их такими хорошими!" И с еще одним смешком, полным удовлетворения и странного восхищения, которого я, конечно, не заслужил, она снова скользнула в темноту.


Безусловно, в отношении этой женщины к этому делу было что-то, заслуживающее внимания.


V "Я НИКОГО ЭТОГО НЕ ЗНАЮ".


Я приветствовал мисс Ван Бернам с достаточной доброжелательностью, чтобы показать, что на меня не повлияли никакие недостойные мотивы, когда я пригласил их к себе домой.


Я предоставил им свою гостевую комнату, но пригласил их посидеть в моей гостиной, пока на улице происходит что-нибудь интересное. Я знал, что они хотели бы выглянуть наружу, а поскольку в этом помещении есть эркер с двумя окнами, мы все могли бы разместиться. С того места, где я сидел, я мог время от времени слышать, о чем они говорили, и я считал это справедливым, потому что, если молодая женщина, которая так безвременно скончалась, была каким-либо образом связана с ними, было, безусловно, лучше, чтобы этот факт не скрывался; а одна из них, то есть Изабелла, такая болтушка.


Мистер Ван Бернам и его сын вернулись из соседнего дома, и, насколько мы могли наблюдать с нашей выгодной позиции, велись приготовления к вывозу тела. Пока толпа внизу, в одну минуту отогнанная полицейскими только для того, чтобы снова собраться в другой, раскачивалась и ворчала в постоянном ожидании, которое так же постоянно разочаровывалось, я услышал, как Кэролайн повысила голос в двух или трех коротких предложениях.


"Они не могут найти Говарда, иначе он был бы здесь раньше. Ты видел ее в тот раз, когда мы выходили от Кларка? Фанни Престон так и сделала, и сказала, что она хорошенькая ".


"Нет, я не видел..." - Крик с улицы внизу.


"Я не могу в это поверить", - были следующие слова, которые я услышал, - "но Франклин ужасно боится ..."


"Тише! или людоедка ..." Я уверена, что слышала, как она сказала "людоедка"; но то, что последовало за этим, потонуло в другом громком бормотании, и я больше ничего не расслышала, пока дрожащая и перевозбужденная Кэролайн не произнесла следующие фразы: "Если это она, папа никогда больше не будет прежним человеком. Чтобы она умерла в нашем доме! О, теперь это Говард!"


Прерывание произошло быстро и резко, за ним последовали сдвоенный крик и тревожный шорох, когда две девочки вскочили на ноги, стремясь привлечь внимание своего брата или, возможно, передать ему какое-нибудь предупреждение.


Но я не придал им особого значения. Мои глаза были прикованы к экипажу, в котором приехал Говард, и который из-за скорой помощи, ехавшей впереди, остановился на другой стороне дороги. Мне не терпелось увидеть, как он спускается, чтобы я мог судить, напоминает ли его фигура человека, которого я видел переходящим тротуар прошлой ночью. Но он не снизошел. Как только его рука легла на дверцу экипажа, на соседнем крыльце появилось с полдюжины мужчин, неся ношу, которую они поспешили погрузить в машину скорой помощи. Он отпрянул назад, когда увидел это, а когда его лицо стало видно снова, оно было таким белым, что казалось единственным лицом на улице, хотя пятьдесят человек стояли вокруг и смотрели на дом, на скорую помощь и на него.


Франклин Ван Бернам, очевидно, подошел к двери вместе с остальными; потому что, как только Говард показался во второй раз, мы увидели, как первый бросился вниз по ступенькам и попытался растолкать толпу в тщетной попытке добраться до своего брата. Мистер Грайс добился большего успеха. Ему не составило труда перейти улицу, и вскоре я заметил, что он стоит возле экипажа, обмениваясь несколькими словами с его пассажиром. Мгновение спустя он отстранился и, обратившись к кучеру, запрыгнул в экипаж вместе с Говардом, который быстро уехал. За ними последовала "Скорая помощь" и кое-кто из толпы, и как только удалось раздобыть такси, мистер Ван Бернам и его сын поехали той же дорогой, оставив нас, трех женщин, в состоянии неизвестности, которая, по мнению одной из нас, закончилась нервным приступом, мало чем отличавшимся от сердечной недостаточности. Я имею в виду, конечно, Кэролайн, и нам с Изабеллой потребовалось добрых полчаса, чтобы привести ее в нормальное состояние, и когда это было сделано, Изабелла сочла своим долгом закатить истерику, которую, будучи лишь слабой имитацией состояния другой, я встретил сурово и вылечил, нахмурившись. Когда оба снова были в форме, я позволил себе одно замечание.


"Можно подумать, - сказал я, - что вы знали молодую женщину, которая стала жертвой своей глупости по соседству".


На что Изабелла яростно покачала головой, а Кэролайн заметила:


"Это волнение, которого было слишком много для меня. Я никогда не была сильной, а это такой ужасный домашний уют. Когда отец и Франклин вернутся? С их стороны было очень недобро уйти, не сказав ни единого слова ободрения ".


"Они, вероятно, не считали судьбу этой неизвестной женщины делом, имеющим для вас какое-либо значение".


Девушки Ван Бернам были непохожи внешне и по характеру, но они проявили такое же смущение при этом, опустив глаза и ведя себя так странно, что я был вынужден задуматься, без всякой демонстрации истерики, я рад сказать, что к чему приведет это дело, и как далеко я буду вовлечен в него, прежде чем правда выйдет наружу.


За ужином они продемонстрировали то, что я бы назвал их лучшими манерами поведения в обществе. Видя это, я также перенял свои светские манеры. Он составлен по образцу, отличному от их, но, насколько я могу судить, не менее впечатляющему.


Результатом стал самый официальный ужин. Мой лучший фарфор был в употреблении, но я ничего не добавила к своему обычному блюду. Действительно, я кое-что абстрагировал. Основное блюдо, которым гордится моя кухарка, было опущено. Собирался ли я позволить этим гордым юным мисс думать, что я приложил все усилия, чтобы им понравиться? Нет; я предпочел бы, чтобы они считали меня скупердяем и врагом хорошей жизни; так что начало было, как говорят французы, пресечено.


Вечером пришел их отец. Он выглядел очень удрученным, и половина его бахвальства исчезла. В руке он держал смятую телеграмму и говорил очень быстро. Но он не доверил мне ни одного из своих секретов, и я был вынужден пожелать спокойной ночи этим юным леди, не зная о волнующем нас деле гораздо больше, чем когда покидал их дом днем.


Но другие не были такими невежественными, как я. В тот вечер в похоронном бюро, куда было доставлено тело неизвестного, произошла драматическая и в высшей степени волнующая сцена, и поскольку я не раз слышал ее подробное описание, я попытаюсь изложить его здесь со всей беспристрастностью стороннего наблюдателя.


Когда мистер Грайс вошел в экипаж, в котором сидел Говард, он заметил, во-первых, что молодой человек был напуган; и, во-вторых, что он не прилагал никаких усилий, чтобы скрыть это. Он почти ничего не слышал от детектива. Он знал, что с полудня о нем ходили слухи и что его хотели опознать молодую женщину, найденную мертвой в доме его отца, но помимо этих фактов ему мало что сказали, и все же он, казалось, не испытывал любопытства и не осмеливался выразить никакого удивления. Он просто принял ситуацию и был обеспокоен ею, не проявляя склонности к разговорам до самого конца своего путешествия, когда внезапно взял себя в руки и отважился задать этот вопрос:


"Как она - молодая женщина, как вы ее называете, - покончила с собой?"


Детектив, который за свою долгую карьеру среди преступников и подозреваемых лиц повидал много людей и сталкивался со многими обстоятельствами, отреагировал на этот вопрос с большей частью своего прежнего духа. Отвернувшись от мужчины, а не к нему, он позволил себе слегка пожать плечами и спокойно ответил:


"Ее нашли под тяжелым предметом мебели; шкафчиком с вазами на нем, который, как вы должны помнить, стоял слева от каминной полки. Он раздавил ей голову и грудь. Довольно примечательное средство убийства, вы не находите? За всю мою долгую жизнь был только один подобный случай ".


"Я не верю тому, что вы мне говорите", - был удивительный ответ молодого человека. "Вы пытаетесь напугать меня или поиграть со мной. Ни одна леди не прибегла бы к такому способу убийства, как это ".


"Я не говорил, что она леди", - возразил мистер Грайс, мысленно ставя на кон своего неосторожного собеседника.


Дрожь пробежала по телу молодого человека, когда он соприкоснулся с детективом.


"Нет", - пробормотал он; "но я понял из того, что вы сказали, она была необычным человеком; или почему, - внезапно вспыхнул он, - вы требуете, чтобы я пошел с вами, чтобы увидеть ее? Имею ли я право общаться с какими-либо лицами противоположного пола, которые не являются леди?"


"Простите меня", - сказал мистер Грайс в мрачном восторге от медленно разворачивающейся перед ним перспективы одного из тех запутанных дел, которыми бессознательно увлекаются такие умы, как он, - "Я не имел в виду никаких намеков. Мы попросили вас, как мы просили вашего отца и брата, сопровождать нас в похоронное бюро, потому что идентификация трупа является наиболее важным моментом, и должны быть соблюдены все формальности, которые могут обеспечить это ".


"И разве они - я имею в виду моего отца и брата - не узнали ее?"


"Любому, кто не был с ней хорошо знаком, было бы трудно узнать ее".


Выражение ужаса исказило черты Говарда Ван Бернама, что, будучи частью его актерской игры, показало, что он гениален в своей роли. Его голова откинулась на подушки экипажа, и на мгновение он закрыл глаза. Когда он открыл их снова, карета остановилась, и мистер Грайс, который, конечно, не заметил его волнения, смотрел в окно, держа руку на ручке дверцы.


"Мы уже на месте?" - спросил молодой человек, содрогнувшись. "Я бы хотел, чтобы вы не считали необходимым для меня встречаться с ней. Я не обнаружу в ней ничего знакомого, я знаю ".


Мистер Грайс поклонился, повторил, что это простая формальность, и последовал за молодым джентльменом в здание, а затем в комнату, где лежало мертвое тело. Пара врачей и один или два чиновника стояли вокруг, на лицах которых молодой человек искал что-то вроде поощрения, прежде чем бросить взгляд в направлении, указанном детективом. Но ни в одном из этих лиц не было ничего, что могло бы его успокоить, и, быстро отвернувшись, он мужественно пересек комнату и занял позицию рядом с детективом.


"Я уверен, - начал он, - что это не моя жена ..." В этот момент ткань, прикрывавшая тело, была снята, и он вздрогнул от облегчения. "Я так сказал", - холодно заметил он. "Я никого такого не знаю".


Его вздох двойным хором отразился от двери. Взглянув в ту сторону, он наткнулся на лица своего отца и старшего брата и направился к ним с облегченным видом, который сделал его внешне совсем другим человеком.


"Я высказал свое мнение", - заметил он. "Может, мне подождать снаружи, пока вы не выпьете свое?"


"Мы уже сказали все, что должны были", - ответил Франклин. "Мы заявили, что не узнали этого человека".


"Конечно, конечно", - согласился другой. "Я не понимаю, почему они должны были ожидать, что мы ее знаем. Какая-то обычная самоубийца, которая думала, что в доме пусто, - Но как она попала внутрь?"


"Разве вы не знаете?" - сказал мистер Грайс. "Может быть, я забыл тебе сказать? Да ведь ночью ее впустил молодой человек среднего роста, - пока он говорил, его взгляд пробежался вверх и вниз по изящной фигуре молодого человека, стоявшего перед ним, - который оставил ее внутри, а затем ушел. Молодой человек, у которого был ключ ...


"Ключ? Франклин, я...


Был ли это взгляд Франклина, который заставил его остановиться? Это возможно, потому что, дойдя до этого места, он развернулся на каблуках и, вскинув голову с довольно веселым видом, воскликнул: "Но это не имеет значения! Девушка - незнакомка, и мы удовлетворили, я полагаю, все требования закона, заявив об этом, и теперь можем прекратить это дело. Ты идешь в клуб, Франклин?"


"Да, но ..." Тут старший брат подошел ближе и что-то прошептал на ухо другому, который при этом шепоте снова повернулся к месту, где лежала мертвая женщина. Заметив это движение, его встревоженный отец вытер влагу со лба. Сайлас Ван Бернам до этого момента хранил молчание и, казалось, был склонен продолжать в том же духе, но он наблюдал за своим младшим сыном с болезненной пристальностью.


"Чушь!" - сорвалось с губ Говарда, когда его брат прервал общение; но, несмотря на это, он сделал шаг ближе к телу, а затем еще и еще, пока снова не оказался рядом с ним.


Руки, как мы уже говорили, не пострадали, и на них сейчас упал его взгляд.


"Они похожи на нее! О Боже! они похожи на нее!" пробормотал он, сразу помрачнев. "Но где кольца? На этих пальцах не видно колец, а на ней было пять, включая обручальное."


"Вы говорите о своей жене?" - осведомился мистер Грайс, который придвинулся вплотную к нему.


Молодой человек был застигнут врасплох.


Он сильно покраснел, но ответил смело и с большой видимостью искренности:


"Да; моя жена вчера покинула Хаддам, чтобы приехать в Нью-Йорк, и с тех пор я ее не видел. Естественно, у меня возникли некоторые сомнения, что этой несчастной жертвой должна быть она. Но я не узнаю ее одежду; я не узнаю ее фигуру; только руки кажутся знакомыми ".


"А волосы?"


"Такого же цвета, как у нее, но это самый обычный цвет. Я не осмеливаюсь утверждать, судя по тому, что я вижу, что это моя жена ".


"Мы позвоним вам снова после того, как доктор закончит вскрытие", - сказал мистер Грайс. "Возможно, вы получите известие от миссис Ван Бернам до этого".


Но этот намек, похоже, не принес утешения. Мистер Ван Бернам ушел, бледный и больной, для проявления эмоций которого, безусловно, была какая-то причина, и, вернувшись к отцу, попытался использовать момент с апломбом светского человека.


Но взгляд этого отца был слишком пристально устремлен на него; он запнулся, когда сел, и, наконец, заговорил с лихорадочной энергией:


"Если это она, да поможет мне Бог, ее смерть для меня загадка! В последнее время мы не раз ссорились, и я иногда терял с ней терпение, но у нее не было причин желать смерти, и я готов поклясться вопреки этим рукам, которые, безусловно, похожи на ее, и тому безымянному чему-то, что Франклин называет подобием, что там лежит незнакомка и что ее смерть в нашем доме - совпадение ".


"Хорошо, хорошо, мы подождем", - был успокаивающий ответ детектива. "Сядьте в комнате напротив и отдайте мне распоряжения насчет ужина, а я прослежу, чтобы вам подали хорошую еду".


Трое джентльменов, не видя возможности отказаться, последовали за сдержанным чиновником, который шел впереди них, и дверь кабинета доктора закрылась за ним и расследованиями, которые он собирался провести.


VI НОВЫЕ ФАКТЫ


Мистер Ван Бернам и его сыновья покончили с формальностями ужина и вели непринужденную беседу, естественную для людей, увлеченных темой, которую они не осмеливаются обсуждать, когда дверь открылась и вошел мистер Грайс.


Продвигаясь очень спокойно, он обратился к отцу:


"Я сожалею, - сказал он, - что вынужден сообщить вам, что это дело гораздо серьезнее, чем мы предполагали. Эта молодая женщина была мертва до того, как на нее упали полки, заставленные безделушками. Это дело об убийстве; очевидно, что так, иначе я бы не осмеливался предвосхищать вердикт присяжных коронера ".


Убийство! это слово способно потрясти самое стойкое сердце!


Пожилой джентльмен пошатнулся, когда приподнялся, и Франклин, его сын, по-своему проявил почти такое же количество эмоций. Но Говард, пожав плечами, как будто сбросил с себя огромную тяжесть, огляделся с веселым видом и отрывисто крикнул:


"Тогда у вас там не тело моей жены. Никто не стал бы убивать Луизу. Я уйду и докажу правдивость своих слов, немедленно разыскав ее ".


Детектив открыл дверь, поманил доктора, который прошептал два или три слова на ухо Говарду.


Им не удалось пробудить в нем эмоции, которых он, очевидно, ожидал. Говард выглядел удивленным, но ответил, не меняя тона:


"Да, у Луизы был такой шрам; и если правда, что у этой женщины похожие отметины, то это простое совпадение. Ничто не убедит меня в том, что моя жена стала жертвой убийства ".


"Не лучше ли вам взглянуть на только что упомянутый шрам?"


"Нет. Я настолько уверен в том, что говорю, что даже не рассматриваю возможность того, что я ошибаюсь. Я исследовал одежду на этом теле, которую вы мне показали, и ни одна из ее вещей не принадлежала гардеробу моей жены; и моя жена не пошла бы, как, как вы сообщили мне, сделала эта женщина, в темный дом ночью с любым другим мужчиной, кроме своего мужа ".


"И поэтому вы категорически отказываетесь признавать ее".


"Безусловно".


Детектив сделал паузу, взглянул на обеспокоенные лица двух других джентльменов, лица, которые заметно не изменились во время этих заявлений, и многозначительно заметил:


"Вы не спросили, каким образом она была убита".


"А мне все равно", - крикнул Говард.


"Это было сделано очень необычными средствами, также новыми для моего опыта".


"Меня это не интересует", - парировал другой.


Мистер Грайс повернулся к своему отцу и брату.


"Вас это интересует?" он спросил.


Пожилой джентльмен, обычно такой вспыльчивый и безапелляционный, молча кивнул головой, в то время как Франклин плакал:


"Говорите быстрее. Вы, детективы, так колеблетесь из-за неприятностей. Ее задушили или пырнули ножом?"


"Я уже говорил, что средства были своеобразными. Ее зарезали, но не - ножом."


Теперь я знаю мистера Грайса достаточно хорошо, чтобы быть уверенным, что он не взглянул в сторону Говарда, говоря это, и в то же время не упустил из виду ни дрожи мускула с его стороны, ни движения ресниц. Но напускное хладнокровие Говарда оставалось невозмутимым, а выражение его лица - невозмутимым.


"Рана была такой маленькой, - продолжал детектив, - что это чудо, что она не ускользнула от внимания. Это было сделано путем протыкания каким-то очень тонким инструментом через ...


"Сердце?" включите Франклина.


"Конечно, конечно", - согласился детектив. - "какое еще место достаточно уязвимо, чтобы вызвать смерть?"


"Есть ли какая-нибудь причина, по которой мы не должны идти?" потребовал Говард, игнорируя крайний интерес, проявленный двумя другими, с решимостью, которая свидетельствовала о большом упорстве характера.


Детектив проигнорировал его.


"Быстрый удар, верный удар, смертельный удар. После этого девушка так и не вздохнула ".


"Но как насчет тех вещей, под которыми она лежала, раздавленная?"


"Ах, в них кроется тайна! Нападавший, должно быть, действовал настолько тонко, насколько был уверен ".


И все же Говард не проявил никакого интереса.


"Я хочу телеграфировать Хаддаму", - заявил он, поскольку никто не ответил на последнее замечание. Хаддам был местом, где он и его жена проводили лето.


"Мы уже отправили туда телеграмму", - заметил мистер Грайс. "Ваша жена еще не вернулась".


"Есть и другие места", - вызывающе настаивал другой. "Я могу найти ее, если вы дадите мне такую возможность".


Мистер Грайс поклонился.


"Тогда я должен отдать приказ о том, чтобы это тело было перевезено в морг".


Это было неожиданное предложение, и на мгновение Говард показал, что у него самые лучшие чувства. Но он быстро взял себя в руки и, избегая встревоженных взглядов отца и брата, ответил с оскорбительной легкостью:


"Я не имею к этому никакого отношения. Вы должны поступать так, как считаете нужным ".


И мистер Грайс почувствовал, что получил чек, и не знал, восхищаться ли молодому человеку его выдержкой или проклинать его за жестокость. В том, что женщина, от которой он так беспечно отказался, выставив ее с позором на всеобщее обозрение, была его женой, детектив не сомневался.


VII МИСТЕР ГРАЙС ОБНАРУЖИВАЕТ МИСС АМЕЛИЮ


Возвращаясь к моим собственным наблюдениям. В десять часов той памятной ночи я был почти в таком же неведении относительно того, что хотел знать, как и в пять, но я был полон решимости не оставаться таким. Когда две мисс Ван Бернам удалились в свою комнату, я проскользнула в соседний дом и смело позвонила в звонок. Я наблюдал, как мистер Грайс входил в него несколько минут назад, и я был полон решимости немного поговорить с ним.


В холле горела лампа, и мы могли различить лица друг друга, когда он открыл дверь. Возможно, мое исследование, но я уверен, что и его тоже. Он не ожидал столкнуться с пожилой дамой в такой поздний час.


"Что ж!" - сухо воскликнул он. "Я осознаю оказанную честь, мисс Баттеруорт". Но он не пригласил меня войти.


"Я не ожидал меньшего", - сказал я. "Я увидел, как вы вошли, и последовал за вами, как только смог. Мне нужно тебе кое-что сказать."


Затем он впустил меня и осторожно закрыл дверь. Почувствовав свободу быть собой, я сбросила вуаль, которую завязала под подбородком, и предстала перед ним с тем, что я называю истинным духом.


"Мистер Грайс, - начал я, - давайте обменяемся любезностями. Расскажите мне, что вы сделали с Говардом Ван Бернамом, и я расскажу вам, что я заметил в ходе сегодняшнего дневного расследования ".


Я не сомневаюсь, что этот пожилой детектив привык к женщинам, но он не привык ко мне. Я понял это по тому, как он снова и снова вертел в руках очки, которые держал в руке. Я приложил усилия, чтобы помочь ему.


"Сегодня я заметил кое-что, что, как мне кажется, ускользнуло от вас. Это настолько незначительная улика, что большинство женщин не стали бы о ней говорить. Но поскольку я заинтересован в этом деле, я упомяну о нем, если взамен вы ознакомите меня с тем, что появится в газетах завтра."


Казалось, ему это нравилось. Он смотрел на них сквозь очки с улыбкой первооткрывателя. "Я ваш покорный слуга", - заявил он; и я почувствовала, что дочь моего отца впервые получила признание.


Но он не ошеломил меня своими откровениями. О, нет, он очень хитер, этот старый и опытный детектив; и хотя он кажется очень общительным, на самом деле поделился очень небольшим количеством информации. Однако он сказал достаточно, чтобы я понял, что для Говарда дела выглядели мрачно, и если это было так, то должно было стать очевидным, что смерть, которую они расследуют, не была ни несчастным случаем, ни самоубийством.


Я много раз намекал на это, и он, без сомнения, в своих собственных целях, наконец признал, что у молодой женщины была обнаружена рана, которая не могла быть нанесена ею самой; при этом я почувствовал такой возросший интерес к этому примечательному убийству, что, должно быть, выставил это напоказ, потому что осторожный пожилой джентльмен усмехнулся и с любовью поглядел на свои очки, прежде чем закрыть их и положить в карман.


"А теперь, что ты хочешь мне сказать?" - спросил он, мягко проскальзывая между мной и дверью гостиной.


"Ничего, кроме этого. Тщательно расспросите эту странную уборщицу. Ей есть что рассказать, и знать это - ваше дело ".


Я думаю, он был разочарован. Он выглядел так, словно сожалел о том, что положил очки в карман, и когда он заговорил, в его тоне была резкость, которой я раньше не замечал.


"Ты знаешь, что это за "что-то" такое?" он спросил.


"Нет, или я должен сказать тебе сам".


"И что заставляет вас думать, что она что-то скрывает от нас?"


"Ее манеры. Вы не обратили внимания на ее манеры?"


Он пожал плечами.


"Это многое мне дало", - настаивал я. "Если бы я был детективом, я бы выведал секрет этой женщины или погиб, пытаясь".


Он рассмеялся; этот хитрый, старый, почти дряхлый человек откровенно рассмеялся. Затем он строго посмотрел на своего старого друга на перильном столбе и, выпрямившись с некоторым достоинством, произнес следующее замечание:


"Мне очень повезло познакомиться с вами, мисс Баттеруорт. Мы с вами должны быть в состоянии раскрыть это дело так, чтобы это удовлетворило все стороны ".


Он хотел сказать это с сарказмом, но я воспринял это вполне серьезно, то есть по всей видимости. Я такой же хитрый, как и он, и хотя я не такой старый - теперь я саркастичный, - у меня есть немного его ума, хотя и немного его опыта.


"Тогда давайте работать", - сказал я. "У вас есть свои теории об этом убийстве, а у меня - свои; давайте посмотрим, как они соотносятся".


Если бы изображение, которое было у него под глазом, не было сделано из бронзы, я уверен, что оно окаменело бы от взгляда, которым он его сейчас одарил. То, что мне казалось совершенно естественным предложением энергичной женщины, одаренной особым талантом в своем особом призвании, очевидно, показалось ему дерзостью самого грубого толка. Но он ограничил свое изумление фигурой, на которую смотрел, и не ответил мне ничем, кроме этого самого джентльменского ответа:


"Я уверен, что я обязан вам, мадам, и, возможно, я захочу рассмотреть ваше очень продуманное предложение позже, но сейчас я занят, очень занят, и если вы подождете моего присутствия в вашем доме в течение получаса ..."


"Почему бы вам не позволить мне подождать здесь", - вмешался я. "Атмосфера этого места может обострить мои способности. Я уже чувствую, что еще один пристальный взгляд в ту гостиную привел бы к формированию какой-нибудь ценной теории ".


"Ты-" Ну, он не сказал, кем я был, или, скорее, каким был образ, который он использовал. Но он, должно быть, хотел сказать не совсем обычный комплимент.


Чопорная вежливость, с которой я отнесся в знак признания его добрых намерений, убедила его в том, что я его полностью понял; и, изменив всю свою манеру поведения на более соответствующую бизнесу, он заметил после минутного размышления:


"Сегодня днем вы пришли к выводу, мисс Баттеруорт, по поводу которого я хотел бы получить некоторые объяснения. Исследуя шляпу, которая была извлечена из-под останков убитой девушки, вы сделали замечание, что ее надевали всего один раз. Я уже пришел к тому же выводу, но, несомненно, другими способами. Не могли бы вы рассказать мне, что послужило основанием для вашего утверждения?"


"В нем был всего один укол шляпной булавкой", - заметил я. "Если у вас была привычка заглядывать в шляпки молодых женщин, вы оцените силу моего замечания".


"Черт возьми!" - было его, безусловно, неуместным восклицанием. "Женский взгляд на женские дела! Я в большом долгу перед вами, мэм. Вы решили очень важную для нас проблему. Шляпная булавка! хм!" - пробормотал он себе под нос. "Дьявола в человеке нелегко остановить; даже такой невинный предмет, как этот, можно заставить служить, когда отсутствуют все другие средства".


Возможно, это доказательство того, что мистер Грайс стареет, что он позволил этим словам вырваться у него. Но, однажды дав им волю, он не предпринял никаких усилий, чтобы отказаться от них, а посвятил меня в свои тайны настолько, что объяснил:


"Женщина, которая была убита в той комнате, была обязана своей смертью уколу тонкой длинной булавкой. Мы не подумали о шляпной булавке, но после вашего упоминания о ней я готов принять ее как орудие смерти. На шляпе не было видно никакой булавки, когда вы смотрели на нее?"


"Ни одного. Я изучил его самым тщательным образом ".


Он покачал головой и, казалось, задумался. Поскольку у меня было достаточно времени, я ждал, ожидая, что он заговорит снова. Мое терпение, казалось, произвело на него впечатление. Попеременно поднимая и опуская руки, словно что-то взвешивая, он вскоре снова обратился ко мне, на этот раз шутливым тоном:


"Эта булавка - если это была булавка - была найдена сломанной в ране. Мы искали конец, который был оставлен в руке убийцы, и мы его не нашли. Его нет ни на полах гостиных, ни в этом коридоре. Как вы думаете, что бы с ним сделал изобретательный пользователь такого инструмента?"


Теперь я уверен, что это было сказано из чувства сарказма. Он забавлялся со мной, но тогда я этого не осознавала. Я был слишком поглощен своей темой.


"Он бы не унес это с собой, - коротко возразил я, - по крайней мере, недалеко. Он не отбросил его в сторону, выйдя на улицу, потому что я так внимательно следил за его движениями, что заметил бы его, если бы он это сделал. Значит, он в доме и, предположительно, в гостиной, даже если вы не найдете его на полу."


"Хотели бы вы поискать это?" он выразительно спросил. В то время у меня не было возможности узнать, что, когда он производил впечатление, он был наименее искренним и заслуживающим доверия человеком.


"Хотел бы я", - повторила я; и, будучи худощавой фигурой и гораздо более активной в движениях, чем можно было предположить по моему возрасту и достойному поведению, я нырнула под его руки и оказалась в гостиной мистера Ван Бернама прежде, чем он оправился от удивления.


Я бы ни на секунду не позволил вам предположить, что такой человек, как он, может выглядеть глупо. Но он не выглядел очень довольным, и у меня была возможность бросить не один взгляд вокруг, прежде чем он снова обрел дар речи.


"Несправедливое преимущество, мэм; несправедливое преимущество! Я стар и страдаю ревматизмом; ты молод и крепок как орех. Я признаю свою глупость в попытке конкурировать с вами и должен извлечь максимум пользы из ситуации. А теперь, мадам, где эта булавка?"


Это было легко сказано, но, несмотря на все это, я видел, что моя возможность представилась. Если бы я мог найти это орудие убийства, чего бы мне не ожидать от его благодарности. Готовясь к поставленной передо мной задаче, я всматривался туда-сюда, рассматривая каждый предмет в комнате, прежде чем сделать шаг вперед. Была предпринята некоторая попытка исправить его беспорядок. Осколки фарфора были подняты и аккуратно разложены на газетах на полках, с которых они упали. Шкаф стоял вертикально на своем месте, а часы, перевернутые циферблатом вверх, стояли на каминной полке в том же положении. Таким образом, ковер был свободен, за исключением пятен, которые рассказывали такую печальную историю прошлых трагедий и преступлений.


"Вы передвигали столы и искали за диванами", - предположил я.


"Ни один дюйм пола не ускользнул от нашего внимания, мадам".


Мой взгляд упал на кассу, которую наполовину прикрывали мои юбки. Он был закрыт; я наклонился и открыл его. Внизу виднелась квадратная жестяная коробка, на дне которой я заметил круглую головку сломанной шляпной булавки.


Никогда в жизни я не чувствовал себя так, как в ту минуту. Поднявшись, я указал на журнал регистрации и позволил отчасти проявиться моему триумфу; но не всему, потому что я ни в коем случае не был уверен в тот момент, и я ни в коем случае не уверен сейчас, что он не сделал открытия раньше меня и просто проверял мои претензии.


Как бы то ни было, он быстро подошел и после небольшого усилия вытащил сломанную булавку и с любопытством осмотрел ее.


"Я должен сказать, что это то, чего мы хотим", - заявил он и с этого момента проявлял ко мне подобающее уважение.


"Я объясняю его присутствие таким образом", - возразил я. "В комнате было темно; зажигал он ее или нет, чтобы совершить свое преступление, он, конечно, не оставлял ее освещенной надолго. Когда он выходил, его нога коснулась железной кассы, и его поразила внезапная мысль. Он не осмелился оставить булавочную головку валяться на полу, поскольку надеялся, что скрыл свое преступление, опрокинув тяжелый шкаф на свою жертву; он также не хотел уносить с собой такое напоминание о своем жестоком поступке. Поэтому он опустил его в кассу, где он, несомненно, ожидал, что оно упадет в трубы печи с глаз долой. Но жестяная коробка сохранила его. Разве это не правдоподобно, сэр?"


"Я сам не смог бы рассуждать лучше, мадам. Мы еще возьмем тебя в полицию."


Но фамильярность, проявленная этим предложением, привела меня в ярость. "Я мисс Баттеруорт", - последовал мой резкий ответ, - "и любой интерес, который я могу проявить к этому делу, обусловлен моим чувством справедливости".


Видя, что он оскорбил меня, проницательный детектив вернул разговор к делу.


"Кстати, - сказал он, - ваши женские познания могут помочь мне в другом вопросе. Если вы не побоитесь остаться в этой комнате на мгновение в одиночестве, я принесу статью, в отношении которой мне хотелось бы узнать ваше мнение ".


Я заверил его, что нисколько не испугался, на что он отвесил мне еще один из своих необычных поклонов и прошел в соседнюю гостиную. Он на этом не остановился. Открыв раздвижные двери, ведущие в столовую, он исчез в последней комнате, закрыв за собой двери. Оказавшись на мгновение в одиночестве на месте преступления, я подошел к каминной полке и поднял часы, которые лежали там.


Почему я это сделал, я едва ли знаю. Я от природы очень аккуратен (некоторые люди называют меня аккуратным), и, вероятно, меня встревожило, что столь ценный предмет находится не в своем естественном положении. Как бы то ни было, я поднял его и установил вертикально, когда, к моему изумлению, он начал тикать. Если бы стрелки не стояли так, как они стояли, когда мой взгляд впервые упал на часы, лежащие циферблатом вверх на полу рядом с мертвой девушкой, я бы подумал, что работы были начаты с того времени мистером Грайсом или каким-то другим официальным лицом. Но они указывали сейчас, как и тогда, на то, что было без нескольких минут пять, и единственным выводом, к которому я мог прийти, было то, что часы были в рабочем состоянии, когда они упали, поразительно, поскольку этот факт обнаружился в доме, в котором месяцами никто не жил.


Но если он был в рабочем состоянии и был остановлен только после его падения на пол, почему стрелки показывали пять, а не двенадцать, то есть час, в который, как предполагалось, произошел несчастный случай? Здесь был материал для размышлений, и, чтобы мне не мешали пользоваться им, я поспешил снова поставить часы, даже приняв меры предосторожности, чтобы вернуть стрелкам точное положение, которое они занимали до того, как я начал работу. Если мистер Грайс не знал их секрета, тем хуже для мистера Грайса.


Я вернулся на свое старое место у кассы, прежде чем складные двери снова открылись. Я почувствовал легкий румянец на своих щеках, поэтому достал из кармана этот запутанный счет от бакалейщика и старательно просматривал длинный ряд цифр, когда снова появился мистер Грайс.


К моему удивлению, в руке у него была женская шляпа.


"Ну и ну! - подумал я. - что это значит!"


Это был элегантный образец модной одежды, выполненный по последнему слову моды. На нем были ленты, цветы и птичьи крылья, и, когда ловкая рука мистера Грайса развернула его, он приобрел вид, который кто-то мог бы назвать очаровательным, но для меня был просто гротескным и абсурдным.


"Это шляпа прошлой весны?" - поинтересовался он.


"Я не знаю, но я бы сказала, что это только что от модистки".


"Я нашел его вместе с парой перчаток, засунутых внутрь, на пустой полке в шкафу в столовой. Мне показалось, что она выглядит слишком новой для выброшенной шляпки любой из мисс Ван Бернам. Что вы думаете?"


"Позвольте мне взять это", - сказал я.


"О, его надевали, - улыбнулся он, - несколько раз. И шляпная булавка тоже в нем."


"Есть кое-что еще, что я хотел бы увидеть".


Он передал его.


"Я думаю, это принадлежит одному из них", - заявила я. "Это было сделано Ла Молем с Пятой авеню, цены на которые просто-напросто зловещие".


"Но юных леди не было - дайте мне вспомнить - пять месяцев. Могло ли это быть куплено раньше?"


"Возможно, потому что это импортная шляпа. Но почему он должен был валяться таким небрежным образом? Он стоил двадцать долларов, если не тридцать, и если по какой-либо причине его владелица решила не брать его с собой, почему она не упаковала его должным образом? У меня нет терпения к современной девушке; она состоит из безрассудства и экстравагантности ".


"Я слышал, что юные леди остановились у вас", - было его многозначительное замечание.


"Они такие".


"Тогда вы можете навести кое-какие справки об этой шляпе; также о перчатках, которые являются обычной уличной парой".


"Какого цвета?"


"Серые; они совсем свежие, шестой размер".


"Очень хорошо; я спрошу о них юных леди".


"Эта третья комната используется как столовая, а в шкафу, где я их нашел, хранится стекло. Присутствие там этой шляпы - загадка, но я полагаю, мисс Ван Бернам смогут ее разгадать. В любом случае, крайне маловероятно, что это имеет какое-либо отношение к преступлению, которое было совершено здесь ".


"Очень", - совпало у меня.


"Настолько невероятно, - продолжал он, - что, поразмыслив, я советую вам не беспокоить юных леди вопросами, касающимися этого, пока не станут очевидны дополнительные причины для этого".


"Очень хорошо", - ответил я. Но его сомнения меня не обманули.


Когда он многозначительно придерживал передо мной дверь гостиной, я завязала вуаль под подбородком и собиралась уходить, когда он остановил меня.


"У меня есть еще одна просьба", - сказал он, и на этот раз со своей самой доброжелательной улыбкой. "Мисс Баттеруорт, вы не возражаете против того, чтобы несколько ночей не ложиться спать до двенадцати часов?"


"Вовсе нет, - ответил я, - если для этого есть какая-то веская причина".


"Сегодня в двенадцать часов ночи в этот дом войдет джентльмен. Если вы обратите на него внимание из своего окна, я буду вам признателен ".


"Чтобы посмотреть, тот ли это, кого я видел прошлой ночью? Конечно, я посмотрю, но ...


"Завтра вечером, - невозмутимо продолжал он, - проверка будет повторена, и я хотел бы, чтобы вы взглянули еще раз; без предубеждения, мадам; помните, без предубеждения".


"У меня нет предрассудков..." - начал я.


"Проверка может не завершиться за две ночи", - продолжил он, не обратив никакого внимания на мои слова. "Так что не спешите выявлять своего мужчину, как вульгарно выражаются. А теперь спокойной ночи - мы снова встретимся завтра ".


"Подождите!" Я позвала безапелляционно, потому что он собирался закрыть дверь. "Я видел этого человека, но смутно; это всего лишь впечатление, которое у меня сложилось. Я бы не хотел, чтобы человека повесили после любого опознания, которое я мог бы провести ".


"Ни один человек не полагается на простое опознание. Нам придется доказать преступление, мадам, но опознание важно; даже такое, какое вы можете произвести."


Больше нечего было сказать; я спокойно пожелал спокойной ночи и поспешил прочь. Благодаря разумному использованию своих возможностей я стал гораздо менее невежественным в этой чрезвычайно важной теме, чем когда я вошел в дом.


Когда я вернулся домой, была половина двенадцатого, поздний час для меня, чтобы входить в свою респектабельную парадную дверь в одиночку. Но обстоятельства оправдали мою выходку, и я с довольно спокойной совестью и радостным чувством выполненного долга поднялся в свою комнату и приготовился пересидеть полчаса до полуночи.


Мне комфортно, когда я один, и я без труда провел это время с пользой. Будучи очень аккуратным, как вы, должно быть, заметили, у меня есть все под рукой, чтобы приготовить себе чашку чая в любое время дня и ночи; поэтому, чувствуя некоторую потребность освежиться, я накрыл маленький столик, который я оставляю для таких целей, заварил чай и сел его потягивать.


Занимаясь этим, я вернулся к теме, занимавшей мои мысли, и попытался согласовать историю, рассказанную часами, с моей предвзятой теорией этого убийства; но примирение было невозможно. Женщина была убита в двенадцать, а часы упали в пять. Как можно было заставить этих двоих согласиться, и что, поскольку соглашение было невозможно, следовало заставить уступить, теорию или показания часов? Оба казались неопровержимыми, и все же один должен быть ложным. Какие?


Я был склонен думать, что проблема заключалась в часах; что я ошибся в своих выводах и что они не работали во время преступления. Мистер Грайс, возможно, приказал его завести, а затем уложил на спину, чтобы руки не сдвинулись с того места, где они находились в момент обнаружения преступления. Это был необъяснимый поступок, но возможный; хотя предположить, что он сработал, когда упали полки, было невероятно до предела, поскольку, насколько нам удалось узнать, в течение месяцев никто в доме не был достаточно ловок, чтобы установить столь ценные часы; ибо кто мог представить, что уборщица занимается делом, требующим таких тонких манипуляций.


Нет! какой-то назойливый чиновник позабавился, начав расследование, и улика, которую я считал такой важной, вероятно, окажется бесполезной.


В этой мысли было унижение, и для меня стало облегчением услышать приближающийся экипаж как раз в тот момент, когда часы на моей каминной полке пробили двенадцать. Вскочив со стула, я погасил фонарь и подлетел к окну.


Карета подъехала и остановилась у соседнего дома. Я увидел, как джентльмен спустился и быстрым шагом пересек тротуар, направляясь к соседнему крыльцу. Фигура, которую он представил, не была фигурой человека, которого я видел входящим прошлой ночью.


VIII МИСС ВАН БЕРНАМ


Несмотря на то, что было поздно, когда я ушел на пенсию, я встал рано утром - фактически, как только были розданы газеты. "Трибюн" лежала на крыльце. Я с нетерпением схватил это; с нетерпением я прочитал это. По заголовкам вы можете судить, что там говорилось об этом убийстве:


ПОРАЗИТЕЛЬНОЕ ОТКРЫТИЕ В ОСОБНЯКЕ ВАН БЕРНАМОВ В ГРЭМЕРСИ-ПАРКЕ.


Там нашли молодую девушку, лежащую мертвой под перевернутым шкафом.


Доказательства того, что она была убита до того, как на нее обрушили это.


Некоторые считают миссис Говард Ван Бернам.


Ужасное преступление, замешанное на непроницаемой тайне.


Что говорит об этом мистер Ван Бернам: Он не признает женщину своей женой.


Так, так, они говорили о его жене. Я этого не ожидал. Что ж! что ж! неудивительно, что девочки выглядели испуганными и обеспокоенными. И я сделал паузу, чтобы вспомнить, что я слышал о браке Говарда Ван Бернама.


Этот случай не был удачным. Выбранная им невеста была достаточно хорошенькой, но она не была воспитана в духе модного общества, и другие члены семьи никогда не узнавали ее. Особенно отец, который убил своего сына после женитьбы и даже зашел так далеко, что пригрозил расторгнуть партнерство, в котором они все участвовали. Хуже того, ходили слухи о разногласиях между Говардом и его женой. Они не всегда были в хороших отношениях, и мнения расходились относительно того, кто больше виноват. Вот и все, что я знал об этих двух упомянутых вечеринках.


Подробно прочитав статью, я узнал, что миссис Ван Бернам пропала; что она уехала из Хаддама в Нью-Йорк за день до своего мужа и с тех пор о ней ничего не было слышно. Однако Говард был уверен, что огласка, приданная ее исчезновению в газетах, немедленно принесет новости о ней.


Результатом всей статьи стало возникновение серьезных сомнений в искренности утверждений мистера Ван Бернама, и мне сказали, что в некоторых менее щепетильных газетах эти сомнения не только высказывались, но и выдвигались реальные предположения относительно личности человека, которого я видел входящим в дом с молодой девушкой. Что касается моего собственного имени, то оно было произнесено совсем не в угодливой манере. В одной газете обо мне говорили - об этом мне рассказал добрый друг - как о любопытной мисс Амелии. Как будто мое любопытство не дало полиции единственную зацепку для установления личности преступника.


"Нью-Йорк Уорлд" была единственной газетой, которая относилась ко мне с каким-либо уважением. Этот молодой человек с маленькой головой и глазами-бусинками не зря внушал мне благоговейный трепет. Он упомянул меня как умную мисс Баттеруорт, чьи показания, вероятно, будут иметь огромную ценность в этом очень интересном деле.


Это был мир, который я вручил мисс Ван Бернам, когда они спустились к завтраку. Это было справедливо по отношению ко мне и не слишком несправедливо по отношению к нему. Они читали это вместе, их головы были глубоко погружены в газету, так что я не мог видеть их лиц. Но я видел, как дрожит простыня, и я заметил, что их социальная оболочка еще не была нанесена настолько плотно, чтобы они могли скрыть свой настоящий ужас и сердечную боль, когда они, наконец, снова столкнулись со мной.


"Вы читали - вы видели этот ужасный отчет?" Кэролайн задрожала, встретившись со мной взглядом.


"Да, и теперь я понимаю, почему вы вчера испытывали такое беспокойство. Знали ли вы свою невестку и не думаете ли вы, что ее могли таким образом заманить в дом вашего отца?"


Ответила Изабелла.


"Мы никогда ее не видели и мало знаем о ней, но никто не знает, что может натворить такой некультурный человек, как она. Но то, что наш добрый брат Говард когда-либо ходил туда с ней, - ложь, не так ли, Кэролайн?- низкая и злонамеренная ложь?"


"Конечно, это так, конечно, конечно. Вы же не думаете, что мужчина, которого вы видели, был Говардом, не так ли, дорогая мисс Баттеруорт?"


Дорогой? О, дорогой!


"Я не знаком с вашим братом", - ответил я. "Я видел его всего несколько раз в жизни. Ты знаешь, что в последнее время он не был частым гостем в доме твоего отца."


Они смотрели на меня с тоской, так с тоской.


"Скажи, что это был не Говард", - прошептала Кэролайн, подкрадываясь немного ближе ко мне.


"И мы никогда этого не забудем", - пробормотала Изабелла, что, должен сказать, было не в ее светской манере.


"Я надеюсь, что смогу это сказать", - был мой короткий ответ, осложненный сформировавшимися у меня предубеждениями. "Когда я увижу вашего брата, я, возможно, смогу с первого взгляда решить, что человек, которого я видел входящим в ваш дом, был не он".


"Да, о, да. Ты слышишь это, Изабелла? Мисс Баттерворт еще спасет Говарда. О ты, дорогая старая душа. Я почти мог бы полюбить тебя!"


Мне это не понравилось. Я милая старая душа! Термин, который следует применять к масленке, а не к Баттерворту. Я отступил, и их сентиментальности пришел конец. Я надеюсь, что их брат Говард не такой виновный, каким его изображают в газетах, но если это так, прекрасная фраза мисс Ван Бернам "Мы могли бы почти полюбить вас" не помешает мне быть честным в этом вопросе.


Мистер Грайс позвонил рано, и я был рад сообщить ему, что джентльмен, посетивший его накануне вечером, не помнит впечатления, произведенного на меня другим. Он воспринял сообщение спокойно, и по его поведению я заключил, что это было более или менее ожидаемо. Но кто может правильно судить о манерах детектива, особенно такого хитрого и невозмутимого, как этот? Мне очень хотелось спросить, кто был его посетитель, но я не осмеливался, или, скорее, - быть откровенным в мелочах, в которых, вы можете мне поверить, я был уверен, что он не скажет мне, поэтому я не стал бы компрометировать свое достоинство бесполезным вопросом.


Он ушел после пятиминутного пребывания, и я уже собирался переключить свое внимание на домашние дела, когда вошел Франклин.


Его сестры прыгали, как куклы, чтобы встретить его.


"О, - воскликнули они, впервые думая и говоря одинаково, - вы нашли ее?"


Его молчание было настолько красноречивым, что ему не нужно было качать головой.


"Но вы это сделаете до конца дня?" - запротестовала Кэролайн.


"Еще слишком рано", - добавила Изабелла.


"Я никогда не думал, что буду рад видеть эту женщину при любых обстоятельствах, - продолжил первый, - но теперь я верю, что если бы я увидел, как она идет по улице под руку с Говардом, я был бы достаточно счастлив, чтобы выбежать и - и ..."


"Обними ее", - закончила более пылкая Изабелла.


Это было не то, что Кэролайн хотела сказать, но она приняла исправление с легким оттенком осуждения. Они оба, очевидно, были очень привязаны к Говарду и готовы в его беде все забыть и простить. Они мне снова начали нравиться.


"Ты читал эти ужасные газеты?" и "Как папа сегодня утром?" и "Что нам делать, чтобы спасти Говарда?" теперь с их уст посыпались быстрые вопросы; и, чувствуя, что вполне естественно, что они должны высказаться, я сел в свое самое неудобное кресло и стал ждать, когда эти первые волнения иссякнут.


Мгновенно мистер Ван Бернам взял их за руки и отвел к дальнему дивану.


"Ты счастлив здесь?" он спросил, как он предполагал, очень конфиденциальным тоном. Но я могу слышать так же легко, как глухой человек, все, что не предназначено для моих ушей.


"О, она достаточно добра, - прошептала Кэролайн, - но такая скупая. Отведи нас, пожалуйста, туда, где мы сможем что-нибудь перекусить ".


"Она вкладывает все свои деньги в фарфор! Какие тарелки!- и так мало о них!"


Услышав эти выражения, произнесенные со всей выразительностью, которую позволяет шепот, я просто обнял себя в своем тихом уголке. Милые, головокружительные создания! Но они должны видеть, они должны видеть.


"Боюсь, - теперь заговорил мистер Ван Бернам, - что сегодня мне придется забрать моих сестер из-под вашей доброй опеки. Они нужны их отцу, и, я полагаю, для них уже забронированы комнаты в "Плазе ".


"Мне жаль, - ответил я, - но, конечно, они не уйдут, пока еще раз не поужинают со мной. Отложите свой отъезд, юные леди, до окончания ленча, и вы меня очень обяжете. Возможно, мы никогда больше не встретимся так приятно ".


Они заерзали (чего я и ожидал) и бросали на своего брата взгляды, полные почти комической мольбы, но он притворился, что не замечает их, будучи по какой-то причине склонным удовлетворить мою просьбу. Воспользовавшись возникшим секундным замешательством, я отвесил им всем троим самый примирительный поклон и сказал, отступая за портьеру:


"Сейчас я отдам распоряжения насчет ленча. Тем временем, я надеюсь, юные леди будут чувствовать себя совершенно свободно в моем доме. Все, что у меня есть, в их распоряжении ". И исчез прежде, чем они смогли возразить.


Когда я увидел их в следующий раз, они были наверху, в моей гостиной. Они сидели вместе у окна и выглядели достаточно несчастными, чтобы немного отвлечься. Подойдя к своему шкафу, я достала коробку для пластинок. В нем была моя лучшая шляпка.


"Юные леди, что вы об этом думаете?" - Спросила я, снимая шляпку и осторожно надевая ее на голову.


Я лично считаю, что это очень подходящий головной убор, но их брови поднялись едва ли одобрительно.


"Тебе это не нравится?" Я заметил. "Что ж, я высокого мнения о вкусах молодых девушек; завтра я отошлю это обратно мадам Мор".


"Я невысокого мнения о мадам Мор, - заметила Изабелла, - а после Парижа..."


"Тебе больше нравится Ла Моль?" - Спросила я, покачивая головой взад-вперед перед зеркалом, чтобы лучше скрыть свой интерес к затеваемому мной предприятию.


"Мне не нравится никто из них, кроме Д'Обиньи", - ответила Изабелла. "Она берет вдвое больше, чем Ла Моль ..."


Дважды! Из чего сделаны сумочки этих девочек, точнее, их отцов!


"Но в ней есть тот шик, который мы привыкли видеть во французских модных платьях. Я никогда больше никуда не пойду ".


"Нам рекомендовали ее в Париже", - вставила Кэролайн более вяло. Эта легкомысленная тема заинтересовала ее лишь наполовину.


"Но у вас никогда не было шляпы Ла Моля?" Я продолжил, сняв ручное зеркальце, якобы для того, чтобы усилить эффект моей шляпки сзади, но на самом деле, чтобы скрыть свой интерес к их бесчувственным лицам.


"Никогда!" - возразила Изабелла. "Я бы не стал покровительствовать этому делу".


"И ты тоже?" - Небрежно настаивал я, поворачиваясь к Кэролайн.


"Нет, я никогда не был в ее магазине".


"Тогда чей это ..." - начал я и остановился. Детектив, выполняющий работу, которой я был, не выдал бы объект своих вопросов так безрассудно.


"Тогда кто, - поправил я, - лучший человек после Д'Обиньи?" Я никогда не смогу заплатить ее расценки. Я бы подумал, что это порочно ".


"О, не спрашивайте нас", - запротестовала Изабелла. "Мы никогда не изучали лучших шляпниц. В настоящее время мы носим шляпы ".


И, бросив мне в лицо свою молодость, они снова отвернулись к окну, не понимая, что леди средних лет, к которой они относились с таким презрением, только что преуспела в том, чтобы заставить их танцевать под ее музыку наиболее успешно.


Обед, который я заказала, был изысканным, поскольку я была полна решимости показать мисс Ван Бернам, что я знаю, как подать изысканные блюда, и что мои тарелки не всегда лучше, чем мои яства.


Я пригласил еще пару гостей, чтобы не создавалось впечатления, что я выставляю себя напоказ перед двумя молодыми девушками, а поскольку они были тихими людьми, как и я, ужин прошел наиболее пристойно. Когда все было закончено, мисс Кэролайн и Изабелла несколько утратили свою напыщенность, и я действительно думаю, что уважение, которое они с тех пор ко мне проявляли, объясняется скорее удивлением, которое они испытали при виде совершенства этого изысканного обеда, чем какой-либо внимательной оценкой моего характера и способностей.


Они ушли в три часа, по-прежнему не имея никаких известий о миссис Ван Бернам; и, будучи к тому времени уверенным, что тени вокруг этой семьи сгущаются, я наблюдал, как они уходили с некоторым сожалением и позитивным чувством сочувствия. Если бы они были воспитаны в должном почтении к старшим, насколько легче было бы разглядеть серьезность в Кэролайн и нежные порывы в Изабелле.


Вечерние газеты мало что добавили к моим знаниям. Были обещаны великие разоблачения, но не было дано ни намека на их природу. Тело в морге не было опознано ни одним из сотен тех, кто его видел, и Говард по-прежнему отказывался признать в нем тело своей жены. Завтрашнего дня ждали с тревогой.


Вот вам и публичная пресса!


В двенадцать часов ночи я снова сидел у своего окна. В доме по соседству горел свет с десяти, и я с минуту на минуту ожидал появления ночного посетителя. Он приехал точно в назначенный час, одним прыжком вышел из экипажа, с грохотом захлопнул дверцу и с веселой быстротой пересек тротуар. Его фигура не была настолько определенно похожа, но и не настолько непохожа на фигуру предполагаемого убийцы, чтобы я мог определенно сказать: "Это он" или "Это не он", и я отправился спать озадаченный и немало обремененный чувством ответственности, возложенной на меня в этом деле.


Так прошел день между убийством и дознанием.


IX СОБЫТИЯ


Мистер Грайс позвонил около девяти часов следующего утра.


"Ну, - сказал он, - что насчет посетителя, который приходил ко мне прошлой ночью?"


"Похожий и непохожий", - ответил я. "Ничто не могло заставить меня сказать, что он тот человек, который нам нужен, и все же я бы не осмелился поклясться, что это не так".


"Значит, вы сомневаетесь относительно него?"


"Я такой".


Мистер Грайс поклонился, напомнил мне о дознании и ушел. О шляпе ничего не было сказано.


В десять часов я приготовился отправиться в указанное им место. Я никогда в жизни не присутствовала на дознании и вследствие этого чувствовала себя немного взволнованной, но к тому времени, как завязала завязки своей шляпки (презираемой шляпки, которую, кстати, я не вернула Мору), я преодолела эту слабость и приобрела манеру поведения, более соответствующую моему очень важному положению главного свидетеля в серьезном полицейском расследовании.


Я послал за экипажем, чтобы меня забрали, и отъехал от своего дома под крики примерно полудюжины мальчишек, собравшихся на бордюрном камне. Но я не позволил себе чувствовать себя разбитым этой рекламой. Напротив, я держал голову так прямо, как задумано природой, а моя спина держалась так, как того требует мое хорошее здоровье. На пути долга есть свои тернистые проходы, но такие сильные умы, как мой, способны игнорировать их.


Ровно в десять часов я вошел в комнату, отведенную для дознания, и меня проводили на указанное мне место. Хотя я никогда не была застенчивой женщиной, я не могла не осознавать множества глаз, которые следили за мной, и старалась так унизиться, чтобы не возникло сомнений в моем респектабельном положении в обществе. Я подумал об этом из-за памяти о моем отце, который занимал много места в моих мыслях в тот день.


Коронер уже был на своем месте, когда я вошла, и хотя я нигде поблизости не заметила добродушного лица мистера Грайса, я не сомневалась, что он был в пределах слышимости. На других людей я обратил мало внимания, за исключением честной уборщицы, чье красное лицо и встревоженные глаза под нелепой шляпкой (которая была не от "Ла Моль"), я уловил смутные проблески, пока толпа между нами ходила взад и вперед.


Никого из Ван Бернамов не было видно, но это не обязательно означало, что они отсутствовали. Действительно, я был совершенно уверен, исходя из определенных признаков, что в маленькой комнате, соединяющейся с большой, в которой мы, свидетели, сидели с присяжными, можно было видеть более одного члена семьи.


Полицейский Кэрролл был первым, кто заговорил. Он рассказал о том, как я остановил его во время патрулирования и о том, как он вошел в дом мистера Ван Бернама с уборщицей. Он подробно рассказал о том, как обнаружил тело мертвой женщины на полу в гостиной, и настаивал на том, что никому - тут он пристально посмотрел на меня - не разрешалось прикасаться к телу, пока к нему не пришла помощь из управления.


Миссис Бопперт, уборщица, последовала за ним; и если за ней больше никто в той комнате не наблюдал, то за ней наблюдал я. Ее поведение перед коронером, по моему мнению, было не более удовлетворительным, чем в гостиной мистера Ван Бернама. Она очень заметно вздрогнула, когда они произнесли ее имя, и выглядела довольно испуганной, когда ей протянули Библию. Но, несмотря на это, она дала присягу, и с ее показаний расследование началось всерьез.


"Как вас зовут?" - спросил коронер.


Поскольку это было то, чего она не могла не знать, она произнесла необходимые слова бойко, хотя и таким образом, который показывал, что она возмущена его дерзостью спрашивать ее о том, что он уже знал.


"Где ты живешь? А чем вы зарабатываете на жизнь?" быстро последовало.


Она ответила, что она уборщица и убирается в домах людей, и, сказав это, она приняла очень упрямый вид, который показался мне достаточно странным, чтобы вызвать вопрос в умах тех, кто наблюдал за ней. Но никто другой, казалось, не рассматривал это иначе, как смущение от невежества.


"Как давно вы знаете семью Ван Бернам?" Коронер продолжил.


"Два года, сэр, наступит на следующее Рождество".


"Вы часто выполняли для них работу?"


"Я убираюсь в доме два раза в год, осенью и весной".


"Почему вы были в этом доме два дня назад?"


"Чтобы вымыть полы на кухне, сэр, и навести порядок в кладовых".


"Вы получили уведомление об этом?"


"Да, сэр, через мистера Франклина Ван Бернама".


"И это был первый день вашей работы там?"


"Нет, сэр; я был там весь предыдущий день".


"Вы говорите недостаточно громко, - возразил коронер. - Помните, что каждый в этой комнате хочет вас слышать".


Она подняла глаза и с испуганным видом оглядела толпу вокруг нее. Публичность, очевидно, доставляла ей наибольшее неудобство, и ее голос скорее понизился, чем повысился.


"Где вы взяли ключ от дома и через какую дверь вошли?"


"Я зашел в подвал, сэр, и взял ключ у агента мистера Ван Бернама на Дей-стрит. Мне пришлось на это пойти; иногда они присылают мне это, но не в этот раз ".


"А теперь расскажите о вашей встрече с полицейским в среду утром перед домом мистера Ван Бернама".


Она пыталась рассказать свою историю, но у нее получилось неуклюже, и им пришлось засыпать ее вопросами, чтобы выяснить малейший факт. Но в конце концов ей удалось повторить то, что мы уже знали, как она вошла с полицейским в дом и как они наткнулись на мертвую женщину в гостиной.


Больше они ее не допрашивали, и мне, Амелии Баттеруорт, пришлось сидеть молча и смотреть, как она возвращается на свое место, еще более красная, чем раньше, но со странно удовлетворенным видом, который подсказал мне, что она отделалась легче, чем ожидала. И все же мистер Грайс был предупрежден, что она знает больше, чем кажется, и тем, кому он, казалось, доверял!


Следующим вызвали доктора. Его показания были самыми важными и содержали сюрприз для меня и не один сюрприз для других. После короткого предварительного осмотра его попросили сообщить, как долго женщина была мертва, когда его вызвали для осмотра.


"Более двенадцати и менее восемнадцати часов", - последовал его спокойный ответ.


"Наступило ли трупное окоченение?"


"Нет; но это началось очень скоро после".


"Вы осмотрели раны, нанесенные падающими полками и вазами, которые упали вместе с ними?"


"Я сделал".


"Не могли бы вы описать их?"


Он так и сделал.


"А теперь, - в вопросе коронера возникла пауза, которая напомнила нам всем о его важности, - какая из этих многочисленных серьезных ран, по вашему мнению, стала причиной ее смерти?"


Свидетель привык к подобным сценам и чувствовал себя в них как дома. Уважительно оглядев коронера, он медленно повернулся к присяжным и ответил в неторопливой и внушительной манере:


"Я чувствую себя готовым заявить, господа, что никто из них этого не делал. Она не погибла от падения на нее шкафа."


"Не убит падающими полками! Почему бы и нет? Они были недостаточно тяжелыми, или они не попали ей в жизненно важное место?"


"Они были достаточно тяжелыми, и они нанесли ей удар таким образом, чтобы убить ее, если бы она не была уже мертва, когда они упали на нее. На самом деле они просто избили тело, из которого уже ушла жизнь ".


Поскольку это было сказано предельно ясно, многие из собравшихся, которые ранее не были знакомы с этими фактами, проявили свой интерес самым безошибочным образом; но коронер, игнорируя эти симптомы растущего возбуждения, поспешил сказать:


"Вы делаете очень серьезное заявление, доктор. Если она умерла не от ран, нанесенных упавшими на нее предметами, от какой причины она умерла? Можете ли вы сказать, что ее смерть была естественной, и что падение полок было просто несчастным случаем, последовавшим за этим?"


"Нет, сэр; ее смерть не была естественной. Она была убита, но не падающим шкафом."


"Убит, и не кабинетом министров? Как же тогда? Была ли у нее еще какая-нибудь рана, которую вы считаете смертельной?"


"Да, сэр. Подозревая, что она погибла от иных причин, чем предполагалось, я самым тщательным образом обследовал ее тело, когда обнаружил под волосами на затылке крошечное пятнышко, которое, как я выяснил после зондирования, было концом маленького тонкого стального наконечника. Нож был воткнут осторожной рукой в самую уязвимую часть тела, и смерть, должно быть, наступила сразу ".


Это было слишком для некоторых присутствующих легковозбудимых людей, и на мгновение возникло волнение, которое, однако, не шло ни в какое сравнение с тем, что творилось в моей собственной груди.


Итак! итак! у нее была проколота шея, а не сердце. Мистер Грайс позволил нам думать, что это последнее, но меня ошеломил не этот факт, а мастерство и дьявольское хладнокровие человека, который нанес этот смертельный удар.


После того, как порядок был восстановлен, что, надо сказать, произошло очень скоро, коронер с добавленной серьезностью продолжил задавать свои вопросы:


"Вы узнали в этом кусочке стали какой-либо инструмент медицинской профессии?"


"Нет; он был из слишком нетвердой стали, чтобы его можно было изготовить для каких-либо колющих или режущих целей. Это был самый обычный случай, и он оборвался при ранении. Это был единственный конец, который я нашел ".


"У вас с собой этот конец, я имею в виду точку, которую вы нашли в основании мозга мертвой женщины?"


"У меня есть, сэр"; и он передал его присяжным. Передавая его, коронер заметил:


"Позже мы покажем вам оставшуюся часть этого орудия смерти", что не способствовало снижению общего ажиотажа. Видя это, коронер потакал растущему интересу, продолжая свои расследования.


"Доктор, - спросил он, - готовы ли вы сказать, сколько времени прошло между нанесением этой смертельной раны и теми, которые ее обезобразили?"


"Нет, сэр, не совсем; но какое-то время".


Какое-то короткое время, когда убийца пробыл в доме всего десять минут! На лицах у всех было удивление, и, как будто коронер разгадал это чувство всеобщего любопытства, он наклонился вперед и выразительно повторил:


"Больше десяти минут?"


Доктор, который, по-видимому, осознавал важность своего ответа, не колебался. Очевидно, его решение было вполне определенным.


"Да, больше десяти минут".


Это был шок, который я испытал от его показаний.


Я помнил, что показали мне часы, но ни один мускул на моем лице не дрогнул. Я учился самоконтролю в условиях этих повторяющихся сюрпризов.


"Это неожиданное заявление", - заметил коронер. "Какие у вас есть причины настаивать на объяснении этого?"


"Очень простые и очень известные; по крайней мере, среди профессионалов. Крови было видно слишком мало, чтобы раны были нанесены до смерти или в течение нескольких минут после нее. Если бы женщина была жива, когда они были сделаны, или даже если бы она была мертва совсем недолго, пол был бы залит кровью, хлещущей из стольких серьезных ранений. Но выделение было слабым, настолько слабым, что я сразу это заметил и пришел к упомянутым выводам еще до того, как обнаружил след от удара, который привел к смерти ".


"Я вижу, я вижу! И по этой причине вы вызвали двух врачей из соседних домов, чтобы осмотреть тело, прежде чем его вынесут из дома?"


"Да, сэр; в столь важном деле я хотел бы, чтобы мое суждение подтвердилось".


"И эти врачи были ..."


"Доктор Кэмпбелл, Ист-стрит, 110, и доктор Джейкобс, Лексингтон-авеню".


"Эти джентльмены здесь?" - спросил коронер офицера, который стоял рядом.


"Так и есть, сэр".


"Очень хорошо; теперь мы приступим к тому, чтобы задать еще один или два вопроса этому свидетелю. Вы сказали нам, что даже если бы женщина была мертва всего несколько минут, когда получила эти ушибы, пол был бы более или менее залит ее кровью. Какие у вас есть основания для этого заявления?"


"Это; что через несколько минут, скажем, через десять, поскольку использовалось это число, у тела не было времени остыть, а кровеносные сосуды не имели достаточной возможности затвердеть, чтобы предотвратить свободное вытекание крови".


"Остается ли тело теплым через десять минут после смерти?"


"Так и есть".


"Значит, ваши выводы являются логическими выводами из хорошо известных фактов?"


"Конечно, сэр".


Последовала довольно продолжительная пауза.


Когда коронер снова продолжил, он заметил:


"Дело осложняется этими открытиями; но мы не должны позволять им себя обескураживать. Позвольте мне спросить вас, нашли ли вы на этом теле какие-либо следы, которые могли бы помочь в его идентификации?"


"Первое: небольшой шрам на левой лодыжке".


"Что это за шрам? Опишите это."


"Это было так, как может остаться ожог. По форме он был длинным и узким и поднимался по конечности от лодыжки."


"Правильно ли это было сделано?"


"Нет, слева".


"Обращали ли вы внимание кого-либо на эту отметину во время или после вашего осмотра?"


"Да; я показал это мистеру Грайсу, детективу, и двум моим помощникам; и я рассказал об этом мистеру Говарду Ван Бернаму, сыну джентльмена, в доме которого было найдено тело".


Имя этого молодого джентльмена было упомянуто впервые, и у меня кровь застыла в жилах, когда я увидел, сколько косых взглядов и выразительных пожатий плечами это вызвало в пестром собрании. Но у меня не было времени на сантименты; расследование становилось слишком интересным.


"И почему, - спросил коронер, - вы упомянули об этом при этом молодом человеке, отдав предпочтение другим?"


"Потому что мистер Грайс попросил меня. Потому что семья, а также сам молодой человек проявляли некоторые опасения, что покойная может оказаться его пропавшей женой, и это казалось вероятным способом уладить вопрос ".


"И сделал это? Признал ли он, что это была отметина, которую, как он помнил, он видел на своей жене?"


"Он сказал, что у нее был такой шрам, но он не признал в покойной свою жену".


"Он видел шрам?"


"Нет, он не стал бы на это смотреть".


"Вы приглашали его?"


"Я читал; но он не проявил любопытства".


Несомненно, решив, что тишина наилучшим образом подчеркнет этот факт, который, безусловно, был удивительным, коронер подождал минуту. Но тишины не было. Неописуемый шепот из множества уст заполнил паузу. Я почувствовал прилив жалости к гордой семье, чье доброе имя оказалось под угрозой в лице этого молодого джентльмена.


"Доктор, - продолжил коронер, как только ропот утих, - вы обратили внимание на цвет волос женщины?"


"Он был светло-коричневым".


"Вы взломали замок? У вас есть образец этих волос, чтобы показать нам?"


"У меня есть, сэр. По предложению мистера Грайса я срезал два маленьких замочка. Один я отдал ему, а другой принес сюда."


"Дай мне посмотреть".


Доктор передал его, и на глазах у всех присутствующих коронер обвязал его веревочкой и прикрепил к нему билет.


"Это делается для того, чтобы предотвратить любую ошибку", - объяснил этот очень методичный чиновник, откладывая замок в сторону на столе перед собой. Затем он снова повернулся к свидетелю.


"Доктор, мы в долгу перед вами за ваши ценные показания, и поскольку вы занятой человек, мы сейчас вас извиняем. Пусть вызовут доктора Джейкобса ".


Поскольку этот джентльмен, а также следовавший за ним свидетель просто подтвердили показания другого и признали общепринятым фактом, что полки упали на тело девушки через некоторое время после нанесения первой раны, я не буду пытаться повторять их показания. Вопрос, который сейчас волнует меня, заключался в том, попытаются ли они установить время, в которое упали полки, по уликам, предоставленным часами.


X ВАЖНЫЕ УЛИКИ


Очевидно, нет, потому что следующими словами, которые я услышал, были: "Мисс Амелия Баттеруорт!"


Я не ожидал, что меня вызовут так скоро, и был несколько взволнован внезапностью вызова, потому что я всего лишь человек. Но я встала с подобающим самообладанием и прошла к месту, указанному коронером, в своей обычной прямолинейной манере, усиленной только ощущением важности моего положения, как свидетеля, так и женщины, которую некогда знаменитый мистер Грайс более или менее посвятил в свое доверие.


Мое появление, казалось, пробудило интерес, к которому я не был готов. Я как раз думала о том, как хорошо звучало мое имя, произнесенное звучным тоном коронера, и как я должна быть благодарна за мужество, которое я проявила, заменив благородное имя Амелия на слабое и сентиментальное имя Араминта, когда я осознала, что в глазах, направленных на меня, было выражение, которое нелегко понять. Я не хотел бы называть это восхищением и не буду называть это развлечением, и все же, казалось, что он состоял из того и другого. Пока я ломал себе голову над этим, возник первый вопрос.


Поскольку мой допрос перед коронером выявил только уже связанные факты, я не буду обременять вас подробным отчетом об этом. Интерес может представлять только одна часть. Меня допрашивали о внешности пары, которую я видел входящей в особняк Ван Бернамов, когда коронер спросил, была ли походка молодой женщины легкой или она выдавала нерешительность.


Я ответил: "Без колебаний; она двигалась быстро, почти весело".


"А он?"


"Был более сдержанным; но в этом нет никакого значения; возможно, он был старше".


"Никаких теорий, мисс Баттеруорт; нам нужны факты. Итак, вы знаете, что он был старше?"


"Нет, сэр".


"У вас есть какие-нибудь представления о его возрасте?"


"Он производил впечатление молодого человека".


"А его рост?"


"Был среднего роста, с тонкой и элегантной фигурой. Он двигался так, как двигается джентльмен; об этом я могу говорить с большой уверенностью ".


"Как вы думаете, мисс Баттеруорт, вы смогли бы его опознать, если бы увидели?"


Я колебался, поскольку понял, что вся колышущаяся масса с нетерпением ждет моего ответа. Я даже повернул голову, потому что видел, как это делали другие; но я пожалел об этом, когда обнаружил, что я, как и другие, поглядываю на дверь, за которой должны были сидеть Ван Бернамы. Чтобы скрыть сделанный мною ложный ход - поскольку у меня пока не было желания ни на ком наводить подозрение - я быстро повернулся лицом к толпе и заявил настолько выразительным тоном, насколько мог командовать:


"Я подумал, что мог бы сделать это, если бы увидел его при тех же обстоятельствах, при которых было произведено мое первое впечатление. Но в последнее время я начал сомневаться даже в этом. Я бы никогда не осмелился полагаться на свою память в этом отношении ".


Коронер выглядел разочарованным, как и люди вокруг меня.


"Жаль, - заметил коронер, - что вы не разглядели более ясно. И, теперь, как эти люди проникли в дом?"


Я ответил максимально кратко.


Я рассказал им, как он воспользовался ключом от двери, чтобы войти, о том, как долго мужчина оставался внутри, и о том, как он выглядел, когда уходил. Я также рассказал, как на следующий день позвонил полицейскому для расследования этого дела, и подтвердил заявления этого чиновника относительно внешнего вида покойного в момент обнаружения.


И на этом мой осмотр закончился. Мне не задавали никаких вопросов, которые могли бы выявить причину подозрений, которые я питал против уборщицы, и не интересовались открытиями, которые я сделал совместно с мистером Грайсом. Возможно, это было и к лучшему, но я бы никогда не одобрил работу, выполненную для меня таким небрежным образом.


Затем последовал перерыв. Почему это было сочтено необходимым, я не могу себе представить, если только джентльмены не пожелали курить. Если бы они чувствовали такой же интерес к этому убийству, как я, они бы не хотели кусаться или ужинать, пока не будет решен ужасный вопрос. Поскольку был перерыв, я воспользовался случаем, зайдя в ресторан неподалеку, где можно заказать очень вкусные булочки и кофе по разумной цене. Но я мог бы обойтись и без них.


Следующим свидетелем, к моему удивлению, был мистер Грайс. Когда он выступил вперед, все повернули головы, и многие женщины привстали со своих мест, чтобы взглянуть на знаменитого детектива. Сам я не проявлял любопытства, поскольку к тому времени хорошо знал его черты, но я испытал огромное удовлетворение, увидев его перед коронером, потому что сейчас, подумал я, мы услышим что-нибудь стоящее нашего внимания.


Но его расследование, хотя и интересное, не было полным. Коронер, помня о своем обещании показать нам другой конец стального наконечника, который был отломан в мозгу мертвой девушки, ограничился такими расспросами, которые привели к обнаружению сломанной шляпной булавки в регистрационной книге мистера Ван Бернама. Свидетель не упомянул о какой-либо помощи, которую он, возможно, получил при совершении этого открытия; факт, который вызвал у меня улыбку: мужчины так ревниво относятся к любому вмешательству в их дела.


Конец, найденный в журнале регистрации, и конец, который врач коронера извлек из головы бедной женщины, оба были переданы присяжным, и было интересно отметить, как каждый мужчина приложил свои небольшие усилия, чтобы соединить два конца вместе, и взгляды, которыми они обменялись, когда они оказались успешными. Без сомнения, и на глазах у всех, орудие смерти было найдено. Но какой инструмент!


Фетровая шляпа, которая была обнаружена под телом, была теперь извлечена, и одно отверстие, проделанное похожей булавкой, исследовано. Затем мистера Грайса спросили, подбирали ли с пола комнаты какую-либо другую булавку, и он ответил "нет"; и в сознании всех присутствующих утвердился факт, что молодая женщина была убита булавкой, вынутой из ее собственной шляпы.


"Тонкое и жестокое преступление; работа расчетливого интеллекта", - прокомментировал коронер, позволяя детективу сесть. Это выражение мнения я счел предосудительным, поскольку оно предвзято настроило присяжных против единственного подозреваемого на данный момент.


Расследование теперь приняло новый оборот. Было названо имя мисс Фергюсон. Кем была мисс Фергюсон? Для большинства из нас это было новое имя, а ее лицо, когда она поднялась, только усилило всеобщее любопытство. Это было самое простое лицо, какое только можно вообразить, но оно не было ни плохим, ни неразумным. Изучая его и отмечая нервное сжатие, изуродовавшее ее губу, я не мог не ощутить своего благословения. Я сам не красавец, хотя были люди, которые называли меня так, но я и не уродлив, и в отличие от этой женщины - что ж, я ничего не скажу. Я только знаю, что, увидев ее, я почувствовал глубокую благодарность доброму Провидению.


Что касается самой бедной женщины, она знала, что некрасива, но она так привыкла видеть, как глаза других людей отворачиваются от ее лица, что, кроме нервного подергивания, о котором я говорил, она не проявляла никаких чувств.


"Как ваше полное имя и где вы живете?" - спросил коронер.


"Меня зовут Сьюзен Фергюсон, и я живу в Хаддаме, штат Коннектикут", - был ее ответ, произнесенный таким мягким и красивым тоном, что все были поражены. Это было похоже на поток прозрачной воды, стекающий с самого неприглядного на вид камня. Извините за метафору; я не часто балуюсь.


"Вы держите пансионеров?"


"Есть; несколько, сэр; таких, как мой дом вместит".


"Кто был с тобой этим летом?"


Я знал, каким будет ее ответ, еще до того, как она его произнесла; то же самое знали и сотни других, но они демонстрировали свои знания по-разному. Я вообще не показывал свои.


"Со мной были мистер и миссис Ван Бернам из Нью-Йорка. Мистер Говард Ван Бернам - это его полное имя, если вы хотите, чтобы я была откровенна", - сказала она.


"Кто-нибудь еще?"


"Мистер Халл, тоже из Нью-Йорка, и молодая пара из Хартфорда. Мой дом больше не вмещает ".


"Как долго первая упомянутая пара была с вами?"


"Три месяца. Они приехали в июне."


"Они все еще с тобой?"


"Практически, сэр. Они не перевезли свои чемоданы; но ни один из них в настоящее время не находится в Хаддаме. Миссис Ван Бернам приехала в Нью-Йорк в прошлый понедельник утром, а во второй половине дня ее муж тоже уехал, предположительно в Нью-Йорк. С тех пор я никого из них не видел ".


(Убийство произошло во вторник вечером.)


"Кто-нибудь из них взял с собой чемодан?"


"Нет, сэр".


"Сумка для рук?"


"Да, миссис Ван Бернам носила сумку, но она была очень маленькой".


"Достаточно большой, чтобы вместить платье?"


"О нет, сэр".


"А мистер Ван Бернам?"


"У него был зонтик; больше я ничего не видел".


"Почему они не ушли вместе? Вы слышали, как кто-нибудь сказал?"


"Да, я слышал, как они говорили, что миссис Ван Бернам поступила вопреки желанию своего мужа. Он не хотел, чтобы она покидала Хаддам, но она это сделает, и это его не слишком радовало. Действительно, они говорили об этом, и поскольку обе наши комнаты выходят на одну веранду, я не мог не слышать часть их разговора ".


"Вы расскажете нам, что слышали?"


"Это кажется неправильным" (так говорила эта честная женщина), "но если это закон, я не должна идти против него. Я услышала, как он произнес эти слова: "Я передумал, Луиза. Чем больше я думаю об этом, тем больше мне не хочется, чтобы вы вмешивались в это дело. Кроме того, это ни к чему хорошему не приведет. Вы только усугубите предубеждение против себя, и наша жизнь станет еще более невыносимой, чем сейчас ".


"О чем они говорили?"


"Я не знаю".


"И что она ответила?"


"О, она произнесла поток слов, в которых было меньше смысла, чем чувства. Она хотела пойти, она пойдет, она не передумала и считала, что ее импульсам так же стоит следовать, как и его хладнокровному суждению. Она не была счастлива, никогда не была счастлива, и имела в виду, что должны быть перемены, даже если они были к худшему. Но она не верила, что это будет к худшему. Разве она не была хорошенькой? Разве она не была очень хорошенькой, когда находилась в бедственном положении и так смотрела вверх? И я услышал, как она упала на колени, движение, вызвавшее ворчание из ее муж, но было ли это выражением одобрения или неодобрения, я не могу сказать. Последовало молчание, во время которого я уловил звук его размеренных шагов взад и вперед по комнате. Затем она снова раздраженно заговорила. "Это может показаться вам глупым, - воскликнула она, - зная меня таким, как вы, и привыкнув видеть меня во всех моих настроениях. Но для него это будет сюрпризом, и я так все устрою, что это произведет все, что мы захотим, и, возможно, даже больше. Я- у меня есть талант к некоторым вещам, Говард; и мой лучший ангел говорит мне, что я добьюсь успеха ".


"И что он на это ответил?"


"Что имя ее лучшего ангела было Тщеславие; что его отец раскусил бы ее уговоры; что он запретил ей осуществлять свои планы; и многое другое в том же духе. На все это она ответила энергичным топаньем ноги и заявлением, что собирается поступить так, как считает нужным, несмотря на все возражения; что она вышла замуж за любовника, а не за тирана, и что если он не знает, что хорошо для себя, то это знает она, и что, когда он получил намек от своего отца, что брешь в семье закрыта, она решила, что это лучший вариант., тогда он признал бы, что если у нее и не было состояния и связей, то, по крайней мере, у нее был изрядный запас остроумия. На что он заметил: "Плохая квалификация, когда это граничит с безумием!", что, казалось, положило конец разговору, поскольку я больше ничего не слышал, пока шелест ее юбок за моей дверью не убедил меня, что она добилась своего и покидает дом. Но это было сделано не без большого замешательства для ее мужа, если можно судить по нескольким кратким, но выразительным словам, которые вырвались у него, прежде чем он закрыл свою дверь и последовал за ней по коридору ".


"Ты помнишь эти слова?"


"Это были ругательства, сэр; мне жаль это говорить, но он, безусловно, проклял ее и свою собственную глупость. И все же я всегда думала, что он любил ее ".


"Вы видели ее после того, как она прошла мимо вашей двери?"


"Да, сэр, на прогулке снаружи".


"Была ли она тогда на пути к поезду?"


"Да, сэр".


"Несешь сумку, о которой ты говорил?"


"Да, сэр; еще одно доказательство состояния чувств между ними, поскольку он был очень внимателен в обращении с дамами, и я никогда раньше не видел, чтобы он делал что-то невежливое".


"Вы говорите, что наблюдали за ней, когда она шла по дорожке?"


"Да, сэр; такова человеческая природа, сэр; у меня нет другого оправдания".


Это было извинение, которое я сам мог бы принести. Мне понравилась эта домашняя, деловая женщина.


"Вы обратили внимание на ее платье?"


"Да, сэр; такова и человеческая природа, или, скорее, женская природа".


"В частности, мадам; чтобы вы могли описать это присяжным перед вами?"


"Думаю, да".


"Тогда не будете ли вы так добры рассказать нам, какое платье было на миссис Ван Бернам, когда она уезжала из вашего дома в город?"


"Это был шелк в черно-белую клетку, очень богатый ..."


Почему, что это значило? Мы все ожидали совсем другого описания.


"Это было сшито по моде, а рукава- Ну, рукава описать невозможно. На ней не было накидки, что показалось мне глупым, потому что в сентябре у нас иногда происходят очень внезапные перемены ".


"Платье в клетку! И вы обратили внимание на ее шляпу?"


"О, я часто видел эту шляпу. Он был всех мыслимых цветов. Когда-то это назвали бы безвкусицей, но в наши дни...


Пауза была многозначительной. Не один мужчина в комнате усмехнулся, но женщины благоразумно промолчали.


"Вы узнали бы эту шляпу, если бы увидели ее?"


"Я бы так и подумал!"


Акцент был сделан на деревенской женщине и позабавил некоторых людей, несмотря на мелодичный тон, которым это было произнесено. Но это меня не позабавило; мои мысли унеслись к шляпе, которую мистер Грайс нашел в третьей комнате дома мистера Ван Бернама и которая была всех цветов радуги.


Коронер задал еще два вопроса, один в отношении перчаток, которые носила миссис Ван Бернам, а другой в отношении ее обуви. Первому мисс Фергюсон ответила, что не заметила своих перчаток, а второму, что миссис Ван Бернам была очень модной, а поскольку в моде были остроносые туфли, по крайней мере в городах, она, вероятно, носила остроносые туфли.


Открытие, что миссис Ван Бернам в тот день была одета иначе, чем молодая женщина, найденная мертвой в гостиной Ван Бернамов, повергло в шок большинство зрителей. Они только начали приходить в себя, когда мисс Фергюсон села. Коронер был единственным, кто не казался растерянным. Почему, нам вскоре было суждено узнать.


XI ПРИКАЗЧИК


Следующей вызванной была леди, хорошо известная в нью-йоркском обществе. Она была другом семьи Ван Бернам и знала Говарда с детства. Ей не нравился его брак; на самом деле, она скорее разделяла семейные чувства, настроенные против этого, но когда молодая миссис Ван Бернам пришла к ней домой в предыдущий понедельник и попросила привилегии остаться с ней на одну ночь, у нее не хватило духу отказать ей. Поэтому миссис Ван Бернам ночевала в ее доме в ночь на понедельник.


На вопрос о внешности и манерах этой леди, она ответила, что ее гостья была неестественно веселой, много смеялась и проявляла большую живость; что она не давала повода для своего хорошего настроения и никоим образом не упоминала о своих собственных делах, - скорее, прилагала усилия, чтобы не делать этого.


"Как долго она оставалась?"


"До следующего утра".


"И как она была одета?"


"Точно так, как описала мисс Фергюсон".


"Она приносила свою сумку в ваш дом?"


"Да, и оставил это там. Мы нашли это в ее комнате после того, как она ушла."


"Действительно! И как вы это объясняете?"


"Она была озабочена. Я видел это в ее жизнерадостности, которая была наигранной и не всегда своевременной ".


"И где эта сумка сейчас?"


"Это у мистера Ван Бернама. Мы хранили его в течение дня, а поскольку она за ним не звонила, отправили в офис в среду утром."


"До того, как вы услышали об убийстве?"


"О да, до того, как я что-либо услышал об убийстве".


"Поскольку она была вашей гостьей, вы, вероятно, проводили ее до двери?"


"Я так и сделал, сэр".


"Вы обратили внимание на ее руки? Можете ли вы сказать, какого цвета были ее перчатки?"


"Я не думаю, что она надевала перчатки, когда уходила; было очень тепло, и она держала их в руке. Я запомнил это, потому что заметил блеск ее колец, когда она повернулась, чтобы попрощаться ".


"Ах, вы видели ее кольца!"


"Отчетливо".


"Значит, когда она уходила от вас, она была одета в черно-белую шелковую клетку, на голове у нее была большая шляпа, украшенная цветами, и она носила кольца?"


"Да, сэр".


И с этими словами, звенящими в ушах присяжных, свидетель сел.


Что было дальше? Что-то важное, иначе коронер не выглядел бы таким довольным, а лица чиновников вокруг него - такими выжидающими. Я с большим, но сдержанным нетерпением ждал показаний следующего свидетеля, которым был молодой человек по имени Каллахан.


Мне вообще не нравятся молодые люди. Они либо чрезмерно обходительны и вежливы, как будто снизошли до того, чтобы вспомнить, что вы пожилой человек и что их долг заставить вас забыть об этом, либо они дерзкие и поверхностные и вызывают у вас отвращение своим эгоизмом. Но этот молодой человек выглядел разумным и деловым, и я сразу проникся к нему симпатией, хотя я и представить себе не мог, какое отношение он мог иметь к этому делу.


Однако его первые слова разрешили все вопросы относительно его личности: он был клерком заказов в "Альтмане".


Когда он признал это, у меня, казалось, появилось какое-то слабое предчувствие того, что должно было произойти. Возможно, у меня было некоторое смутное представление об истине с тех пор, как я взялся за это дело; возможно, мой ум только тогда получил настоящий толчок; но, конечно, я знал, что он собирался сказать, как только он открыл рот, что создало у меня довольно хорошее мнение о себе, справедливо это или нет, я предоставляю вам судить.


Его показания были короткими, но очень по существу. Семнадцатого сентября, как можно было проверить по книгам, фирма получила заказ на полный женский костюм, который должен был быть отправлен миссис Джеймс Поуп в отель D..., на Бродвее. Были указаны размеры и замеры, а также некоторые подробности, и поскольку в заказе были подчеркнуты слова "В спешке", несколько клерков помогли ему заполнить этот заказ, который после заполнения был отправлен специальным курьером в указанное место.


Был ли у него с собой этот орден?


Он был.


И мог ли он идентифицировать предметы, отправленные для его заполнения?


Он мог.


Во время которого коронер подал знак офицеру полиции, и из какого-то таинственного угла была вынесена груда одежды и положена перед свидетелем.


Ожидание немедленно возросло до предела, поскольку каждый узнал, или думал, что узнал, одежду, снятую с жертвы.


Молодой человек, который принадлежал к настороженному, нервному типу, брал статьи одну за другой и внимательно их изучал.


Когда он это сделал, вся собравшаяся толпа подалась вперед, и молниеносные взгляды сотен глаз следили за каждым его движением и выражением.


"Это те же самые?" - поинтересовался коронер.


Свидетель не колебался. Бросив быстрый взгляд на синее саржевое платье, черную накидку и поношенную шляпу, он ответил твердым тоном:


"Они такие".


И, наконец, был дан ключ к ужасной тайне, поглощающей нас.


Глубокий вздох, пронесшийся по комнате, свидетельствовал о всеобщем удовлетворении; затем наше внимание снова приковалось, поскольку коронер, указав на нижнее белье, сопровождавшее уже упомянутые предметы, спросил, были ли они включены в заказ.


В ответе на этот вопрос было так же мало колебаний, как и на первый. Он узнал каждую вещь, привезенную из его заведения. "Обратите внимание, - сказал он, - что их никогда не мыли и на них все еще видны следы карандаша".


"Очень хорошо", - заметил коронер, - "и обратите внимание, что одна статья там сорвана с обратной стороны. Был ли он в таком состоянии, когда отправлялся?"


"Этого не было, сэр".


"Все было в идеальном порядке?"


"Совершенно верно, сэр".


"Опять очень хорошо. Присяжные примут к сведению этот факт, который может пригодиться им в их будущих выводах. А теперь, мистер Каллахан, не замечаете ли вы, что в присланном вами списке статей чего-нибудь не хватает?"


"Нет, сэр".


"И все же есть одно очень необходимое дополнение к женскому наряду, которого здесь нет".


"Да, сэр, туфли; но меня это не удивляет. Мы отправили обувь, но она оказалась неудовлетворительной, и ее вернули ".


"А, понятно. Офицер, покажите свидетелю обувь, снятую с покойного."


Это было сделано, и когда мистер Каллахан осмотрел их, коронер поинтересовался, не из его ли магазина они. Он ответил "нет".


После чего они были представлены присяжным, и внимание было привлечено к тому факту, что, хотя они скорее новые, чем старые, они имели признаки того, что их носили более одного раза; чего нельзя было сказать о чем-либо другом, изъятом у жертвы.


Этот вопрос решен, коронер приступил к своим вопросам.


"Кто доставил заказанные предметы по указанному адресу?"


"У нас работает человек по имени Клэпп".


"Он вернул сумму по счету?"


"Да, сэр, за вычетом пяти долларов, которые взяли за туфли".


"Могу я спросить, какова была сумма?"


"Вот наша кассовая книга, сэр. Сумма, полученная от миссис Джеймс Поуп, отель D..., семнадцатого сентября, составляет, как вы видите, семьдесят пять долларов пятьдесят восемь центов."


"Пусть присяжные увидят книгу; также порядок".


Оба они были представлены присяжным, и если когда-либо я хотел оказаться на чьем-либо месте, кроме моего собственного, весьма солидного, то это был тот момент. Я так хотела взглянуть на этот заказ.


Присяжных, похоже, это тоже заинтересовало, поскольку их головы с нетерпением склонились над этим, и они обменялись несколькими шепотками и понимающими взглядами. Наконец один из них заговорил:


"Это написано очень странным почерком. Вы называете это женским почерком или мужским?"


"У меня нет мнения по этому поводу", - ответил свидетель. "Это понятный текст, и это все, что входит в мою компетенцию".


Двенадцать мужчин заерзали на своих местах и нетерпеливо уставились на коронера. Почему он не продолжил? Очевидно, он был недостаточно расторопен, чтобы подойти к ним.


"У вас есть еще вопросы к этому свидетелю?" - спросил этот джентльмен после небольшой паузы.


Их нервозность возросла, но никто не рискнул последовать предложению коронера. Бедный народ, я называю их, очень бедный народ! Я бы нашел, что задать ему множество вопросов.


Я ожидал увидеть человека, которому Клэпп позвонил следующим, но я был разочарован в этом. Произнесенное имя было Хеншоу, и человек, который поднялся в ответ на это, был высоким, дородным мужчиной с копной вьющихся черных волос. Он был клерком в отеле D ..., и мы все забыли о Клэппе в нашем стремлении услышать, что этот человек хотел сказать.


Его показания сводились к следующему:


В его книгах был зарегистрирован человек по имени Поуп. Что она пришла к нему домой семнадцатого сентября, где-то около полудня. Что она была не одна; что человек, которого она называла своим мужем, сопровождал ее, и что по ее просьбе им выделили комнату на втором этаже с видом на Бродвей.


"Вы видели мужа? Это его почерк, который мы видим в вашем журнале регистрации?"


"Нет, сэр. Он вошел в кабинет, но не подошел к столу. Именно она зарегистрировалась у них обоих и фактически вела все дела. Я подумала, что это странно, но приняла как должное, что он был болен, потому что он держал голову очень низко и вел себя так, как будто чувствовал беспокойство ".


"Вы обратили на него пристальное внимание? Вы смогли бы опознать его с первого взгляда?"


"Нет, сэр, я не должен. Он был похож на сотню других мужчин, которых я вижу каждый день: среднего роста и телосложения, с каштановыми волосами и каштановыми усами. Ничем не примечательный, сэр, за исключением его вида повесы и очевидного желания не быть замеченным."


"Но вы видели его позже?"


"Нет, сэр. После того, как он ушел в свою комнату, он остался там, и никто его не видел. Я даже не видела его, когда он выходил из дома. Его жена оплатила счет, и он не зашел в офис."


"Но вы хорошо ее видели; вы узнали бы ее снова?"


"Возможно, сэр; но я сомневаюсь в этом. Когда она вошла, на ней была густая вуаль, и хотя я мог бы вспомнить ее голос, у меня нет воспоминаний о ее чертах, поскольку я их не видел ".


"Вы можете дать описание ее одежды; тем не менее, вы наверняка достаточно долго смотрели на женщину, которая внесла свое имя и фамилию своего мужа в ваш реестр, чтобы запомнить ее одежду".


"Да, потому что они были очень простыми. На ней было то, что называется "паутинка", которая покрывала ее с шеи до пят, а на голове шляпка, полностью обернутая голубой вуалью ".


"Значит, под этой паутинкой она могла надеть любое платье?"


"Да, сэр".


"И есть какая-нибудь шляпка под вуалью?"


"Любой, который был достаточно большим, сэр".


"Очень хорошо. Итак, вы видели ее руки?"


"Не помнить их".


"На ней были перчатки?"


"Я не могу сказать. Я не стоял и не наблюдал за ней, сэр."


"Жаль. Но вы говорите, что слышали ее голос."


"Да, сэр".


"Это был женский голос? Был ли ее тон утонченным, а язык хорошим?"


"Они были, сэр".


"Когда они ушли? Как долго они оставались в вашем доме?"


"Они ушли вечером; я бы сказал, после чая".


"Как? Пешком или в экипаже?"


"В экипаже; один из хаков, которые стоят перед дверью".


"Они привезли с собой какой-нибудь багаж?"


"Нет, сэр".


"Они что-нибудь забрали?"


"Леди несла посылку".


"Что за посылка?"


"Пакет в коричневой бумаге, похожий на сшитую одежду".


"А джентльмен?"


"Я его не видел".


"Была ли она одета так же, как и при выходе?"


"По всему виду, кроме шляпы. Это было меньше ".


"Значит, на ней все еще была паутинка?"


"Да, сэр".


"И вуаль?"


"Да, сэр".


"Только то, что шляпа, которую он прикрывал, была меньше?"


"Да, сэр".


"А теперь, как вы объяснили себе посылку и смену шляпы?"


"Я не давал о них отчета. В то время я ничего о них не думал; но, поскольку мне напомнили об этой теме, я нахожу ее достаточно легкой. Ей доставили посылку, когда она была в нашем доме, или, скорее, посылки; я полагаю, их было довольно много ".


"Можете ли вы вспомнить обстоятельства их доставки?"


"Да, сэр; человек, который принес посылки, сказал, что за них не было заплачено, поэтому я позволил ему отнести их в комнату миссис Джеймс Поуп. Когда он уходил, с ним был только один маленький сверток; остальное он оставил ".


"И это все, что вы можете рассказать нам об этой необычной паре? У вас дома не было еды?"


"Нет, сэр; джентльмен - или, полагаю, я должен сказать, леди, сэр, поскольку приказ был отдан ее голосом, - послал за двумя дюжинами устриц и бутылкой эля, которые были поданы им в их комнаты; но они не пришли в столовую".


"Здесь ли мальчик, который принес эти предметы?"


"Так и есть, сэр".


"А горничная, которая убирала в их комнатах?"


"Да, сэр".


"Тогда вы можете ответить на этот вопрос, и мы вас извиняем. Как был одет джентльмен, когда вы его увидели?"


"В льняном плаще и фетровой шляпе".


"Пусть присяжные помнят это. А теперь давайте послушаем Ричарда Клэппа. Ричард Клэпп в комнате?"


"Я, сэр", - ответил веселый голос; и из-за спины дородной женщины на боковом сиденье выскочил энергичный молодой человек с проницательным взглядом и бодрыми манерами и быстро вышел вперед.


Перед главным из них ему задали несколько вопросов, которых мы все ожидали; но я не буду их здесь записывать. Вопрос, на который последовал ответ, которого ждали с нетерпением, был таким:


"Вы помните, как вас послали в отель D с несколькими посылками для миссис Джеймс Поуп?"


"Да, сэр".


"Вы доставили их лично? Вы видели ту леди?"


На его лице появилось странное выражение, и мы все подались вперед. Но его ответ вызвал шок от разочарования.


"Нет, я этого не делал, сэр. Она не впустила меня. Она велела мне сложить вещи у двери и ждать в заднем холле, пока она меня не позовет."


"И ты это сделал?"


"Да, сэр".


"Но вы, конечно, не спускали глаз с двери?"


"Естественно, сэр".


"И увидел..."


"Рука крадется и забирает вещи".


"Женская рука?"


"Нет, мужской. Я видел белую манжету ".


"И сколько времени прошло, прежде чем они позвонили вам?"


"Пятнадцать минут, я бы сказал. Я услышал голос, кричащий "Сюда!", и, увидев, что их дверь открыта, я направился к ней. Но к тому времени, как я добрался до него, он снова был закрыт, и я только услышал, как леди сказала, что все вещи, кроме обуви, удовлетворяют, и не могу ли я подсунуть счет под дверь. Я так и сделал, и они несколько минут отсчитывали сдачу, но вскоре дверь слегка приоткрылась, и я увидел мужскую руку, протягивающую деньги, которые были в точности до цента. "Вам не нужно получать счет", - крикнула леди откуда-то из комнаты. "Отдайте ему ботинки и отпустите его."Итак, я получил туфли тем же таинственным образом, каким получил деньги, и, не видя причин ждать дольше, положил купюры в карман и вернулся в магазин ".


"У присяжных есть еще вопросы к свидетелю?"


Конечно, нет. Все они были простофилями, и ... Но, вопреки моим ожиданиям, один из них набрался храбрости и, сильно ерзая на своем стуле, отважился спросить, была ли пуговица на манжете, которую он видел на руке мужчины, когда ее просовывали в дверной проем.


Ответ был разочаровывающим. Свидетель не заметил ни одного.


Присяжный, несколько смущенный, погрузился в молчание, после чего другой из драгоценных двенадцати, вдохновленный, без сомнения, примером другого, выпалил:


"Тогда какого цвета был рукав пальто? Вы наверняка можете это помнить ".


Но нас ждало другое разочарование.


"На нем не было пальто. Я увидел рукав рубашки."


Рукав рубашки! В этом не было никакой зацепки. По комнате распространилось явное уныние, которое не рассеивалось до тех пор, пока не встал другой свидетель.


На этот раз это был посыльный отеля, который дежурил в тот день. Его показания были краткими и мало что добавили к общему знанию. Его не раз вызывали эти таинственные группы, но только для того, чтобы получать приказы через закрытую дверь. Он вообще не входил в комнату.


За ним последовала горничная, которая показала, что однажды была в комнате, когда они были там; что она видела их обоих тогда, но не разглядела их лиц; мистер Поуп стоял у окна, почти полностью скрытый занавесками, а миссис Поуп была занята тем, что вешала что-то в шкаф. На джентльмене был пыльник, а на леди - паутинка; это произошло всего через несколько минут после их прибытия.


На вопрос о состоянии комнаты после того, как они ее покинули, она сказала, что повсюду валялось много оберточной бумаги с пометкой "Б. Олтман", но ничего другого, чему там не принадлежало.


"Ни бирки, ни шляпной булавки, ни клочка записки, лежащего на бюро или столе?"


"Ничего, сэр, насколько я возражаю. Я ничего не искал, сэр. Они были странной парой, но у нас в доме много странных пар, и самое большее, что я замечаю, сэр, это те, кто помнит горничную, а те, кто нет. Эта пара была из тех, кого нет."


"Вы подметали комнату после их ухода?"


"Я всегда так делаю. Они ушли поздно, поэтому на следующее утро я подмела комнату ".


"И, конечно, выбросил зачистки?"


"Конечно; вы бы хотели, чтобы я сохранил их как сокровища?"


"Было бы неплохо, если бы вы это сделали", - пробормотал коронер. "Расчесы из волос леди могли быть очень полезны для установления ее личности".


Привратник, который отвечает за вход леди, был последним свидетелем из этого дома. В тот вечер, о котором идет речь, он был на дежурстве и заметил, как эта пара уходила. Они оба несли пакеты и привлекли его внимание, во-первых, длинным старомодным пыльником, который был на джентльмене, и, во-вторых, тем, что оба старались, чтобы их никто не заметил. Как уже было сказано, женщина была в вуали, а мужчина держал свой пакет таким образом, чтобы полностью скрыть свое лицо от посторонних глаз.


"Чтобы вы не узнали его, если бы увидели снова?" - спросил коронер.


"Совершенно верно, сэр", - последовал бескомпромиссный ответ.


Усаживаясь, коронер заметил: "Джентльмены, из этих показаний вы заметите, что эта пара, назвавшаяся мистером и миссис Джеймс Поуп из Филадельфии, покинула этот дом, каждый в длинной одежде, идеально подогнанной для целей маскировки, - он в льняном плаще, а она в паутинке. Давайте теперь проследим за этой парой немного дальше и посмотрим, что стало с этими маскировочными предметами одежды. Сет Браун здесь?"


Мужчина, который был настолько очевидным наемным работником, что казалось излишним спрашивать его, чем он занимается, шаркая, вышел вперед при этих словах.


Именно на его машине эта пара покинула Д.... Он помнил их очень хорошо, поскольку у него были на то веские причины. Во-первых, потому что мужчина заплатил ему перед тем, как сесть в экипаж, сказав, что должен высадить их на северо-западном углу Мэдисон-сквер, а во-вторых - Но тут коронер прервал его, чтобы спросить, видел ли он лицо джентльмена, когда тот расплачивался с ним. Ответ, как и следовало ожидать, был отрицательным. Было темно, и он не повернул головы.


"Тебе не показалось странным, что тебе заплатили до того, как ты добрался до места назначения?"


"Да, но остальное было более странным. После того, как я взял деньги - я никогда не отказываюсь от денег, сэр, - и ожидал, что он сядет в экипаж, он снова подходит ко мне и говорит более низким тоном, чем раньше: "Моя жена очень нервничает. Езжайте медленно, если вам угодно, и когда вы доберетесь до места, которое я назвал, внимательно следите за своими лошадьми, потому что, если они сдвинутся с места, когда она будет выходить, от удара у нее начнутся судороги."Поскольку она выглядела очень дерзкой и оживленной, я подумала, что это очень странно, и попыталась разглядеть его лицо, но он был слишком умен для меня, и оказался в экипаже прежде, чем я успела обратить на него внимание ".


"Но вам повезло больше, когда они вышли на свободу? Вы наверняка видели одного из них или обоих тогда?"


"Нет, сэр, я этого не делал. Знаете, мне приходилось следить за головами лошадей. Мне бы не хотелось быть причиной судорог у молодой леди ".


"Вы знаете, в каком направлении они пошли?"


"Я бы сказал, на восток. Я слышал их смех еще долго после того, как подстегнул своих лошадей. Странная пара, сэр, которая меня несколько озадачила, хотя я бы не стал думать о них дважды, если бы на следующий день не обнаружил ...


"Ну?"


"Льняная тряпка джентльмена и аккуратная коричневая паутинка, которую носила леди, лежали сложенными под двумя подушками на спинке моего халата; подарок, за который я был им очень признателен, но которым мне недолго позволили наслаждаться, потому что вчера полиция ..."


"Ну, хорошо, не важно об этом. Вот тряпка для вытирания пыли, а вот коричневая паутинка. Это те предметы, которые вы нашли у себя под подушками?"


"Если вы осмотрите шейку женской паутинки, вы скоро сможете сказать, сэр. В том, который я нашел, была маленькая дырочка, как будто из него что-то вырезали; скорее всего, имя владельца."


"Или название места, где это было куплено", - предположил коронер, поднимая предмет одежды так, чтобы была видна квадратная дыра под воротником.


"Вот оно!" - воскликнул хэкмен. "Это тот самый. Стыдно, говорю я, так портить новую одежду ".


"Почему вы называете это новым?" - спросил коронер.


"Потому что на нем нет ни пятнышка грязи или даже следа пыли. Мы с женой просмотрели все это и решили, что оно не так давно было снято с полки. Неплохая добыча для такого бедняги, как я, и если полиция ...


Но тут его снова прервал важный вопрос:


"Часы есть, но недалеко от того места, где вы остановились. Вы заметили, который был час, когда вы уезжали?"


"Да, сэр. Я не знаю, почему я это помню, но это так. Когда я повернулся, чтобы вернуться в отель, я посмотрел на эти часы. Было половина двенадцатого."


XII КЛЮЧИ


К этому времени мы все были чрезвычайно заинтересованы ходом расследования; и когда был вызван другой хэкмен, мы сразу поняли, что вот-вот будет предпринята попытка связать эту пару с тем, кто вышел у двери мистера Ван Бернама.


Свидетель, который был меланхоличным парнем, занял свою позицию на восточной стороне площади. Примерно без двадцати двенадцать его разбудил от дремоты, которую он устроил на крыше своей кареты, резкий стук по рукоятке хлыста, и, посмотрев вниз, он увидел леди и джентльмена, стоящих у двери его кареты.


"Мы хотим пойти в Грэмерси-парк", - сказала леди. "Отвези нас туда немедленно".


"Я кивнул, ибо какой смысл тратить слова, когда этого можно избежать; и они сразу же сели в карету".


"Можете ли вы описать их - рассказать нам, как они выглядели?"


"Я никогда не замечаю людей; кроме того, было темно; но у него был шикарный вид, а она была дерзкой и веселой, потому что смеялась, закрывая дверь".


"Вы не можете вспомнить, как они были одеты?"


"Нет, сэр; на ней было что-то, что развевалось на плечах, а на голове у него была темная шляпа, но это все, что я видел".


"Разве вы не видели его лица?"


"Ни капельки; он держал это отвернутым. Он не хотел, чтобы на него кто-то смотрел. Она вела все дела ".


"Тогда вы видели ее лицо?"


"Да, на минутку. Но я бы этого больше не узнал. Она была молода и хороша собой, и ее рука, которая опустила деньги в мою, была маленькой, но я не мог больше ничего сказать, даже если ты отдашь мне город ".


"Вы знали, что дом, в котором вы остановились, принадлежал мистеру Ван Бернаму и что он должен был быть пустым?"


"Нет, сэр, я не из числа крутых. Мои знакомые живут в другой части города."


"Но вы заметили, что в доме было темно?"


"Возможно, я. Я не знаю."


"И это все, что вы можете нам о них рассказать?"


"Нет, сэр; на следующее утро, то есть вчера, сэр, когда я вытирала пыль в карете, я нашла под подушками большую голубую вуаль, сложенную и лежащую очень ровно. Но он был разрезан ножом и носить его было нельзя ".


Это тоже было странно, и хотя многие люди высказывали обо мне свое мнение, я пробормотал про себя: "Джеймс Поуп, его след!" пораженный совпадением, которое так тесно связывало пассажиров двух карет.


Но коронер смог представить свидетеля, чьи показания продвинули дело еще дальше. Полицейский в полной форме дал показания следующим образом и, объяснив, что его участок привел его с Мэдисон-авеню на Третью по Двадцать седьмой улице, продолжил, сказав, что, когда он шел по этой улице во вторник вечером, за несколько минут до полуночи, он столкнулся где-то между Лексингтон-авеню и Третьей, с мужчиной и женщиной, быстро идущими в направлении последней авеню, каждый из которых нес сверток определенного размера; что он обратил на них внимание, потому что они казались такими веселый, но ничего бы об этом не подумал, если бы вскоре не заметил, что они возвращаются без свертков. Они болтали веселее, чем когда-либо. На леди была короткая накидка, а на джентльмене - темное пальто, но он не мог дать другого описания их внешности, поскольку они быстро прошли мимо, и его больше интересовало, что они сделали с такими большими пакетами за такое короткое время в этот ночной час, чем то, как они выглядели или куда направлялись. Однако он заметил, что они направились в сторону Мэдисон-сквер, и теперь вспоминает, что услышал, как с той стороны внезапно отъехал экипаж.


Коронер задал ему всего один вопрос:


"У леди не было свертка, когда вы видели ее в последний раз?"


"Я никого не видел".


"Разве она не могла носить один из них под плащом?"


"Возможно, если бы он был достаточно маленьким".


"Размером, скажем, с дамскую шляпку?"


"Ну, это должно было бы быть меньше, чем у некоторых из них сейчас, сэр".


И так закончилась эта часть расследования.


После отзыва этого свидетеля последовала небольшая задержка. Коронер, который был несколько дородным мужчиной и очень сильно пострадал от дневной жары, откинулся назад и выглядел встревоженным, в то время как присяжные, всегда беспокойные, заерзали на своих местах, как школьники, и, казалось, с нетерпением ждали часа перерыва, несмотря на интерес, который все, кроме них самих, казалось, проявляли к этому захватывающему расследованию.


Наконец офицер, которого послали в соседнюю комнату, вернулся с джентльменом, в котором не успели узнать мистера Франклина Ван Бернама, как в лицах всех присутствующих произошла большая перемена. Коронер наклонился вперед и уронил большой веер из пальмовых листьев, которым он усердно пользовался последние несколько минут, присяжные успокоились, и шепот многих любопытствующих обо мне становился все менее слышным и, наконец, совсем прекратился. Джентльмена из семьи вот-вот должны были допросить, и такого джентльмена!


Я намеренно воздержался от описания этого самого известного и пользующегося наибольшей репутацией члена семьи Ван Бернам, предвидя этот час, когда он привлечет внимание сотни глаз и когда его появление потребует нашего особого внимания. Поэтому я попытаюсь представить его вам таким, каким он выглядел в то памятное утро, с простым предупреждением, что вы не должны ожидать, что я увижу его глазами молодой девушки или даже светской дамы. Я узнаю человека, когда вижу его, и я всегда считал мистера Франклин - исключительно красивый и располагающий к себе джентльмен, но я не стану впадать в восторг, как это сделала девушка у меня за спиной, и мне не хочется признавать его образцом всех добродетелей, как это сделала миссис Каннингем в тот вечер в моей гостиной.


Он мужчина среднего роста, с фигурой, мало чем отличающейся от фигуры его брата. У него темные волосы и глаза, но усы каштановые, а цвет лица довольно светлый. Он ведет себя с достоинством, и хотя выражение его лица в спокойном состоянии не совсем приятное, оно приобретает, когда он говорит или улыбается, выражение одновременно проницательное и дружелюбное.


В этот раз он не смог улыбнуться, и хотя его элегантность была достаточно очевидна, его ценность была не так уж велика. И все же в целом произведенное впечатление было благоприятным, как можно было понять по атмосфере уважения, с которой были приняты его показания.


Ему задавали много вопросов. Некоторые из них имели отношение к рассматриваемому делу, а некоторые, казалось, не попадали в цель. Он вежливо отвечал им всем, демонстрируя при этом мужественное самообладание, которое помогло унять лихорадочный жар, в который многих повергли рассказы двух наемных убийц. Но поскольку его показания до этого момента касались лишь незначительных проблем, это не было ни странным, ни окончательным. Настоящее испытание началось, когда коронер с некоторым бахвальством, которое, возможно, должно было привлечь внимание присяжных, теперь заметно ослабевшее, или, что было более вероятно, могло быть бессознательным выражением тайного, хотя до сих пор хорошо скрываемого смущения, спросил свидетеля, есть ли дубликаты ключей от входной двери его отца.


Ответ пришел в решительно изменившемся тоне. "Нет. Ключ, которым пользуется наш агент, открывает только дверь в подвал."


Коронер выразил свое удовлетворение. "Никаких дубликатов", - повторил он. - "тогда вам не составит труда сказать нам, где хранились ключи от входной двери вашего отца во время отсутствия семьи".


Колебался ли молодой человек, или это было всего лишь мое воображение- "Обычно они были в моем распоряжении".


"Обычно!" В тоне звучала ирония; очевидно, коронер справлялся со своим смущением, если вообще что-то чувствовал. "И где они были семнадцатого числа этого месяца? Были ли они у вас тогда?"


"Нет, сэр". Молодой человек пытался выглядеть спокойным и непринужденным, но трудности, которые он испытывал при этом, были очевидны. "Утром того дня, - продолжил он, - я передал их своему брату".


Ах! здесь было что-то осязаемое, а также важное. Я начал опасаться, что полиция слишком хорошо разбирается в себе; как и вся толпа собравшихся там людей. На стон в одном направлении последовал вздох в другом, и потребовались все полномочия коронера, чтобы предотвратить вспышку.


Тем временем мистер Ван Бернам стоял прямо и непоколебимо, хотя в его глазах читалось страдание, которое пробудили эти демонстрации. Он не повернулся в направлении комнаты, где, как мы были уверены, собралась его семья, но было очевидно, что его мысли повернулись, и это было наиболее болезненно. Коронер, напротив, почти не проявлял чувств; он довел расследование до этой критической точки и чувствовал себя полностью компетентным вести его дальше.


"Могу я спросить, - сказал он, - где произошла передача этих ключей?"


"Я передал их ему в нашем офисе утром в прошлый вторник. Он сказал, что, возможно, захочет зайти в дом до того, как вернется его отец."


"Он сказал, почему хотел войти в дом?"


"Нет".


"Было ли у него обыкновение ходить туда в одиночку и в отсутствие семьи?"


"Нет".


"Была ли у него там какая-нибудь одежда? или какие-либо предметы, принадлежащие ему или его жене, которые он, вероятно, пожелал бы унести?"


"Нет".


"И все же он хотел войти?"


"Он так сказал".


"И вы отдали ему ключи без вопросов?"


"Конечно, сэр".


"Разве это не противоречило вашим обычным принципам - вашему способу ведения дел, я бы сказал?"


"Возможно; но принципы, под которыми, я полагаю, вы подразумеваете мои обычные методы ведения бизнеса, не управляют мной в моих отношениях с моим братом. Он попросил меня об одолжении, и я его оказала. Для меня это должно было быть намного больше, если бы я попросил у него объяснений, прежде чем сделать это ".


"И все же вы не в хороших отношениях со своим братом; по крайней мере, вас некоторое время не называли существом?"


"У нас не было ссоры".


"Он вернул ключи, которые вы ему одолжили?"


"Нет".


"Вы видели их с тех пор?"


"Нет".


"Узнали бы вы их, если бы вам их показали?"


"Я бы узнал их, если бы они открыли нашу входную дверь".


"Но вы бы не узнали их с первого взгляда?"


"Я так не думаю".


"Мистер Ван Бернам, мне неприятно вдаваться в семейные дела, но если у вас не было ссор с вашим братом, как получилось, что вы с ним так мало общались в последнее время?"


"Он был в Коннектикуте, а я в Лонг-Бранче. Разве это не хороший ответ, сэр?"


"Хорош, но недостаточно. У вас есть общий офис в Нью-Йорке, не так ли?"


"Конечно, офис фирмы".


"И вы иногда встречаетесь там, даже проживая в разных местах?"


"Да, наш бизнес время от времени вызывает нас, и тогда мы, конечно, встречаемся".


"Вы разговариваете при встрече?"


"Поговорить?"


"Я имею в виду, по другим вопросам, помимо бизнеса. Ваши отношения дружеские? Проявляете ли вы по отношению друг к другу тот же настрой, что и, скажем, три года назад?"


"Мы старше; возможно, мы не такие разговорчивые".


"Но ты чувствуешь то же самое?"


"Нет. Я вижу, вы получите это, и поэтому я больше не буду утаивать правду. Мы уже не такие братские в наших отношениях, как раньше; но между нами нет вражды. Я очень уважаю своего брата ".


Это было сказано довольно благородно, и он мне за это понравился, но я начал чувствовать, что, возможно, это было к лучшему, в конце концов, что я никогда не был близок с семьей. Но я не должен предвосхищать ни события, ни свои мнения.


"Есть ли какая-нибудь причина" - говорит, конечно, коронер, - "почему должно быть какое-то падение вашего взаимного доверия? Ваш брат сделал что-нибудь, что вызвало ваше неудовольствие?"


"Нам не понравился его брак".


"Это был несчастливый случай?"


"Это был неподходящий случай".


"Вы хорошо знали миссис Ван Бернам, что говорите это?"


"Да, я знал ее, но остальные члены семьи - нет".


"И все же они разделяли ваше неодобрение?"


"Они прочувствовали этот брак больше, чем я. Леди - извините, я никогда не люблю плохо отзываться о поле - не была лишена здравого смысла или добродетели, но она была не тем человеком, на котором мы имели право ожидать, что Говард женится ".


"И ты дал ему понять, что ты так думал?"


"Как мы могли поступить иначе?"


"Даже после того, как она несколько месяцев была его женой?"


"Она не могла нам понравиться".


"Ваш брат - мне жаль настаивать на этом вопросе - когда-либо показывал, что почувствовал изменение вашего поведения по отношению к нему?"


"Мне так же трудно ответить", - последовал быстрый ответ. "У моего брата любящий характер, и у него есть часть, если не вся, гордости семьи. Я думаю, он действительно это чувствовал, хотя никогда об этом не говорил. Он не лишен верности своей жене ".


"Мистер Ван Бернам, в чьих руках фирма, ведущая дела под названием "Ван Бернам и сыновья"?"


"Из трех упомянутых лиц".


"Других нет?"


"Нет".


"Были ли когда-либо в вашем присутствии угрозы старшего партнера о роспуске этой фирмы в ее нынешнем виде?"


"Я слышал" - мне было жаль этого сильного, но далеко не бессердечного человека, но я бы не прекратил расследование на этом этапе, если бы мог; мне было слишком любопытно - "Я слышал, как мой отец сказал, что он ушел бы, если бы Говард этого не сделал. Я сомневаюсь, что он бы так поступил. Мой отец - справедливый человек и всегда поступает правильно, хотя иногда говорит с излишней резкостью ".


"Однако он угрожал?"


"Да".


"И Говард это слышал?"


"Или об этом; я не могу сказать, о чем".


"Мистер Ван Бернам, заметили ли вы какие-либо изменения в вашем брате с тех пор, как была произнесена эта угроза?"


"Как, сэр, что изменилось?"


"В его обращении со своей женой или в его отношении к себе?"


"Я не видел его в компании его жены с тех пор, как они отправились в Хаддам. Что касается его поведения по отношению ко мне, я могу сказать не больше, чем уже сказал. Мы никогда не забывали, что мы дети одной матери ".


"Мистер Ван Бернам, сколько раз вы видели миссис Говард Ван Бернам?"


"Несколько. Чаще до того, как они поженились, чем после."


"Значит, в то время вы пользовались доверием вашего брата; знали, что он подумывает о женитьбе?"


"Именно в своих попытках предотвратить этот брак я так часто виделся с мисс Луизой Стэплтон".


"Ах! Я рад объяснению! Я просто собирался поинтересоваться, почему вы, из всех членов семьи, были единственным, кто знал жену вашего брата в лицо."


Свидетель, посчитав, что на этот вопрос дан ответ, ничего не ответил. Но следующее предложение нельзя было пропустить мимо ушей.


"Если вы так часто видели миссис Ван Бернам, вы знакомы с ее внешностью?"


"В достаточной степени; так же хорошо, как я знаю это от моего обычного знакомого по призванию".


"Она была светлой или темной?"


"У нее были каштановые волосы".


"Похоже на это?"


На месте оказался замок, срезанный с головы мертвой девушки.


"Да, в чем-то похоже на это". Тон был холодным, но он не мог скрыть своего огорчения.


"Мистер Ван Бернам, вы хорошо рассмотрели женщину, которая была найдена убитой в доме вашего отца?"


"У меня есть, сэр".


"Есть ли что-нибудь в ее общих чертах или в тех чертах, которые избежали обезображивания, что напоминает вам о миссис Говард Ван Бернам?"


"Возможно, я так и подумал - на первый взгляд", - ответил он с решительным усилием.


"И вы изменили свое мнение во втором случае?"


Он выглядел обеспокоенным, но твердо ответил: "Нет, я не могу сказать, что это сделал я. Но вы не должны считать мое мнение окончательным, - поспешно добавил он. "Мои знания об этой леди были сравнительно невелики".


"Присяжные примут это во внимание. Все, что мы хотим знать сейчас, это можете ли вы утверждать на основании каких-либо имеющихся у вас знаний или чего-либо, что можно отметить в самом теле, что это не миссис Говард Ван Бернам?"


"Я не могу".


И на этом торжественном утверждении его допрос закончился.


Остаток дня был потрачен на попытки доказать сходство между почерком миссис Ван Бернам и миссис Джеймс Поуп, как указано в регистрационной книге отеля D ... и в заказе, отправленном в "Альтманз". Но единственным достигнутым выводом было то, что последнее могло быть замаскированным первым, и даже по этому вопросу эксперты разошлись во мнениях.


XIII ГОВАРД ВАН БЕРНАМ


Джентльмен, который вышел из экипажа и вошел в дом мистера Ван Бернама в двенадцать часов той ночи, произвел на меня так мало впечатления, что я лег спать, уверенный, что эти попытки установить личность не приведут ни к какому результату.


Так я и сказал мистеру Грайсу, когда он приехал на следующее утро. Но он, казалось, ни в коей мере не был смущен и просто попросил, чтобы я прошел еще одно испытание. На что я дала свое согласие, и он ушел.


Я мог бы задать ему ряд вопросов, но его поведение не располагало к ним, и по какой-то причине я был слишком осторожен, чтобы проявить интерес к этой трагедии, превосходящий тот, который испытывает каждый здравомыслящий человек, связанный с ней.


В десять часов я сидел на своем старом месте в зале суда. Передо мной стояла та же толпа с разными лицами, среди которых двенадцать невозмутимых присяжных выглядели как старые друзья. Свидетелем был вызван Говард Ван Бернам, и когда он вышел вперед и встал на виду у всех нас, интерес к событию достиг апогея.


На его лице застыло безрассудное выражение, которое не располагало к нему людей, во власти которых он находился. Но ему, казалось, было все равно, и он ждал вопросов коронера с непринужденностью, которая была прямой противоположностью осунувшимся и обеспокоенным лицам его отца и брата, видневшимся только на заднем плане.


Коронер Дал несколько минут изучал его, прежде чем заговорить, затем тихо спросил, видел ли он мертвое тело женщины, которую нашли лежащей под упавшим предметом мебели в доме его отца.


Он ответил, что да.


"До того, как ее увезли из дома или после этого?"


"После".


"Вы узнали это? Было ли это тело кого-нибудь из ваших знакомых?"


"Я так не думаю".


"От вашей жены, которая вчера пропала, уже поступали известия, мистер Ван Бернам?"


"Насколько мне известно, нет, сэр".


"Разве у нее - то есть у вашей жены - не был цвет лица, похожий на цвет лица покойной женщины, о которой только что упоминалось?"


"У нее была светлая кожа и каштановые волосы, если вы это имеете в виду. Но эти атрибуты присущи слишком многим женщинам, чтобы я придавал им какое-либо значение при попытке определить их важность ".


"Не было ли у них других подобных моментов менее общего характера? Не была ли ваша жена хрупкого и изящного телосложения, такого, какое приписывается субъекту этого расследования?"


"Моя жена была хрупкой и изящной, обычные атрибуты тоже".


"И у вашей жены был шрам?"


"Да".


"На левой лодыжке?"


"Да".


"Которые также есть у покойного?"


"Этого я не знаю. Они так говорят, но у меня не было интереса смотреть."


"Почему, могу я спросить? Вам не показалось это замечательным совпадением?"


Молодой человек нахмурился. Это был первый знак чувств, который он подарил.


"Я не искал совпадений", - последовал его холодный ответ. "У меня не было причин считать эту несчастную жертву жестокости неизвестного мужчины моей женой, и поэтому я не позволил себе быть тронутым даже таким фактом, как этот".


"У вас не было причин, - повторил коронер, - считать эту женщину своей женой. У вас были какие-либо причины думать, что она не была?"


"Да".


"Вы назовете нам эту причину?"


"У меня было больше одного. Во-первых, моя жена никогда бы не надела одежду, которую я видел на девушке, чей труп мне показали. Во-вторых, она никогда бы не пошла ни в какой дом наедине с мужчиной в то время, о котором свидетельствует один из ваших свидетелей ".


"Ни с каким мужчиной?"


"Я, конечно, не хотел упоминать в своем замечании ее мужа. Но поскольку я не водил ее в Грамерси-парк, тот факт, что погибшая женщина вошла в пустой дом в сопровождении мужчины, является для меня достаточным доказательством того, что она не была Луизой Ван Бернам ".


"Когда вы расстались со своей женой?"


"В понедельник утром на складе в Хаддаме".


"Вы знали, куда она направлялась?"


"Я знал, куда, по ее словам, она направлялась".


"И где это было, могу я спросить?"


"В Нью-Йорк, чтобы взять интервью у моего отца".


"Но вашего отца не было в Нью-Йорке?"


"Его ожидали здесь ежедневно. Пароход, на котором он отплыл из Саутгемптона, должен был прибыть во вторник."


"Была ли она заинтересована во встрече с вашим отцом? Была ли какая-то особая причина, по которой она должна была уйти от вас из-за этого?"


"Она так думала; она думала, что он примирился бы с ее появлением в нашей семье, если бы увидел ее внезапно и без предубежденных людей, стоящих рядом".


"И вы боялись испортить впечатление от этой встречи, если бы сопровождали ее?"


"Нет, потому что я сомневался, что встреча когда-нибудь состоится. Я не сочувствовал ее планам и не хотел давать ей разрешение на мое присутствие ".


"Это была причина, по которой вы позволили ей поехать в Нью-Йорк одной?"


"Да".


"У вас не было другого?"


"Нет".


"Тогда почему вы последовали за ней менее чем за пять часов?"


"Потому что мне было не по себе; потому что я также хотел увидеть своего отца; потому что я человек, привыкший выполнять любое побуждение; и побуждение привело меня в тот день в направлении моей несколько упрямой жены".


"Вы знали, где ваша жена намеревалась провести ночь?"


"Я этого не делал. У нее много друзей, или, по крайней мере, у меня, в городе, и я решил, что она пойдет к одному из них - что она и сделала ".


"Когда вы прибыли в город? до десяти часов?"


"Да, за несколько минут до этого".


"Вы пытались найти свою жену?"


"Нет. Я отправился прямо в клуб."


"Вы пытались найти ее на следующее утро?"


"Нет; я слышал, что пароход еще не был замечен у острова Файр, поэтому счел усилия излишними".


"Почему? Какая связь между этим фактом и попытками с вашей стороны найти свою жену?"


"Очень близкий друг. Она приехала в Нью-Йорк, чтобы броситься к ногам моего отца. Теперь она могла сделать это только в "стимере" или в ...


"Почему вы не продолжаете, мистер Ван Бернам?"


"Я сделаю. Я не знаю, почему я остановился, - или в его собственном доме ".


"В его собственном доме? В доме в Грэмерси-парке, вы имеете в виду?"


"Да, у него нет другого".


"Дом, в котором была найдена эта мертвая девушка?"


"Да", - нетерпеливо.


"Вы думали, что она могла бы броситься к его ногам там?"


"Она сказала, что может; и поскольку она романтична, безумно романтична, я подумал, что она вполне способна на это".


"И поэтому вы не искали ее утром?"


"Нет, сэр".


"Как насчет послеобеденного отдыха?"


Это был сложный вопрос; мы видели, что на него это подействовало, хотя он и пытался храбро ответить.


"Я не видел ее днем. Я был в беспокойном расположении духа и не остался в городе ".


"Ах! действительно! и куда вы пошли?"


"Без необходимости я предпочитаю не говорить".


"Это необходимо".


"Я ездил на Кони-Айленд".


"Одна?"


"Да".


"Вы видели там кого-нибудь из своих знакомых?"


"Нет".


"И когда вы вернулись?"


"В полночь".


"Когда вы добрались до своих комнат?"


"Позже".


"Через сколько?"


"Два или три часа".


"И где вы были в эти часы?"


"Я гулял по улицам".


Легкость, спокойствие, с которыми он делал эти признания, были замечательными. Присяжные все до единого удостоили его долгим взглядом, а пораженная благоговением толпа едва дышала во время их выступления. При последнем предложении раздался ропот, на который он поднял голову и с удивлением оглядел людей перед ним. Хотя он, должно быть, знал, что означало их изумление, он не дрогнул и не побледнел, и хотя на самом деле он не был красивым мужчиной, в этот момент он определенно выглядел красивым.


Я не знал, что и думать; поэтому воздержался думать о чем-либо. Тем временем допрос продолжался.


"Мистер Ван Бернам, мне сказали, что в медальоне, который я вижу свисающим с цепочки от ваших часов, находится прядь волос вашей жены. Так ли это?"


"В этом у меня прядь ее волос; да".


"Вот локон, срезанный с головы неизвестной женщины, личность которой мы разыскиваем. Вы не возражаете против сравнения этих двух?"


"Вы поставили передо мной неприятную задачу, - последовал невозмутимый ответ, - но я не возражаю против того, чтобы сделать то, о чем вы просите". И, спокойно подняв цепочку, он снял медальон, открыл его и вежливо протянул коронеру. "Могу я попросить вас провести первое сравнение", - сказал он.


Коронер, взяв медальон, сложил вместе две пряди каштановых волос и, после минутного созерцания их обоих, серьезно оглядел молодого человека и заметил:


"Они одного оттенка. Должен ли я передать их присяжным?"


Говард поклонился. Можно было подумать, что он находится в гостиной и оказывает услугу. Но у его брата Франклина было совсем другое выражение лица, а что касается их отца, то его лица даже нельзя было разглядеть, настолько настойчиво он держал перед ним руку.


Присяжные, теперь окончательно проснувшиеся, передали медальон, многозначительно кивнув и произнеся несколько слов шепотом. Когда письмо вернули коронеру, он взял его и передал мистеру Ван Бернаму, сказав:


"Я бы хотел, чтобы вы сами заметили сходство. Я с трудом улавливаю какую-либо разницу между ними ".


"Спасибо вам! Я готов поверить вам на слово, - ответил молодой человек с поразительным апломбом. Коронер и присяжные на мгновение выглядели озадаченными, и даже мистер Грайс, чье лицо я мельком увидел в этот момент, уставился на набалдашник своей трости, как будто она была из более толстого дерева, чем он ожидал, и на ней было больше зазубренных концов, чем нравилось ощущать даже его привыкшей руке.


Однако не лишним было сделать еще одно усилие; и коронер, призвав на помощь напыщенную строгость, которую он находил полезной время от времени, спросил свидетеля, привлекало ли его внимание к рукам мертвой женщины.


Он признал, что так и было. "Врач, производивший вскрытие, убедил меня взглянуть на них, что я и сделал; они, безусловно, были очень похожи на снимки моей жены".


"Только нравится".


"Я не могу сказать, что они принадлежали моей жене. Вы хотите, чтобы я лжесвидетельствовал?"


"Мужчина должен знать руки своей жены так же хорошо, как он знает ее лицо".


"Весьма вероятно".


"И вы готовы поклясться, что это не были руки вашей жены?"


"Я готов поклясться, что я их так не считал".


"И это все?"


"Это все".


Коронер нахмурился и бросил взгляд на присяжных. Время от времени их нужно было подталкивать, и вот каким образом он подталкивал их. Как только они подали признаки того, что поняли намек, который он им дал, он повернулся назад и возобновил свое исследование следующими словами:


"Мистер Ван Бернам, ваш брат по вашей просьбе передал вам ключи от дома вашего отца утром того дня, когда произошла эта трагедия?"


"Он сделал".


"У тебя сейчас есть эти ключи?"


"У меня нет".


"Что ты с ними сделал? Вы вернули их своему брату?"


"Нет; Я вижу, куда клонится ваше расследование, и не думаю, что вы поверите моему простому слову; но я потерял ключи в тот день, когда получил их; вот почему ..."


"Что ж, вы можете продолжать, мистер Ван Бернам".


"Мне больше нечего сказать; мое предложение не стоило того, чтобы его заканчивать".


Поднявшийся вокруг него ропот, казалось, свидетельствовал о недовольстве; но он оставался невозмутимым, или, скорее, как человек, который не слышал. Я начал испытывать болезненный интерес к расследованию и в то же время с тревогой ожидал его дальнейшего допроса.


"Вы потеряли ключи; могу я спросить, когда и где?"


"Этого я не знаю; они пропали, когда я их искал; я имею в виду, пропали из моего кармана".


"Ах! и когда вы их искали?"


"На следующий день - после того, как я узнал ... о ... о том, что произошло в доме моего отца".


Колебания были колебаниями человека, взвешивающего свой ответ. Они рассказали присяжным, как и все подобные колебания; и заставили коронера потерять крупицу уважения, которое он до сих пор проявлял к этому легкомысленному свидетелю.


"И вы не знаете, что с ними стало?"


"Нет".


"Или в чьи руки они попали?"


"Нет, но, вероятно, в руках негодяя ..."


Ко всеобщему изумлению, он был на грани гнева; но, осознав это, он взял себя в руки с внезапностью, которая была почти шокирующей.


"Найдите убийцу этой бедной девушки, - сказал он со спокойным видом, который был более волнующим, чем любое проявление страсти, - и спросите его, откуда у него ключи, которыми он открыл дверь дома моего отца в полночь".


Было ли это вызовом или просто естественной вспышкой невиновного человека. Ни присяжные, ни коронер, казалось, ничего не знали, первые выглядели пораженными, а второй - озадаченным. Но мистер Грайс, который теперь появился в поле зрения, с любовью поглаживал набалдашник своей трости и, казалось, в этот момент не считал ее неравномерность предосудительной.


"Мы, безусловно, постараемся последовать вашему совету", - заверил его коронер. "Тем временем мы должны спросить, сколько колец имеет обыкновение носить ваша жена?"


"Пять. Двое по левую руку и трое по правую."


"Вам знакомы эти кольца?"


"Я верю".


"Лучше, чем ты знаешь ее руки?"


"Также, сэр".


"Были ли они у нее на руках, когда вы расстались с ней в Хаддаме?"


"Они были".


"Она всегда их носила?"


"Почти всегда. Действительно, я не помню, чтобы когда-либо видел, чтобы она снимала больше одного из них ".


"Который из них?"


"Рубин в бриллиантовой оправе".


"Были ли кольца на мертвой девушке, когда вы ее увидели?"


"Нет, сэр".


"Вы смотрели, чтобы увидеть?"


"Думаю, я понял в первом шоке от открытия".


"И вы никого не видели?"


"Нет, сэр".


"И из этого вы сделали вывод, что она не была вашей женой?"


"Из этого и других вещей".


"И все же вы, должно быть, заметили, что у женщины была привычка носить кольца, даже если их не было на ее руках в тот момент?"


"Почему, сэр? Что я должен знать о ее привычках?"


"Не это ли кольцо я вижу сейчас на твоем мизинце?"


"Это мое кольцо с печаткой, которое я всегда ношу".


"Ты справишься с этим?"


"Проверни это!"


"Пожалуйста, я требую от вас простой проверки, сэр".


Свидетель выглядел удивленным, но сразу снял кольцо.


"Вот оно", - сказал он.


"Спасибо, но я этого не хочу. Я просто хочу, чтобы вы посмотрели на свой палец."


Свидетель подчинился, очевидно, скорее озадаченный, чем встревоженный этим приказом.


"Вы видите какую-нибудь разницу между этим пальцем и тем, что рядом с ним?"


"Да, на моем мизинце есть отметина, показывающая, куда надавило кольцо".


"Очень хорошо; такие следы были на пальцах мертвой девушки, на которой, как вы говорите, не было колец. Я видел их, и, возможно, вы видели сами?"


"Я этого не делал; я недостаточно внимательно присматривался".


"Они были на мизинце правой руки, на безымянном пальце левой и на том же указательном пальце. На каких пальцах ваша жена носила кольца?"


"На тех же пальцах, сэр, но я не приму этот факт как доказательство ее тождества с покойным. Большинство женщин действительно носят кольца, и именно на этих пальцах."


Коронер был уязвлен, но не обескуражен. Он обменялся взглядами с мистером Грайсом, но больше между ними ничего не произошло, и нам оставалось только гадать, что означал этот обмен взглядами.


Свидетель, на которого, казалось, не повлиял ни характер этого допроса, ни домыслы, к которым он привел, сохранил хладнокровие и смотрел на коронера так же, как и на любого другого допрашивающего, с должным уважением, но без страха и лишь с небольшим нетерпением. И все же он, должно быть, знал об ужасном подозрении, омрачающем умы многих присутствующих, и подозревал, пусть и против своей воли, что это расследование, каким бы значительным оно ни было, было всего лишь предвестником другого, еще более серьезного.


"Вы очень решительно настроены, - заметил коронер, начиная снова, - не принимать представленные вам весьма существенные доказательства идентичности объекта этого расследования и вашей пропавшей жены. Но мы еще не готовы отказаться от борьбы, и поэтому я должен спросить, слышали ли вы описание мисс Фергюсон того, как была одета ваша жена, покидая Хаддам?


"У меня есть".


"Это был правильный рассказ? Была ли на ней черно-белая шелковая одежда в клетку и шляпка, отделанная разноцветными лентами и цветами?"


"Она сделала".


"Ты помнишь шляпу? Вы были с ней, когда она покупала это, или это каким-то особым образом привлекло ваше внимание?"


"Я помню шляпу".


"Это оно, мистер Ван Бернам?"


Я наблюдал за Говардом, и его вздрогнувший вид был настолько явным, а эмоции, которые он проявил, так резко контрастировали с самообладанием, которое он сохранял до этого момента, что я был зачарован полученным потрясением и воздержался от взгляда на предмет, который коронер внезапно поднял для осмотра. Но когда я повернул голову в его сторону, я сразу узнал разноцветную шляпу, которую мистер Грайс принес из третьей комнаты мистера Дом Ван Бернама в тот вечер, когда я был там, и почти на одном дыхании осознал, что какой бы великой ни казалась эта тайна до сих пор, она, вероятно, окажется еще больше, прежде чем будет получено ее надлежащее разъяснение.


"Это нашли в доме моего отца? Где-где была найдена эта шляпа?" свидетель запнулся, настолько забывшись, что указал на предмет, о котором шла речь.


"Это было найдено мистером Грайсом в шкафу рядом со столовой вашего отца вскоре после того, как вынесли мертвую девушку".


"Я в это не верю", - выкрикнул молодой человек, бледнея от чего-то большего, чем гнев, и дрожа с головы до ног.


"Должен ли я снова привести мистера Грайса к присяге?" - мягко спросил коронер.


Молодой человек вытаращил глаза; очевидно, эти слова не достигли его понимания.


"Это шляпа вашей жены?" - настаивал коронер без особого милосердия. "Вы узнаете тот, в котором она уехала от Хаддама?"


"Молю Бога, чтобы я этого не сделал!" - вырвалось в неистовом отчаянии у свидетеля, который в следующий момент совсем сломался и огляделся в поисках поддержки у своего брата.


Франклин вышел вперед, и два брата на мгновение остановились перед лицом всей этой бурлящей массы любопытствующих перед ними, рука об руку, но с совершенно разными выражениями на их гордых лицах. Говард заговорил первым.


"Если это было найдено в гостиных дома моего отца, - воскликнул он, - тогда женщина, которая была убита там, была моей женой". И он с диким видом направился к двери.


"Куда вы направляетесь?" - тихо спросил коронер, в то время как офицер мягко встал перед ним, и его брат сочувственно отвел его назад за руку.


"Я собираюсь забрать ее из этого ужасного места; она моя жена. Отец, ты бы не хотел, чтобы она оставалась на этом месте еще мгновение, не так ли, пока у нас есть дом, который мы называем своим?"


Мистер Ван Бернам-старший, который во время этих болезненных демонстраций держался как можно дальше от посторонних глаз, встал при этих словах своего охваченного агонией сына и, сделав ему ободряющий жест, поспешно вышел из комнаты; увидев это, молодой человек успокоился, и хотя он не переставал дрожать, попытался сдержать свое первое горе, которое для тех, кто внимательно смотрел на него, было, очевидно, очень искренним.


"Я бы ни за что не поверил, что это была она", - воскликнул он, полностью игнорируя присутствие, в котором находился, - "Я бы ни за что в это не поверил; но теперь ..." Некий жалкий жест завершил предложение, и ни коронер, ни присяжные, казалось, не знали, как действовать дальше, поведение молодого человека так заметно отличалось от того, что они ожидали. После короткой паузы, достаточно болезненной для всех заинтересованных сторон, коронер, понимая, что в данных обстоятельствах со свидетелем мало что можно сделать, отложил заседание до второй половины дня.


ПРИМЕЧАНИЯ:


Почему он не мог сказать "Мисс Баттеруорт"? Эти Ван Бернамы гордые, отвратительно гордые, как выразился поэт.-А. Б.


XIV СЕРЬЕЗНОЕ ПРИЗНАНИЕ


Я сразу же отправился в ресторан. Я поел, потому что пришло время есть, и потому что приветствовалось любое занятие, которое позволило бы скоротать часы ожидания. Я был встревожен; и я не знал, что с собой делать. Я не был другом Ван Бернамов; они мне не нравились, и, конечно, я никогда не одобрял никого из них, кроме мистера Фрэнклина, и все же я обнаружил, что совершенно встревожен утренними событиями, эмоции Говарда понравились мне, несмотря на мои предубеждения. Я не мог не думать о нем плохо, его поведение не было таким, которое я мог бы честно одобрить. Но я обнаружил, что более готов прислушаться к невольным мольбам моего собственного сердца в его защиту, чем был до его показаний и их несколько ошеломляющего завершения.


Но они еще не закончили с ним, и после самых долгих трех часов, которые я когда-либо проводил, нас снова собрали перед коронером.


Я увидел Говарда раньше, чем кто-либо другой. Он вошел, как и прежде, под руку со своим верным братом, и сел в укромном уголке позади коронера. Но вскоре его вызвали вперед.


Его лицо, когда на него упал свет, поразило большинство из нас. Все изменилось так сильно, как будто с тех пор, как мы видели это в последний раз, прошли годы, а не часы. В нем больше не было ни безрассудства, ни легкости, ни вежливого терпения, он каждой чертой своего характера показывал, что он не только прошел через ураган страсти, но и что горечь, которая была его худшей чертой, не прошла вместе с бурей, а поселилась в сердцевине его натуры, навсегда нарушив ее равновесие. Это зрелище не успокоило мои эмоции, но я старался не показывать их. Я должен быть уверен в его честности, прежде чем давать волю своим симпатиям.


Присяжные зашевелились и сели, насторожившись, когда увидели его. Я думаю, что если бы этим особенным двенадцати мужчинам приходилось каждый день расследовать дело об убийстве, они бы со временем вполне проснулись. Мистер Ван Бернам не продемонстрировал. Очевидно, что утреннее проявление страсти вряд ли повторится. В то время он был железным в своей невозмутимости, но теперь он стал сталью, причем сталью, прошедшей через самый жестокий огонь.


Вступительный вопрос коронера показал, благодаря какому опыту были разжжены эти пожары.


"Мистер Ван Бернам, мне сказали, что вы посетили Морг за время, прошедшее с тех пор, как я в последний раз допрашивал вас. Это правда?"


"Так и есть".


"Изучили ли вы, пользуясь предоставленной таким образом возможностью, останки женщины, смерть которой мы расследуем, достаточно внимательно, чтобы сейчас вы могли сказать, принадлежат ли они вашей пропавшей жене?"


"У меня есть. Тело принадлежит Луизе Ван Бернам; Я прошу прощения у вас и у присяжных за мое прежнее упрямство в отказе признать это. Я считал себя полностью оправданным в той позиции, которую занял. Теперь я вижу, что я им не был ".


Коронер ничего не ответил. Между ним и этим молодым человеком не было симпатии. И все же он не преминул достойно проявить уважение; возможно, потому, что испытывал некоторую симпатию к несчастным отцу и брату свидетеля.


"Значит, вы признаете, что жертва была вашей женой?"


"Я верю".


"Это выигранное очко, и я хвалю присяжных за это. Теперь мы можем приступить к установлению, по возможности, личности человека, который сопровождал миссис Ван Бернам в дом вашего отца."


"Подождите, - воскликнул мистер Ван Бернам со странным видом, - я признаю, что я был тем человеком".


Это было сказано хладнокровно, почти свирепо, но это было признание, которое чуть не вызвало ажиотаж. Даже коронер, казалось, был тронут и бросил взгляд на мистера Грайса, который показал, что его удивление было больше, чем сдержанность.


"Вы признаете", - начал он, но свидетель не дал ему закончить.


"Я признаю, что я был тем человеком, который сопровождал ее в тот пустой дом; но я не признаю, что я убил ее. Она была жива и здорова, когда я уходил от нее, как бы трудно мне это ни было доказать. Именно осознание этой трудности заставило меня лжесвидетельствовать сегодня утром ".


"Итак, - пробормотал коронер, еще раз взглянув на мистера Грайса, - вы признаете, что дали ложные показания. Будет ли в комнате тихо!"


Но затишье наступало медленно. Контраст между внешностью этого элегантного молодого человека и важными признаниями, которые он только что сделал (признаниями, которые для трех четвертей присутствующих значили больше, гораздо больше, чем он признавал), был, безусловно, таков, что вызвал глубочайший интерес. Мне захотелось дать волю своим чувствам, и я не был удивлен терпением, проявленным коронером. Но порядок наконец был восстановлен, и расследование продолжилось.


"Значит, мы должны считать показания, данные вами сегодня утром, недействительными?"


"Да, поскольку это противоречит тому, что я только что заявил".


"Ах, тогда вы, без сомнения, захотите снова дать нам свои показания?"


"Конечно, если вы будете так любезны задать мне вопросы".


"Очень хорошо; где вы с вашей женой впервые встретились после прибытия в Нью-Йорк?"


"На улице возле моего офиса. Она собиралась повидаться со мной, но я уговорил ее поехать в центр."


"В котором часу это было?"


"После десяти и до полудня. Я не могу назвать точный час."


"И куда вы пошли?"


"В отель на Бродвее; вы уже слышали о нашем визите туда".


"Значит, вы тот самый мистер Джеймс Поуп, чья жена зарегистрирована в книгах отеля D семнадцатого числа этого месяца?"


"Я так и сказал".


"И могу я спросить, с какой целью вы использовали эту маскировку и позволили своей жене подписаться чужим именем?"


"Чтобы удовлетворить урода. Она считала это лучшим способом прикрыть разработанный ею план, который состоял в том, чтобы пробудить интерес моего отца под именем и внешностью незнакомки и не сообщать ему, кто она такая, пока он не продемонстрирует некоторого пристрастия к ней ".


"Ах, но для такой цели было ли необходимо, чтобы она взяла чужое имя до того, как увидела вашего отца, и чтобы вы оба вели себя таинственно весь тот день и вечер?"


"Я не знаю. Она так думала, и я потакал ей. Я устал работать против нее и хотел, чтобы какое-то время она поступала по-своему ".


"И по этой причине вы позволили ей одеться до самого нижнего белья?"


"Да; как это ни странно, я был именно таким дураком. Я участвовал в ее схеме, и средства, которые она использовала, чтобы изменить свою личность, только позабавили меня. Она хотела предстать перед моим отцом девушкой, обязанной зарабатывать себе на жизнь, и была слишком проницательна, чтобы вызвать подозрение у кого-либо из членов семьи какой-либо неоправданной роскошью в своей одежде. По крайней мере, это было оправданием, которое она дала мне для принятых ею мер предосторожности, хотя я думаю, что удовольствие, которое она испытывала от всего романтического и необычного, имело к этому такое же отношение, как и ко всему остальному. Ей нравилась игра, в которую она играла, и она хотела извлечь из нее как можно больше пользы ".


"Была ли ее собственная одежда намного богаче, чем та, которую она заказывала у Альтмана?"


"Несомненно. Миссис Ван Бернам не носила ничего, сшитого американскими швеями. Изысканная одежда была ее слабостью ".


"Понимаю, понимаю; но почему с вашей стороны такая попытка держаться на заднем плане? Почему, например, вы позволяете своей жене вносить ваши вымышленные имена в регистрационную книгу отеля, вместо того чтобы делать это самостоятельно?"


"Ей было легче; я не знаю другой причины. Она была не против написать имя Поуп. Я это сделал ".


Это было нелицеприятное замечание по отношению к его жене, и он, казалось, чувствовал это; потому что он почти сразу добавил: "Мужчина иногда поддается схеме, детали которой неприятны. Так было и в этом случае; но она была слишком заинтересована в своих планах, чтобы на нее повлиял такой пустяк, как этот."


Это объясняло не одно таинственное действие со стороны этой пары, когда они были в отеле D .... Коронер, очевидно, рассматривал это в таком свете, поскольку он немного дольше остановился на этой фазе дела, сразу перейдя к факту, в отношении которого до сих пор возбуждалось любопытство, не получившее никакого удовлетворения.


"При выходе из отеля, - сказал он, - видели, как вы и ваша жена несли определенные пакеты, которых не было в ваших руках, когда вы выходили из дома мистера Ван Бернама. Что было в этих пакетах и куда вы их положили перед тем, как сесть во второй вагон?"


Говард не стал возражать при ответе.


"В них была одежда моей жены, - сказал он, - и мы бросили ее где-то на Двадцать седьмой улице возле Третьей авеню, как раз в тот момент, когда увидели пожилую женщину, идущую по тротуару. Мы знали, что она остановится и заберет их, и она так и сделала, потому что мы скользнули в темную тень от выступающего крыльца и наблюдали за ней. Не слишком ли простой способ избавиться от некоторых громоздких свертков, чтобы в это можно было поверить, сэр?"


"Это решать присяжным", - сухо ответил коронер. "Но почему вы так стремились избавиться от этих предметов? Разве они не стоили каких-то денег, и не было бы проще и гораздо естественнее оставить их в отеле, пока вы не решите послать за ними? То есть, если бы вы просто играли, как вы говорите, в игру со своим отцом, а не со всем обществом?"


"Да, - признал мистер Ван Бернам, - это было бы естественно, без сомнения; но в то время мы следовали не природным инстинктам, а причудливым капризам женщины. Мы сделали, как я сказал; и долго смеялись, уверяю вас, над его безоговорочным успехом; потому что пожилая женщина не только с жадностью схватила пакеты, но и развернулась и убежала с ними, как будто она ожидала этой возможности и приготовилась максимально ею воспользоваться ".


"Конечно, это было очень смешно", - заметил коронер твердым голосом. "Вы, должно быть, сочли это очень смешным"; и, бросив на свидетеля взгляд, полный чего-то более глубокого, чем сарказм, он повернулся к присяжным, как бы спрашивая их, что они думают об этих очень натянутых и подозрительных объяснениях.


Но они, очевидно, не знали, что думать, и взгляды коронера вернулись к свидетелю, на которого из всех присутствующих, казалось, меньше всего произвела впечатление позиция, в которой он стоял.


"Мистер Ван Бернам, - сказал он, - вы проявили много чувств этим утром, столкнувшись со шляпой вашей жены. Почему это произошло, и почему вы ждали, пока не увидели доказательства ее присутствия на месте смерти, чтобы признать факты, которые вы были достаточно любезны сообщить нам сегодня днем?"


"Если бы рядом со мной был адвокат, вы бы не задали мне этот вопрос, а если бы и задали, мне не разрешили бы на него ответить. Но у меня здесь нет адвоката, и поэтому я скажу, что я был сильно потрясен катастрофой, которая произошла с моей женой, и под воздействием первых всепоглощающих эмоций у меня возник импульс скрыть тот факт, что жертвой столь ужасного несчастья стала моя жена. Я подумал, что если не будет обнаружено никакой связи между мной и этой мертвой женщиной, мне не будет угрожать подозрение, которое должно пасть на мужчину, который вошел в дом вместе с ней. Но, как и большинство первых побуждений, это было глупо и уступило место напряжению расследования. Я, однако, настаивал на этом как можно дольше, частично потому, что у меня упрямый характер, а частично потому, что я ненавидел признавать себя дураком; но когда я увидел шляпу и признал в ней неоспоримое доказательство ее присутствия в доме Ван Бернамов той ночью, моя уверенность в предпринимаемой мной попытке разом рухнула. Я мог отрицать ее фигуру, ее руки и даже шрам, который у нее мог быть общим с другими женщинами, но я не мог отрицать ее шляпу. Слишком много людей видели ее в нем ".


Но коронеру было не так легко навязаться.


"Понимаю, понимаю", - повторил он очень сухо, - "и я надеюсь, что присяжные будут удовлетворены. И они, вероятно, так и сделают, если не вспомнят, как, согласно вашему рассказу, ваша жена беспокоилась о том, чтобы весь ее наряд соответствовал ее внешности работающей девушки. Если она была настолько разборчива, что считала необходимым одеваться в нижнее белье, сшитое в магазине, зачем сводить на нет все эти предосторожности, пронося в дом шляпу с именем дорогой модистки внутри?"


"Женщины непоследовательны, сэр. Ей нравилась шляпа, и она не хотела с ней расставаться. Она думала, что сможет спрятать его где-нибудь в большом доме, по крайней мере, так она сказала мне, когда прятала его под своей накидкой ".


Коронер, который, очевидно, не поверил ни единому слову из этого, уставился на свидетеля так, как будто любопытство быстро заменяло негодование. И я не удивлялся. Говард Ван Бернам, представленный нашему вниманию его собственными показаниями, был аномалией, независимо от того, должны ли мы были верить тому, что он говорил в настоящее время, или тому, что он сказал во время утреннего заседания. Но я пожалел, что не допросил его.


Однако его следующий ответ открыл одно темное место, в которое я некоторое время вглядывался без всякого просветления. Это было в ответ на следующий запрос:


"Все это, - сказал коронер, - очень интересно; но какое объяснение вы можете дать тому, что привели свою жену в пустой дом вашего отца в столь поздний час, а затем оставили ее проводить большую часть темной ночи в одиночестве?"


"Ни одного, - сказал он, - который показался бы вам разумным. Но в ту ночь мы не были благоразумны, равно как и рассудительны, иначе я бы не стоял здесь, пытаясь объяснить то, что не поддается объяснению ни с помощью обычных правил поведения. Она была настроена первой приветствовать моего отца при входе в его собственный дом, и ее первым планом было сделать это в подобающем ей образе моей жены, но впоследствии этот урод превратил ее, как я уже сказал, в экономку, которую мой отец телеграфировал нам, чтобы она прислуживала у него в доме. "дом" - телеграмма, которая дошла до нас слишком поздно для какой-либо практической пользы, и которую мы поэтому проигнорировали, - и, опасаясь, что он может прийти рано утром, прежде чем она сможет быть под рукой, чтобы произвести желаемое благоприятное впечатление, она пожелала, чтобы ее оставили в доме на ту ночь; и я потакал ей. Я не предвидел страданий, которые мог причинить ей мой отъезд, или страхов, которые могли возникнуть из-за ее одиночества в таком большом и пустом жилище. Или, скорее, я должен сказать, она не предвидела их; потому что она умоляла меня не оставаться с ней, когда я намекнул на темноту и унылость этого места, сказав, что она слишком веселая, чтобы испытывать страх или думать о чем-либо, кроме удивления, которое испытают мой отец и сестры, обнаружив, что их очень приятная молодая экономка была женщиной, которую они так долго презирали ".


"И почему", - настаивал коронер, продвигаясь вперед в знак своего интереса и тем самым позволяя мне мельком увидеть лицо мистера Грайса, когда он тоже наклонился вперед, чтобы услышать каждое слово, исходящее от этого замечательного свидетеля, - "почему вы говорите о ее страхе?" Какие у вас основания думать, что она подверглась опасениям после вашего отъезда?"


"Почему?" - эхом повторил свидетель, как будто пораженный отсутствием проницательности у другого. "Разве она не покончила с собой в момент ужаса и уныния? Оставляя ее, как это сделал я, в состоянии здоровья и отличном расположении духа, можете ли вы ожидать, что я объясню ее смерть какой-либо другой причиной, кроме внезапного приступа безумия, вызванного ужасом?"


"Ах!" - воскликнул коронер подозрительным тоном, который, без сомнения, выражал чувства большинства присутствующих. "Значит, вы думаете, что ваша жена совершила самоубийство?"


"Совершенно определенно", - ответил свидетель, избегая встречаться взглядом лишь с двумя парами глаз во всей толпе, с его отцом и братом.


"Шляпной булавкой, - продолжил коронер, позволяя своей доселе едва сдерживаемой иронии полностью проявиться в голосе и манерах, - воткнутой ей в затылок в то место, о котором юным леди вряд ли стоило бы знать, особенно смертельно! Самоубийство! когда ее нашли раздавленной под грудой безделушек, которые были сброшены или упали на нее через несколько часов после того, как она получила смертельный удар!"


"Я не знаю, как еще она могла умереть, - спокойно настаивал свидетель, - если только она не открыла дверь какому-нибудь грабителю. И какой грабитель стал бы убивать женщину таким образом, когда он мог избить ее кулаками? Нет; она была в бешенстве и в отчаянии заколола себя; или это было сделано случайно, Бог знает как! А что касается показаний экспертов - мы все знаем, как легко самые мудрые из них могут ошибаться даже в таких серьезных вопросах, как эти. Если бы все эксперты в мире, - тут его голос повысился, а ноздри раздулись, так что его вид стал действительно повелительным и произвел на всех нас впечатление внезапного преображения, - Если бы все эксперты в мире поклялись, что эти полки были брошены на нее после того, как она пролежала там четыре часа мертвой, я бы им не поверил. Появления или не появления, кровь или без крови, я здесь заявляю, что она перевернула этот шкаф в своей смертельной схватке; и на правдивость этого факта я готов поставить свою честь как мужчины и свою честность как ее мужа ".


Немедленно последовал шум, среди которого были слышны крики "Он лжет!" "Он дурак!" Позиция свидетеля была настолько неожиданной, что это не могло не подействовать на самого черствого из присутствующих. Но любопытство - такая же сильная страсть, как и удивление, и через несколько минут все снова стихло, и все с нетерпением ждали, как коронер ответит на эти утверждения.


"Я слышал о слепом человеке, отрицающем существование света, - сказал этот джентльмен, - но никогда прежде о таком разумном существе, как вы, выдвигающем самые несостоятельные теории перед лицом таких доказательств, которые были представлены нам в ходе этого расследования. Если ваша жена совершила самоубийство или если вонзание шляпной булавки в ее позвоночник произошло случайно, то как получилось, что головка булавки была найдена в стольких футах от нее и в таком месте, как касса в гостиной?"


"Возможно, он залетел туда, когда сломался, или, что гораздо более вероятно, его пнули туда кто-то из множества людей, которые входили и выходили из комнаты между моментом ее смерти и моментом его обнаружения".


"Но реестр был найден закрытым", - настаивал коронер. "Не так ли, мистер Грайс?"


Человек, к которому так обращались, на мгновение поднялся.


"Так и было", - сказал он и демонстративно снова сел.


Лицо свидетеля, которое с момента его последней яростной вспышки было на удивление бесстрастным, на мгновение омрачилось, и его взгляд опустился, как будто он почувствовал, что вовлечен в неравную борьбу. Но он быстро собрался с духом и спокойно заметил:


"Возможно, кассу закрыл кто-то, проходивший мимо. Я знал о более странных совпадениях, чем это."


"Мистер Ван Бернам", - спросил коронер, как будто устав от уверток и споров, - подумали ли вы о том, какое влияние эти ваши крайне противоречивые показания могут оказать на вашу репутацию?"


"У меня есть".


"И вы готовы принять последствия?"


"Если последуют какие-либо особые последствия, я должен принять их, сэр".


"Когда вы потеряли ключи, которых, по вашим словам, у вас сейчас нет?" Сегодня утром вы утверждали, что не знали; но, возможно, сегодня днем вы захотите изменить это утверждение. "


"Я потерял их после того, как оставил свою жену взаперти в доме моего отца".


"Скоро?"


"Очень скоро".


"Как скоро?"


"В течение часа я должен судить".


"Откуда вы знаете, что это было так скоро?"


"Я сразу по ним соскучился".


"Где ты был, когда упустил их?"


"Я не знаю; где-то. Как я уже говорил, я гулял по улицам. Я точно не помню, где я был, когда сунул руки в карманы и обнаружил, что ключи исчезли."


"Ты не понимаешь?"


"Нет".


"Но это было в течение часа после ухода из дома?"


"Да".


"Очень хорошо; ключи найдены".


Свидетель вздрогнул, вздрогнул так яростно, что его зубы сомкнулись с щелчком, достаточно громким, чтобы его услышали по всей комнате.


"Правда?" - спросил он с усилием напустить на себя беззаботность, которая, однако, не смогла обмануть никого, кто заметил, как он изменился в лице. "Тогда вы можете сказать мне, где я их потерял".


"Они были найдены, - сказал коронер, - на их обычном месте над столом вашего брата на Дуэйн-стрит".


"О!" - пробормотал свидетель, совершенно ошеломленный или делающий вид, что так оно и есть. "Я не могу объяснить, почему их нашли в офисе. Я был так уверен, что выронил их на улице ".


"Я не думал, что вы сможете это объяснить", - спокойно заметил коронер. И, не сказав больше ни слова, он отпустил свидетеля, который, пошатываясь, сел как можно дальше от того места, где он ранее сидел между отцом и братом.


XV СВИДЕТЕЛЬ ПОНЕВОЛЕ


Последовала пауза определенной продолжительности; раздражающая пауза, которая испытала даже меня, как бы я ни гордился своим терпением. Похоже, возникла некоторая заминка в отношении следующего свидетеля. Коронер не раз посылал мистера Грайса в соседнюю комнату, и, наконец, когда всеобщее беспокойство, казалось, вот-вот должно было выразиться громким ропотом, вперед вышел джентльмен, чье появление, вместо того, чтобы утихомирить волнение, возобновило его совершенно беспрецедентным и примечательным образом.


Я не знал человека, представленного таким образом.


Он был красивым мужчиной, очень красивым мужчиной, если уж говорить правду, но, похоже, не этот факт заставил половину присутствующих задирать головы, чтобы хоть мельком взглянуть на него. Что-то еще, что-то совершенно не связанное с его появлением там в качестве свидетеля, казалось, приводило людей в восторг и пробуждало сдержанный энтузиазм, который проявлялся не только в улыбках, но и в перешептываниях и многозначительных подталкиваниях локтями, в основном среди женщин, хотя я заметил, что присяжные вытаращили глаза, когда кто-то обязал их назвать имя этого нового свидетеля. Наконец это дошло до моих ушей, и хотя это пробудило во мне также и решительное любопытство, я сдержал всякое его проявление, не желая добавлять ни капли к этому нелепому проявлению человеческой слабости.


Рэндольф Стоун, как предполагаемый муж богатой мисс Олторп, был фигурой довольно важной в городе, и, хотя я был очень рад этой возможности увидеть его, я не собирался терять голову или забывать, при том заметном интересе, который вызывала его личность, об очень серьезной причине, которая привела его к нам. И все же, я полагаю, никто в комнате не наблюдал за его фигурой более пристально.


Он был элегантно сложен и обладал, как я уже говорил, лицом необыкновенной красоты. Но это были не единственные его претензии на восхищение. Он был человеком несомненного интеллекта и отличительных манер. Информация не удивила меня, зная, как и я, как он поднялся до своего нынешнего завидного положения в обществе за короткий промежуток в пять лет. Но совершенство его манер поразило меня, хотя я не могу сказать, как я мог ожидать чего-то меньшего от человека, удостоенного уважения мисс Олторп. У него был тот чистый бледный цвет лица, который на гладко выбритом лице так впечатляет, а в его голосе, когда он говорил, звучала та музыка, которая приходит только от большой культуры и намеренного стремления понравиться.


Он был другом Говарда, это я понял по короткому взгляду, которым они обменялись, когда он впервые вошел в комнату; но то, что он стоял там не как друг, было очевидно по изумлению, с которым первый узнал его, а также по сожалению, которое можно было увидеть за безупречными манерами самого свидетеля. Хотя он прекрасно владел собой и был безупречно почтителен, он всеми возможными способами демонстрировал боль, которую испытывал, добавляя еще один вес к уликам против человека, с которым он был в более или менее близких отношениях.


Но позвольте мне привести его показания. Признав, что он хорошо знал семью Ван Бернам, и Говарда в частности, он продолжил утверждать, что вечером семнадцатого его задержали в офисе дела более чем обычного неотложного характера, и, обнаружив, что на отдых в эту ночь рассчитывать не приходится, он решил повеселиться, выйдя из машины на Двадцать первой улице вместо того, чтобы отправиться на Тридцать третью улицу, где находились его апартаменты.


Улыбка, которую вызвали эти слова (мисс Олторп живет на Двадцать первой улице), не вызвала соответствующего освещения на его лице. Действительно, он нахмурился, как будто почувствовал, что серьезность ситуации не допускает ничего легкомысленного или смешного. И это чувство разделял Говард, поскольку он вздрогнул, когда свидетель упомянул Двадцать первую улицу, и бросил на него измученный взгляд, полный смятения, которого, к счастью, никто не видел, кроме меня, поскольку все остальные были озабочены свидетелем. Или мне следует исключить мистера Грайса?


"У меня, конечно, не было никаких намерений, кроме короткой прогулки по этой улице, прежде чем вернуться домой, - серьезно продолжил свидетель. - И я сожалею, что вынужден упомянуть об этой моей причуде, но считаю это необходимым, чтобы объяснить свое присутствие там в столь необычный час".


"Вам не нужно извиняться", - ответил коронер. "Не могли бы вы указать, на какой линейке машин вы приехали из своего офиса?"


"Я шел по Третьей авеню".


"Ах! и направились в сторону Бродвея?"


"Да".


"Так что вы обязательно проходили совсем рядом с особняком Ван Бернамов?"


"Да".


"В какое время это было, вы можете сказать?"


"В четыре, или почти в четыре. Было половина четвертого, когда я вышел из своего офиса."


"Было ли светло в тот час? Могли бы вы легко различать предметы?"


"У меня не было трудностей с видением".


"И что ты видел? Что-нибудь не так в особняке Ван Бернамов?"


"Нет, сэр, все в порядке. Я просто увидел Говарда Ван Бернама, спускающегося с крыльца, когда проходил мимо угла."


"Вы не ошиблись. Вы видели на этом крыльце в этот час джентльмена, которого вы назвали, и никого другого?"


"Я абсолютно уверен, что это был он. Мне жаль ..."


Но коронер не дал ему возможности закончить.


"Вы говорите, что вы с мистером Ван Бернамом друзья, и было достаточно светло, чтобы вы узнали друг друга; тогда вы, вероятно, заговорили?"


"Нет, мы этого не делали. Я думал - ну, о других вещах ", - и тут он позволил тени улыбки скользнуть по его твердо сжатым губам. "И мистер Ван Бернам тоже казался озабоченным, поскольку, насколько я знаю, он даже не посмотрел в мою сторону".


"И вы не остановились?"


"Нет, он не был похож на человека, которого можно беспокоить".


"И это было в четыре утра восемнадцатого?"


"В четыре".


"Вы уверены в часе и дне?"


"Я уверен. Я бы не стоял здесь, если бы не был очень уверен в своей памяти. Я сожалею", - начал он снова, но коронер остановил его так же безапелляционно, как и раньше.


"Чувствам нет места в расследовании, подобном этому". И свидетель был уволен.


Мистер Стоун, который явно давал показания под принуждением, выглядел облегченным, когда они закончились. Когда он возвращался в комнату, из которой вышел, многие замечали только чрезвычайную элегантность его фигуры и гордый наклон головы, но я видел больше, чем это. Я видел, какой сожалеющий взгляд он бросил на своего друга Говарда.


За его уходом последовало тягостное молчание, затем коронер обратился к присяжным:


"Джентльмены, я предоставляю вам самим судить о важности этого свидетельства. Мистер Стоун - хорошо известный человек неоспоримой честности, но, возможно, мистер Ван Бернам сможет объяснить, как он пришел навестить дом своего отца в четыре часа утра в ту памятную ночь, когда, согласно его последним показаниям, он оставил там свою жену в двенадцать. Мы дадим ему такую возможность ".


"Это бесполезно", - начал молодой человек с того места, где он сидел. Но, набравшись смелости даже во время выступления, он быстро вышел вперед и, снова оказавшись лицом к лицу с коронером и присяжными, сказал с фальшивой энергией, которая никого не впечатляла:


"Я могу объяснить этот факт, но сомневаюсь, что вы примете мое объяснение. В тот час я был в доме моего отца, но не в нем. Беспокойство заставило меня вернуться к жене, но, не найдя ключей в кармане, я снова спустился с крыльца и ушел ".


"Ах, теперь я понимаю, почему вы сегодня утром увиливали от ответа относительно того времени, когда у вас пропали ключи".


"Я знаю, что мои показания полны противоречий".


"Вы боялись, что станет известно, что вы были на крыльце дома вашего отца во второй раз за ночь?"


"Естественно, перед лицом подозрительности, которую я повсюду ощущал вокруг себя".


"И на этот раз вы не вошли внутрь?"


"Нет".


"И не звонить в колокольчик?"


"Нет".


"Почему бы и нет, если вы оставили свою жену внутри, живой и невредимой?"


"Я не хотел беспокоить ее. Моя цель была недостаточно сильной, чтобы преодолеть малейшую трудность. Меня легко удержали от поездки туда, где мне совсем не хотелось быть ".


"Значит, вы просто поднялись на крыльцо и снова спустились в то время, когда мистер Стоун вас увидел?"


"Да, и если бы он прошел минутой раньше, он бы увидел это: увидел, как я поднимаюсь, я имею в виду, так же, как видел, как я спускаюсь. Я недолго задержался в дверях."


"Но вы задержались там на мгновение?"


"Да; достаточно долго, чтобы поохотиться за ключами и преодолеть свое удивление от того, что я их не нашел".


"Вы заметили мистера Стоуна, проходившего мимо по Двадцать первой улице?"


"Нет".


"Все было так легко, как сказал мистер Стоун?"


"Да, было светло".


"И вы его не заметили?"


"Нет".


"И все же вы, должно быть, очень внимательно следили за ним?"


"Не обязательно. Я шел по Двадцатой улице, сэр. Почему, я не знаю, потому что мои комнаты находятся в верхней части города. Я не знаю, почему я сделал половину того, что я сделал той ночью ".


"Я легко могу в это поверить", - заметил коронер.


Возмущение мистера Ван Бернама возросло.


"Вы пытаетесь, - сказал он, - связать меня с ужасной смертью моей жены в одиноком доме моего отца. Вы не можете этого сделать, потому что я так же невиновен в этой смерти, как и вы, или любой другой человек в этом собрании. Я не обрушивал на нее все эти полки, как вы хотели бы, чтобы подумали присяжные, во время моего последнего бездумного визита к дому моего отца. Она умерла по воле Божьей от собственной руки или в результате какого-то странного и необъяснимого несчастного случая, известного только Ему. И в этом вы убедитесь, если в этих расследованиях есть место справедливости и мужественному уму будет позволено занять место предрассудков в сердцах двенадцати мужчин, которые сейчас сидят передо мной ".


И, поклонившись коронеру, он дождался увольнения, а получив его, вернулся не в свой уединенный угол, а на свое прежнее место между отцом и братом, которые встретили его с задумчивым видом и странными взглядами, в которых смешались надежда и недоверие.


"Присяжные вынесут свой вердикт в понедельник утром", - объявил коронер и отложил расследование.


КНИГА II "ИЗГИБЫ ЛАБИРИНТА"


XVI РАЗМЫШЛЕНИЯ


Мой повар приготовил для меня превосходный ужин, думая, что мне нужен максимальный комфорт после дня, полного таких испытаний. Но я почти ничего не съел; мои мысли были слишком заняты, мой разум слишком напряжен. Каким будет вердикт присяжных и можно ли положиться на это особое жюри, чтобы вынести справедливый вердикт?


В семь я встал из-за стола и заперся в своей комнате. Я не мог успокоиться, пока не разобрался в собственных мыслях относительно событий того дня.


Вопрос - главный вопрос, конечно, сейчас - заключался в том, насколько можно верить показаниям Говарда и был ли он, несмотря на его заявления об обратном, убийцей своей жены. Большинству людей ответ казался простым. По выражению лиц таких людей, с которыми я столкнулся, покидая зал суда, я заключил, что его приговор уже был вынесен в умах большинства присутствующих. Но эти поспешные суждения не повлияли на меня. Я надеюсь, что заглянул глубже, чем кажется на первый взгляд, и мой разум не согласился бы с его виновностью, несмотря на плохое впечатление, произведенное на меня его ложью и противоречиями.


Теперь, почему бы моему разуму не подписаться на это? Неужели чувства взяли надо мной верх, Амелия Баттеруорт, и я больше не способна смотреть вещам прямо в лицо? Неужели Ван Бурнамы, из всех людей в мире, пробудили во мне сочувствие ценой моего здравого смысла, и был ли я склонен видеть добродетель в человеке, в котором все обстоятельства, когда они появлялись на свет, обнаруживали лишь глупость и слабость? Лжи, которую он сказал - ибо нет другого слова, чтобы описать его противоречия, - было бы достаточно при большинстве обстоятельств, чтобы осудить человека, которого я оцениваю. Почему же тогда я втайне искал оправдания его поведению?


Исследуя дело до конца, я рассуждал следующим образом: вторая половина его показаний полностью противоречила первой, причем намеренно. В первом он выставил себя бессердечным эгоистом, которому не хватает интереса к своей жене, чтобы попытаться определить, были ли она и убитая женщина идентичны; во втором он показал себя человеком, на которого женщина, с которой он был совершенно непреклонен несколько часов назад, повлияла на него до безумия.


Теперь, зная, что человеческая природа полна противоречий, я не мог убедить себя, что у меня есть основания считать хотя бы половину его показаний абсолютно правдивыми. Человек, который в одну минуту воплощает твердость, в следующую может оказаться воплощением слабости, и перед лицом спокойных утверждений, сделанных этим человеком, когда его загнали в угол неожиданные открытия полиции, я не осмеливался утверждать, что его последние заверения были полностью ложными, и что это был не тот мужчина, которого я видел входящим в соседний дом со своей женой.


Почему бы тогда не пойти дальше и не признать, как подсказывали разум и вероятность, что он также был ее убийцей; что он убил ее во время своего первого визита и обрушил на нее все обвинения во втором? Не объясняет ли это все явления, которые можно наблюдать в связи с этим иначе необъяснимым делом? Конечно, все, кроме одного - того, который, возможно, был известен никому, кроме меня, и это были показания, данные часами. Там говорилось, что полки упали в пять часов, тогда как, согласно показаниям мистера Стоуна, было четыре или около того, когда мистер Ван Бернам покинул дом своего отца. Но часы, возможно, не были надежным свидетелем. Возможно, он был неправильно настроен или вообще не работал во время аварии. Нет, мне не следовало слишком полагаться на что-либо столь сомнительное, и я этого не делал; и все же я не мог избавиться от убеждения, что Говард говорил правду, когда заявил перед лицом коронера и присяжных, что они не могут связать его с этим преступлением; и независимо от того, продиктовано это заключение сентиментальностью или интуицией, я был полон решимости придерживаться его по крайней мере в течение нынешней ночи. Завтрашний день мог бы показать свою тщетность, но завтрашний день не наступил.


Между тем, если принять эту теорию, какое объяснение можно дать весьма своеобразным фактам, окружающим смерть этой женщины? Можно ли на мгновение допустить предположение о самоубийстве, выдвинутое Говардом перед коронером, или это столь же невероятное предположение о несчастном случае?


Подойдя к ящику моего бюро, я вытащил старый счет от бакалейщика, который уже фигурировал на этих страницах, и перечитал заметки, которые я нацарапал на его обороте в начале истории этого дела. Они касались, если вы помните, именно этого вопроса и, казалось, даже сейчас отвечали на него более или менее убедительным образом. Прошу прощения, если я перепишу эти заметки еще раз, поскольку не могу представить, чтобы мои первые размышления на эту тему произвели на вас достаточно глубокое впечатление, чтобы вы могли вспомнить их без моей помощи.


Вопрос, поднятый в этих заметках, состоял из трех частей, и ответы, как вы помните, были расшифрованы до того, как причина смерти была установлена на основании обнаружения сломанной булавки в мозгу мертвой женщины.


Это запросы:


Первое: была ли ее смерть следствием несчастного случая?


Второе: было ли это сделано ее собственной рукой?


Третье: было ли это убийством?


Ответы даны в форме объяснений, как свидетель:


Мои причины не считать это несчастным случаем.


1. Если бы это был несчастный случай, и она потянула шкаф на себя, ее бы нашли с ногами, направленными к стене, где стоял шкаф. Но ее ноги были направлены к двери, а голова - под шкаф.


2. Точное расположение одежды вокруг ее ног, что исключало любую версию, связанную с несчастным случаем.


Моя причина не считать это самоубийством.


Ее нельзя было бы найти в наблюдаемом положении, если бы она не лежала на полу при жизни, а затем не потянула полки на себя. (Теория, очевидно, слишком невероятная, чтобы ее рассматривать.)


Моя причина не считать это убийством.


Ее нужно было бы прижимать к полу, пока на нее надвигали шкаф, что из-за спокойного положения рук и ног кажется невозможным. (Очень хорошо, но теперь мы знаем, что она была мертва, когда упали полки, так что мое единственное оправдание за то, что я не считаю это убийством, аннулируется.)


У меня есть причины считать это убийством.


----Но я не буду их повторять. Мои причины не считать это несчастным случаем или самоубийством остались такими же вескими, как и тогда, когда они были написаны, и если ее смерть не была вызвана ни одной из этих причин, то, должно быть, это была рука убийцы. Была ли эта рука рукой ее мужа? Я уже высказывал свое мнение, что это не так.


Теперь, как обосновать это мнение и снова примирить меня с самим собой; ибо я не привык, чтобы мои инстинкты воевали с моим суждением. Есть ли какая-то причина для того, чтобы я так думал? Да, мужественность мужчины. Он выглядел хорошо только тогда, когда отражал подозрение, которое видел на окружающих лицах. Но это можно было предположить, так же как предполагалась его небрежная манера поведения на ранней части расследования. У меня должна быть какая-то более веская причина для моей веры. Две шляпы? Ну, он объяснил, как на месте преступления оказались две шляпы, но его объяснение было не очень удовлетворительным. Я не видел шляпы в ее руке, когда она переходила тротуар к дому своего отца. Но тогда она могла носить его под плащом так, что я этого не видел - возможно. Обнаружение двух шляп и двух пар перчаток в гостиной мистера Ван Бернама было фактом, заслуживающим дальнейшего расследования, и мысленно я взял это на заметку, хотя в данный момент я не видел перспективы заниматься этим делом дальше, чем того требовали мои обязанности свидетеля.


И теперь, какая еще подсказка была предложена мне, кроме той, которую я уже упоминал как подсказанные часами? Ничего такого, за что я могла бы ухватиться; и, чувствуя слабость дела, за которое я так упрямо взялась, я поднялась со своего места за чайным столом и начала вносить такие изменения в свой туалет, которые подготовили бы меня к вечеру и моим неизбежным визитерам.


"Амелия, - сказала я себе, когда увидела свое далеко не удовлетворенное отражение в стекле, - может быть, в конце концов, тебя следовало звать Араминтой?" Достаточно ли кратковременного проявления духа со стороны молодого человека с сомнительными принципами, чтобы заставить вас забыть о диктате здравого смысла, который всегда руководил вами до сих пор?"


Суровый образ, смотревший на меня из зеркала, не вызвал у меня никакого ответа, и, охваченный внезапным отвращением, я отошел от зеркала и спустился вниз, чтобы поприветствовать друзей, которые только что подъехали в своей карете.


Они пробыли один час и обсудили одну тему: Говарда Ван Бернама и его вероятную связь с преступлением, произошедшим по соседству. Но хотя я немного говорила и больше слушала, как и подобает женщине в ее собственном доме, я ничего не сказала и не услышала ничего, что не было бы уже сказано и услышано в бесчисленных домах той ночью. Какие бы мысли у меня ни возникали, которые каким-либо образом отличались от тех, что обычно высказываются, я держал при себе, руководствуясь благоразумием или гордостью, я не могу сказать; вероятно, и тем, и другим, поскольку я не лишен ни того, ни другого качества.


В ту ночь уже были сделаны приготовления к похоронам миссис Ван Бернам, и поскольку похоронная церемония должна была состояться по соседству, многие из моих гостей пришли просто посидеть у моих окон и понаблюдать за приходом и уходом нескольких человек, приглашенных на церемонию.


Но я отговаривал от этого. У меня нет терпения терпеть праздное любопытство. В результате к девяти я остался один, чтобы уделить делу столько внимания, сколько оно требовало; чего, конечно, я не смог бы сделать с полудюжиной сплетничающих друзей, склонившихся над моим плечом.


ПРИМЕЧАНИЯ:


Как утверждал ее муж на допросе под присягой.


XVII БАТТЕРВОРТ Против ГРАЙСА


О результате такого внимания лучше всего можно узнать из беседы, которую я провел с мистером Грайсом на следующее утро.


Он пришел раньше обычного, но застал меня не спящей.


"Ну, - воскликнул он, обращаясь ко мне с улыбкой, когда я вошла в гостиную, где он сидел, - на этот раз все в порядке, не так ли? Без четверти двенадцать вы без труда установили личность джентльмена, который вошел в дом вашего соседа прошлой ночью?


Решив досконально изучить разум этого человека, я напустил на себя самый суровый вид.


"Я не ожидал, что кто-нибудь войдет туда прошлой ночью так поздно", - сказал я. "Мистер Ван Бернам так уверенно заявил на следствии, что он был тем человеком, которого мы пытались опознать, что я не предполагал, что вы сочтете необходимым привести его в дом, чтобы я мог увидеть".


"И, значит, вас не было в окне?"


"Я этого не говорил; я всегда там, где обещал быть, мистер Грайс".


"Ну, тогда?" - резко спросил он.


Я намеренно медлил с ответом - у меня было гораздо больше времени, чтобы вглядеться в его лицо. Но его спокойствие было непроницаемым, и, наконец, я заявил:


"Мужчина, которого вы привели с собой прошлой ночью - вы были тем человеком, который сопровождал его, не так ли - не был тем человеком, которого я видел там четыре ночи назад".


Возможно, он ожидал этого; возможно, это было именно то утверждение, которого он ждал от меня, но в его поведении сквозило неудовольствие, и быстрое "Как?", которое он произнес, было резким и безапелляционным.


"Я не спрашиваю, кто это был", - продолжил я, тихим взмахом руки немедленно вернув его в себя, - "потому что я знаю, что вы мне не скажете. Но что я действительно надеюсь узнать, так это имя человека, который вошел в тот же дом всего в десять минут десятого. Он был одним из гостей похорон и прибыл в экипаже, которому непосредственно предшествовала карета, из которой вышли четыре человека, две леди и два джентльмена."


"Я не знаю этого джентльмена, мэм", - был наполовину удивленный, наполовину веселый ответ детектива. "Я не отслеживал каждого гостя, который присутствовал на похоронах".


"Тогда вы не выполнили свою работу так же хорошо, как я свою", - был мой довольно сухой ответ. "Я заметил каждого, кто входил; и этот джентльмен, кем бы он ни был, был больше похож на человека, которого я пытался опознать, чем кто-либо из тех, кого я видел входящими туда за время моих четырех полуночных бдений".


Мистер Грайс улыбнулся, произнес короткое "Действительно!" и стал больше, чем когда-либо, похож на сфинкса. Я начал тихо ненавидеть его, несмотря на свою внешнюю невозмутимость.


"Был ли Говард на похоронах своей жены?" Я спросил.


"Он был, мэм".


"И он приехал в экипаже?"


"Он это сделал, мэм".


"Одна?"


"Он думал, что был один; да, мэм".


"Тогда, может быть, это был не он?"


"Я не могу сказать, мэм".


Мистер Грайс был настолько явно не в своей тарелке во время этого перекрестного допроса, что я не смог подавить улыбку, хотя и испытывал живейшее негодование по поводу его скрытности. Возможно, он видел мою улыбку, а возможно, и нет, потому что его глаза, как я уже намекал, всегда были заняты каким-то предметом, полностью удаленным от человека, к которому он обращался; но в любом случае он встал, не оставляя мне выбора, кроме как сделать то же самое.


"Итак, вы не узнали джентльмена, которого я привел в соседний дом незадолго до двенадцати часов", - спокойно заметил он, спокойно проигнорировав мой последний вопрос, который был немного раздражающим.


"Нет".


"Тогда, мэм", - заявил он, быстро сменив тон, что, как я полагаю, означало поставить меня на место, - "Я не думаю, что мы можем полагаться на точность вашей памяти"; и он сделал движение, как бы собираясь уйти.


Поскольку я не знал, было ли его очевидное разочарование настоящим или нет, я позволил ему направиться к двери без ответа. Но однажды я остановил его.


"Мистер Грайс, - сказал я, - я не знаю, что вы думаете по этому поводу, и даже не интересуетесь ли вы моим мнением по этому поводу. Но я собираюсь выразить это, несмотря ни на что. Я не верю, что Говард убил свою жену шляпной булавкой."


"Нет?" - возразил пожилой джентльмен, заглядывая в свою шляпу с ироничной улыбкой, которой этот безобидный предмет одежды, безусловно, не заслуживал. "И почему, мисс Баттеруорт, почему? У вас должны быть веские причины для любого мнения, которое вы могли бы составить."


"У меня есть интуиция, - ответил я, - подкрепленная определенными причинами. Интуиция не произведет на вас глубокого впечатления, но причины могут быть не лишены весомости, и я собираюсь доверить их вам ".


"Сделай", - умолял он в шутливой манере, которая показалась мне неуместной, но на которую я был готов не обращать внимания из-за его возраста и очень отеческих манер.


"Что ж, тогда, - сказал я, - это один из них. Если преступление было преднамеренным, если он ненавидел свою жену и считал, что в его интересах убрать ее с дороги, человек со здравым смыслом мистера Ван Бернама выбрал бы для ее убийства любое другое место, кроме дома своего отца, зная, что ее личность невозможно скрыть, если однажды она была связана с именем Ван Бернам. Если бы, напротив, он отвез ее туда по доброй воле, а ее смерть была неожиданным результатом ссоры между ними, тогда использованные средства были бы проще. Разгневанный человек не останавливается, чтобы выполнить деликатную хирургическую операцию, когда доходит до убийства, но использует свои руки или кулаки, как и предлагал сам мистер Ван Бернам."


"Хм!" - проворчал детектив, очень пристально глядя в свою шляпу.


"Вы не должны думать, что я друг этого молодого человека", - продолжил я с благонамеренным желанием произвести на него впечатление беспристрастностью моего отношения. "Я никогда не разговаривал с ним, а он со мной, но я друг правосудия, и я должен заявить, что в эмоциях, которые он выказал при виде шляпы своей жены, была нотка удивления, которая была слишком естественной, чтобы ее можно было принять ".


На детектива это не произвело впечатления. Я мог бы ожидать этого, зная его пол и то, как такой мужчина склонен полагаться на свои собственные силы.


"Игра, мэм, игра!" - лаконично прокомментировал он. "Очень необычный персонаж, мистер Говард Ван Бернам. Я не думаю, что вы отдаете этому должное в полной мере ".


"Возможно, нет, но смотри, чтобы ты не пренебрегал моими. Я не ожидаю, что вы прислушаетесь к этим советам больше, чем к тем, которые я вам предлагал в связи с миссис Бопперт, уборщицей; но моя совесть успокоилась от моего общения, и это очень важно для такой одинокой женщины, как я, которая вынуждена проводить долгие часы наедине ни с кем другим ".


"Значит, этой задержкой что-то достигнуто", - заметил он. Затем, словно устыдившись этого мгновенного проявления раздражения, он добавил более естественным для него добродушным тоном: "Я не виню вас за ваше хорошее мнение об этом интересном, но отнюдь не надежном молодом человеке, мисс Баттеруорт. Доброе сердце женщины мешает ей правильно судить преступников ".


"Вы не обнаружите, что его инстинкты подводят, даже если вы будете судить его".


Его поклон был столь же полон вежливости, сколь и лишен убедительности.


"Я надеюсь, ты не позволишь своим инстинктам увлечь тебя ненужной детективной работой", - тихо предположил он.


"Этого я не могу обещать. Если вы арестуете Говарда Ван Бернама за убийство, у меня может возникнуть соблазн вмешаться в дела, которые меня не касаются ".


Веселая улыбка пробилась сквозь его наигранную серьезность.


"Прошу заранее принять мои поздравления, мэм. Мое здоровье было таким, что я давно собирался оставить свою профессию; но если у меня в работе будут такие помощники, как вы, я буду склонен оставаться в ней еще некоторое время ".


"Когда такой занятой человек, как вы, перестает позволять себе сарказм, он находится в более или менее хорошем расположении духа. Как мне сказали, такое состояние преобладает у детективов только тогда, когда они пришли к положительному заключению относительно дела, которым они занимаются ".


"Я вижу, вы уже понимаете представителей вашей будущей профессии".


"Столько, сколько необходимо на данном этапе", - парировала я. Затем, видя, что он собирается повторить поклон, я резко добавил: "Вам не нужно утруждать себя тем, чтобы проявлять ко мне излишнюю вежливость. Если я вообще вмешаюсь в это дело, то не как ваш помощник, а как ваш соперник."


"Мой соперник?"


"Да, ваш соперник; а соперники никогда не становятся хорошими друзьями, пока один из них не потерпит безнадежного поражения".


"Мисс Баттеруорт, я вижу себя уже у ваших ног".


И с этой вылазкой и коротким смешком, который больше, чем все, что он сказал, укрепил меня в моей наполовину сформировавшейся решимости сделать так, как я угрожал, он открыл дверь и тихо исчез.


XVIII МАЛЕНЬКАЯ ПОДУШЕЧКА ДЛЯ БУЛАВОК


Вердикт, вынесенный присяжными коронера, показал, что это более разборчивый набор мужчин, чем я рассчитывал. Это было убийство, совершенное неизвестной рукой.


Я был настолько удовлетворен этим, что покинул зал суда в довольно взволнованном настроении, настолько взволнованный, что вошел в одну дверь вместо другой, и таким образом неожиданно наткнулся на группу, состоящую почти исключительно из семьи Ван Бернам.


Отправившись в обратный путь, поскольку я терпеть не могу все, что выглядит как вторжение, особенно когда это не сулит ничего хорошего, я собирался вернуться по своим следам, когда почувствовал, как две мягкие руки обхватили мою шею.


"О, мисс Баттеруорт, разве это не милосердие, что это ужасное дело закончилось! Я не знаю, когда я что-либо чувствовал так остро ".


Это была Изабелла Ван Бернам.


Пораженный, поскольку объятий, которыми меня одаривали, было немного, я издал что-то вроде приглушенного ворчания, которое, тем не менее, не вызвало неудовольствия у этой молодой леди, потому что ее руки напряглись, и она прошептала мне на ухо: "Ты, милая старая душа! Ты мне так сильно нравишься ".


"Мы будем очень хорошими соседями", - проворковал еще более приятный голос в другом ухе. "Папа говорит, что мы скоро должны тебя навестить". И скромное лицо Кэролайн взглянуло на меня таким взглядом, который некоторые сочли бы чрезвычайно чарующим.


"Спасибо вам, милые куклы!" Я вернулась, как можно быстрее освободившись от объятий, в искренности которых, как мне казалось, можно усомниться. "Мой дом всегда открыт для вас". И без особых церемоний я уверенно вышел и направился к ожидавшему меня экипажу.


Я воспринял это проявление чувств как простой порыв двух перевозбужденных молодых женщин и поэтому был несколько удивлен, когда мой послеобеденный сон был прерван объявлением, что две мисс Ван Бернам ожидают меня в гостиной.


Спускаясь вниз, я увидел, что они стоят там, держась за руки, и оба белые как полотно.


"О мисс Баттеруорт!" - воскликнули они, бросаясь ко мне. "Говарда арестовали, и нам некому сказать хоть слово утешения".


"Арестован!" - Повторил я, сильно удивленный, потому что не ожидал, что это произойдет так скоро, если это вообще произошло.


"Да, и отец почти в прострации. Франклин тоже, но он не отстает, в то время как отец заперся в своей комнате и никого не хочет видеть, даже нас. О, я не знаю, как мы должны это выносить! Какой позор, и такой порочный, порочный позор! Ведь Говард никогда не имел никакого отношения к смерти своей жены, не так ли, мисс Баттеруорт?"


"Нет", - ответил я, сразу и энергично заняв свою позицию, потому что я действительно верил в то, что говорил. "Он невиновен в ее смерти, и я хотел бы получить шанс доказать это".


Они, очевидно, не ожидали от меня такого безоговорочного заявления, потому что чуть не задушили меня поцелуями и назвали своим единственным другом! и действительно, на этот раз они проявили столько настоящих чувств, что я не оттолкнул их и не попытался вырваться из их объятий.


Когда их эмоции немного иссякли, я подвел их к дивану и сел перед ними. Они были девочками, оставшимися без матери, и мое сердце, пусть и жесткое, не сделано из непреклонности или совершенно невосприимчиво к призывам жалости и дружбы.


"Девочки, - сказал я, - если вы будете спокойны, я хотел бы задать вам несколько вопросов".


"Спрашивайте нас о чем угодно, - ответила Изабелла. - никто не имеет большего права на наше доверие, чем вы".


Это было еще одно из их преувеличенных выражений, но мне так хотелось услышать то, что они хотели рассказать, что я пропустил это мимо ушей. Поэтому вместо того, чтобы упрекнуть их, я спросил, где был арестован их брат, и выяснил, что это было в его комнатах и в присутствии их самих и Франклина. Итак, я навел дополнительные справки и узнал, что, насколько им было известно, ничего не было обнаружено сверх того, что стало известно в ходе расследования, за исключением того, что чемоданы Говарда были найдены упакованными, как будто он готовился к путешествию, когда его прервало ужасное событие, которое передало его в руки полиции. Поскольку в этом был определенный смысл, на девочек это произвело почти такое же впечатление, как и на меня, но мы не стали долго это обсуждать, потому что я внезапно сменил манеру поведения и, взяв их обеих за руки, спросил, могут ли они сохранить секрет.


"Секрет?" они ахнули.


"Да, секрет. Вы не те девушки, которым я обычно должен доверять; но эта неприятность отрезвила вас ".


"О, мы можем все", - начала Изабелла; и "Только испытайте нас", - пробормотала Кэролайн.


Но, зная словоохотливость одних и слабость других, я покачал головой на их обещания и просто попытался произвести на них впечатление тем фактом, что безопасность их брата зависит от их благоразумия. Они выглядели очень решительно в отношении кукол и так крепко сжали мои руки, что я пожалел, что не снял несколько своих колец, прежде чем участвовать в этом интервью.


Когда они снова успокоились и были готовы слушать, я рассказал им о своих планах. Они, конечно, были удивлены и недоумевали, как я могу что-то сделать для того, чтобы найти настоящего убийцу их невестки; но, увидев, каким решительным я выглядел, изменили тон и с большим чувством заявили о своей полной уверенности во мне и в успехе всего, что я мог бы предпринять.


Это обнадеживало, и, игнорируя их мимолетное недоверие, я продолжил говорить:


"Но для того, чтобы я добился успеха в этом деле, никто не должен знать о моем интересе к нему. Ты не должен наносить мне визитов, не доверяться мне и, если можешь, не упоминать мое имя ни при ком, даже при своих отце и брате. Вот и все о мерах предосторожности, мои дорогие; а теперь о активных. Я не испытываю любопытства, как, я думаю, вы должны видеть, но мне придется задать вам несколько вопросов, которые при других обстоятельствах отдавали бы большей или меньшей дерзостью. Были ли у вашей невестки какие-нибудь особые поклонники среди представителей другого пола?"


"О", - запротестовала Кэролайн, отпрянув назад, в то время как глаза Изабеллы округлились, как у испуганного ребенка. "Насколько мы когда-либо слышали, ничего подобного. Она не была такой женщиной, не так ли, Белл? Она не нравилась папе ни по какой такой причине."


"Нет, нет, это было бы слишком ужасно. Мы возражали против ее семьи, вот и все ".


"Ну, ну", - извинился я, ободряюще похлопав их по рукам, - "Я спросил только - позвольте мне сейчас сказать - из любопытства, хотя во мне нет ни капли этого качества, уверяю вас".


"Вы думали - у вас была какая-нибудь идея -" - запинаясь, произнесла Кэролайн, - "что..."


"Неважно", - перебил я. "Вы должны пропускать мои слова мимо ушей после того, как ответите на них. Я хотел бы, - тут я напустил на себя бодрый вид, - чтобы я мог еще раз осмотреть ваши гостиные, прежде чем будут уничтожены все следы совершенного там преступления.


"Ну, ты можешь", - ответила Изабелла.


"Сейчас в них никого нет, - добавила Кэролайн, - Франклин вышел как раз перед тем, как мы ушли".


После чего я вежливо поднялся и, следуя их руководству, вскоре снова оказался в особняке Ван Бернамов.


Мой первый взгляд при возвращении в гостиную, естественно, был направлен на место, где произошла трагедия. Шкаф был заменен, и на нем снова были расставлены полки; но последние были пусты, и ни на них, ни на соседней каминной полке я не увидел часов. Это заставило меня задуматься, и я решил еще раз взглянуть на эти часы. Путем разумных расспросов я выяснил, что его отнесли в третью комнату, где мы вскоре обнаружили его лежащим на полке того же шкафа, где мистер Грайс обнаружил шляпу. Франклин положил его туда, опасаясь, что его вид может повлиять на Говарда, и по тому факту, что стрелки стояли так, как я их оставил, я понял, что ни он, ни кто-либо из семьи не обнаружили, что он в рабочем состоянии.


Уверенный в этом, я удивил их, попросив снять его и установить на столе, что они и сделали, как только он начал тикать, точно так же, как это было под моей рукой несколько ночей назад.


Девочки, сильно пораженные, с удивлением смотрели друг на друга.


"Ого, началось!" - воскликнула Кэролайн.


"Кто мог ранить его!" - изумилась Изабелла.


"Слушайте!" Я плакала. Часы начали бить.


В нем прозвучали пять четких нот.


"Ну, это тайна!" Изабелла воскликнула. Затем, не увидев удивления на моем лице, она добавила: "Вы знали об этом, мисс Баттеруорт?"


"Мои дорогие девочки", - поспешила сказать я со всей внушительностью, характерной для меня в более серьезные моменты. "Я не ожидаю, что вы будете запрашивать у меня какую-либо информацию, которую я не предоставляю добровольно. Я знаю, это тяжело; но когда-нибудь я буду с вами совершенно откровенен. Вы готовы принять мою помощь на этих условиях?"


"О да", - ахнули они, но выглядели немало разочарованными.


"А теперь, - сказал я, - оставьте часы там, где они есть, и, когда ваш брат вернется домой, покажите их ему и скажите, что, испытывая любопытство осмотреть их, вы были удивлены, обнаружив, что они идут, и что вы оставили их там, чтобы он мог посмотреть. Он тоже будет удивлен и, как следствие, будет допрашивать сначала вас, а затем полицию, чтобы выяснить, кто нанес ему рану. Если они признают, что совершили это, вы должны немедленно сообщить мне, потому что это то, что я хочу знать. Ты понимаешь, Кэролайн? И, Изабелла, ты чувствуешь, что можешь пройти через все это, не обронив ни слова обо мне и моем интересе к этому делу?"


Конечно, они ответили "да", и, конечно, это было с такой экспансивностью, что я был вынужден напомнить им, что они должны сдерживать свой энтузиазм, а также предложить, чтобы они не приходили ко мне домой и не присылали мне никаких записок, а просто пустую карточку, означающую: "Никто не знает, кто завел часы".


"Как восхитительно таинственно!" - воскликнула Изабелла. И на этом девичьем восклицании наш разговор о часах закончен.


Следующим предметом, привлекшим наше внимание, был роман в бумажной обложке, который я обнаружил на приставном столике в той же комнате.


"Чье это?" Я спросил.


"Не мое".


"Не мое".


"И все же это было опубликовано этим летом", - заметил я.


Они изумленно уставились на меня, и Изабелла схватила книгу. Это было одно из тех летних изданий, предназначенных в основном для распространения на железных дорогах, и, хотя оно не было ни потрепанным, ни запачканным, свидетельствовало о том, что его читали.


"Позвольте мне взять это", - сказал я.


Изабелла сразу же передала его в мои руки.


"Ваш брат курит?" Я спросил.


"Какой брат?"


"Любой из них".


"Франклин иногда, но Говард - никогда. Я полагаю, это с ним не согласуется ".


"От этих страниц исходит слабый запах табака. Может ли это быть принесено сюда Франклином?"


"О нет, он никогда не читает романов, во всяком случае, таких романов, как этот. Мы думаем, что он теряет массу удовольствия ".


Я перевернул страницы. Последние были настолько свежими, что я почти мог указать пальцем на то место, где остановился читатель. Чувствуя себя ищейкой, которая только что вышла на след, я вернул книгу Кэролайн с наказом убрать ее; добавив, заметив ее нерешительный вид: "Если ваш брат Франклин ее не найдет, это покажет, что он принес ее сюда, и тогда у меня больше не будет к ней интереса". Что, казалось, удовлетворило ее, поскольку она сразу убрала книгу на верхнюю полку.


Не заметив больше в этих комнатах ничего наводящего на размышления, я повел их в холл. Там у меня появилась новая идея.


"Кто из вас первым прошел по комнатам наверху?" Я поинтересовался.


"Мы оба", - ответила Изабелла. "Мы пришли вместе. Почему вы спрашиваете, мисс Баттеруорт?"


"Мне было интересно, нашли ли вы там все в порядке?"


"Мы не заметили ничего плохого, не так ли, Кэролайн? Вы думаете, что человек, совершивший это ужасное преступление, поднялся по лестнице? Я бы не смог сомкнуть глаз, если бы так думал ".


"Я тоже", - вставила Кэролайн. "О, только не говорите, что он поднялся наверх, мисс Баттеруорт!"


"Я этого не знаю", - возразил я.


"Но вы спросили ..."


"И я спрашиваю снова. Не было ли какой-нибудь мелочи не на своем обычном месте? Я на минуту поднялся в вашу переднюю комнату за водой, но ничего не трогал, кроме кружки."


"Мы пропустили кружку, но - О Кэролайн, подушечка для булавок! Как вы думаете, мисс Баттеруорт имеет в виду подушечку для булавок?"


Я начал. Имела ли она в виду тот, который я подобрал с пола и положил на приставной столик?


"А как насчет подушечки для булавок?" Я спросил.


"О, ничего, но мы не знали, что делать с тем, что это оказалось на столе. Видите ли, у нас была маленькая подушечка для булавок в форме помидора, которая всегда висела сбоку от нашего бюро. Он был привязан к одному из кронштейнов и никогда не снимался; Кэролайн он понравился, потому что в нем хранились ее любимые черные булавки, недоступные для соседских детей, когда они приходили сюда. Так вот, эта подушка, эта священная подушка, к которой никто из нас не осмеливался прикоснуться, была найдена нами на маленьком столике у двери, с нее свисала ленточка, которой она была привязана к бюро. Кто-то сорвал его, причем очень грубо, потому что ленточка была вся рваная. Но в такой мелочи нет ничего, что могло бы вас заинтересовать, не так ли, мисс Баттеруорт?"


"Нет", - сказал я, не рассказывая о своей роли в этом деле. "Нет, если мародерами были дети нашего соседа".


"Но никто из них не приходил в течение нескольких дней перед нашим отъездом".


"В подушечке есть булавки?"


"Ты имеешь в виду, когда мы это нашли? Нет."


Я не помню, чтобы видел кого-нибудь из них, но нельзя всегда доверять своей памяти.


"Но вы оставили в нем булавки?"


"Возможно, я не помню. Почему я должен помнить такие вещи, как это?"


Я подумала про себя: "Я бы знала, оставила ли я булавки на подушечке для булавок или нет", но не все так методичны, как я, к сожалению.


"Есть ли у вас где-нибудь при себе булавка, подобная тем, что вы храните на подушечке?" Я расспросил Кэролайн.


Она ощупала свой пояс и шею и покачала головой.


"Возможно, у меня есть верхний этаж", - ответила она.


"Тогда достань мне одного". Но прежде чем она смогла начать, я остановил ее. "Кто-нибудь из вас спал в этой комнате прошлой ночью?"


"Нет, мы собирались, - ответила Изабелла, - но потом Кэролайн взяла урода спать в одной из комнат на третьем этаже. Она сказала, что хочет уйти от гостиных как можно дальше."


"Тогда я хотел бы взглянуть на того, кто наверху".


То, как я сдвинул подушечку для булавок с ее места, натолкнуло меня на идею.


Они с тоской посмотрели на меня, когда повернулись, чтобы подняться по лестнице, но я не стал их дальше просвещать. Чего бы стоила идея, которой они поделились!


Их отец, несомненно, лежал в задней комнате, потому что они очень тихо передвигались по верхней площадке лестницы, но, оказавшись впереди, снова развязали языки. Я, которому было наплевать на их болтовню, когда в ней не было никакой информации, медленно прошелся по комнате и, наконец, остановился перед кроватью.


Это выглядело по-новому, и я сразу спросил их, не было ли это недавно придумано. Они заверили меня, что это не так, сказав, что они всегда оставляли свои кровати застеленными во время своего отсутствия, поскольку им очень не хотелось входить в комнату, изуродованную голыми матрасами.


Я мог бы прочитать им лекцию о тонкостях ведения домашнего хозяйства, но воздержался; вместо этого я указал на небольшую вмятину на гладкой поверхности кровати, ближайшей к двери.


"Кто-нибудь из вас двоих сделал это?" Я спросил.


Они изумленно покачали головами.


"Что там в этом?" - начала Кэролайн; но я жестом попросил ее принести мне маленькую подушечку, что она и сделала, как только я положил ее в маленькую вмятину, которую она аккуратно подогнала.


"Ты замечательная старушка!" - воскликнула Кэролайн. "Как ты вообще мог подумать ..."


Но я остановил ее энтузиазм одним взглядом. Может, я и замечательный, но я не старый, и им пора это знать.


"Мистер Грайс стар", - сказал я; и, подняв подушку, я положил ее на идеально гладкую часть кровати. "Теперь займись этим", - сказал я, когда, о чудо! вторая вмятина, похожая на первую.


"Вы видите, где лежала эта подушка, прежде чем ее положили на стол", - заметил я и, напомнив Кэролайн о нужной мне булавке, откланялся и вернулся к себе домой, оставив позади двух девушек, настолько пораженных, насколько позволяло головокружение от их макушек.


XIX РЕШИТЕЛЬНЫЙ ШАГ ВПЕРЕД


Я чувствовал, что продвинулся вперед. Без сомнения, это был небольшой шаг вперед, но это был прогресс. Однако останавливаться на достигнутом или делать определенные выводы из увиденного без дополнительных фактов, которыми я мог бы руководствоваться, не стоило. Миссис Бопперт могла бы предоставить эти факты, по крайней мере, я так полагал. Соответственно, я решил навестить миссис Бопперт.


Не зная, счел ли мистер Грайс за лучшее следить за моими передвижениями, но считая само собой разумеющимся, что это было бы похоже на него, я сделал пару официальных визитов на авеню, прежде чем отправиться на восток. Я узнал адрес миссис Бопперт перед отъездом из дома, но я не поехал прямо в многоквартирный дом, где она жила. Вместо этого я решил зайти в маленький модный магазинчик, который увидел по соседству.


Это было любопытное место. Я никогда в жизни не видел столько разнообразных вещей в одном маленьком уголке, но я не стал тратить время на этот причудливый интерьер, а сразу подошел к доброй женщине, которую увидел склонившейся над прилавком.


"Вы знаете миссис Бопперт, которая живет в доме 803?" Я спросил.


Взгляд женщины был слишком быстрым и подозрительным для отрицания; но она собиралась попытаться это сделать, когда я прервал ее, сказав:


"Я очень хочу увидеть миссис Бопперт, но не в ее собственных комнатах. Я хорошо заплачу любому, кто поможет мне пятиминутно побеседовать с ней в таком месте, скажем, как то, что я вижу за стеклянной дверью в конце этого самого магазина ".


Женщина, пораженная столь неожиданным предложением, отступила на шаг и собиралась покачать головой, когда я выложил на прилавок перед ней (должен ли я сказать, сколько? Да, потому что это не было выброшено) пятидолларовая купюра, которую она не успела увидеть, как ахнула от восторга.


"Вы отдадите мне это?" - воскликнула она.


Вместо ответа я подтолкнул его к ней, но прежде чем ее пальцы успели схватить его, я решительно сказал:


"Миссис Бопперт не должна знать, что здесь кто-то ждет ее, иначе она не придет. У меня нет к ней недоброжелательности, и я желаю ей только добра, но она робкий человек, и ...


"Я знаю, что она робкая", - нетерпеливо вмешалась добрая женщина. "И у нее было достаточно, чтобы сделать ее такой! Из-за того, что полицейские будят ее по ночам, а невинно выглядящие девочки и мальчики заманивают ее в угол, чтобы она рассказала им, что она видела в том большом доме, где произошло убийство, она стала так бояться своей тени, что вы с трудом можете вытащить ее после захода солнца. Но я думаю, что могу привести ее сюда; и если вы не хотите причинить ей вреда, что ж, мэм ... " Ее пальцы были на банкноте, и очарованная ощущением этого, она забыла закончить предложение.


"Есть ли кто-нибудь в комнате сзади?" - Спросила я, стремясь вернуть ее к себе.


"Нет, мэм, вообще никто. Я бедная вдова и не привыкла к такой компании, как вы; но если вы сядете, я приведу себя в более приличный вид и через минуту приведу сюда миссис Бопперт. И, попросив кого-то по имени Сьюзи присмотреть за магазином, она направилась к стеклянной двери, о которой я упоминал.


Испытав облегчение, обнаружив, что все идет так гладко, и преисполненный решимости вытянуть из миссис Бопперт все, что у меня было, когда я увидел ее, я последовал за женщиной в самую переполненную комнату, в которую когда-либо входил. Магазин был ничем по сравнению с этим; там вы могли двигаться, ни на что не налетая; здесь вы не могли. У каждой стены стояли столы, а там, где столов не было, стулья. Напротив меня был подоконник, заполненный цветущими растениями, а справа от меня - решетка и каминная полка, заваленные, то есть последняя, бесчисленными мелкими предметами, которые, очевидно, прошли долгий и несчастный испытательный срок на полках магазинов, прежде чем попасть сюда. Пока я разглядывал их и удивлялся небольшому количеству найденной пыли, сама женщина исчезла за штабелем коробок, для которых в магазине, несомненно, не было места. Могла ли она уже пойти за миссис Бопперт или проскользнула в другую комнату, чтобы спрятать деньги, которые так неожиданно попали в ее руки?


У меня недолго оставались сомнения, потому что в следующий момент она вернулась с украшенной цветами шапочкой на гладкой седой голове, которая превратила ее в фигуру одновременно настолько самодовольную и смешную, что, не будь у меня железных нервов, я бы, несомненно, выдал свое веселье. С ним она также использовала свои манеры общения, а благодаря улыбкам, которыми она одаривала меня, и ее полному удовлетворению собственной внешностью у меня было все, что я мог сделать, чтобы постоять за себя и привлечь ее к делу. Наконец ей удалось понять мою тревогу и свой долг, и сказав, что миссис Бопперт никогда не мог отказаться от чашки чая, предложил прислать ей приглашение на ужин. Поскольку это произвело на меня благоприятное впечатление, я кивнул, на что она склонила голову набок и вкрадчиво прошептала:


"И не могли бы вы заплатить за чай, мэм?"


Я произнес возмущенное "Нет!", что, казалось, удивило ее. Немедленно снова став смиренной, она ответила, что это не имеет значения, что у нее достаточно чая и что в магазине будут пирожные и крекеры; на все это я ответила взглядом, который привел ее в такой благоговейный трепет, что она чуть не уронила посуду, которой пыталась накрыть один из столов.


"Она так ненавидит говорить об убийстве, что для нее будет настоящей находкой оказаться в такой хорошей компании, где нет любопытных соседей. Поставить для вас стул, мэм?"


Я отклонил честь, сказав, что останусь сидеть там, где был, добавив, когда увидел, что она собирается уходить:


"Позвольте ей войти прямо, и она окажется в середине комнаты, прежде чем увидит меня. Это подойдет и ей, и мне тоже; потому что, увидев меня один раз, она не испугается. Но вы не должны подслушивать под дверью ".


Я сказал это с большой суровостью, поскольку видел, что женщине становится очень любопытно, и, сказав это, я безапелляционно отмахнулся от нее.


Ей это не понравилось, но мысль о пяти долларах успокоила ее. Бросив последний взгляд на стол, который был далеко не безобидно накрыт, она выскользнула, и я остался созерцать дюжину или около того фотографий, покрывавших стены. Они показались мне настолько чудовищными, а их расположение настолько отвлекало от моего представления о порядке, которое носит ярко выраженный характер, что я, наконец, закрыл глаза на всю сцену и в таком настрое начал собирать свои мысли воедино. Но не успел я далеко продвинуться, как в магазине послышались шаги, и в следующий момент дверь распахнулась, и в комнату влетела миссис Бопперт, с лицом, похожим на пион в полном цвету. Она остановилась, когда увидела меня, и уставилась на меня.


"Почему, если это не леди ..."


"Тише! Закройте дверь. Я хочу сказать вам кое-что очень важное ".


"О", - начала она, выглядя так, как будто хотела отказаться. Но я был слишком быстр для нее. Я сам закрыл дверь и, взяв ее за руку, усадил в угол.


"Вы не проявляете особой благодарности", - заметил я.


Я не знал, за что она должна быть мне благодарна, но при нашей первой беседе она так ясно намекнула, что считает меня оказавшим ей некоторую услугу, что я был расположен использовать это как можно лучше, чтобы завоевать ее доверие.


"Я знаю, мэм, но если бы вы могли видеть, как меня изводили, мэм. Это убийство, и ничего, кроме убийства, все время; и я пришел сюда, мэм, чтобы уйти от разговоров об этом, и теперь я вижу вас, и вы тоже будете говорить об этом, иначе зачем быть в таком месте, как это, мэм? "


"А что, если я расскажу об этом? Ты знаешь, что я твой друг, иначе я никогда бы не оказал тебе такой помощи в то утро, когда мы наткнулись на тело бедной девочки."


"Я знаю, мэм, и я благодарен вам за это тоже; но я никогда этого не понимал, мэм. Было ли это для того, чтобы спасти меня от обвинения со стороны злой полиции, или это был сон, который приснился вам и тому джентльмену, потому что я слышал, что он сказал на следствии, и это так запутало мою голову, что я не знаю, где я нахожусь ".


Что я сказал и что сказал джентльмен! Что имела в виду бедняжка? Поскольку я не осмеливался показать свое невежество, я просто покачал головой.


"Неважно, что заставило нас говорить так, как мы говорили, пока мы помогали вам. И мы вам помогли? Полиция так и не выяснила, какое отношение вы имели к смерти этой женщины, не так ли?"


"Нет, мэм, о нет, мэм. Когда такая респектабельная леди, как вы, сказала, что видела, как молодая леди вошла в дом посреди ночи, как они могли не поверить этому. Они никогда не спрашивали меня, знаю ли я что-то другое ".


"Нет", - сказал я, почти онемев от своего успеха, но не позволяя ни малейшему намеку на самодовольство ускользнуть от меня. "И я не имел в виду, что они должны. Вы порядочная женщина, миссис Бопперт, и вас не следует беспокоить ".


"Спасибо, мэм. Но как вы узнали, что она приходила в дом до того, как я ушел. Вы видели ее?"


Я ненавижу ложь, как яд, но мне пришлось применить все свои христианские принципы, чтобы не сказать ни одного тогда.


"Нет, - сказал я, - я ее не видел, но мне не всегда нужно пользоваться глазами, чтобы знать, что происходит в домах моих соседей". Что достаточно верно, хотя признаваться в этом несколько унизительно.


"О, мэм, какая вы умная, мэм! Хотел бы я, чтобы во мне было немного сообразительности. Но у моего мужа все это было. Он был мужчиной - О, что это?"


"Ничего, кроме чайницы; я опрокинул ее локтем".


"Как я хватаюсь за все! Я боюсь собственной тени с тех пор, как увидел это бедняжку, лежащую под кучей посуды ".


"Я не удивляюсь".


"Должно быть, она сама натянула все это на себя, вы так не думаете, мэм? Никто не заходил туда, чтобы убить ее. Но как получилось, что на ней была эта одежда. Она была одета совсем по-другому, когда я впустил ее. Я говорю, что все это путаница, мэм, и только умный человек сможет это объяснить ".


"Или умная женщина", - подумал я.


"Я поступил неправильно, мэм? Это то, что меня раздражает. Она так настойчиво умоляла зайти, что я не знал, как закрыть перед ней дверь. Кроме того, ее звали Ван Бернам, по крайней мере, так она мне сказала."


Здесь была катушка. Подавив удивление, я заметил:


"Если бы она попросила вас впустить ее, я не понимаю, как вы могли бы ей отказать. Она приходила утром или ближе к вечеру?"


"Разве вы не знаете, мэм? Я думал, ты все знаешь об этом из того, как ты говорил."


Был ли я неосторожен? Неужели она не выдержит допроса? Глядя на нее с некоторой суровостью, я заявил менее фамильярным тоном, чем любой другой, который я до сих пор использовал:


"Никто не знает об этом больше, чем я, но я не знаю точно, в котором часу эта леди пришла в дом. Но я не прошу вас рассказывать мне, если вы этого не хотите."


"О мэм, - смиренно возразила она, - я уверена, что готова рассказать вам все. Это было днем, когда я убирал первый этаж в подвале."


"И она подошла к двери в подвал?"


"Да, мэм".


"И попросили, чтобы их впустили?"


"Да, мэм".


"Молодая миссис Ван Бернам?"


"Да, мэм".


"Одетый в черно-белую шелковую клетку и шляпу, украшенную цветами?"


"Да, мэм, или что-то в этом роде. Я знаю, что это было очень ярко и к лицу ".


"И почему она подошла к двери в подвал - леди, одетая подобным образом?"


"Потому что она знала, что я не мог открыть входную дверь; что у меня не было ключа. О, она прекрасно говорила, мэм, и ни капельки не гордилась мной. Она заставила меня позволить ей остаться в доме, и когда я сказал, что через некоторое время стемнеет и что я ничего не сделал с комнатами наверху, она рассмеялась и сказала, что ей все равно, что она не боится темноты и просто верит, что не останется в большом доме одна на всю ночь, потому что у нее есть книга - Вы что-нибудь сказали, мэм?"


"Нет, нет, продолжайте, у нее была книга".


", которую она могла читать, пока не засыпала. Я никогда не думал, что с ней что-нибудь случится ".


"Конечно, нет, почему вы должны? И поэтому вы впустили ее в дом и оставили там, когда выходили из него? Что ж, неудивительно, что вы были шокированы, увидев ее мертвой на полу на следующее утро."


"Ужасно, мэм. Я боялся, что они обвинят меня в том, что произошло. Но я ничего не делал, чтобы она умерла. Я разрешил ей оставаться в доме. Как ты думаешь, они что-нибудь сделают со мной, если узнают об этом?"


"Нет, - сказал я, пытаясь понять невежественные страхи этой женщины, - они не наказывают за такие вещи. Жаль больше!" - это по секрету самому себе. "Откуда вы могли знать, что до наступления утра на нее упадет предмет мебели. Вы запирали ее, когда уходили из дома?"


"Да, мэм. Она сказала мне ".


Тогда она была заключенной.


Сбитый с толку таинственностью всего этого дела, я сидел так неподвижно, что женщина удивленно подняла глаза, и я понял, что мне лучше продолжить свои вопросы.


"Какую причину она привела, чтобы остаться в доме на всю ночь?"


"Какая причина, мэм? Я не знаю. Что-то о том, что она должна быть там, когда мистер Ван Бернам вернется домой. Я не разобрался, да и не пытался. Я был слишком занят, гадая, что ей придется есть ".


"И что у нее было?"


"Я не знаю, мэм. Она сказала, что у нее что-то есть, но я этого не видел."


"Возможно, вы были ослеплены деньгами, которые она вам дала. Она, конечно, дала тебе немного?"


"О, немного, мэм, немного. И я бы не взял ни цента, если бы не казалось, что она так счастлива их отдать. Прелестная, прехорошенькая вещица! Настоящая леди, что бы о ней ни говорили!"


"И счастлив? Вы сказали, что она была счастливой, жизнерадостной и хорошенькой."


"О да, мэм; она не знала, что должно было произойти. Я даже слышал, как она поет после того, как поднялась по лестнице ".


Я хотел бы, чтобы мои уши были начеку в тот день, и я, возможно, тоже услышал, как она поет. Но стены между моим домом и домом Ван Бурнамов очень толстые, в чем я не раз имел возможность убедиться.


"Значит, она поднялась наверх перед тем, как вы ушли?"


"Чтобы быть уверенным, мэм; что бы она делала на кухне?"


"И вы больше ее не видели?"


"Нет, мэм; но я слышал, как она ходила".


"Ты имеешь в виду, в гостиных?"


"Да, мэм, в гостиных".


"Вы сами не поднимались наверх?"


"Нет, мэм, у меня было достаточно дел внизу".


"Разве вы не поднимались наверх, когда уходили?"


"Нет, мэм; мне не хотелось".


"Когда вы ушли?"


"В пять, мэм; я всегда ухожу в пять".


"Как вы узнали, что было пять?"


"Кухонные часы сказали мне; я завел их, мэм, и установил, когда раздался свисток в двенадцать".


"Это были единственные часы, которые ты заводил?"


"Только часы? Ты думаешь, я бы ходил по дому, заводя кого-нибудь еще?"


На ее лице отразилось такое удивление, и ее глаза встретились с моими так откровенно, что я был убежден, что она говорила правду. Довольный - не знаю почему, - я одарил ее своей первой улыбкой, которая, казалось, подействовала на нее, потому что ее лицо смягчилось, и она с минуту смотрела на меня довольно жадно, прежде чем сказать:


"Вы не так уж плохо обо мне думаете, не так ли, мэм?"


Но меня поразила мысль, которая заставила меня на мгновение забыть о ее вопросе. Она завела часы на кухне для своих нужд, и почему леди наверху не могла завести часы в гостиной для своих? Переполненный этой потрясающей идеей, я заметил:


"Молодая леди, конечно, носила часы?"


Но предложение осталось без внимания. Миссис Бопперт была так же погружена в свои мысли, как и я.


"Носила ли молодая миссис Ван Бернам часы?" Я настаивал.


Лицо миссис Бопперт оставалось непроницаемым.


Раздраженный ее бесстрастием, я сердито потряс ее рукой, повелительно требуя:


"О чем ты думаешь? Почему вы не отвечаете на мои вопросы?"


В одно мгновение она снова стала собой.


"О, мэм, я прошу у вас прощения. Я хотел спросить, имеете ли вы в виду часы в гостиной."


Я успокоился, принял суровый вид, чтобы скрыть свой более чем живой интерес, и резко крикнул:


"Конечно, я имею в виду часы в гостиной. Ты завелась?"


"О нет, нет, нет, я бы скорее подумал о том, чтобы прикоснуться к золоту или серебру. Но я уверен, мэм, что это сделала юная леди, потому что я слышал, как он ударился, когда она его устанавливала.


Ах! Если бы моя натура не была сдержанной, и если бы я не была воспитана с сильным чувством социальных различий, я могла бы выразить свое удовлетворение этим заявлением таким образом, что эта невзрачная немка вздрогнула бы. А так я сидел как вкопанный и даже заставил ее думать, что я ее не слышал. Решившись немного меня подбодрить, она заговорила снова после минутного молчания.


"Знаете, мэм, возможно, ей было одиноко, а тиканье часов - это такая компания".


"Да", - ответил я с большей, чем обычно, живостью, потому что она подскочила, как будто я ее ударил. "Вы попали в самую точку, миссис Бопперт, и вы гораздо умнее, чем я думал. Но когда она успела завести часы?"


"В пять часов, мэм; как раз перед тем, как я вышел из дома".


"О, и она знала, что ты уезжаешь?"


"Думаю, да, мэм, потому что я позвонила, как раз перед тем, как надеть шляпку, и сказала, что уже пять часов и что я ухожу".


"О, ты это сделал. И она ответила?"


"Да, мэм. Я услышал ее шаги в холле, а затем ее голос. Она спросила, уверен ли я, что уже пять, и я ответил ей "да", потому что я поставил кухонные часы на двенадцать. Она больше ничего не сказала, но сразу после этого я услышал, как часы в гостиной начали бить ".


О, подумал я, чего нельзя добиться от самого глупого и невольного свидетеля терпением и разумным использованием вопросов. Знать, что эти часы были заведены после пяти часов, то есть после часа, на который указывали стрелки, когда они падали, и что они были установлены правильно при запуске, и таким образом дали бы неоспоримое свидетельство о часе, когда упали полки, было моментом величайшей важности. Я был так доволен, что одарил женщину еще одной улыбкой.


Она тут же заплакала:


"Но вы ничего не скажете об этом, не так ли, мэм? Они могли бы заставить меня заплатить за все, что было сломано ".


На этот раз моя улыбка была не просто поощрительной. Но это могло быть что угодно, учитывая тот эффект, который это произвело на нее. Запутанность дела снова взбудоражила ее бедный мозг, и все силы ее разума ушли на то, чтобы сокрушаться.


"О, - простонала она, - лучше бы я никогда ее не видела! У меня бы так не болела голова от всей этой неразберихи. Почему, мэм, ее муж сказал, что он пришел в дом в полночь со своей женой! Как он мог, когда она все время была внутри. Но тогда, возможно, он сказал это, как и вы, чтобы избавить меня от обвинений. Но зачем такому джентльмену, как он, это делать?"


"Тебе не стоит забивать себе этим голову", - возразил я. "Достаточно того, что у меня из-за этого болит голова".


Я не думаю, что она поняла меня или попыталась понять. Ее рассудок подвергся серьезному испытанию, и мои довольно суровые расспросы, как правило, не проясняли его. Во всяком случае, она продолжила через мгновение, как будто я ничего не говорил:


"Но что стало с ее красивым платьем? Я никогда в жизни не был так поражен, как когда увидел на ней эту темную юбку ".


"Возможно, она оставила свое прекрасное платье наверху", - рискнула предположить я, не желая вдаваться в тонкости дачи показаний с этой женщиной.


"Так что она могла, так что она могла, и это, возможно, была ее нижняя юбка, которую мы видели". Но в следующий момент она поняла невозможность этого, потому что добавила: "Но я видела ее нижнюю юбку, и она была из коричневого шелка. Она показала это, когда задрала юбку, чтобы достать сумочку. Я этого не понимаю, мэм."


Поскольку ее лицо к этому времени стало почти фиолетовым, я счел за милость закончить интервью; поэтому я произнес несколько слов успокаивающего и ободряющего характера, а затем, видя, что необходимо что-то более осязаемое, чтобы привести ее в надлежащее состояние духа, я достал свою записную книжку и подарил ей немного своего серебра. россыпью.


Это было то, что она могла понять. Она сразу просияла, и прежде чем она закончила выражать свой восторг, я вышел из комнаты, а через несколько минут и из магазина.


Я надеюсь, что после этого две женщины выпили по чашечке чая.


XX ТЕОРИЯ МИСС БАТТЕРУОРТ


Я была так взволнована, когда села в свой экипаж, что всю дорогу домой ехала в съехавшей набок шляпке и даже не подозревала об этом. Когда я добрался до своей комнаты и увидел себя в зеркале, я был потрясен и украдкой взглянул на Лену, которая накрывала на мой маленький чайный столик, чтобы посмотреть, заметила ли она, какую нелепую фигуру я изображаю. Но она сама осмотрительность, и для девушки с двумя неоспоримыми ямочками на щеках улыбается редко - по крайней мере, когда я смотрю на нее. Сейчас она не улыбалась, и хотя по указанной выше причине это было не так утешительно, как может показаться, я решил больше не беспокоиться о таком пустяке, когда у меня на уме были дела такой важности.


Сняв шляпку, чей щегольской вид поверг меня в такой шок, я села и в течение получаса не двигалась и не говорила. Я тут подумал. Теория, которая смутно напрашивалась мне на ум во время дознания, обретала форму с последующими событиями. На месте трагедии были найдены две шляпы и две пары перчаток, и теперь я узнал, что там были две женщины: та, которую миссис Бопперт заперла в доме, уходя из него, и та, которую я видел входящей в полночь с мистером Ван Бернамом. Кто из двоих погиб? Нас заставили подумать, и мистер Ван Бернам сам признал, что это была его жена; но его жена была одета совсем не так, как убитая женщина, и, как я вскоре начал понимать, гораздо более вероятно, была убийцей, чем жертвой. Хотели бы вы знать причины моего необычного заявления? Если это так, то они эти:


Я всегда видел женскую руку в этой работе, но, не имея оснований полагать, что на месте преступления была какая-либо другая женщина, кроме жертвы, я отбросил это подозрение как несостоятельное. Но теперь, когда я нашел вторую женщину, я вернулся к нему.


Но как связать ее с убийством? Казалось, что это достаточно легко сделать, если эта другая женщина была ее соперницей. Мы не слышали ни о каком сопернике, но она, возможно, знала об одном, и это знание, возможно, было причиной ее разногласий с мужем и проявленной ею полубезумной решимости перетянуть его семью на свою сторону. Тогда давайте предположим, что вторая женщина была соперницей миссис Ван Бернам. Что он привел ее туда, не зная, что его жена проникла в дом; привел ее туда после дня, проведенного в отеле D--, во время которого он снабдил ее новым нарядом, возможно, менее ярко выраженного типа, чем тот, который она носила раньше. Использование двух экипажей и то, как они старались отвести подозрения от себя, возможно, были частью плана будущего побега, поскольку я понятия не имел, что они намеревались оставаться в доме мистера Ван Бернама. Тогда с какой целью они туда отправились? Встретиться с миссис Ван Бернам и убить ее, чтобы их путь был свободен для бегства? Нет; я скорее думал, что они отправились в дом, не думая о том, с кем они столкнутся, и что только после того, как они вошли в гостиные, он понял, что две женщины, которых он меньше всего хотел бы видеть вместе, оказались лицом к лицу из-за его глупости.


Присутствие в третьей комнате шляпы, перчаток и романа миссис Ван Бернам, казалось, доказывало, что она провела вечер за чтением за обеденным столом, но так это или нет, остановка экипажа перед домом и открытие двери привычной рукой, несомненно, убедили ее, что либо пожилой джентльмен, либо кто-то другой из членов семьи неожиданно прибыл. Следовательно, она была в гостиной или около нее, когда они вошли, и шок от встречи со своей ненавистной соперницей в компании мужа, под той самой крышей, где она надежда заложить основы своего будущего счастья, должно быть, была великой, если не сводящей с ума. Обвинения, даже взаимные, не удовлетворили ее. Она хотела убивать, но у нее не было оружия. Внезапно ее взгляд упал на шляпную булавку, которую ее более хладнокровная соперница вытащила из ее шляпы, возможно, перед их встречей, и у нее возник план, который, казалось, обещал ей ту самую месть, к которой она стремилась. Как она это осуществила; какими средствами ей удалось приблизиться к своей жертве и нанести с такой уверенностью смертельный удар, который поверг ее врага к ее ногам, можно предоставить воображению. Но то, что она, женщина, а не Говард, мужчина, вогнала оружие этой женщины в позвоночник незнакомца, я еще докажу, иначе потеряю всякую веру в свою собственную интуицию.


Но если эта теория верна, как насчет полок, которые упали на рассвете, и как насчет ее побега из дома незамеченной? Немного поразмыслив, вы все это объясните. Мужчина, без сомнения, в ужасе от последствий своей неосторожности и проклиная преступление, к которому оно привело, почти сразу же покинул дом. Но женщина осталась там, возможно, потому, что упала в обморок, возможно, потому, что он не хотел иметь с ней ничего общего; и, придя в себя, увидела лицо своей жертвы, смотрящее на нее с обвиняющей красотой, которую она сочла невозможной встретить. Что ей следует сделать, чтобы избежать этого? Куда ей следует пойти? Она ненавидела это так, что могла растоптать, но сдерживала свои страсти до рассвета, когда в одном диком порыве ярости и ненависти она обрушила на это шкаф, а затем сбежала со сцены ужаса, которую сама же и устроила. Это было в пять, или, если быть точным, за три минуты до назначенного часа, как показывали часы, которые она неосторожно завела в минуты веселья.


Она сбежала через парадную дверь, которую ее муж милосердно не стал запирать; и полиция ее не обнаружила, потому что ее внешность не соответствовала описанию, которое им дали. Откуда я это знал? Вспомните открытия, которые я сделал в комнате мисс Ван Бернам, и позвольте им помочь вам понять мои выводы.


Кто-то вошел в ту комнату; кто-то, кому понадобились булавки; и, держа этот факт перед глазами, я раскусил мотив и действия убегающей женщины. На ней было платье с разрезом на талии, и, обнаружив, возможно, пятно крови на юбке, она задумала прикрыть его своей нижней юбкой, которая тоже была из шелка и, несомненно, сшита так же хорошо, как многие женские платья. Но юбка платья была длиннее нижней, и ей пришлось заколоть ее. У нее самой не было булавок, и, не найдя их на полу в гостиной, она поднялась наверх, чтобы взять их. Дверь наверху лестницы была заперта, но передняя комната была открыта, поэтому она вошла туда. Пробираясь ощупью к бюро, поскольку в помещении было очень темно, она нашла подушечку для булавок, свисающую с кронштейна. Чувствуя, что в нем полно булавок, и зная, что она ничего не видит там, где находится, она вырвала его и понесла к двери. Здесь было немного света из слухового окна над лестницей, поэтому, положив подушку на кровать, она подколола юбку своего платья.


Когда это было сделано, она направилась прочь, в волнении смахнув подушку с кровати и опасаясь, что ее выследят по ее разноцветной шляпе, или у нее не осталось мужества снова столкнуться с ужасом в гостиной, она выскользнула без нее и пошла, Бог знает куда, в своем ужасе и раскаянии.


Вот и вся моя теория; теперь перейдем к фактам, стоящим на пути к ее полному принятию. Их было два: шрам на лодыжке мертвой девушки, который был отличительной чертой Луизы Ван Бернам, и след от колец на ее пальцах. Но кто опознал шрам? Ее муж. Больше никто. И если у другой женщины по какой-то странной случайности тоже был шрам на левой ноге, тогда необъяснимая апатия, которую он проявил, когда ему рассказали об этом отличительном знаке, а также его безрассудство, когда он впоследствии взял это за основу для своей ложной идентификации, становятся столь же последовательными и естественными; а что касается следов от колец, было бы странно, если бы такая женщина не носила колец, и их было бы много.


Поведение Говарда, находящееся под следствием, и противоречие между его первыми утверждениями и теми, что последовали за ними, становятся понятными в свете этой новой теории. Он видел, как его жена на его глазах убила беззащитную женщину, и то ли под влиянием его старой привязанности к ней, то ли гордости за ее доброе имя, он не мог не стремиться скрыть ее вину даже ценой собственной правдивости. До тех пор, пока позволяли обстоятельства, он сохранял свое безразличное отношение и отрицал, что мертвая женщина была его женой. Но когда приперт к стене благодаря представленным неоспоримым доказательствам того, что его жена была на месте убийства, он увидел, или думал, что увидел, что продолжающееся отрицание с его стороны того, что Луиза Ван Бернам была жертвой, может рано или поздно привести к подозрению в том, что она убийца, и под влиянием этого страха принял внезапное решение воспользоваться всеми общими чертами, которые были у двух женщин, признав то, чего все ожидали от него с самого начала, что женщина в морге была его жертвой. жена. Это оправдало бы ее, избавило бы его от любых опасений, которые он, возможно, питал по поводу ее возвращение стало бы для него позором и обеспечило бы (и, возможно, эта мысль повлияла на него больше всего, ибо кто может понять таких людей или страсти, которые ими движут) объекту его покойной преданности достойное погребение на христианском кладбище. Безусловно, риск, которому он подвергался, был велик, но чрезвычайная ситуация была велика, и он, возможно, не остановился, чтобы подсчитать цену. В любом случае, факт несомненен: он лжесвидетельствовал, когда сказал, что привез в дом из отеля D свою жену, и если он лжесвидетельствовал в этом отношении, он, вероятно, лжесвидетельствовал в других, и на его показания вообще нельзя полагаться.


Хотя я и был убежден в том, что натолкнулся на истину, которая выдержит самое тщательное расследование, я не был удовлетворен тем, чтобы действовать в соответствии с ней, пока не подвергну ее проверке. Средства, которые я использовал для этого, были смелыми и вполне соответствовали всему отчаянному делу. Однако они обещали результат, достаточно важный, чтобы заставить мистера Грайса покраснеть за пренебрежение, с которым он встретил мои угрозы вмешательства.


XXI ПРОНИЦАТЕЛЬНАЯ ДОГАДКА


Проверка, о которой я говорю, заключалась в следующем:


Я бы дал объявление о человеке, одетом так, как, по моему мнению, была миссис Ван Бернам, когда она покидала место преступления. Если бы я получил известие о таком человеке, я мог бы смело считать свою теорию обоснованной.


Соответственно, я написал следующее объявление:


"Требуется информация о женщине, которая подала заявление о предоставлении жилья утром восемнадцатого сентября, одета в коричневую шелковую юбку и черно-белую клетчатую блузку модного покроя. Она была без шляпы, или, если человек, одетый таким образом, носил шляпу, значит, она была куплена ранним утром в каком-то магазине, и в этом случае пусть владельцы магазинов обратят на это внимание. Человека, соответствующего этому описанию, с нетерпением разыскивают ее родственники, и любому, кто предоставит положительную информацию о том же, будет выплачено щедрое вознаграждение. Пожалуйста, обращайтесь, Т. У. Алворд, - Либерти-стрит ".


Я намеренно не упомянул ее внешность, опасаясь привлечь внимание полиции.


Закончив, я написал следующее письмо:


"Дорогая мисс Фергюсон:


"Одна умная женщина узнает другую. Я умен и не стыжусь этого. Вы умны, и вам не должно быть стыдно, когда вам об этом говорят. Я был свидетелем на следствии, в котором вы так заметно отличились, и я сказал тогда: "Вот женщина по сердцу мне!" Но перемирие с комплиментами! Чего я хочу и прошу вас раздобыть для меня, так это фотографию миссис Ван Бернам. Я друг семьи и считаю, что у них больше неприятностей, чем они заслуживают. Если бы у меня была ее фотография, я бы показал ее мисс Ван Бернам, которые испытывают большое раскаяние из-за своего обращения с ней и которые хотят увидеть, как она выглядела. Вы не можете найти ни одного в их комнатах? Тот, что находится здесь, в комнате мистера Говарда, был конфискован полицией.


"Надеясь, что вы будете расположены оказать мне услугу в этом - и я уверяю вас, что мои мотивы при обращении с этой просьбой самые превосходные, - я остаюсь,


"Сердечно ваш,


"Амелия Баттерворт.


"P. S. - Обращайтесь ко мне, пожалуйста, по адресу: 564 -авеню. Позаботьтесь о Дж. Х. Денхеме ".


Это был мой бакалейщик, которому я предупредил на следующее утро, чтобы он доставил эту посылку в следующем бушеле картофеля, который он мне прислал.


Моя умная маленькая горничная Лена отнесла эти два сообщения в ист-Сайд, где она сама отправила письмо и доверила рекламу своему любовнику, который отнес его в редакцию "Геральд". Пока ее не было, я пытался отдохнуть, напрягая свои мысли в других направлениях. Но я не мог. Я продолжал рассматривать показания Говарда в свете моей собственной теории и отмечал, как трудности, с которыми он сталкивался, отстаивая занятую им позицию, вынуждали его прибегать к несоответствиям и надуманным объяснениям. С женой в качестве компаньонки в отеле D ... Его поведение там и по дороге к дому его отца было поведением гораздо более слабого человека, чем можно было предположить по его словам и внешнему виду; но если, напротив, с ним была женщина, с которой он собирался сбежать (и что означала упаковка всех его вещей, если не это?), все принятые ими меры предосторожности казались разумными.


Позже мой разум сосредоточился на одном моменте. Если с ним была его жена, как он сказал, то в свертке, который они бросили к ногам пожилой женщины, был пресловутый клетчатый шелк. Если это было не так, то это было платье из какого-то другого материала. Итак, можно ли найти этот пакет? Если это возможно, то почему мистер Грайс не предъявил его? Вид шелковой клетчатой одежды миссис Ван Бернам, разложенной на столе коронера, оказал бы большое влияние на окончательность подозрения против ее мужа. Но никакого клетчатого шелка найдено не было (потому что он не был брошен в сверток, а истрепался на спине убийцы) и никакой старухи. Я думал, что тоже знаю причину этого. Никакой пожилой женщины не было найдено, а от свертка, который они несли, избавились каким-то другим способом. Каким образом? Я бы прогулялся по тому же кварталу и посмотрел, и я бы тоже сделал это в полночный час, потому что только так я мог судить о возможностях, которые там предлагались для сокрытия или уничтожения такого предмета.


Приняв это решение, я обдумываю, как мне воплотить его в жизнь. Я не трус, но мне нужно поддерживать респектабельность, и какое поручение могло быть у мисс Баттеруорт на улице в двенадцать часов ночи! К счастью, я вспомнил, что моя кухарка жаловалась на зубную боль, когда я отдавал ей распоряжения насчет завтрака, и, сразу спустившись на кухню, где она сидела, подперев щеку рукой, в ожидании Лены, я сказал с резкостью, не допускающей ответа:


"У тебя ужасный зуб, Сара, и с этим нужно немедленно что-то сделать. Когда Лена вернется домой, пришли ее ко мне. Я собираюсь в аптеку за несколькими каплями, и я хочу, чтобы Лена сопровождала меня ".


Она, конечно, выглядела изумленной, но я не позволил ей ответить мне. "Не говори ни слова, - закричал я, - это только усилит твою зубную боль; и не смотри так, как будто какой-то домовой запрыгнул на кухонный стол. Думаю, я знаю свой долг, и какой именно завтрак я буду есть утром, если ты всю ночь не спишь, стеная от зубной боли ". И я вышел из комнаты прежде, чем она начала говорить, что все не так уж плохо, и что мне не нужны неприятности, и все такое, что, без сомнения, было правдой, но не то, что я хотел услышать в тот момент.


Когда вошла Лена, по сиянию ее лица я понял, что она выполнила свое двойное поручение. Поэтому я дал ей понять, что я удовлетворен, и спросил, не слишком ли она устала, чтобы снова выходить, сказав довольно категорично, что Сара заболела и что я собираюсь в аптеку за лекарством и не хочу идти один.


Удивление с круглыми глазами Лены было забавным; но она очень сдержанна, как я уже говорил раньше, и она не отважилась ни на что, кроме кроткого: "Уже очень поздно, мисс Баттеруорт", что было ненужным замечанием, как она вскоре увидела.


Мне не нравится слишком подчеркивать свои аристократические наклонности в этом повествовании, но когда я оказался на улице наедине с Леной, я не мог избавиться от некоторых тайных угрызений совести, что мое поведение отдает неприличием. Но мысль о том, что я работаю во имя правды и справедливости, придала мне сил, и не успел я пройти и двух кварталов, как почувствовал себя под полуночным небом как дома, словно шел воскресным днем домой из церкви.


На Третьей авеню есть аптека, где мне нравится торговать, и я якобы направила свои шаги именно туда. Но я приложил все усилия, чтобы пройти по Лексингтон-авеню и Двадцать седьмой улице, и, дойдя до квартала, где была замечена эта таинственная пара, обратил все свое внимание на возможные укрытия, которые там предлагались.


Лена, которая следовала за мной, как тень, и которая, очевидно, была слишком ошарашена моим уродством, чтобы говорить, подошла ко мне, когда мы были на полпути вниз и дрожащей рукой схватила меня за руку.


"Двое мужчин приближаются", - сказала она.


"Я не боюсь мужчин", - последовал мой резкий ответ. Но я сказал самую отвратительную ложь; потому что я боюсь их в таких местах и при таких обстоятельствах, хотя и не в обычных условиях, и никогда там, где язык, вероятно, будет единственным оружием, используемым.


Пара, которая приближалась к нам, сейчас, казалось, была в веселом настроении. Но когда они увидели, что мы придерживаемся своей стороны пути, они прекратили свои насмешки и позволили нам пройти, всего лишь бросив пару насмешливых слов.


"Сара должна быть вам очень признательна", - прошептала Лена.


На углу Третьей авеню я остановился. До сих пор я не видел ничего, кроме голых крыльцов и темных проходов. Ничто не указывает на место, где можно избавиться от таких громоздких предметов, с которыми расстались эти люди. Мог ли проспект предложить что-нибудь получше? Я остановился под газовым фонарем на углу, чтобы поразмыслить, несмотря на то, что Лена мягко тянула меня к аптеке. Оглядываясь налево и направо, на грязные перекрестки, я искал вдохновения. Почти упрямая вера в мою собственную теорию заставила меня настаивать на том, что они столкнулись не со старым женщина, и, следовательно, не бросали свои свертки на улице. Я даже вступил в спор по этому поводу, стоя там, когда канатные дороги просвистели мимо меня, а Лена потянула меня за руку. "Если бы, - сказал я себе, - женщина, которая была с ним, была его женой и все это было не более чем глупой выходкой, они могли бы это сделать; но она не была его женой, и игра, в которую они играли, была серьезной, если бы они действительно смеялись над этим, и поэтому их распоряжение этими выдающими предметами было бы серьезным и таким, которое защитило бы их тайну. Куда же тогда они могли их засунуть?"


Мои глаза, когда я бормотал это, были устремлены на единственный магазин в поле моего зрения, который все еще был открыт и освещен. Это была берлога китайца-прачки, и через окна напротив я мог видеть, как он все еще работает, гладит.


"Ах!" - подумал я и так рванул через улицу, что Лена испуганно ахнула и чуть не упала на землю, пытаясь последовать за мной.


"Не так!" - крикнула она. "Мисс Баттеруорт, вы идете не туда".


Но я продолжал идти вперед и остановился только тогда, когда дошел до прачечной.


"У меня здесь поручение", - объяснил я. "Подожди в дверях, Лена, и не веди себя так, будто считаешь меня сумасшедшим, потому что я никогда в жизни не был более здравомыслящим".


Я не думаю, что это ее сильно успокоило, предполагается, что сумасшедшие не очень хорошо разбираются в собственном психическом состоянии, но она так привыкла подчиняться, что отступила, когда я открыл дверь передо мной и вошел. Удивление на лице бедного китайца, когда он обернулся и увидел перед собой пожилую даму необычной внешности, на мгновение обескуражило меня. Но еще один взгляд только показал мне, что само его удивление было безобидным, и, набравшись смелости от неожиданности моего собственного положения, я осведомился со всей вежливостью, на какую был способен представитель его отвратительной национальности:


"Не оставляли ли вам джентльмен и дама под густой вуалью посылку несколько дней назад примерно в тот же ночной час, что и этот?"


"Какая-нибудь Лали кло-васи? Да, мэм. Не закончено. Она не говорила мне, что мне никто не звонил целую неделю ".


"Тогда все в порядке; леди умерла очень внезапно, а джентльмен уехал; вам придется долго хранить одежду".


"Я хочу денег, не хочу кло!"


"Я заплачу вам за них; меня не волнует, что они выглажены".


"Даешь тик-так, даешь кло"! Без "галочки", без "кло"!"


Это была задача! Но поскольку мне не нужна была одежда, я даже не взглянул на нее, и вскоре справился с этой трудностью.


"Они мне сегодня не нужны", - сказал я. "Я только хотел убедиться, что они у вас. В какую ночь здесь были эти люди?"


"Вечер вторника, очень поздно; хороший человек, хорошая лали. Она хочет поговорить. Милый человек, он вытащил ее; Я не слышу, сильно ли она стащила. Все были умыты, смотрите! - продолжал он, вытаскивая корзину из угла. - он не илон."


Я была в таком трепете; меня так поразила собственная проницательность в предположении, что здесь было место, где узел с нижним бельем мог теряться бесконечно, что я просто смотрела, пока он переворачивал одежду в корзине. Поскольку благодаря качеству статей, которые он готовился мне показать, вопрос, который волновал меня в течение нескольких часов, мог быть определенно решен. Если они оказались хорошими и иностранного производства, значит, история Говарда была правдой, и все мои тщательно продуманные теории должны рухнуть на землю. Но если бы, наоборот, они были такими, какие обычно носят американские женщины, тогда мое собственное представление о личности женщины, которая оставила их здесь, было бы обоснованным, и я мог бы с уверенностью считать ее жертвой, а Луизу Ван Бернам убийцей, если бы не появились дополнительные факты, доказывающие, что он, в конце концов, был виновен.


Вид глаз Лены, с большой тревогой смотревших на меня через дверные стекла, на мгновение отвлек мое внимание, а когда я посмотрела снова, он держал передо мной два или три предмета одежды. Статьи, раскрытые таким образом, за мгновение рассказали свою историю. Они были далеки от совершенства, и на них было даже меньше вышивки, чем я ожидал.


"На них есть какие-нибудь отметины?" Я спросил.


Он показал мне два письма, оттиснутые несмываемыми чернилами на ленте юбки. У меня не было с собой очков, но чернила были черными, и я прочитал операционный "Инициалы шалуньи", - подумал я.


Когда я покидал это место, мое самодовольство было таким, что Лена не знала, что со мной делать. С тех пор она сообщила мне, что я выглядел так, словно хотел закричать "Ура!" но я не могу поверить, что я настолько забылся. Но как бы я ни был доволен, я обнаружил, как была уничтожена только одна связка. Все еще нужно было учитывать платье и внешний вид, и я была той женщиной, которая должна была это сделать.


Мы машинально двинулись в направлении аптеки и были у бордюрного камня, когда я в своих размышлениях дошел до этого места. Незадолго до этого прошел дождь, и небольшой ручеек бежал по желобу и сливался в канализационное отверстие. Вид этого обострил мой ум.


Если бы я хотел избавиться от чего-нибудь наносящего ущерб характера, я бы бросил это в устье одной из этих дыр и осторожно столкнул ногой в канализацию, подумал я. И, нисколько не сомневаясь в том, что я нашел объяснение исчезновению второго свертка, я пошел дальше, решив, что если бы в моем распоряжении была полиция, я бы приказал обыскать канализацию на этих четырех углах.


После посещения аптеки мы поехали домой. Я не собирался подвергать Лену или себя еще одной ночной прогулке по Двадцать седьмой улице.


ПРИМЕЧАНИЯ:


Это было настолько вероятно, что не может считаться неправдой.-А. Б.


XXII ПУСТАЯ КАРТОЧКА


На следующий день в полдень Лена принесла мне карточку на своем подносе. Он был совершенно пустым.


"Горничная мисс Ван Бернам сказала, что вы послали за этим", - было ее скромное заявление.


"Горничная мисс Ван Бернам права", - сказал я, беря карточку, а вместе с ней и новую порцию храбрости.


Два дня ничего не происходило, затем с кухни пришло известие, что прибыл бушель картошки. Спустившись вниз, чтобы навестить их, я вытащил из их среды большой квадратный конверт, который немедленно отнес в свою комнату. В нем не было фотографии; но в нем было письмо, составленное в таких выражениях:


"Дорогая мисс Баттеруорт:


"Уважение, которое вы были достаточно добры, чтобы выразить мне, возвращено. Я сожалею, что не могу вам помочь. В комнатах миссис Ван Бернам нет фотографий. Возможно, этот факт объясняется любопытством, проявленным к этим квартирам очень элегантной новой квартиранткой, которую мы наняли из Нью-Йорка. Его пристрастие к этой конкретной части дома было таково, что я не мог удержать его от этого, разве что заперев на ключ. Если там и была фотография миссис Ван Бернам, он забрал ее, потому что однажды ночью очень внезапно исчез. Я рад, что он больше ничего не взял с собой. Его переговоры с моей служанкой чуть не привели к тому, что я ее уволил.


"Прошу прощения за разочарование, которое я вынужден вам доставить, я остаюсь,


"Искренне ваш,


"Сьюзен Фергюсон".


Итак! итак! ему противостоит эмиссар мистера Грайса. Ну, что ж, мы бы обошлись без фотографии! Мистеру Грайсу это может понадобиться, но не Амелии Баттеруорт.


Это было в четверг, а вечером в субботу мне была дана долгожданная улика. Это пришло в форме письма, которое принес мне мистер Элворд.


Наша беседа не была приятной. Мистер Алворд умный человек и сообразительный, иначе я бы не настаивал на том, чтобы нанять его в качестве своего адвоката; но он никогда не понимал меня. В то время, с этим письмом в руке, он понимал меня меньше, чем когда-либо, что, естественно, проявило мою способность к самоутверждению и привело к оживленной беседе между нами. Но это не здесь и не там. Он принес мне ответ на мое объявление, и вскоре я был поглощен им. Это было послание необразованной женщины, и его хирография и орфография были ужасными; поэтому я просто упомяну его содержание, которое было очень интересным само по себе, как, я думаю, вы согласитесь.


Она, то есть писательница, чье имя, насколько я мог разобрать, было Берта Десбергер, знала такого человека, как я описал, и могла бы сообщить мне новости о ней, если бы я пришел к ней домой на Западную Девятую улицу в четыре часа воскресного дня.


Если бы я хотел! Я думаю, что мое лицо, должно быть, выразило удовлетворение, потому что мистер Алворд, который наблюдал за мной, саркастически заметил:


"Похоже, вы не испытываете никаких трудностей в этом общении. Итак, что вы думаете об этом?"


Он протянул другое письмо, которое было адресовано ему и которое он вскрыл. От его содержимого мои щеки слегка покраснели, потому что я не хотела снова проходить через неприятные объяснения:


"Дорогой сэр:


"Из странного объявления, которое недавно появилось в "Геральд", я понял, что требуется информация о молодой женщине, которая утром восемнадцатого инст. вошла в мой магазин без шляпки на голове и, сказав, что с ней произошел несчастный случай, купила шляпу, которую тут же надела. Она была бледна, как только может быть девушка, и выглядела такой больной, что я спросил ее, достаточно ли она здорова, чтобы выходить на улицу одной; но она мне ничего не ответила и покинула магазин как можно скорее. Это все, что я могу рассказать вам о ней."


К этому была приложена его визитка:


ФИНЕАС КОКС,


Модистки,


Шляпы с отделкой и без,


-- Шестая авеню.


"Итак, что это значит?" - спросил мистер Элворд. "Утро восемнадцатого было утром, когда было обнаружено убийство, к которому вы проявили такой интерес".


"Это означает, - парировал я с некоторой горячностью, поскольку простое достоинство было отброшено этим человеком, - что я совершил ошибку, выбрав ваш офис в качестве места для моих деловых коммуникаций".


Это было по существу, и он больше ничего не сказал, хотя с большим любопытством посмотрел на письмо в моей руке и, казалось, был более чем склонен возобновить враждебность, с которой мы начали нашу беседу.


Если бы не суббота, да к тому же поздно днем, я бы зашел в магазин мистера Кокса перед сном, но в таком случае я чувствовал себя обязанным подождать до понедельника. Тем временем мне предстояло еще более важное интервью с миссис Десбергер.


Поскольку у меня не было причин думать, что мое посещение какого-либо дома на Девятой улице вызовет подозрение у полиции, я довольно смело поехал туда на следующий день и вместе с Леной вошел в дом миссис Берты Десбергер.


Для этой поездки я оделась просто и надвинула на глаза - и пуховики, которые, я все еще думаю, подобает носить женщине моего возраста, - вуаль в горошек, достаточно плотную, чтобы скрыть черты моего лица, не лишая меня того аспекта благожелательности, который необходим для успеха моей миссии. Лена была одета в свое обычное аккуратное серое платье и выглядела воплощением всех добродетелей.


Большая, хорошо натертая медная табличка на двери была первым признаком респектабельности дома, в который мы собирались войти; и гостиная, когда нас ввели в нее, полностью соответствовала обещанию, данному на пороге. Это было респектабельно, но в убогом вкусе в отношении цветов. Я, обладающий тончайшим вкусом в таких вопросах, в смятении огляделся по сторонам, когда увидел зелень и синеву, малиновый и пурпурный цвета, которые повсюду окружали меня.


Но я не собирался посещать храм искусства, и, решительно закрыв глаза на окружавшее меня великолепие - шерстяное великолепие, вы понимаете, - я со сдержанным ожиданием ждал хозяйку дома.


Вскоре она вошла, одетая в платье в цветочек, которое было воплощением буйства красок, окружавших нас повсюду; но лицо у нее было доброе, и я увидел, что мне не с чем было соперничать ни лукавством, ни чрезмерной проницательностью.


Она увидела карету у дверей и расплылась в улыбке и трепете.


"Вы пришли за бедной девушкой, которая останавливалась здесь несколько дней назад", - начала она, переводя взгляд с моего лица на лицо Лены с таким же вопрошающим видом, который сам по себе показал бы ее полное незнание социальных различий, если бы я не приказал Лене держаться рядом со мной и высоко держать голову, как будто у нее там такое же дело, как и у меня.


"Да, - ответил я, - у нас есть. Лена потеряла родственницу (что было правдой), и, не зная другого способа ее найти, я предложил поместить объявление в газете. Вы, конечно, читали данное описание. Человек, отвечающий на звонок, был в этом доме?"


"Да, она пришла утром восемнадцатого. Я помню это, потому что в тот самый день ушла моя кухарка, а другой у меня пока нет ". Она вздохнула и продолжила. "Я проявил большой интерес к той несчастной молодой женщине - она была вашей сестрой?" Это, с некоторым сомнением, для Лены, на которой, возможно, было слишком мало цветов, чтобы ей подходило.


"Нет, - ответила Лена, - она не была моей сестрой, но ..."


Я немедленно вырвал эти слова у нее изо рта.


"В какое время она пришла сюда и как долго оставалась? Мы очень хотим ее найти. Она назвала вам какое-нибудь имя или сказала, куда направляется?"


"Она сказала, что ее зовут Оливер". (Я подумал об операционной на одежде в прачечной.) "Но я знал, что это не так; и если бы она не выглядела такой скромной, я, возможно, не решился бы взять ее к себе. Но, боже! Я не могу устоять перед девушкой в беде, и она была в беде, если вообще когда-либо была девушка. А потом у нее появились деньги - знаете, в чем была ее проблема?" Это снова к Лене, и с видом одновременно подозрительным и любопытствующим. Но у Лены тоже хорошее лицо, и ее откровенный взгляд сразу обезоружил слабую и добродушную женщину перед нами.


"Я думала", - продолжила она, прежде чем Лена смогла ответить, - "что бы это ни было, ты не имеешь к этому никакого отношения, как и эта леди".


"Нет", - ответила Лена, видя, что я хочу, чтобы говорила она. "И мы не знаем" (что было достаточно правдой, пока говорила Лена) "в чем была ее проблема. Разве она тебе не сказала?"


"Она ничего не сказала. Когда она пришла, она сказала, что хочет побыть со мной немного. Иногда я беру постояльцев... " В тот момент в доме было двадцать человек, если у нее был один. Неужели она думала, что я не могу разглядеть длину ее обеденного стола через щель в двери гостиной? "Я могу заплатить", - сказала она, в чем я не сомневался, потому что ее блузка была очень дорогой; хотя мне показалось, что ее юбка выглядела странно, а ее шляпа - разве я сказал, что на ней была шляпа? Вы, кажется, сомневались в этом факте в своей рекламе. Боже мой! если бы на ней не было шляпы, она бы не добралась до моего коврика в гостиной. Но ее блузка выдавала в ней леди, а затем ее лицо - оно было таким же белым, как ваш носовой платок, мадам, но таким милым - я подумала о лицах Мадонн, которые я видела в католических церквях ".


Я вздрогнул, мысленно комментируя: "Эта женщина похожа на Мадонну!" Но взгляд на комнату вокруг меня успокоил меня. Владелец таких отвратительных диванов и кресел и множества фотографий, стирающих или, скорее, портящих обои на стенах, не мог судить о лицах Мадонны.


"Вы восхищаетесь всем, что хорошо", - предположила я, поскольку миссис Десбергер остановилась, заметив мое движение.


"Да, такова моя натура, мэм. Я люблю прекрасное ", - и она окинула себя наполовину извиняющимся, наполовину гордым взглядом. "Итак, я выслушал девушку и позволил ей сесть в моей гостиной. В то утро она ничего не ела, и хотя она об этом не просила, я пошел заказать ей чашку чая, потому что знал, что без этого она не смогла бы подняться наверх. Ее глаза преследовали меня, когда я выходил из комнаты, и когда я вернулся - я никогда этого не забуду, мэм, - она лежала, вытянувшись на полу, уткнувшись лицом в землю и раскинув руки. Разве это не было ужасно, мэм? Я не удивляюсь, что ты содрогаешься."


Я вздрогнул? Если я и думал, то только потому, что думал о той другой женщине, жертве этой, которую я видел с поднятым лицом и раскинутыми руками в полумраке полузакрытой гостиной мистера Ван Бернама.


"Она выглядела так, как будто была мертва, - продолжила добрая женщина, - но как раз в тот момент, когда я собиралась позвать на помощь, ее пальцы шевельнулись, и я бросилась поднимать ее. Она не была мертва и не падала в обморок; она просто онемела от горя. Что могло с ней случиться? Я задавал себе этот вопрос сотни раз."


Мой рот был очень плотно сжат, но я сжал его еще крепче, потому что соблазн крикнуть: "Она только что совершила убийство!" был велик. Как бы то ни было, ни звука не слетело с моих губ, и добрая женщина, несомненно, считала меня не лучше камня, потому что она повернулась к Лене, пожав плечами, и повторила еще более тоскливо, чем раньше:


"Разве вы не знаете, в чем была ее проблема?"


Но, конечно, бедной Лене нечего было сказать, и женщина продолжила со вздохом:


"Что ж, полагаю, я никогда не узнаю, что так истощило это бедное создание. Но что бы это ни было, это доставило мне достаточно хлопот, хотя я не хочу на это жаловаться, ибо зачем мы здесь, если не для того, чтобы помогать и утешать несчастных. Прошел час, мэм; прошел час, мисс, прежде чем я смог заставить эту бедную девушку заговорить; но когда мне это удалось и я заставил ее выпить чай и съесть кусочек тоста, я почувствовал себя вполне вознагражденным благодарным взглядом, который она мне подарила, и тем, как она вцепилась в мой рукав, когда я попытался оставить ее на минутку. Это был этот рукав, мэм", - объяснила она, поднимая гроздь радужных оборок и лент, которые всего минуту назад выглядели в моих глазах чуть ли не нелепо, но которые в свете доброты владельца несколько утратили свой оскорбительный вид.


"Бедная Мэри!" - пробормотала Лена с тем, что я сочла самым замечательным присутствием духа.


"Какое имя вы сказали?" - воскликнула миссис Десбергер, которой не терпелось узнать все, что можно, о своей покойной таинственной квартирантке.


"Я бы предпочла не называть ее имени", - запротестовала Лена с робким видом, который превосходно соответствовал ее кукольной привлекательности. "Она не сказала вам, что это было, и я не думаю, что должна была".


Молодец для маленькой Лены! И она даже не знала, для кого или чего она играет роль, которую я ей отвел.


"Я думал, ты сказал "Мэри". Но я не буду с вами допытываться. Я не был таким с ней. Но на чем я остановился в своей истории? О, я помог ей заговорить, а потом помог ей подняться по лестнице; но она там пробыла недолго. Когда я вернулся во время ланча - что бы ни случилось, я должен заниматься маркетингом, - я обнаружил ее сидящей за столом, уронив голову на руки. Она плакала, но сейчас ее лицо было совершенно спокойным и почти жестким.


"О, ты хорошая женщина!" - воскликнула она, когда я вошла. "Я хочу поблагодарить вас". Но я бы не позволил ей продолжать тратить подобные слова, и вскоре она говорила совершенно дико: "Я хочу начать новую жизнь. Я хочу вести себя так, как будто у меня никогда не было вчерашнего дня. У меня были проблемы, ошеломляющие проблемы, но я все же добьюсь чего-нибудь от существования. Я буду жить, и для этого я буду работать. У вас есть газета, миссис Десбергер, я хочу взглянуть на объявления?' Я принес ей "Геральд" и отправился председательствовать за мой обеденный стол. Когда я увидел ее снова, она выглядела почти жизнерадостной. "Я нашла именно то, что хотела, - воскликнула она, - место компаньонки. Но я не могу претендовать на это платье, - и она посмотрела на огромные складки своей шелковой блузки так, словно они внушали ей ужас, хотя почему, я не могу себе представить, потому что они были по последнему слову моды и достаточно богаты для дочери миллионера, хотя что касается цветов, я сама люблю поярче. "Не могли бы вы, - она очень робко говорила об этом, - купить мне кое-что, если я дам вам денег?"


"Если есть что-то, что мне нравится больше, чем другое, так это ходить по магазинам, поэтому я выразил готовность оказать ей услугу и в тот же день отправился с небольшой суммой денег, чтобы купить ей кое-что из одежды. Мне бы понравилось больше, если бы она позволила мне самой выбирать - я увидела самую красивую розово-зеленую блузку, - но она была очень настроена на то, что хотела, и поэтому я просто купила ей несколько простых вещей, которые, думаю, одобрили бы даже вы, мэм. Я сам привез их домой, потому что она хотела немедленно подать заявление в заведение, объявление о котором она видела, но, о дорогая, когда я поднялся к ней в комнату ...


"Она ушла?" врывается Лена.


"О нет, но там было такое пятно, и - и я готова заплакать, когда думаю об этом - там, на каминной решетке, были остатки ее красивой шелковой блузки, все дымящееся и испорченное. Она пыталась сжечь его, и ей это тоже удалось. Я не смог вытащить ни кусочка размером с мою ладонь ".


"Но ты получил кое-что из этого!" - выпалила Лена, руководствуясь взглядом, которым я наградил ее.


"Да, лоскутушка, это было так красиво. Думаю, теперь у меня в рабочей корзинке есть кое-что."


"О, достань это для меня", - настаивала Лена. "Я хочу, чтобы это запомнилось ей".


"Моя рабочая корзина здесь". И, подойдя к своего рода этажерке, уставленной тысячью безделушек, купленных на распродажах, она открыла маленький шкафчик и достала корзинку, из которой вскоре вытащила маленький квадратик шелка. Оно было, по ее словам, богатейшей ткани и, как я нисколько не сомневался, являлось частью платья, которое носила миссис Ван Бернам из Хаддама.


"Да, это было ее", - сказала Лена, прочитав выражение моего лица, и очень осторожно убрала обрывок в карман.


"Ну, я бы дала ей пять долларов за эту блузку", - с сожалением пробормотала миссис Десбергер. "Но такие девушки, как она, такие расточительные".


"И она ушла в тот день?" - Спросила я, видя, что этой женщине было трудно оторвать свои мысли от этой желанной статьи.


"Да, мэм. Было поздно, и у меня было мало надежд на то, что она добьется желаемого. Но она обещала вернуться, если не вернется; и поскольку она не вернулась, я решил, что она добилась большего успеха, чем я ожидал ".


"И разве вы не знаете, куда она пошла? Она тебе вообще не доверяла?"


"Нет; но поскольку в тот день в "Геральд" было всего три объявления о поиске компаньонки, найти ее будет несложно. Хотели бы вы увидеть эти рекламные объявления? Я сохранил их из любопытства ".


Я согласился, как вы можете себе представить, и она сразу же принесла нам вырезки. Две из них я прочел без эмоций, но от третьей у меня чуть не перехватило дыхание. Это было объявление о поиске компаньонки, привыкшей к пишущей машинке и обладающей некоторым вкусом в пошиве одежды, и в нем был указан адрес мисс Олторп.


Если бы эта женщина, погрязшая в страданиях и омраченная преступлениями, должна была быть там!


Поскольку я не буду снова упоминать миссис Десбергер в течение некоторого времени, я скажу здесь, что при первой представившейся возможности я отправил Лену в магазины с заказами на покупку и отправил миссис Десбергер самую уродливую и щегольскую шелковую блузку, которую можно было найти на Шестой авеню; и поскольку по возвращении ямочки на щеках Лены были более чем обычно заметны, я не сомневаюсь, что она выбрала ту, которая соответствовала вкусу и согревала тело уважаемой женщины, чья добрая натура произвел на меня такое благоприятное впечатление.


XXIII РУТ ОЛИВЕР


От миссис Десбергер я немедленно поехал к мисс Олторп, чтобы сразу убедиться в присутствии там несчастной беглянки, которую я выслеживал.


Шесть часов вечера в воскресенье - неподходящее время для визитов в дом молодой леди, особенно если у этой леди есть любовник, который имеет привычку пить чай с семьей. Но я был в настроении нарушить все правила и даже забыть о правах влюбленных. Кроме того, женщине моего склада многое прощается, особенно такой здравомыслящей и дружелюбной, как мисс Олторп.


То, что я не ошибся в своих расчетах, было очевидно из приветствия, которое я получил. Мисс Олторп выступила вперед так любезно и без особого удивления, как только можно было ожидать при данных обстоятельствах, и на мгновение я был так тронут ее красотой и неподдельным очарованием ее манер, что забыл о своем поручении и думал только об удовольствии познакомиться с леди, которая вполне соответствует стандарту, который человек втайне установил для себя. Конечно, она намного моложе меня - некоторые говорят, что ей всего двадцать три; но леди есть леди в любом возрасте, и Элла Олторп могла бы стать образцом для женщины гораздо старше меня.


Комната, в которой мы сидели, была большой, и, хотя я могла слышать голос мистера Стоуна в соседней квартире, я не побоялась затронуть тему, которую я пришла обсудить.


"Вам может показаться странным это вторжение, - начал я, - но, насколько я помню, несколько дней назад вы дали объявление о поиске молодой леди-компаньонки. Вам подошел костюм, мисс Олторп?"


"О да, со мной молодой человек, который мне очень нравится".


"О, вы обеспечены! Ты ее знаешь?"


"Нет, она незнакомка, и более того, она не принесла с собой рекомендаций. Но ее внешность настолько привлекательна, и ее желание попасть в это место было так велико, что я согласился попробовать ее. И она очень хороша, бедняжка! действительно, очень удовлетворительно!"


А, вот и возможность задать вопросы. Не проявляя особого рвения, но и с должным интересом, я с улыбкой заметил:


"Никого нельзя назвать бедным лонгом, кто остается под вашей крышей, мисс Олторп. Но, возможно, она потеряла друзей; так много милых девушек предоставлены сами себе из-за смерти родственников?"


"Она не носит траура; но из-за всего этого у нее большие неприятности. Но это не может вас заинтересовать, мисс Баттеруорт; есть ли у вас какой-нибудь протеже, которого вы хотели бы рекомендовать на эту должность?"


Я услышал ее, но ответил не сразу. На самом деле, я думал, как действовать дальше. Должен ли я посвятить ее в свою тайну или мне следует продолжить в той двусмысленной манере, в которой я начал. Увидев ее улыбку, я осознал неловкое молчание.


"Простите меня, - сказал я, возвращаясь к своим лучшим манерам, - но я хочу сказать кое-что, что может показаться вам странным".


"О нет", - сказала она.


"Меня интересует девушка, с которой ты подружился, и по совершенно иным причинам, чем те, которые ты предполагаешь. Я боюсь - у меня есть веские причины опасаться, - что она не просто тот человек, которого вы хотели бы приютить под своей крышей ".


"Действительно! Почему, что ты знаешь о ней? Что-нибудь плохое, мисс Баттеруорт?"


Я покачал головой и попросил ее сначала рассказать мне, как выглядела девушка и при каких обстоятельствах она к ней попала; ибо я не хотел допустить ошибки относительно ее тождества с человеком, которого я разыскивал.


"Она милая девушка", - был ответ, который я получил; "не красавица, но интересная по выражению лица и манерам. У нее каштановые волосы", - я вздрогнула, - "карие глаза и рот, который был бы прекрасен, если бы он когда-нибудь улыбался. На самом деле, она очень привлекательна и так похожа на леди, что я захотел сделать из нее компаньонку. Но, несмотря на то, что она внимательно относится ко всем своим обязанностям и явно благодарна мне за приют, который я ей дал, она проявляет так мало желания к компании или беседе, что я в последний день или около того воздерживался от того, чтобы уговаривать ее вообще говорить. Но вы спросили меня, при каких обстоятельствах она пришла ко мне?"


"Да, в какой день и в какое время суток? Была ли она хорошо одета, или ее одежда выглядела поношенной?"


"Она пришла в тот самый день, который я объявил; восемнадцатого - да, это было восемнадцатое число этого месяца; и она была одета, насколько я заметил, очень опрятно. Действительно, ее одежда казалась новой. Они должны были быть, потому что она ничего не взяла с собой, кроме того, что было в маленькой сумочке."


"Тоже новенькие?" Я предложил.


"Весьма вероятно; я не наблюдал".


"О, мисс Олторп!" Я воскликнул, на этот раз со значительной горячностью: "Я боюсь, или, скорее, я надеюсь, что она та женщина, которую я хочу".


"Ты хочешь!"


"Да, я; но я пока не могу сказать вам, для чего. Я должен быть уверен, потому что я не стал бы подвергать невинного человека подозрениям больше, чем вы ".


"Подозрение! Значит, она нечестна? Это обеспокоило бы меня, мисс Баттеруорт, потому что дом сейчас полон, как вы знаете, свадебных подарков, и - Но я не могу поверить в такое с ее стороны. У нее есть какая-то другая вина, менее презренная и унижающая достоинство ".


"Я не говорю, что у нее есть какие-то недостатки; я только сказал, что боялся. Под каким именем она известна?"


"Оливер; Рут Оливер".


Я снова подумал об операционной на одежде в прачечной.


"Хотел бы я ее увидеть", - рискнул я. "Я бы все отдал за то, чтобы незаметно взглянуть на ее лицо".


"Я не знаю, как я смогу это сделать; она очень застенчива и никогда не показывается перед домом. Она даже ужинает в своей комнате, выпросив эту привилегию до тех пор, пока я не выйду замуж и домашнее хозяйство не будет устроено на новой основе. Но ты можешь пойти со мной в ее комнату. Если с ней все в порядке, она не может возражать против посетителя; а если нет, мне было бы полезно узнать об этом сразу."


"Конечно", - сказал я и встал, чтобы последовать за ней, прокручивая в уме, как я должен отчитаться перед этой молодой женщиной за свое вторжение. Я только что пришел к тому, что считал разумным выводом, когда мисс Олторп, наклонившись ко мне, сказала с искренней порывистостью, за которую я не мог не восхищаться ею:


"Девушка очень нервничает, она выглядит и ведет себя как человек, перенесший какое-то ужасное потрясение. Не пугайте ее, мисс Баттеруорт, и не обвиняйте ее в чем-то неправильном слишком внезапно. Возможно, она невиновна, а возможно, если она и не невиновна, то ее толкнули на путь зла очень сильные искушения. Мне жаль ее, независимо от того, просто ли она несчастна или глубоко раскаивается. Потому что я никогда не видел более милого лица или глаз с такой безграничной глубиной страдания в них ".


Именно то, что сказала миссис Десбергер! Странно, но я начал испытывать определенную симпатию к несчастному существу, за которым охотился.


"Я буду осторожен", - сказал я. "Я просто хочу убедиться, что это та самая девушка, о которой я слышал в последний раз от миссис Десбергер".


Мисс Олторп, которая была уже на полпути вверх по роскошной лестнице, делающей ее дом одним из самых замечательных в городе, обернулась и бросила на меня быстрый взгляд через плечо.


"Я не знаю миссис Десбергер", - заметила она.


Я улыбнулся. Думала ли она, что миссис Десбергер в обществе?


В конце верхнего коридора мы остановились.


"Это дверь", - прошептала мисс Олторп. "Пожалуй, мне лучше зайти первым и посмотреть, готова ли она к компании".


Я был рад, что она это сделала, потому что чувствовал, что мне нужно подготовиться к встрече с этой молодой девушкой, над которой, в моем сознании, висело ужасное подозрение в убийстве.


Но время между стуком мисс Олторп и ее появлением, каким бы коротким оно ни было, было больше, чем то, что прошло между ее заходом и поспешным возвращением.


"Ты можешь исполнить свое желание", - сказала она. "Она лежит на своей кровати и спит, и вы можете видеть ее, оставаясь незамеченным. Но, - взмолилась она, страстно сжимая мою руку, что свидетельствовало о ее теплой натуре, - не кажется ли вам, что это немного похоже на то, чтобы воспользоваться ею?


"Обстоятельства оправдывают это в данном случае", - ответила я, восхищаясь внимательностью моей хозяйки, но не думая, что стоит подражать ей. И без особых церемоний я толкнул дверь и вошел в комнату так называемой Рут Оливер.


Тишина, которая встретила меня, хотя и не более того, чего я имел основания ожидать, повергла меня в первое потрясение, а юная фигурка, распростертая на ложе изысканной белизны, - во второе. Все во мне было таким умиротворяющим, а нежный бело-голубой цвет комнаты так свидетельствовал о невинности и покое, что мои ноги инстинктивно более мягко ступали по полированному полу и остановились, когда они все-таки остановились, перед этой тускло накрытой кроватью, с чем-то вроде нерешительности в их обычно решительной поступи.


Лицо обитательницы той кровати, которое я теперь мог ясно видеть, возможно, оказало влияние на создание этого эффекта. Он был так полон здоровья, и в то же время так измучен неприятностями. Не зная, была ли мисс Олторп позади меня или нет, но слишком сосредоточенный на спящей девушке, чтобы беспокоиться, я склонился над полуотвернутым лицом и внимательно изучил его.


Они действительно были похожи на Мадонну, чего я никак не ожидал, несмотря на полученные мной заверения на этот счет, и, хотя были искажены страданием, вполне объясняли интерес, проявленный к ней добросердечной миссис Десбергер и культурной мисс Олторп.


Возмущенный этой красотой, которая так плохо соответствовала характеру женщины, обладавшей ею, я наклонился ближе, ища какой-то изъян в ее привлекательности, когда увидел, что борьба и страдание, видимые в выражении ее лица, были вызваны каким-то сном, который ей приснился.


Тронутый, даже против своей воли, трогательным видом ее дрожащих век и шевелящихся губ, я собирался разбудить ее, когда меня остановило нежное прикосновение мисс Олторп к моему плечу.


"Это та девушка, которую вы ищете?"


Я быстро оглядела комнату, и мой взгляд остановился на маленькой синей подушечке для булавок на бюро из атласного дерева.


"Это ты положил туда эти булавки?" - Спросила я, указывая на дюжину или больше черных булавок, сгруппированных в одном углу.


"Я этого не делал, нет; и я сомневаюсь, что это сделал Крессенз. Почему?"


Я вытащил маленькую черную булавку из своего пояса, где я ее надежно закрепил, и, положив ее на подушку, сравнил с теми, что я видел. Они были идентичны.


"Мелочь, - решил я про себя, - но она указывает в правильном направлении"; затем, отвечая мисс Олторп, добавил вслух: "Боюсь, что так оно и есть. По крайней мере, я пока не вижу причин сомневаться в этом. Но я должен убедиться. Вы позволите мне разбудить ее?"


"О, это кажется жестоким! Она и так достаточно страдает. Посмотрите, как она изворачивается!"


"Мне кажется, будет милосердием пробудить ее от снов, полных боли и неприятностей".


"Возможно, но я оставлю вас одних заниматься этим. Что ты ей скажешь? Чем объяснить ваше вторжение?"


"О, я найду средства, и они тоже не будут слишком жестокими. Вам лучше отойти к бюро и послушать. Я думаю, что предпочел бы не брать на себя ответственность за расследование этого дела в одиночку ".


Мисс Олторп, не понимая моих колебаний и лишь наполовину поняв мое поручение, с сомнением посмотрела на меня, но отступила к месту, которое я упомянул, и то ли это был шелест ее шелкового платья, то ли сон девушки, за которой мы наблюдали, достиг своего апогея, в распростертой передо мной фигуре произошло мгновенное движение, и в следующий момент она с криком всплеснула руками.


"О, как я могу прикоснуться к ней! Она мертва, а я никогда не прикасался к мертвому телу ".


Я откинулся назад, тяжело дыша, и глаза мисс Олторп, встретившись с моими, потемнели от ужаса. На самом деле она сама собиралась закричать, но я сделал повелительный жест, и она просто отпрянула еще дальше к двери.


Тем временем я наклонился вперед и положил руку на дрожащую фигуру передо мной.


"Мисс Оливер, - сказал я, - прошу вас, придите в себя. У меня для вас сообщение от миссис Десбергер."


Она повернула голову, посмотрела на меня как на человека в оцепенении, затем медленно пошевелилась и села.


"Кто вы?" - спросила она, осматривая меня и пространство вокруг себя глазами, которые, казалось, ничего не замечали, пока не остановились на фигуре мисс Олторп, стоящей в позе, выражающей смесь стыда и сочувствия, у полуоткрытой двери.


"О, мисс Олторп!" - взмолилась она. "Прошу вас, извините меня. Я не знал, что я тебе нужен. Я спал ".


"Именно эта леди хочет вас видеть", - ответила мисс Олторп. "Она мой друг, которому ты можешь довериться".


"Признайся!" Это было слово, которое ее взбодрило. Она побагровела, и в ее глазах, когда она посмотрела в мою сторону, были видны ужас и удивление. "Почему ты думаешь, что мне было что рассказывать? Если бы я это сделал, я бы не прошел мимо вас, мисс Олторп, ради другого."


В ее голосе были слезы, и мне пришлось вспомнить о жертве, которую только что похоронили в Вудлон, чтобы не проявить к этой женщине гораздо больше сострадания, чем она по праву заслуживала. У нее был магнетический голос и притягательное присутствие, но это не причина, по которой я должен забывать о том, что она сделала.


"Никто не просит вашего доверия, - запротестовал я, - хотя, возможно, вам не повредит принимать друга, когда вы можете его завести. Я просто хочу, как я уже говорил ранее, передать вам послание от миссис Десбергер, под крышей которой вы останавливались, прежде чем приехать сюда."


"Я вам обязана", - ответила она, поднимаясь на ноги и сильно дрожа. "Миссис Десбергер - добрая женщина; чего она хочет от меня?"


Итак, я был на правильном пути; она признала миссис Десбергер.


"Ничего, кроме как вернуть вам это. Он выпал у тебя из кармана, когда ты одевался ". И я протянула ей маленькую красную подушечку для булавок, которую взяла из гостиной Ван Бернамов.


Она посмотрела на это, резко отпрянула назад и с трудом удержалась от того, чтобы показать всю глубину своих чувств.


"Я ничего об этом не знаю. Это не мое, я этого не знаю!" И ее волосы зашевелились на лбу, когда она посмотрела на маленький предмет, лежащий на моей ладони, доказывая мне, что она снова увидела перед собой все ужасы дома, из которого он был взят.


"Кто ты?" - внезапно потребовала она ответа, отрывая взгляд от этой простой маленькой подушки и дико уставившись мне в лицо. "Миссис Десбергер никогда не присылала мне этого. Я...


"Вы правы, что остановились на этом", - вмешался я, а затем сделал паузу, чувствуя, что создал ситуацию, с которой едва ли знал, как справиться.


Мгновенная пауза, которую она себе дала, казалось, вернула ей самообладание. Оставив меня, она направилась к мисс Олторп.


"Я не знаю, кто эта леди, - сказала она, - или что может означать ее поручение здесь со мной. Но я надеюсь, что ничто не заставит меня покинуть этот дом, который является моим единственным убежищем ".


Мисс Олторп, слишком сильно предубежденная в пользу этой девушки, чтобы равнодушно выслушать это обращение, несмотря на демонстрацию вины, с которой она встретила мою атаку, слабо улыбнулась, отвечая:


"Ничто, кроме самых веских причин, не заставило бы меня расстаться с тобой сейчас. Если есть такие причины, вы избавите меня от необходимости их использовать. Я думаю, что пока могу доверять вам, мисс Оливер."


Ответа не последовало; молодая девушка выглядела так, как будто не могла говорить.


"Есть ли какие-либо причины, по которым я не должен удерживать вас в своем доме, мисс Оливер?" нежная хозяйка многих миллионов продолжила. "Если таковые и есть, я знаю, ты не захочешь оставаться, если учесть, как близок день моей свадьбы и насколько мой разум не должен быть обеспокоен никакими заботами, не относящимися к моей свадьбе".


И все же девушка молчала, хотя ее губы слегка шевелились, как будто она заговорила бы, если бы могла.


"Но, возможно, вам просто не повезло", - предположила мисс Олторп с почти ангельским выражением жалости. - Я не часто вижу ангелов в женщинах. "Если это так, Боже упаси вас покинуть мою защиту или мой дом. Что скажете, мисс Оливер?"


"Что ты Божий посланник ко мне", - вырвалось у другой, как будто у нее внезапно развязался язык. "Это несчастье, а не порочность, привело меня к вашим дверям; и что у меня нет причин покидать вас, если только мои тайные страдания не сделают мое присутствие для вас нежелательным".


Было ли это разговором легкомысленной женщины, застигнутой врасплох в сетях ужасного преступления? Если это так, то она была более совершенной актрисой, чем мы могли ожидать, даже судя по ее собственным словам, сказанным мужу, испытывавшему отвращение.


"Вы выглядите как человек, привыкший говорить правду", - продолжила мисс Олторп. "Вам не кажется, что вы совершили какую-то ошибку, мисс Баттеруорт?" - спросила она, подходя ко мне с простодушной улыбкой.


Я забыл предупредить ее, чтобы она не использовала мое имя, и когда оно сорвалось с ее губ, я посмотрел и увидел, как ее несчастная спутница с криком отшатнулась от меня.


Но, как ни странно, она не проявила никаких эмоций, и, видя это, я стал относиться к ней с еще большим недоверием, чем когда-либо; поскольку то, что она без видимого интереса услышала имя главного свидетеля дознания, проводившегося над останками женщины, к смерти которой она была более или менее глубоко причастна, свидетельствовало о двуличии, которое ассоциируется только с чувством вины или крайней простотой характера. И она не была простой, о чем красноречиво свидетельствовал малейший взгляд ее глубоких глаз.


Поэтому, осознав, что открытые меры не годятся для этой женщины, я сразу изменил свое поведение и, отвечая мисс Олторп любезной улыбкой, заметил с видом внезапной убежденности:


"Возможно, я допустил какую-то ошибку. Слова мисс Оливер звучат очень простодушно, и я склонен, если вы готовы, поверить ей на слово. В этом мире так легко делать ложные выводы." И я положил подушечку для булавок обратно в карман с видом человека, который покончил с этим делом, что, казалось, произвело впечатление на молодую женщину, потому что она слегка улыбнулась, показав при этом ряд великолепных зубов.


"Позвольте мне извиниться, - продолжил я, - если я вторгся к мисс Оливер против ее воли". И, окинув одним всеобъемлющим взглядом комнату, которая охватила все, что было видно из ее простого гардероба и скромных вещей, я направился к выходу. Мисс Олторп немедленно последовала за ними.


"Это гораздо более серьезное дело, чем я заставил вас предположить", - доверительно сообщил я ей, как только мы оказались на достаточном расстоянии от двери мисс Оливер. "Если она та, за кого я ее принимаю, она подпадает под действие закона, и полиция должна быть уведомлена о ее местонахождении".


"Значит, она украла?"


"Ее вина очень серьезна", - ответил я.


Мисс Олторп, глубоко встревоженная, огляделась вокруг, словно ища совета. Я, который мог бы дать ей это, не сделал ни малейшего движения, чтобы привлечь ее внимание к себе, но спокойно ждал ее собственного решения по этому вопросу.


"Я бы хотела, чтобы вы позволили мне проконсультироваться с мистером Стоуном", - отважилась она наконец. "Я думаю, его суждение могло бы нам помочь".


"Я бы предпочел никого не посвящать в нашу тайну, особенно мужчину. Он будет заботиться только о вашем благополучии, а не о ее."


Я не считал себя обязанным признавать, что работа, которой я занимался, не могла быть выполнена кем-либо из представителей мужского пола без ущерба для моего триумфа над мистером Грайсом.


"Мистер Стоун очень справедлив, - заметила она, - но он может быть предвзят в вопросах такого рода. Какой выход вы видите из создавшегося положения?"


"Только это. Чтобы сразу и безошибочно установить, является ли она тем человеком, который унес определенные предметы из дома моего друга. Если это так, то в ее комнате или при ней будут какие-то доказательства этого факта. Я полагаю, она никуда не выходила?"


"Нет, с тех пор как она вошла в дом".


"И по большей части оставалась в своей собственной квартире?"


"Всегда, за исключением тех случаев, когда я призывал ее к себе на помощь".


"Тогда то, что я хочу знать, я смогу узнать там. Но как я могу проводить свои расследования, не оскорбляя?"


"Что вы хотите знать, мисс Баттеруорт?"


"Хранится ли у нее с полдюжины колец значительной ценности".


"О! она так легко могла прятать кольца ".


"Она действительно их скрывает; я сомневаюсь в этом не больше, чем в том, что нахожусь здесь; но я должен знать это, прежде чем почувствую себя готовым привлечь к ней внимание полиции".


"Да, мы оба должны это знать. Бедная девочка! бедная девочка! быть подозреваемым в преступлении! Как велико, должно быть, было ее искушение!"


"Я могу разобраться с этим делом, мисс Олторп, если вы доверите его мне".


"Каким образом, мисс Баттеруорт?"


"Девочка больна; позвольте мне позаботиться о ней".


"Действительно болен?"


"Да, или будет так до утра. В ее венах течет лихорадка; она сильно беспокоилась. О, я буду добр к ней ".


Это в ответ на недоверчивый взгляд мисс Олторп.


"Вы поставили передо мной сложную задачу", - заметила эта дама после минутного раздумья. "Но все, что угодно, кажется лучше, чем отослать ее прочь или вызвать полицию. Но ты думаешь, она позволит тебе войти в ее комнату?"


"Я думаю, что да; если у нее поднимется температура, она многого не заметит из того, что с ней происходит, а я думаю, что она будет усиливаться; я видел достаточно болезней, чтобы быть кем-то вроде судьи".


"И вы будете обыскивать ее, пока она без сознания?"


"Не смотрите так испуганно, мисс Олторп. Я обещал вам, что не буду беспокоить ее. Возможно, ей понадобится помощь, чтобы добраться до постели. Пока я даю ей это, я могу судить, есть ли что-нибудь скрытое при ней ".


"Да, возможно".


"В любом случае, мы будем знать больше, чем сейчас. Могу я рискнуть, мисс Олторп?"


"Я не могу сказать "Нет", - последовал неуверенный ответ. - Вы, кажется, говорите очень серьезно".


"И я говорю серьезно. У меня есть причины для существования; уважение к тебе - одна из них ".


"Я в этом не сомневаюсь. А теперь не спуститесь ли вы к ужину, мисс Баттеруорт?"


"Нет", - ответил я. "Мой долг здесь. Только передайте Лене, что она должна ехать домой и присматривать за моим домом в мое отсутствие. Я ни в чем не буду нуждаться, так что не беспокойся обо мне. Присоединяйся к своему возлюбленному прямо сейчас, дорогая; и не думай больше об этой самозваной мисс Оливер или о том, что я собираюсь сделать в ее комнате ".


XXIV КАРТОЧНЫЙ ДОМИК


Я не сразу вернулся к своему пациенту. Я подождал, пока ей подадут ужин. Затем я взяла поднос и, убедившись по выражению лица девушки, которая его принесла, что мисс Олторп достаточно объяснила мое присутствие в ее доме, чтобы я могла чувствовать себя непринужденно в присутствии ее слуг, я внесла приготовленное ею изысканное угощение и поставила его на стол.


Бедная женщина стояла там, где мы ее оставили; но вся ее фигура выражала томность, и она более чем прислонилась к столбику кровати позади нее. Когда я поднял глаза от подноса и встретился с ней взглядом, она вздрогнула и, казалось, попыталась понять, кто я такой и что делаю в ее комнате. Мои предчувствия в отношении нее были обоснованы. У нее была сильная лихорадка, и она уже более чем наполовину забывала об окружающем.


Подойдя к ней, я заговорил так мягко, как только мог, потому что ее плачевное состояние привлекло меня, несмотря на мои вполне обоснованные предубеждения против нее; и видя, что она становится неспособной отвечать, я уложил ее на кровать и начал раздевать.


Я наполовину ожидал, что она отшатнется от этого или, по крайней мере, изобразит какую-то тревогу, но она подчинилась моей помощи почти с благодарностью и не уклонялась и не расспрашивала меня, пока я не положил руки на ее туфли. Затем она действительно задрожала и отдернула ноги с таким видом ужаса, что я был вынужден прекратить свои усилия, иначе она впадет в буйный бред.


Это убедило меня в том, что передо мной Луиза Ван Бернам. Шрам, о котором так много говорилось в газетах, всегда будет присутствовать в мыслях этой женщины как отличительный знак, по которому ее могли узнать, и хотя в этот момент она была на грани потери сознания, инстинкт самосохранения все еще оставался в достаточной силе, чтобы побудить ее предпринять это усилие, чтобы защитить себя от разоблачения.


Я сказал мисс Олторп, что моей главной причиной вторжения к мисс Оливер было выяснить, были ли у нее определенные кольца, предположительно снятые с моей подруги; и хотя это было в какой-то мере правдой - кольца были важным фактором в доказательствах, которые я собирал против нее, - я не так стремился искать их в данный момент, чтобы обнаружить шрам, который сразу разрешил бы вопрос о ее личности.


Когда она так яростно отстранилась от меня, я понял, что мне больше не нужно искать требуемые доказательства, и я мог посвятить себя тому, чтобы сделать так, чтобы ей было удобно. Итак, я промыл ее виски, которые теперь пульсировали от жара, и вскоре с удовлетворением увидел, как она погрузилась в глубокий и беспокойный сон. Затем я снова попытался стянуть с нее туфли, но ее вздрогнувший вид и вырвавшийся у нее сдавленный крик предупредили меня, что я должен подождать еще, прежде чем удовлетворить свое любопытство; поэтому я сразу же отказался и из чистого сострадания оставил ее извлекать то, что возможно, из летаргии, в которую она впала.


Проголодавшись или, по крайней мере, почувствовав необходимость перекусить, чтобы снять усталость ночи, я сел за стол и попробовал кое-что из деликатесов, которыми меня любезно снабдила мисс Олторп. После чего я составил список предметов, необходимых для надлежащего ухода за пациенткой, которая так странно попала в мои руки, а затем, чувствуя, что наконец-то имею право проявить чистое любопытство, я обратил свое внимание на одежду, которую забрал у самозваной мисс Оливер.


Платье было простым серым, а юбки и нижнее белье полностью белыми. Но последний был из тончайшей ткани и убедил меня, прежде чем я успел на них хотя бы мельком взглянуть, что они принадлежали жене Говарда Ван Бернама. Ибо, помимо изысканного качества материала, по краям полос и рукавов были видны следы швов и прилипшие нити кружев там, где была оторвана отделка, и особенно в одном изделии были такие вытачки, какие, как вы видите, бывают только у французских рукодельниц.


Это, вместе с тем, что было раньше, было достаточным доказательством того, что я на правильном пути, и после того, как Крессензе пришел и ушел с подносом и все стихло в этой отдаленной части дома, я рискнул открыть дверцу шкафа в ногах кровати. Внутри висела коричневая шелковая юбка, а в кармане этой юбки я нашла сумочку, такую яркую и дорогую, что исчезли все сомнения в том, что она принадлежит роскошной жене Говарда.


В этом кошельке было несколько купюр на сумму около пятнадцати долларов, но без сдачи и без записок, что последнее казалось жалким. Вернув сумочку на место, а юбку на крючок, я тихо вернулась к кровати и осмотрела свою пациентку еще тщательнее, чем делала это раньше. Она спала и тяжело дышала, но даже при этом недостатке в ее лице была своя привлекательность, привлекательность, которая, очевидно, более или менее влияла на мужчин, и которая, возможно, по той причине, что в моей натуре есть что-то мужское, как я обнаружил, более или менее влияет на меня, несмотря на мою ненависть к интригующим персонажам.


Однако я приехал изучать не ее красоту, а ее волосы, цвет лица и руки. Первая была смуглой, цвета той самой пряди, которую, как я помнил, я видел в руках присяжных на дознании; и ее кожа, там, где ее не покраснела от лихорадки, была белой и гладкой. Как и ее руки, и все же это были не женские руки. Это я заметил, когда впервые увидел ее. Следов от колец, которые она больше не носила, было недостаточно, чтобы скрыть от меня тот факт, что ее пальцам не хватало характерной формы и изящества, скажем, мисс Олторп или даже мисс Ван Бернам; и хотя я не возражаю против этого, поскольку мне самому нравятся сильные, умелые руки, они помогли мне понять лицо, которое в противном случае выглядело бы слишком одухотворенным для женщины с таким раздражительным и самодовольным характером, как у Луизы Ван Бернам. На это невинное и привлекательное выражение лица она променяла свою короткую и не слишком счастливую карьеру. И, отмечая это, я вспомнил фразу из показаний мисс Фергюсон, в которой она ссылалась на конфиденциальное замечание миссис Ван Бернам своему мужу о власти, которую она проявляла над людьми, когда умоляюще поднимала на них глаза. "Разве я не хорошенькая, - сказала она, - когда я в беде и смотрю вот так?" Это было предложение коварной женщины, но из того, что я видел и продолжаю видеть в женщине передо мной, я мог представить картину, которую она таким образом создала, и я не думаю, что она переоценила его эффект.


Отойдя от нее еще раз, я совершил экскурсию по комнате. Ничто не ускользало от моих глаз; ничто не было слишком маленьким, чтобы привлечь мое внимание. Но хотя я не увидел ничего, что могло бы поколебать мою уверенность в выводах, к которым я пришел, я увидел лишь немногое, что могло бы их подтвердить. В этом не было ничего странного, поскольку, кроме нескольких предметов туалета и вязания на полке, у нее, похоже, не было никаких вещей; все остальное на виду явно принадлежало мисс Олторп. Даже ящики бюро были пусты, а в ее сумке, найденной под маленьким столиком, не было ничего, кроме заколки для волос, хотя я обыскал ее внутри и снаружи в поисках колец, которые, я был уверен, у нее были с собой, даже если она не осмеливалась их надеть.


Когда все места были исчерпаны, я сел и начал размышлять о том, что ждет это бедное существо, чье бегство и огромные усилия, которые она приложила для сокрытия, слишком убедительно доказали роковую роль, которую она сыграла в преступлении, за которое был арестован ее муж. Я добрался до предъявления ей обвинения в магистрате и уже представлял ее лицо с мольбой, которую мог бы вызвать подобный случай, когда раздался тихий стук в дверь, и мисс Олторп снова вошла.


Она только что пожелала спокойной ночи своему возлюбленному, и ее лицо напомнило мне то время, когда мои собственные щеки были круглыми, а глаза блестели и - Хорошо! что толку зацикливаться на делах, так долго преданных забвению! Женщине-деве, такой независимой, как я, не нужно завидовать сомнительному благословению мужа. Я выбрала быть независимой, и я такая, и что еще об этом можно сказать? Прошу прощения за отступление.


"Мисс Оливер лучше?" - спросила мисс Олторп. "и вы нашли ..."


Я предупреждающе поднимаю палец. Из всех вещей было наиболее необходимо, чтобы больная женщина не знала о моей настоящей причине пребывания там.


"Она спит", - тихо ответил я, - "и я думаю, что выяснил, что с ней не так".


Мисс Олторп, казалось, поняла. Она бросила озабоченный взгляд на кровать, а затем повернулась ко мне.


"Я не могу отдыхать, - сказала она, - и посижу с вами немного, если вы не возражаете".


Я остро почувствовал подразумеваемый комплимент.


"Вы не можете оказать мне большей услуги", - ответил я.


Она придвинула мягкое кресло. "Это для тебя", - она улыбнулась и села в маленькое низкое кресло-качалку рядом со мной.


Но она не заговорила. Ее мысли, казалось, вернулись к какому-то очень близкому и милому воспоминанию, потому что она мягко улыбнулась сама себе и выглядела такой глубоко счастливой, что я не удержался и сказал:


"Это восхитительные дни для вас, мисс Олторп".


Она тихо вздохнула - как много может рассказать вздох!- и радостно посмотрел на меня. Я думаю, она была рада, что я заговорил. Даже у таких сдержанных натур, как у нее, бывают моменты слабости, а у нее не было матери или сестры, к которым можно было бы обратиться.


"Да, - ответила она, - я очень счастлива; счастливее, чем большинство девушек, я думаю, незадолго до замужества. Это такое откровение для меня - эта преданность и восхищение от того, кого я люблю. У меня было так мало этого в моей жизни. Мой отец...


Она остановилась; я знал, почему она остановилась. Я ободряюще посмотрела на нее.


"Люди всегда беспокоились о моем счастье и предостерегали меня от брака с тех пор, как я была достаточно взрослой, чтобы понимать разницу между бедностью и богатством. Прежде чем я избавилась от коротких платьев, меня предостерегали от искателей удачи. Это был плохой совет; он всю жизнь стоял на пути к моему счастью, сделал меня недоверчивой и неестественно замкнутой. Но теперь - ах, мисс Баттеруорт, мистер Стоун такой достойный человек, такой блестящий и вызывающий всеобщее восхищение, что все мои сомнения в мужественности и бескорыстии исчезли как по волшебству. Я безоговорочно доверяю ему, и - не слишком ли свободно я говорю? Вы возражаете против такой конфиденциальности, как эта?"


"Наоборот", - ответил я. Мне так понравилась мисс Олторп, и я так полностью согласился с ее мнением об этом человеке, что мне было по-настоящему приятно слышать, как она говорит так безоговорочно.


"Мы не глупая пара", - продолжала она, согреваясь очарованием своей темы, пока не стала выглядеть красивой в полумраке, отбрасываемом на нее лампой с абажуром. "Мы интересуемся людьми и вещами и получаем половину нашего удовольствия от совершенной конгениальности наших натур. Мистер Стоун бросил свой клуб и все свои холостяцкие занятия с тех пор, как познакомился со мной, и ..."


О любовь, если когда-либо в моей жизни я презирал тебя, я не презирал тебя тогда! Взгляд, с которым она закончила это предложение, тронул бы циника.


"Прости меня", - молилась она. "Это первый раз, когда я излил свое сердце кому-либо моего пола. Для вас это, должно быть, звучит странно, но пока я это делал, это казалось естественным, потому что вы выглядели так, как будто могли понять ".


Это для меня, для меня, Амелии Баттеруорт, о которой люди говорили, что во мне не больше сентиментальности, чем в деревянной статуе. Я посмотрел на нее с признательностью, и она, слегка покраснев, прошептала восхитительным тоном, в котором смешались застенчивость и гордость:


"Осталось всего две недели, и у меня будет кто-то, кто встанет между мной и миром. Вы никогда ни в ком не нуждались, мисс Баттеруорт, потому что вы не боитесь мира, но это внушает мне благоговейный трепет и беспокоит меня, и все мое сердце светится мыслью, что я больше не буду одинок в своих печалях или радостях, в своих недоумениях или сомнениях. Виноват ли я в том, что предвкушал это с таким счастьем?"


Я вздохнул. Это был менее красноречивый вздох, чем у нее, но он был отчетливым, и в нем было отчетливое эхо. Подняв глаза, поскольку я сидел лицом к кровати, я был поражен, увидев, что моя пациентка наклонилась к нам со своих подушек и смотрит на нас глазами, слишком пустыми для слез, но наполненными непостижимым горем и тоской.


Она слышала эти разговоры о любви, она, покинутая и запятнанная преступлением. Я вздрогнул и положил свою руку на руку мисс Олторп.


Но я не пытался прекратить разговор, потому что, когда наши взгляды встретились, больная женщина откинулась назад и впала, или, казалось, снова впала в немедленную бесчувственность.


"Мисс Оливер стало хуже?" - поинтересовалась мисс Олторп.


Я встал, подошел к кровати, обновил повязки на голове моей пациентки и выдавил пару капель лекарства между ее полуоткрытыми губами.


"Нет, - ответил я, - я думаю, у нее температура спадает". И это было так, хотя страдание на ее лице все еще было душераздирающе очевидным.


"Она спит?"


"Похоже, что да".


Мисс Олторп сделала усилие.


"Я не собираюсь больше говорить о себе". Затем, когда я вернулся и сел рядом с ней, она тихо спросила:


"Что вы думаете об убийстве Ван Бернама?"


Встревоженный упоминанием этой темы, я уже собирался зажать ей рот рукой, когда заметил, что ее слова не произвели явного впечатления на мою пациентку, которая лежала тихо и с более спокойным выражением лица, чем когда я отходил от ее постели. Это убедило меня, как ничто другое, в том, что она действительно спала или находилась в том летаргическом состоянии, при котором закрываются глаза и уши на происходящее.


"Я думаю, - сказал я, - что молодой человек Говард находится в очень неудачном положении. Обстоятельства, безусловно, выглядят очень мрачно против него ".


"Это ужасно, беспрецедентно ужасно. Я не знаю, что обо всем этом думать. Ван Бернамы заслужили такое доброе имя, и Франклин особенно пользуется таким большим уважением. Я не думаю, что в этом городе когда-либо происходило что-либо более шокирующее, не так ли, мисс Баттеруорт? Вы все это видели и должны знать. Бедная, бедная миссис Ван Бернам!"


"Ее следует пожалеть!" Заметил я, не сводя глаз с неподвижного лица моей пациентки.


"Когда я услышала, что молодая женщина была найдена мертвой в особняке Ван Бернамов, - продолжала мисс Олторп с таким явным интересом к этой новой теме, что я не хотел прерывать ее, если только меня не подтолкнуло к этому какое-то проявление сознательности со стороны моей пациентки, - мои мысли инстинктивно обратились к жене Говарда. Хотя почему, я не могу сказать, поскольку у меня никогда не было причин ожидать столь трагического прекращения их брачных отношений. И я не могу поверить сейчас, что он убил ее, не так ли, мисс Баттеруорт? В Говарде слишком много джентльменского, чтобы совершить жестокий поступок, и в совершении этого преступления была как жестокость, так и ловкость. Вы думали об этом, мисс Баттеруорт?"


"Да, - кивнул я, - я рассмотрел преступление со всех сторон".


"Мистер Стоун, - сказала она, - ужасно переживает из-за роли, которую ему пришлось сыграть на следствии. Но у него не было выбора, полиция получила бы его показания ".


"Это было верно", - заявил я.


"Нам вдвойне хотелось, чтобы Говард освободился. Но он, похоже, не в состоянии этого сделать. Если бы его жена только знала ...


Было ли подрагивание век, за которыми я наблюдал? Я наполовину поднял руку, а затем снова опустил ее, убежденный, что ошибся. Мисс Олторп сразу же продолжила:


"Она не была жестокосердной женщиной, только тщеславной и легкомысленной. Она всем сердцем хотела править в доме великого кожевенника и не знала, как перенести свое разочарование. Я сам ей сочувствую. Когда я увидел ее ...


Видел ее! Я вздрогнула, опрокинув маленькую рабочую корзинку, стоявшую рядом со мной, которую на этот раз я не остановилась, чтобы поднять.


"Вы видели ее!" - Повторил я, отводя глаза от пациента, чтобы в безграничном изумлении устремить их на лицо мисс Олторп.


"Да, и не один раз. Она была - если бы она была жива, я бы не стал этого повторять - гувернанткой в детском саду в семье, где я однажды побывал. Это было до ее замужества; до того, как она встретила Говарда или Франклина Ван Бернама."


Я был настолько ошеломлен, что на этот раз мне было трудно говорить. Я перевел взгляд с нее на белую фигуру в накрытой кровати и обратно со все возрастающим изумлением и тревогой.


"Вы видели ее!" Я, наконец, повторил то, что хотел сказать шепотом, но что было немного ближе к крику: "и вы взяли к себе эту девушку?"


Ее удивление от этого взрыва было почти таким же, как и мое.


"Да, почему бы и нет; что у них общего?"


Я откинулся назад, мой карточный домик дрожал до основания.


"Они - они не похожи?" Я ахнула. "Я думал - Я вообразил ..."


"Луиза Ван Бернам похожа на ту девушку! О нет, они были совсем другими женщинами. Что заставило вас подумать, что между ними есть какое-то сходство?"


Я не ответил ей; здание, которое я воздвиг с такой заботой и осмотрительностью, рухнуло у меня на глазах, и я лежал, задыхаясь, под руинами.


XXV "КОЛЬЦА! ГДЕ КОЛЬЦА?"


Если бы мистер Грайс присутствовал, я бы немедленно преодолела свое разочарование, спрятала огорчение и стала непроницаемой Амелией Баттеруорт, прежде чем он смог бы сказать: "С этой женщиной что-то пошло не так!" Но мистера Грайса там не было, и хотя я не выдала и половины того, что чувствовала. Я все же проявил достаточно эмоций, чтобы мисс Олторп заметила:


"Вы, казалось, были удивлены тем, что я вам рассказал. Кто-нибудь говорил, что эти две женщины были похожи?"


Когда мне пришлось заговорить, я мгновенно пришел в себя и энергично кивнул.


"Кто-то был таким глупым", - заметил я.


Мисс Олторп выглядела задумчивой. Хотя ей и было интересно, она не была настолько заинтересована, чтобы полностью вникнуть в тему. Ее собственные заботы отвлекли ее, и я был очень рад этому.


"У Луизы Ван Бернам был острый подбородок и очень холодные голубые глаза. И все же ее лицо было очаровательным для некоторых ".


"Ну, это была ужасная трагедия!" Я наблюдал и попытался увести тему в сторону, что, к счастью, мне удалось сделать после недолгих усилий.


Затем я поднял корзину и, заметив, что губы больной женщины едва заметно шевелятся, подошел к ней и обнаружил, что она что-то бормочет себе под нос.


Поскольку мисс Олторп встала одновременно со мной, я не осмелился прислушиваться к этому бормотанию, но когда моя очаровательная хозяйка пожелала мне спокойной ночи, напутствовав не утомляться и быть уверенным, что графин и тарелка с печеньем стоят на столике снаружи, я поспешил обратно к кровати и, склонившись над моей пациенткой, попытался расслышать слова, слетевшие с ее губ.


Поскольку они были простыми и всего лишь эхом тех, что звучали в тот самый момент в моем собственном мозгу, мне не составило труда их различить.


"Ван Бернам!" - она говорила "Ван Бернам!", сменяясь коротким "Говард!" и однажды неуверенным "Франклин!".


"Ах, - подумал я с внезапной реакцией, - она та женщина, которую я ищу, если она не Луиза Ван Бернам". И, не обращая внимания на то, как она вздрогнула, я стянул одеяло, которым укрыл ее, и волей-неволей стянул с нее левый ботинок и чулок.


На ее голой лодыжке не было шрама, и, быстро прикрыв его, я взял ее туфлю. Сразу же получил объяснение трепет, который она выказала при приближении руки незнакомца к этому предмету одежды. В подкладке по верху были зашиты купюры на необычную сумму, а поскольку другая туфля, вероятно, использовалась как аналогичное хранилище, она, естественно, испытывала беспокойство при любом приближении, которое могло привести к обнаружению ее небольшого состояния.


Пораженный тайной, в которой столько интересного, я засунул туфлю под постельное белье и сел, чтобы обдумать ситуацию.


Ошибка, которую я допустил, заключалась в заключении, что, поскольку беглянка, по следам которой я шел, была одета в одежду Луизы Ван Бернам, она обязательно должна быть той несчастной леди. Теперь я увидел, что убитая женщина, в конце концов, была женой Говарда, а эта моя пациентка - ее вероятной соперницей.


Но это потребовало кардинального изменения всей линии моих рассуждений. Если передо мной лежал соперник, а не жена, то кто из двоих сопровождал его на место трагедии? Он сказал, что это была его жена; я доказал себе, что это был соперник; был ли он прав, или я был прав, или никто из нас не был прав?


Не будучи в состоянии решить, я сосредоточился на другом вопросе. Когда две женщины обменялись одеждой, или, скорее, когда эта женщина приобрела шелковые одеяния и сложные украшения своей более богатой соперницы? Было ли это до того, как кто-то из них вошел в дом мистера Ван Бернама? Или это было после их встречи там?


Прокручивая в уме некоторые мелкие факты, которые я до сих пор не пытался объяснить, я сгруппировал их вместе и стал искать среди них вдохновения.


Таковы факты:


1. Один из предметов одежды, найденных на убитой женщине, был разорван сзади. Поскольку он был новым, он, очевидно, подвергся какой-то быстрой деформации, не объяснимой каким-либо видом борьбы.


2. Туфли и чулки, найденные на жертве, были единственными предметами ее одежды, которые не могли быть отнесены к одежде Альтмана. При переодевании так называемой миссис Джеймс Поуп эти статьи не были изменены. Не мог ли этот факт быть объяснен наличием значительной суммы денег в ее туфлях?


3. Беглянка выходит с непокрытой головой, желая избежать наблюдения, оставляя шляпу и перчатки в шкафу в столовой.


Я пытался объяснить это последнее аномальное действие ее страхом быть выслеженным по такому заметному предмету, как эта шляпа; но это объяснение не было для меня удовлетворительным ни тогда, ни тем более сейчас.


4. И последнее, и самое важное из всего, слова, которые я услышал от этой девушки, находящейся в полубессознательном состоянии: "О, как я могу прикоснуться к ней! Она мертва, а я никогда не прикасался к мертвому телу!"


Могло ли вдохновение подвести меня перед таким списком? Разве не было очевидно, что изменения произошли после смерти и собственными руками этой, казалось бы, чувствительной девушки?


Это была ужасная мысль, которая привела к другим, еще более ужасным. Само совершение такого отвратительного поступка объяснялось желанием скрыть только то, что можно объяснить большим чувством вины. Она была преступником, а жена - жертвой; а Говард - Ну, его действия продолжали оставаться загадкой, но я бы не признал его вины даже сейчас. Напротив, я увидел его невиновность в еще более ярком свете. Ведь если бы он открыто или даже тайно потворствовал смерти своей жены, стал бы он так немедленно отказываться от соучастницы своей вины, не говоря уже о том, чтобы возложить на нее ужасную задачу сокрытия преступления? Нет, я бы предпочел думать, что трагедия произошла после его отъезда, и что его действия по отрицанию личности своей жены, пока это было возможно, объяснялись фактом его невежества в отношении присутствия его жены в доме, где, как он предполагал, он просто оставил ее соперницу. Поскольку обмен одеждой, которую носили две женщины, мог произойти только позже, и поскольку он, естественно, судил о жертве по ее одежде, возможно, он действительно обманулся относительно ее личности. Это, конечно, не было невероятным предположением и объясняло многое, что иначе было необъяснимо в поведении мистера Ван Бернама.


Но кольца? Почему я не мог найти кольца? Если бы мои нынешние рассуждения были правильными, у этой женщины должны были быть эти доказательства вины. Но разве я не безуспешно искал их во всех доступных местах? Раздосадованная тем, что мне не удалось свалить на нее это единственное неопровержимое доказательство вины, я взяла вязанье, которое увидела в корзинке мисс Оливер, и принялась за спицы, чтобы отвлечься от своих мыслей. Но не успел я приступить к делу, как какое-то движение со стороны моей пациентки снова привлекло мое внимание к кровати, и я был поражен, увидев, что она снова сидит, но на этот раз с выражением страха, а не страдания на лице.


"Не надо!" - выдохнула она, указывая дрожащей рукой на работу в моих руках. "Щелчок, щелчок иголок - это больше, чем я могу вынести. Опустите их, молю; опустите их!"


Ее волнение было настолько велико, а нервозность столь очевидна, что я сразу подчинился. Как бы сильно на меня ни действовало ее чувство вины, я не желал делать ни малейшей вещи, чтобы потревожить ее нервы, даже в ущерб своим собственным. Когда иголки выпали из моей руки, она откинулась назад, и быстрый, короткий вздох сорвался с ее губ. Затем она снова замолчала, и я позволил своим мыслям вернуться к старой теме. Кольца! кольца! Где были кольца, и было ли для меня невозможно их найти?


XXVI БЕСЕДА С МИСТЕРОМ ГРАЙСОМ


В семь часов следующего утра моя пациентка так спокойно отдыхала, что я счел безопасным оставить ее ненадолго. Итак, я сообщил мисс Олторп, что вынужден отправиться в центр города по важному поручению, и попросил Крессензи присмотреть за больной девочкой в мое отсутствие. Поскольку она согласилась на это, я вышел из дома, как только закончился завтрак, и немедленно отправился на поиски мистера Грайса. Я хотел убедиться, что он ничего не знал о кольцах.


Было одиннадцать часов, прежде чем мне удалось его найти. Поскольку я был уверен, что прямой вопрос не принесет ответа, я скрыл свои истинные намерения настолько, насколько позволяли мои принципы, и обратился к нему с нетерпеливым видом человека, у которого есть отличная новость, чтобы поделиться.


"О, мистер Грайс!" Я порывисто закричала, как будто я действительно была слабой женщиной, какой он меня считал: "Я кое-что нашла; кое-что, связанное с убийством Ван Бернама. Ты знаешь, я обещал заняться этим, если ты арестуешь Говарда Ван Бернама."


Его улыбка была чрезвычайно соблазнительной. "Нашли что-нибудь?" он повторил. "И могу я спросить, были ли вы так добры, что захватили это с собой?"


Он играл со мной, этот пожилой и уважаемый детектив. Я подавил свой гнев, даже негодование, и, широко улыбнувшись по-своему, коротко ответил:


"Я никогда не ношу с собой ценные вещи. Полдюжины дорогих колец стоят слишком дорого, чтобы я мог ими неоправданно рисковать ".


Пока я говорил, он поглаживал цепочку от своих часов, и я заметил, что он сделал паузу в этом действии всего на бесконечно малый промежуток времени, когда я произнес слово "кольца". Затем он продолжил, как и прежде, но я знала, что привлекла его внимание.


"О каких кольцах вы говорите, мадам? Из тех, кто пропал от рук миссис Ван Бернам?"


Я взял листок из его книги и позволил себе немного пошутить.


"О, нет, - возразил я, - не эти кольца, конечно. Кольца королевы Сиама, любые кольца, кроме тех, которые нас особенно интересуют."


Эта встреча с ним на его собственной территории, очевидно, озадачила его.


"Вы шутите, мадам. Что я должен понять из такого легкомыслия? Этот успех увенчал ваши усилия, и вы нашли более виновного, чем тот, кто сейчас находится под стражей?"


"Возможно", - ответила я, ограничивая свое продвижение его. "Но было бы слишком поспешно упоминать об этом пока. Что я хочу знать, нашли ли вы кольца, принадлежащие миссис Ван Бернам?"


Мой торжествующий тон, почти насмешливый акцент, который я намеренно придал слову "ты", достигли своей цели. Ему и в голову не приходило, что я с ним играю; он думал, что меня распирает от гордости; и, бросив на меня острый взгляд (первый, кстати, который я получил от него), он спросил с заметным интересом:


"А ты?"


Мгновенно убедившись, что местонахождение этих драгоценностей ему известно так же мало, как и мне, я встал и собрался уходить. Но видя, что он не был удовлетворен и что он ожидал ответа, я напустил на себя таинственный вид и тихо заметил:


"Если вы придете завтра ко мне домой, я все объясню. Я не готов к большему, чем просто поделиться своими открытиями сегодня ".


Но он был не из тех, кто так легко отделается.


"Извините меня, - сказал он, - но дела такого рода не допускают отлагательств. Большое жюри заседает в течение недели, и любые доказательства, заслуживающие представления, должны быть собраны немедленно. Я должен попросить вас быть откровенными со мной, мисс Баттеруорт."


"И я буду, завтра".


"Сегодня, - настаивал он, -сегодня".


Видя, что я ничего не добьюсь своим нынешним курсом, я снова села, одарив его явно двусмысленной улыбкой при этом.


"Значит, вы признаете, - сказал я, - что старая дева все-таки может вам кое-что рассказать. Я думал, вы рассматриваете все мои усилия в свете шутки. Что заставило вас изменить свое мнение?"


"Мадам, я отказываюсь злоупотреблять словами. Вы нашли эти кольца или нет?"


"Я не видел, - сказал я, - но и вы тоже, и поскольку это то, в чем я хотел убедиться, я сейчас откланяюсь без дальнейших церемоний".


Мистер Грайс не богохульный человек, но он позволил вырваться из себя слову, которое не было полностью благословляющим. Однако в следующий момент он загладил вину, заметив:


"Мадам, я однажды сказал, как вы, несомненно, помните, что настанет день, когда я окажусь у ваших ног. Этот день настал. А теперь, известен ли полиции еще какой-нибудь маленький заветный факт, которым вы хотели бы поделиться с вами?"


Я серьезно отнесся к его унижению.


"Вы очень хороши, - ответил я, - но я не буду утруждать вас никакими фактами, теми, которые я могу собрать сам; но я хотел бы, чтобы вы сказали мне вот что: если бы вы обнаружили эти кольца у человека, который, как известно, был на месте преступления во время его совершения, вы бы не сочли их неопровержимым доказательством вины?"


"Несомненно", - сказал он с внезапной переменой в тоне, которая предупредила меня, что я должен собрать все свои силы, если хочу сохранить свою тайну до тех пор, пока не буду вполне готов с ней расстаться.


"Тогда, - сказал я, решительно направляясь к двери, - это все мои дела на сегодня. Доброе утро, мистер Грайс; завтра я буду ждать вас."


Он заставил меня остановиться, хотя моя нога уже переступила порог; не словом или взглядом, а просто своим отеческим поведением.


"Мисс Баттеруорт, - заметил он, - подозрения, которые вы питали с самого начала, за последние несколько дней приняли определенную форму. В каком направлении они указывают? - скажи мне."


Некоторые мужчины и большинство женщин подчинились бы этому императиву, скажи мне! Но Амелия Баттеруорт не поддавалась. Вместо этого я отнесся к нему с легкой иронией.


"Возможно ли, - спросил я, - что вы считаете, что стоит проконсультироваться со мной?" Я думал, твои глаза слишком проницательны, чтобы искать помощи у меня. Вы так же уверены, как и я, что Говард Ван Бернам невиновен в преступлении, за которое вы его арестовали."


При этих словах на его лице появилось опасное вкрадчивое выражение. Он быстро вышел вперед и, присоединившись ко мне там, где я стоял, сказал с улыбкой:


"Давайте объединим усилия, мисс Баттеруорт. Вы с самого начала отказались считать младшего сына Сайласа Ван Бернама виновным. Ваши доводы тогда были незначительными и вряд ли стоили того, чтобы о них сообщать. Есть ли у вас сейчас детективы получше? Еще не поздно упомянуть о них, если они у вас есть."


"Завтра не будет слишком поздно", - возразил я.


Убедившись, что меня не сдвинуть с места, он отвесил мне один из своих низких поклонов.


"Я забыл, - сказал он, - что вы вмешались в это дело как соперник, а не как соучастник". И он снова поклонился, на этот раз с саркастическим видом, который я почувствовала слишком самодовольным, чтобы возмущаться.


"Значит, завтра?" - спросил я.


"Завтра".


На этом я оставил его.


Я не сразу вернулся к мисс Олторп. Я посетила магазин модных изделий Кокса, дом миссис Десбергер и офисы различных городских железных дорог. Но я не нашел ключа к кольцам; и, наконец, убедившись, что мисс Оливер, как я теперь должен ее называть, не потеряла и не избавилась от них по пути из Грамерси-парка в свое нынешнее убежище, я вернулся к мисс Олторп с еще большей решимостью, чем прежде, обыскать этот роскошный дом, пока не найду их.


Но меня ждал решительный сюрприз. Когда дверь открылась, я мельком увидел лицо дворецкого и, заметив его смущенное выражение, сразу спросил, что случилось.


В его ответе слышалась странная смесь нерешительности и бравады.


"Немного, мэм; только мисс Олторп боится, что вы будете недовольны. Мисс Оливер пропала, мэм; она убежала, пока Крессензи не было в комнате."


XXVII НАЙДЕНО


Я тихо вскрикнула и бросилась вниз по ступенькам.


"Не уходи!" Я окликнул водителя. "Ты мне понадобишься через десять минут". И, поспешив назад, я взбежал наверх в таком состоянии духа, что у меня нет причин гордиться. К счастью, мистера Грайса там не было, чтобы увидеть меня.


"Исчез? Мисс Оливер ушла?" Я крикнула горничной, которую нашла дрожащей в углу холла.


"Да, мэм; это была моя вина, мэм. Она лежала в постели так тихо, что я подумал, что могу выйти на минутку, но когда я вернулся, ее одежды не было, и она ушла. Должно быть, она выскользнула через парадную дверь, пока Дэн был в заднем холле. Я не понимаю, как у нее вообще хватило сил на это ".


Я тоже. Но я не стал останавливаться, чтобы поразмыслить над этим; слишком многое нужно было сделать. Торопясь, я вошла в комнату, которую покинула с такими большими надеждами несколько часов назад. Передо мной была пустота, и я понял, каково это - быть сбитым с толку в момент успеха. Но я не тратил ни секунды на бездействие. Я обыскал шкафы и выдвинул ящики; ее пальто и шляпа исчезли, но коричневой юбки миссис Ван Бернам не было, хотя кошелек был извлечен из кармана.


"Ее сумка здесь?" Я спросил.


Да, он был на своем старом месте под столом; а на умывальнике и комоде лежали простые туалетные принадлежности, которые, как мне сказали, она принесла туда. В какой спешке она, должно быть, бежала, оставив все необходимое позади!


Но самым большим потрясением для меня был вид вязания, в которое я так бесцеремонно вмешалась накануне вечером, лежащего беспорядочными кучами на столе, словно в бешенстве разорванного на куски. Это было доказательством того, что у нее все еще была лихорадка; и, размышляя над этим фактом, я набрался смелости, думая, что человеку в ее состоянии не разрешат долго разгуливать по улицам, его подхватят и поместят в какую-нибудь больницу.


В этой надежде я начал свои поиски. Мисс Олторп, которая вошла как раз в тот момент, когда я собирался выходить из дома, согласилась позвонить в полицейское управление и передать описание девушки с просьбой сообщить, если такая личность будет найдена на улицах, в доках или в любом из полицейских участков той ночью. "Нет, - заверил я ее, когда мы положили трубку и я приготовился попрощаться на сегодня, - тебе не нужно ожидать, что ее вернут в этот дом, потому что я не имею в виду, что она когда-либо снова переступит порог твоих дверей. Так что дайте мне знать, если они найдут ее, и я освобожу вас от всей дальнейшей ответственности в этом деле ".


Затем я начал.


Перечисление улиц, по которым я прошел, или мест, которые я посетил в тот день, заняло бы больше места, чем я хотел бы посвятить этой теме. Наступили сумерки, а мне не удалось получить ни малейшего намека на ее местонахождение; наступил вечер, и по-прежнему никаких следов беглянки. Что мне оставалось делать? В конце концов, доверяю мистеру Грайсу? Это оскорбило бы мою гордость, но я начал бояться, что мне придется подвергнуться такому унижению, когда я случайно подумал о китайце. Подумать о нем один раз означало подумать о нем дважды, а подумать о нем дважды означало ощутить непреодолимое желание посетить его квартиру и выяснить, был ли там кто-нибудь, кроме меня, чтобы справиться о пропавшей одежде.


В сопровождении Лены я поспешил на Третью авеню. Прачечная находилась недалеко от Двадцать седьмой улицы. По мере того, как мы приближались, во мне росло беспокойство и необъяснимое ожидание. Когда мы добрались до него, я понял свое волнение и мгновенно успокоился. Ибо там стояла мисс Оливер, как зачарованная смотрела сквозь освещенные оконные стекла на узкую лавочку, где владелец склонился над глажкой. Она, очевидно, простояла там некоторое время, поскольку небольшая группа парней-подростков наблюдала за ней со всеми признаками того, что вот-вот разразится озорным проявлением любопытства. Ее руки, на которых не было перчаток, были прижаты к стеклу, и вся ее поза свидетельствовала о такой степени усталости, которая свалила бы ее на землю, если бы ее не поддерживала такая же целеустремленность.


Отправив Лену за экипажем, я подошел к бедняжке и силой оттащил ее от окна.


"Вам здесь что-нибудь нужно?" Я спросил. "Я пойду с тобой, если ты пойдешь".


Она смотрела на меня со странной апатией, но в то же время и с некоторым облегчением. Затем она медленно покачала головой.


"Я ничего об этом не знаю. У меня кружится голова, и все выглядит странно, но кто-то или что-то отправило меня в это место ".


"Войдите, - настаивал я, - зайдите на минутку". Наполовину поддерживая, наполовину волоча ее, я сумел перенести ее через порог в лавку китайца.


Сразу же дюжина лиц оказалась там, где только что было ее лицо.


Китаец, флегматичное существо, обернулся, услышав звон колокольчика, возвещавший о приходе клиента.


"Это та леди, которая оставила здесь одежду несколько ночей назад?" Я спросил.


Он остановился и уставился на меня, медленно узнавая и постепенно вспоминая, что произошло между нами во время нашей последней беседы.


"Ты скажи мне, что Лали умрет; как ему лали, когда Лали умрет?"


"Леди не мертва; я совершил ошибку. Это та самая леди?"


"Лали говорит; я не вижу лица, я слышу речь".


"Вы видели этого человека раньше?" - Спросил я своего почти бесчувственного спутника.


"Я думаю, что это было во сне", - пробормотала она, пытаясь вернуть свое бедное блуждающее сознание из какой-то области, в которую они забрели.


"Он, Лали!" - воскликнул китаец, вне себя от радости при мысли о том, что получит свои деньги. "Плетти говорит, я его знаю. Лали хочет кло?"


"Не сегодня вечером. Леди больна; видите, она едва может стоять." Вне себя от радости при виде этого кажущегося доказательства того, что полиция не пронюхала о моем интересе к этому месту, я сунул китайцу в руку монету и увлек мисс Оливер к экипажу, который, как я теперь видел, остановился перед магазином.


Глаза Лены, когда она подошла, чтобы помочь мне, были таким зрелищем, что на него стоило посмотреть. Казалось, они спрашивали, кто эта девушка и что я собираюсь с ней делать. Я ответил на взгляд очень кратким и, очевидно, совершенно неожиданным объяснением.


"Это ваш двоюродный брат, который сбежал", - заметил я. "Вы ее не узнаете?"


Лена бросила меня тогда и там; но она приняла мое объяснение и даже солгала в своем желании выполнить мою прихоть.


"Да, мэм, - сказала она, - и я рада снова ее видеть". И, ловко подтолкнув здесь и слегка потянув там, ей удалось затащить больную женщину в карету.


Толпа, которая к этому времени значительно увеличилась, начала собираться вокруг нас с криками, полными немалой насмешки. Избегая этого, насколько мог, я занял свое место рядом с бедной девушкой и попросил Лену отдать приказ о возвращении домой. Когда мы оставили бордюрный камень позади, я почувствовал, что последняя страница в моих приключениях детектива-любителя закрыта.


Но я считал без учета моей стоимости. Мисс Оливер, у которой была поздняя стадия лихорадки, мертвым грузом лежала у меня на плече во время поездки по авеню, но когда мы въехали в парк и подъехали к моему дому, у нее начали проявляться такие признаки сильного возбуждения, что с трудом, объединив усилия Лены и меня, удалось помешать ей выброситься из дверцы экипажа, которую ей каким-то образом удалось открыть.


Когда экипаж остановился, ей стало хуже, и хотя она больше не предпринимала попыток выйти из него, я обнаружил, что с ее нынешними порывами бороться еще труднее, чем с прежними. На данный момент она не хотела, чтобы ее выталкивали или тащили наружу, а скорчилась, стеная и сопротивляясь, ее глаза были прикованы к крыльцу, которое мало чем отличается от крыльца соседнего дома; пока, внезапно осознав, что причина ее ужаса заключалась в боязни вновь оказаться на месте своих недавних ужасных переживаний, я велел кучеру ехать дальше и, признаюсь, неохотно отнес ее обратно в дом, который она покинула утром.


И вот так я провел вторую ночь в гостеприимном особняке мисс Олторп.


XXVIII ЗАСТИГНУТЫЙ ВРАСПЛОХ


Еще один инцидент, и эта часть моей истории подходит к концу. Моя бедная пациентка, которой стало хуже, чем прошлой ночью, оставила мне очень мало времени для размышлений или действий, не связанных с моей заботой о ней. Но к утру она притихла, и, найдя в открытом ящике те самые спутанные нитки, о которых я уже говорил, я начал перематывать их, руководствуясь естественным желанием видеть все вокруг себя опрятным и упорядоченным. Я почти закончил свою задачу, когда услышал странный шум с кровати. Это был своего рода булькающий крик, который мне было трудно истолковать, но который прекратился только тогда, когда я снова отложил свою работу. Очевидно, что у этой больной девочки были очень нервные фантазии.


Когда я спустилась к завтраку на следующее утро, я была в том благодушном состоянии духа, которое естественно для женщины, которая чувствует, что ее способности проявились и что она скоро получит признание того же самого от единственного человека, ради похвалы которого она в основном работала. Опознание мисс Оливер китайцем было последним звеном в цепи, связывающей ее с миссис Джеймс Поуп, которая сопровождала мистера Ван Бернэм в доме своего отца в Грэмерси-парке, и хотя мне хотелось бы показать кольца убитой женщины , я был достаточно доволен сделанными открытиями, чтобы пожелать того часа, когда я столкнусь лицом к лицу с детективом.


Но за завтраком меня ждал сюрприз в виде сообщения от этого джентльмена. Его только что принесла из моего дома Лена, и он гласил::


"Дорогая мисс Баттеруорт:


"Простите за наше вмешательство. Мы нашли кольца, которые, по вашему мнению, являются столь убедительным доказательством вины человека, их спрятавшего; и, с вашего разрешения (это было подло подчеркнуто), мистер Франклин Ван Бернам сегодня будет взят под стражу.


"Я буду ждать тебя в десять.


"С уважением, ваш,


"Эбинизер Грайс".


Франклин Ван Бернам! Мне приснилось? Франклин Ван Бернам обвиняется в этом преступлении и находится под стражей! Что это значило? Я не нашел никаких улик против Франклина Ван Бернама.


КНИГА III "ДЕВУШКА В СЕРОМ"


XXIX АМЕЛИЯ СТАНОВИТСЯ БЕЗАПЕЛЛЯЦИОННОЙ


"Мадам, надеюсь, я вижу, что вы удовлетворены?"


Так приветствовал меня мистер Грайс, когда вошел в мою гостиную в то памятное утро.


"Доволен?" Я повторил, вставая и глядя на него с тем, что он впоследствии описал как каменный взгляд.


"Простите меня! Я полагаю, вы были бы еще более удовлетворены, если бы мы подождали, пока вы укажете нам на виновного. Но вы должны делать некоторые скидки на профессиональный эгоизм, мисс Баттеруорт. Мы действительно не могли позволить вам сделать первый шаг в деле такой важности ".


"О!" - было моим единственным ответом; но с тех пор он сказал мне, что в этом "о" было многое; так много, что даже он был поражен этим.


"Сегодня вы собрались поговорить со мной, - продолжал он, - вероятно, полагаясь на то, в чем намеревались убедиться вчера. Но то, что мы обнаружили кольца в кабинете мистера Ван Бернама одновременно с вами, не должно мешать вам полностью доверять нам. Проделанная вами работа была превосходной, и мы склонны воздать вам должное за это ".


"Действительно!"


У меня не было выбора, кроме как предаваться эякуляции. Сообщение, которое он только что сделал, было настолько поразительным, а его предположение о моем полном понимании и участии в открытии, которое, по его словам, было сделано, настолько озадачивающим, что я не осмелился выйти за рамки этих простых восклицаний, чтобы он не увидел, в какое душевное состояние он меня поверг, и не заткнулся, как устрица.


"Мы держали совет по поводу того, что обнаружили", - продолжил осторожный старый детектив с улыбкой, которой я хотел бы подражать, но которая, к несчастью, принадлежит ему одному. "Я надеюсь, что вы или, я бы сказал, ваша горничная были столь же благоразумны".


Моя горничная!


"Я вижу, вы тронуты; но женщинам так трудно хранить секреты. Но это не имеет значения. Сегодня вечером весь город будет знать, что эти кольца хранились у старшего, а не у младшего брата ".


"Это будет сенсацией для газет", - прокомментировал я; затем, сделав над собой усилие, я заметил: "Вы очень рассудительный человек, мистер Грайс, и, должно быть, у вас есть другие причины, помимо обнаружения этих колец, для того, чтобы угрожать арестом человеку с такой превосходной репутацией, как старший сын Сайласа Ван Бернама. Я хотел бы их услышать, мистер Грайс. Я бы очень хотел их услышать ".


Моя попытка казаться непринужденной в этих неловких условиях, должно быть, придала некоторую резкость моему тону; потому что вместо ответа он заметил с хорошо наигранной заботой и отеческим юмором над моей глупостью, особенно раздражающей человека моего темперамента: "Вы недовольны, мисс Баттеруорт, потому что мы не позволили вам найти кольца".


"Возможно; но мы действовали в открытом поле. Я не мог ожидать, что полиция останется в стороне ради меня ".


"Точно! Особенно когда испытываешь тайное удовлетворение от того, что навел полицию на след этих драгоценностей ".


"Как?"


"Нам просто повезло, что мы добрались до них первыми. Вы, или, скорее, ваша горничная, показали нам, где их искать."


Снова Лена.


Я был настолько ошарашен этим последним утверждением, что не пытался отвечать. К счастью, он неправильно истолковал мое молчание и "каменный взгляд", которым оно сопровождалось.


"Я знаю, что вам, должно быть, кажется, что это слишком плохо - быть обманутым в момент вашего ожидаемого триумфа. Но если извинений будет достаточно, чтобы выразить наше чувство самонадеянности, тогда я прошу вас принять их, мисс Баттеруорт, как с моей стороны, так и со стороны суперинтенданта полиции ".


Я ни в малейшей степени не понимал, о чем он говорил, но уловил сарказм в его последней фразе, и у меня хватило духу ответить:


"Тема слишком важна для очередной ерунды. Где в столе Франклина Ван Бернама были найдены эти кольца, и откуда вы знаете, что их туда положил не его брат?"


"Ваше невежество освежает, мисс Баттеруорт. Если вы спросите некую молодую девушку, одетую в серое, к какому предмету, связанному со столом мистера Ван Бернама, она прикладывала руки вчера утром, вы получите ответ на свой первый вопрос. На второй вопрос ответить еще проще. Мистер Говард Ван Бернам не прятал кольца в офисе на Дуэйн-стрит по той причине, что он не был в этом офисе с тех пор, как была убита его жена. В отношении этого факта мы осведомлены так же хорошо, как и вы. Теперь вы меняете цвет, мисс Баттеруорт. Но в этом нет необходимости. Для любителя вы наделали меньше проблем и ошибок, чем можно было ожидать."


Все хуже и хуже! Теперь он относился ко мне снисходительно, а к результатам, для достижения которых я ничего не делал. Я смотрела на него в абсолютном изумлении. Забавлялся ли он со мной, или его самого ввели в заблуждение относительно характера и направления моих последних расследований. Этот вопрос требовалось решить, и немедленно; и поскольку двуличие до сих пор было моим лучшим оружием в общении с мистером Грайсом, я решил прибегнуть к нему в этой чрезвычайной ситуации. Разгладив морщины, я с более покладистым видом посмотрела на маленькую венгерскую вазу, которую он взял, войдя в комнату, и в которую он разговаривал с тех пор, как счел нужным сделать комплимент ее владельцу.


"Я не желаю, - сказал я, - чтобы меня представили миру как первооткрывателя вины Франклина Ван Бернама. Но я действительно хочу, чтобы полиция была в почете, хотя бы потому, что один из них предпочел смотреть на мои усилия с презрением. Я имею в виду вас, мистер Грайс; так что, если вы серьезно, - он добродушно улыбнулся вазе, - я приму ваши извинения, если вы окажете мне честь своим доверием. Я знаю, вам не терпится услышать, какие доказательства я собрал, иначе вы бы не тратили на меня время этим напряженным утром."


"Проницательно!" - это было короткое восклицание, которое он выпустил в горлышко вазы, которую держал в руках.


"Если это выражение восхищения предназначено мне, - заметил я, - то я уверен, что слишком хорошо понимаю оказанную честь. Но лестью никогда не удавалось заставить меня говорить вопреки здравому смыслу. Я, может быть, и проницателен, но и дурак мог бы понять, чего вы добиваетесь этим утром. Делайте мне комплименты, когда я этого заслуживаю. Я могу подождать ".


"Я начинаю думать, что то, что вы так решительно скрываете, имеет нечто большее, чем обычную ценность, мисс Баттеруорт. Если это так, я, должно быть, не единственный, кто слушает ваши объяснения. Я слышу, как останавливается экипаж, не так ли? Я ожидаю инспектора Зет.... Если это он, то вы поступили мудро, отложив свои сообщения до его приезда."


Карета остановилась, и из нее вышел инспектор. Я начал по-настоящему радоваться своей значимости и поднял глаза на портрет моего отца с тайным желанием, чтобы его оригинал стоял рядом и стал свидетелем подтверждения его пророчества.


Но я не был настолько отвлечен этими мыслями, чтобы не предпринять ни одной попытки разузнать что-нибудь у мистера Грайса до того, как к нам присоединится инспектор.


"Почему вы говорите мне о моей горничной на одном дыхании, а о девушке в сером - на другом?" Ты думал, что Лена ...


"Тише!" - приказал он. - "У нас будет достаточно возможностей обсудить эту тему позже".


"Правда?" - подумал я. "Мы ничего не будем обсуждать, пока я не узнаю более определенно, к чему вы клоните".


Но на моем лице не отразилось ни капли этой решимости. Напротив, я стала сама приветливость, когда вошел инспектор, и я оказала честь дому так, как, я надеюсь, одобрил бы мой отец, будь он жив и присутствуй при этом.


Мистер Грайс продолжал смотреть в вазу.


"Мисс Баттеруорт", - это говорил инспектор, - "Мне сказали, что вы проявляете большой интерес к убийству Ван Бернама и что вы даже зашли так далеко, что собрали в связи с ним некоторые факты, которые вы еще не передали полиции".


"Вы правильно расслышали", - ответил я. "Я проявил глубокий интерес к этой трагедии и получил в свое распоряжение некоторые факты, касающиеся ее, о которых я пока не сообщил ни одной живой душе".


Интерес мистера Грайса к моей бедной маленькой вазе чудесным образом возрос. Увидев это, я самодовольно продолжил:


"Я не смог бы добиться так многого, если бы доверял своему другу. Успех такой работы, за которую я взялся, зависит от секретности, с которой она ведется. Вот почему любительская работа иногда более эффективна, чем профессиональная. Никто не подозревал меня в проведении расследований, если только это не был этот джентльмен, а он был предупрежден о моем возможном вмешательстве. Я сказал ему, что в случае ареста Говарда Ван Бернама я должен взять на себя расследование этого дела; и я это сделал ".


"Значит, вы не верите в виновность мистера Ван Бернама? Полагаю, даже не в его соучастии? - рискнул предположить инспектор.


"Я ничего не знаю о его соучастии; но я не верю, что удар, нанесенный его жене, был нанесен его рукой".


"Понимаю, понимаю. Вы верите, что это работа его брата."


Я украдкой взглянула на мистера Грайса, прежде чем ответить. Он перевернул вазу вверх дном и внимательно изучал этикетку; но он не мог скрыть своего ожидания утвердительного ответа. Испытав огромное облегчение, я немедленно занял позицию, на которую я решился, и спокойно, но энергично заметил:


"То, во что я верю, и то, что я узнал в подтверждение своей веры, будет звучать в ваших ушах так же хорошо через десять минут, как и сейчас. Прежде чем я сообщу вам результаты тех расследований, которые мне удалось провести, я хочу знать, какие доказательства вы сами собрали против джентльмена, которого вы только что назвали, и в каком отношении они являются такими же преступными, как против его брата?"


"Разве это не императивно, мисс Баттеруорт? И вы думаете, что мы призваны расстаться со всеми или какими-либо секретами нашего офиса? Мы сообщили вам, что у нас есть новые и поразительные улики против старшего брата; разве этого для вас не должно быть достаточно?"


"Возможно, так и было бы, если бы я был вашим помощником или даже состоял у вас на службе. Но я не являюсь ни тем, ни другим; я стою особняком, и хотя я женщина и не привыкла к этому делу, я заслужила, как, я думаю, вы позже признаете, право на некоторое внимание с вашей стороны. Я не могу должным образом изложить факты, которые я должен изложить, пока не узнаю, как обстоит дело ".


"Мисс Баттеруорт беспокоит не любопытство - мадам, я сказал, что это не любопытство, - а похвальное желание разобраться во всем этом деле с точностью", - самым сухим тоном слетело с губ детектива.


"Мистер Грайс превосходно понимает мой характер", - серьезно заметила я.


Инспектор выглядел озадаченным. Он взглянул на мистера Грайса, а тот перевел взгляд на меня, но улыбка первого была непроницаемой, а выражение моего лица, если я что-то и показала, должно быть, выдавало лишь небольшое смягчение.


"Если вас вызовут в качестве свидетеля, мисс Баттеруорт", - так он пытался управлять мной, - "у вас не будет выбора в этом вопросе. Вы будете вынуждены говорить или демонстрировать неуважение к суду ".


"Это правда", - признал я. "Но в данный момент вас интересует не то, что я мог бы почувствовать себя призванным сказать тогда, а то, что я могу сказать сейчас. Так что будьте великодушны, джентльмены, и удовлетворите мое любопытство, ибо так считает мистер Грайс, несмотря на его утверждения об обратном. Разве все это не появится в газетах через несколько часов, и разве я не заработал в ваших руках столько же, сколько и репортеры?"


"Репортеры - наше проклятие. Не уподобляйтесь репортерам ".


"И все же иногда они дают вам ценную подсказку".


Мистер Грайс выглядел так, как будто хотел бы опровергнуть это, но он был рассудительной душой и просто слегка покрутил вазу, что, как я думал, будет стоить мне этой небольшой вещи от vertu.


"Не ублажить ли нам мисс Баттеруорт?" - спросил инспектор.


"Мы сделаем лучше", - ответил мистер Грайс, ставя вазу на стол с точностью, которая заставила меня подпрыгнуть; ибо я поклоняюсь безделушкам и ценю те немногие предметы, которые у меня есть, возможно, сверх их реальной стоимости. "Мы будем относиться к ней как к помощнице, которой, кстати, по ее словам, она не является, и тем доверием, которое мы ей оказываем, обеспечим то произвольное использование нашего доверия, которое она с таким мужеством демонстрирует в отношении своего собственного ".


"Тогда начинайте", - сказал я.


"Я так и сделаю, - сказал он, - но сначала позвольте мне признать, что вы тот человек, который первым навел нас на след Франклина Ван Бернама".


XXX ДЕЛО, ИЗЛОЖЕННОЕ мистером ГРАЙСОМ


Я исчерпал свое удивление, поэтому принял это заявление с не большим проявлением удивления, чем мрачная улыбка.


"Когда вы не смогли идентифицировать Говарда Ван Бернама как мужчину, который сопровождал свою жену в соседний дом, я понял, что должен искать убийцу Луизы Ван Бернам в другом месте. Видите ли, я был больше уверен в безупречности вашей памяти, чем вы сами, настолько, что дал вам не один шанс поупражняться, вызвав у мистера Ван Бернама различные настроения во время его нескольких визитов с помощью некоторых маленьких приемов, которые я иногда использую, так что его поведение может меняться, и у вас есть все возможности узнать в нем человека, которого вы видели в ту роковую ночь.


"Значит, это его вы приводили сюда каждый раз?" Я вломился.


"Это был он".


"Ну!" Я эякулировал.


"Суперинтендант и некоторые другие, о которых мне нет необходимости упоминать", - тут мистер Грайс взял со стола еще один маленький предмет, - "безоговорочно верили в его виновность; убийство супругов является таким распространенным явлением, а причины, которые приводят к нему, так часто ребяческие. Поэтому мне приходилось работать в одиночку. Но это не вызвало у меня никакого беспокойства. Ваши сомнения усилили мои, и когда вы признались мне, что видели фигуру, похожую на ту, которую мы пытались идентифицировать, входящую в соседний дом вечером в день похорон, я немедленно навел справки и обнаружил, что джентльменом, который вошел в дом сразу после описанных вами четырех человек, был Франклин Ван Бернам. Это дало мне определенную подсказку, и вот почему я говорю, что именно вы дали мне первый толчок в этом деле ".


"Хм!" - подумал я про себя, поскольку с внезапным потрясением вспомнил, что одним из слов, сорвавшихся с губ мисс Оливер во время ее бреда, было это самое имя Франклин.


"У меня и раньше были сомнения относительно этого джентльмена", - продолжил детектив, постепенно увлекаясь своей темой. "Человек с моим опытом сомневается во всех в делах такого рода, и у меня порой складывалась, так сказать, побочная теория, в которую, казалось, более или менее точно вписывались некоторые мелочи, всплывшие во время расследования; но у меня не было реальных оснований для подозрений до события, о котором я рассказываю. То, что вы, очевидно, выдвинули ту же теорию, что и я, и были обязаны выйти на ристалище вместе со мной, заставило меня набраться храбрости, мадам, и с вашим ведомем или без оного, борьба между нами началась."


"Значит, ваше презрение ко мне, - вставил я с торжествующим видом, которого не смог подавить, - было только наигранным? Я буду знать, что думать о тебе в дальнейшем. Но не останавливайтесь, продолжайте, мне все это глубоко интересно ".


"Я могу это понять. Тогда приступим; моей первой обязанностью, конечно, было наблюдать за вами. У вас были свои причины подозревать этого человека, поэтому, наблюдая за вами, я надеялся удивить их ".


"Хорошо!" - Воскликнула я, не в силах полностью скрыть изумление и мрачное веселье, в которые повергло меня его продолжающееся неправильное понимание направления моих подозрений.


"Но вы вели за нами погоню, мадам; я должен признать, что вы вели за нами погоню. То, что вы любитель, заставило меня предположить, что вы используете методы любителя, но вы проявили мастерство, мадам, и человек, которого я послал присматривать за миссис Бопперт на случай вашего предполагаемого визита туда, был сорван очень простой стратегией, которую вы использовали при встрече с ней в соседнем магазине."


"Хорошо!" Я снова заплакала от облегчения, что он не поделился открытием, сделанным на той встрече.


"Мы сами прослушивали миссис Бопперт, но она показалась мне совершенно безнадежной задачей, и я пока не понимаю, как вы выжали воду из этого камня - если выжали".


"Нет?" - Двусмысленно парировала я, наслаждаясь явным восторгом инспектора от этой сцены не меньше, чем своими собственными тайными мыслями и перспективой сюрприза, который я для них приготовила.


"Но ваше вмешательство в работу часов и сделанное вами открытие, что они двигались в момент падения полок, не было для нас чем-то неизвестным, и мы воспользовались этим, хорошее применение, как вы увидите в дальнейшем".


"Итак! в конце концов, эти девушки не умели хранить секреты, - пробормотала я; и с некоторым беспокойством ждала, что он упомянет подушечку для булавок; но он этого не сделал, к большому моему облегчению.


"Не вините девочек!" он вставил (очевидно, у него такой же острый слух, как у меня): "поскольку запросы исходили от Франклина, для меня было вполне естественно заподозрить, что он пытается ввести нас в заблуждение с помощью какой-нибудь истории о фокусе-покусе. Итак, я навестил девочек. То, что мне было трудно докопаться до сути дела, делает им честь, мисс Баттеруорт, поскольку вы взяли с них обещание хранить тайну."


"Вы правы", - кивнул я и тут же простил их. Если я не могла противостоять красноречию мистера Грайса - а временами это на меня действовало, - то как я могла ожидать, что эти девушки. Кроме того, они не раскрыли более важную тайну, которую я им доверил, и, учитывая это, я был готов простить им почти все.


"То, что часы шли в то время, когда упали полки, и что именно он должен был привлечь к этому наше внимание, казалось бы поверхностному уму неопровержимым доказательством того, что он был невиновен в деянии, с которым это было так тесно связано", - продолжил детектив. "Но для человека, искушенного в уловках преступников, этот, казалось бы, неоспоримый факт в его пользу мог быть объяснен настолько в соответствии с тонкостью, проявленной во всех других деталях этого замечательного преступления, что я начал рассматривать это скорее как аргумент против него, чем в его пользу. О которых подробнее ниже.


"Не позволяя себе поддаться этой минутной неудаче и радуясь тому, что мое начальство посчитало дело решенным, я приступил к установлению связи Франклина Ван Бернама с преступлением, которое с такой очевидностью было возложено на дверь его брата.


"Первым фактом, который необходимо установить, было, конечно, то, может ли ваша идентификация его как джентльмена, который сопровождал свою жертву в дом мистера Ван Бернама, быть подтверждена кем-либо из многих лиц, которые видели так называемого мистера Джеймса Поупа в отеле D ....


"Поскольку ни один из свидетелей, присутствовавших на следствии, не осмелился узнать ни в одном из этих лощеных и надменных джентльменов только что упомянутого уменьшающегося человека, я знал, что любая открытая попытка с моей стороны провести опознание приведет к катастрофическим результатам. Итак, я применил стратегию, подобающую тем, кто выше меня, мисс Баттеруорт " (здесь его поклон был убедительным в своем притворном смирении); "и справедливо рассудив, что для того, чтобы человека можно было удовлетворительно идентифицировать с другим, его нужно видеть при тех же обстоятельствах и почти в том же месте, я разыскал Франклина Ван Бернама и, благовидно пообещав оказать какую-то большую услугу его брату, убедил его сопровождать меня в отель D ....


"То ли он раскусил мои планы и подумал, что храбрый фасад и предположение о искренности лучше всего помогут ему в решении этой неожиданной дилеммы, то ли он чувствовал себя настолько уверенным в принятых мерах предосторожности, что не боялся разоблачения ни при каких обстоятельствах, он сделал всего одно возражение, прежде чем отправиться со мной. Однако это возражение было значительным, поскольку оно было вызвано моим советом сменить его платье на менее бросающееся в глаза модное или спрятать его под ольстером или макинтошем. И в качестве доказательства его стойкости - помните, мадам, что его связь с этим преступлением была установлена - он действительно надел ольстер, хотя должен был знать, как это повлияет на его внешность.


"Результат был всем, чего я мог желать. Когда мы вошли в отель, я увидел, как некий хэкмен вздрогнул и наклонился вперед, чтобы посмотреть ему вслед. Это был тот, кто увез мистера и миссис Поуп из отеля. И когда мы проходили мимо портье, на подмигивание, которое я ему подарил, он ответил поднятием век, что впоследствии он истолковал как "Нравится! очень нравится!'


"Но именно от клерка я получил самое недвусмысленное доказательство его личности. Войдя в офис, я оставил мистера Ван Бернама как можно ближе к тому месту, где стоял мистер Поуп, пока его так называемая жена вносила их имена в журнал регистрации, и попросил его оставаться на заднем плане, пока я перекину несколько слов за столом, все в интересах его брата, конечно, мне удалось тайно направить внимание мистера Хеншоу на него. Начало, которое он дал, и восклицание, которое он произнес, были недвусмысленными. "Ого, вот и мужчина!" радостно воскликнул он шепотом. "Озабоченный взгляд, опущенная голова, каштановые усы, все, кроме тряпки". "Ба! - сказал я. - Вы смотрите на мистера Франклина Ван Бернама! О чем вы думаете?" "Ничего не могу с собой поделать, - сказал он. - Я видел обоих братьев на дознании и не увидел в них ничего, что напоминало бы мне о нашем покойном таинственном госте. Но сейчас, когда он стоит там, он гораздо больше похож на Джеймса Поупа, чем тот, другой, и не забывайте об этом."Я пожал плечами, сказал ему, что он дурак, а дуракам лучше держать свои глупости при себе, и ушел со своим человеком, испытывая внешнее отвращение, но внутренне пребывая в отличной форме для продолжения расследования, которое началось так благоприятно.


"Был ли у этого человека какой-либо мотив для преступления, столь явно не соответствующего его жизни и характеру, было, конечно, следующим вопросом, который нужно было решить. Его поведение на следствии, безусловно, не свидетельствовало о решительной враждебности по отношению к жене его брата, и при этом на поверхности дела не было никаких признаков смертельной ненависти, которая одна могла объяснить преступление, одновременно столь преднамеренное и столь жестокое. Но мы, детективы, погружаемся глубже, и после решения вопроса о личности Франклина с так называемым мистером Поуп из отеля D..., я оставил Нью-Йорк и его интересы - к числу которых я причислял ваши усилия в детективной работе, мисс Баттеруорт, - молодому человеку в моем офисе, который, боюсь, не совсем понимал упорство вашего характера; поскольку по возвращении ему нечего было рассказать мне о вас, кроме того, что вы ухаживали за мисс Олторп, что, конечно, было для вас таким естественным поступком, я удивляюсь, что он счел нужным упомянуть об этом .


"Моей целью были Четыре угла, место, где Говард впервые встретил свою будущую жену. Рассказывая о том, что я там узнал, я, несомненно, повторю факты, с которыми вы знакомы, мисс Баттеруорт."


"Это не имеет значения", - ответила я с почти наглым двуличием; ибо я не только не знала, что он собирался сказать, но и имела все основания полагать, что это будет иметь как можно более отдаленную связь с тайной, которая тогда трепетала в моей груди. "Изложение дела из ваших уст, - продолжал я, - подчеркнет то, что я знаю. Тогда, умоляю, не скупитесь ни на какие ваши разоблачения. Я прислушиваюсь ко всем ". Это было правдивее, чем можно было бы выразить моим довольно саркастичным тоном, ибо не могло ли в конце концов оказаться, что его история имеет какую-то неожиданную связь с фактами, которые я сам собрал воедино.


"Приятно думать, - сказал он, - что я способен предоставить любую информацию мисс Баттеруорт, и поскольку я не сталкивался с вами или вашей очень проворной маленькой служанкой во время моего пребывания в "Четырех углах", я буду считать само собой разумеющимся, что вы ограничили свои расспросы городом и обществом, ярким представителем которого вы являетесь".


Это, без сомнения, в связи с моим двойным визитом к мисс Олторп.


"Четыре угла" - очаровательный городок на юге Вермонта, и здесь три года назад Говард Ван Бернам впервые встретил мисс Стэплтон. В то время она жила в семье джентльмена в качестве попутчицы его дочери-инвалида."


Ах, теперь я мог видеть, какое объяснение дал этот осторожный старый детектив моим визитам к мисс Олторп, и начал обнимать себя в предвкушении моего грядущего триумфа над ним.


"Это место ей не подходило, поскольку мисс Стэплтон блистала только в обществе мужчин; но мистер Харрисон еще не обнаружил у нее этой особой особенности, и поскольку его дочь смогла повидаться с несколькими друзьями и фактически нуждалась в некотором развлечении, для ее компаньонки был открыт путь к знакомству с мистером Ван Бернамом, которое привело к таким катастрофическим результатам.


"Дом, в котором состоялась их встреча, был частным, и вскоре я узнал много фактов, не широко известных в этом городе. Во-первых, она была влюблена не столько в Говарда, сколько он в нее. Он сразу поддался ее очарованию и сделал предложение, я полагаю, в течение двух недель после встречи с ней; но хотя она приняла его, мало кто из тех, кто видел их вместе, думал, что ее чувства были сильно увлечены, пока Франклин внезапно не появился в городе, когда все ее манеры претерпели изменения, и она стала такой ослепительно и неотразимо красивой, что ее признанный любовник оказался вдвойне порабощен, и Франклин - Что ж, есть свидетельства, подтверждающие, что он тоже не был невосприимчив к ее чарам; что, несмотря на ее помолвку с его братом и отношение, которое честь предписывала ему придерживаться к его будущей невестке, он потерял голову, по крайней мере, на короткое время, и я не сомневаюсь, что под ее обольщением, поскольку она была двуличной женщиной, согласно общей репутации, зашел так далеко, что выразил свою страсть в письмо, о котором я услышал задолго до того, как мне посчастливилось его увидеть. Это было три года назад, и я думаю, мисс Стэплтон была бы готова порвать с Говардом и выйти замуж за Франклина, если бы у последнего хватило мужества выдержать упреки своего брата. Но ему, очевидно, не хватало этого качества. Само его письмо, теплое, но не дающее ей надежды на какую-либо более тесную связь между ними, чем та, которую предлагает ее предполагаемый союз с его братом, показывает, что он все еще сохранил некоторое чувство чести, и поскольку он вскоре покинул "Четыре угла" и не появлялся там, где они были, непосредственно перед их свадьбой, вполне вероятно, что он все еще был честным человеком. все прошло бы хорошо, если бы женщина поделилась с ним этим чувством. Но она была сделана из подлого материала, и хотя была готова выйти замуж за Говарда ради того, что он мог ей дать или что, как она думала, он мог ей дать, она все же лелеяла непримиримую обиду на Франклина за его слабость, как она это называла, не следовать велениям своего сердца. Будучи хитрой и страстной, она скрывала свои чувства ото всех, кроме простодушной, хотя и явно преданной наперсницы, молодой девушки по имени ...


"Оливер", - закончила я про себя.


Но имя, которое он упомянул, было совсем другим.


"Пигот", - сказал он, глядя на филигранную корзинку, которую держал в руке, как будто он выбрал это слово из одного из его многочисленных промежутков. "Она была француженкой, и после того, как я однажды нашел ее, у меня не составило особого труда выучить все, что она могла рассказать. Она была горничной мисс Харрисон, но не гнушалась прислуживать мисс Стэплтон многими тайными и бесчестными способами. Как следствие, она могла бы рассказать мне подробности интервью, которое эта леди провела с Франклином Ван Бернамом вечером в день ее свадьбы. Это произошло в Mr. Сад Харрисона и предполагалось, что встреча будет секретной, но женщина, которая организовала встречу, была не тем человеком, чтобы держаться от нее подальше, когда она произошла, и, следовательно, я смог с более или менее точностью узнать, что произошло между ними. Это не было заслугой мисс Стэплтон. Мистер Ван Бернам просто хотел вернуть свое письмо, но она отказалась вернуть его, если он не пообещает ей полного признания его семьей ее брака и не обеспечит ей прием в доме своего отца в качестве жены Говарда. Это было больше, чем он мог заставить себя выполнить. Согласно его собственному рассказу, он уже приложил все возможные усилия, чтобы повлиять на старого джентльмена в ее пользу, но преуспел лишь в том, что настроил его против себя. Это было признание, которое удовлетворило бы большинство женщин, но не удовлетворило ее. Она заявила о своем намерении сохранить письмо, опасаясь, что он прекратит свои усилия; и, не обращая внимания на эффект, произведенный на него неприкрытой угрозой, начала обвинять его брата в той самой любви, которая сделала возможным ее союз с ним; и, как будто этого было недостаточно, в то же время продемонстрировала такую склонность извлекать выгоду из любых мирских благ, которые сулил брак, что Франклин потерял к ней всякое уважение и начал ненавидеть ее.


"Поскольку он не прилагал никаких усилий, чтобы скрыть свои чувства, она, должно быть, сразу же заметила произошедшую в них перемену. Но, как бы это ни повлияло на нее, она не подала ни малейшего признака того, что отступает от своей цели. Напротив, она упорствовала в своей решимости сохранить его письмо, и когда он возразил ей и пригрозил уехать из города до ее замужества, она ответила, что, если он это сделает, она покажет его письмо его брату, как только священник составит им письмо. Эта угроза, казалось, глубоко затронула Франклина, и хотя это усилило его чувство враждебности по отношению к ней, на мгновение он подчинился ее прихоти. Он оставался в "Четырех углах" до завершения церемонии, но был таким мрачным гостем, что все единодушно заявили, что он не сделал чести этому событию.


"Вот и вся моя работа в "Четырех углах"".


К этому времени я осознал, что мистер Грайс обращался главным образом к инспектору, без сомнения, радуясь возможности подробно изложить свое дело перед этим джентльменом. Но, верный своим особым привычкам, он не смотрел ни на кого из нас, а скорее на резную корзинку, на ручку которой он выстукивал свои аргументы, быстро продолжая:


"Молодая пара провела первые месяцы своей супружеской жизни в Йонкерсе; поэтому в Йонкерс я отправился следующим. Там я узнал, что Франклин дважды посещал это место; оба раза, как я полагаю, по ее настоятельному вызову. Результатом стало взаимное раздражение и изжога, поскольку она не добилась никакого прогресса в своих попытках завоевать признание Ван Бернамов; и даже имела возможность заметить, что любовь ее мужа, основанная на ее физических качествах, начала испытывать стресс от ее беспокойства и неудовлетворенности. Она больше, чем когда-либо, стремилась к общественному признанию и отличиям, и когда семья отправилась в Европу, согласилась сопровождать мужа в тихое убежище, которое, по его мнению, лучше всего подходило для того, чтобы заслужить одобрение отца, только при условии, что осенью наступят лучшие времена и, возможно, зимой он посетит Вашингтон. Но тишина, которой она была окружена, плохо повлияла на нее. Под влиянием этого она становилась все более и более беспокойной, и по мере приближения времени возвращения семьи придумывала столько планов по их примирению, что ее муж не мог сдержать своего отвращения. Но о самом худшем плане из всех и о том, который, несомненно, привел к ее смерти, он так и не узнал. Это было сделано для того, чтобы застать Франклина врасплох в его офисе и, возобновив угрозы показать это старое любовное письмо его брату, добиться от него безоговорочного обещания поддержать ее в новой попытке завоевать расположение его отца. Видите ли, она не понимала настоящего характера Сайласа Ван Бернама и упорно придерживалась самых экстравагантных взглядов на власть Франклина над ним, а также над остальными членами семьи. Она даже зашла так далеко, что настаивала в интервью, которое подслушала Джейн Пигот, что на пути ее желаний стоял сам Франклин и что, если бы он захотел, он мог бы добиться для нее приглашения поселиться вместе с остальными в Грэмерси-парке. Поэтому она отправилась на Дуэйн-стрит, прежде чем появиться у миссис Паркер; факт, который не был обнародован на следствии; Франклин, конечно, не раскрыл его, а клерк не узнал ее под вымышленным именем, которое она предпочла назвать. О деталях этого интервью я ничего не знаю, но поскольку она была закрытой проведя с ним некоторое время, вполне естественно предположить, что между ними состоялся какой-то важный разговор. Клерк, который работает в приемной, как я уже сказал, не знал, кто она была в то время, но он заметил ее лицо, когда она выходила, и он заявляет, что оно было дерзким с торжеством, в то время как мистер Франклин, который был достаточно вежлив или расчетлив, чтобы с поклоном выставить ее из комнаты, был бледен от ярости и вел себя так непохоже на себя, что это заметили все. Она держала в руке его письмо, которое легко отличить по фиолетовая печать на обороте, и она самым возмутительным образом наполнила им конверт, проходя мимо, делая вид, что кладет его на стол Говарда, а затем снова берет его, бросив лукавый взгляд на Франклина, достаточно симпатичный, чтобы его видеть, но вызывающий ненависть по своему воздействию на него. Когда он вернулся в свою комнату, его лицо было полно гнева, и этот визит произвел на него такое впечатление, что он отказался кого-либо еще видеть в тот день. Она, вероятно, проявила такую решимость раскрыть мужу его прошлое вероломство, что его опасения, наконец, полностью оправдались, и он увидел, что, скорее всего, потеряет не только свое доброе имя, но и уважение, с которым он привык относиться к своему младшему и, очевидно, горячо любимому брату.


"И теперь, учитывая его огромную гордость, а также его привязанность к Говарду, разве вы не видите мотив, который был у этого, казалось бы, хорошего человека, для того, чтобы покончить со своей беспокойной невесткой? Он хотел вернуть это письмо, и чтобы получить его, пришлось прибегнуть к преступлению. Или такова моя нынешняя теория этого убийства, мисс Баттеруорт. Соответствует ли это вашим?"


XXXI ОТЛИЧНАЯ РАБОТА


"О, прекрасно!" Я согласился, с той долей иронии, которая была необходима, чтобы лишить утверждение его лживости. "Но продолжайте, продолжайте. Вы еще не начали удовлетворять меня. Я уверен, что вы не остановились на поиске мотива преступления ".


"Мадам, вы женщина-Шейлок; у вас будет вся связь или ничего".


"Мы здесь не для того, чтобы проводить сравнения", - парировала я. "Придерживайтесь темы, мистер Грайс; придерживайтесь темы".


Он засмеялся; поставил маленькую корзинку, которую держал в руках, снова взял ее и, наконец, продолжил:


"Мадам, вы правы; мы не остановились на поиске мотива. Нашим следующим шагом было собрать улики, напрямую связывающие его с преступлением ".


"И вам это удалось?"


Мой тон был излишне нетерпеливым, все это было так необъяснимо для меня; но он, казалось, этого не заметил.


"Мы это сделали. Действительно, улики против него сильнее, чем против его брата. Ибо, если мы проигнорируем последнюю часть показаний Говарда, которая, очевидно, была сплетена из лжи, что останется против него? Три вещи: его упорное нежелание узнавать свою жену в убитой женщине; получение ключей от дома от его брата; и тот факт, что его видели на крыльце отцовского дома в необычный час утром после этого убийства. Итак, что мы имеем против Франклина? Многое другое.


"Первый:


"Что он может объяснить время между половиной двенадцатого утра вторника и пятью часами утра следующей среды не больше, чем его брат. На одном дыхании он заявляет, что был заперт в своих номерах в отеле, чему нет подтверждающих доказательств; и на другом, что он отправился на поиски своего брата, что кажется столь же невероятным и не поддающимся доказательству.


"Второй:


"Что он, а не Говард был человеком в льняном плаще, и что у него, а не у Говарда были ключи в ту ночь. Поскольку это серьезные заявления, я приведу вам свои доводы в их пользу. Они отличаются от признания его личности обитателями отеля D ... и в сочетании с этим признанием создают веские доводы против него. У уборщика, отвечающего за офисы на Дуэйн-стрит, случайно выдался свободный момент утром того дня, когда миссис Ван Бернам был убит, извлек из этого максимум пользы, наблюдая за разгрузкой огромного котла примерно в четырех дверях под складом Ван Бернама. Поэтому он пристально смотрел в том направлении, когда Говард проходил мимо него, возвращаясь с беседы со своим братом, в ходе которой ему были переданы ключи. Мистер Ван Бернам шел быстрым шагом, но, обнаружив, что тротуар перекрыт бойлером, о котором я упоминал, остановился на мгновение, чтобы дать ему пройти, и, сильно разгоряченный, достал носовой платок, чтобы вытереть лоб. Покончив с этим, он двинулся дальше, как раз в тот момент, когда к нему подошел мужчина, одетый в длинный плащ за ним, останавливаясь там, где он остановился, и поднимая с земли что-то, что, очевидно, уронил первый джентльмен. Фигура этого последнего человека показалась уборщику более или менее знакомой, как и тряпка для вытирания пыли, и позже он обнаружил, что это та самая, которую он видел так долго висящей в маленьком заброшенном чулане под складской лестницей. Его владельцем был Франклин Ван Бернам, который, как я постарался выяснить, покинул офис сразу же после своего брата, и предмет, который он подобрал, был связкой ключей , которую последний по неосторожности уронил. Возможно, он думал, что потерял их позже, но именно тогда они выскользнули у него из кармана. Здесь я добавлю, что тряпка, найденная хэкменом в его карете, была идентифицирована как та, что пропала из только что упомянутого шкафа.


"Третий:


"Ключи, которыми был отперт дом мистера Ван Бернама, были найдены висящими на своем обычном месте к полудню следующего дня. Их не мог отвезти туда Говард, поскольку его не видели в офисе после убийства. Кем же тогда они были возвращены, если не Франклином?


"Четвертый:


"Письмо, ради обладания которым, как я полагаю, было совершено это преступление, было найдено нами в предположительно потайном ящике письменного стола этого джентльмена. Он был сильно помят и носил следы довольно грубого обращения с тех пор, как его в последний раз видели в руках миссис Ван Бернам в этом самом кабинете.


"Но факт, который наиболее убедителен и который больше всего будет свидетельствовать против него, - это неожиданное обнаружение колец убитой леди, также в этом же столе. Как вам стало известно, что там можно найти что-то столь важное, зная даже точное место, в котором они были спрятаны, я не буду останавливаться, чтобы спросить в данный момент. Достаточно того, что, когда ваша горничная вошла в офис Ван Бернама и с такой непосредственностью настояла на том, что ее ожидает мистер Ван Бернам и будет ждать его возвращения, клерк, наиболее преданный моему интересы стали относиться с недоверием к ее намерениям, поскольку им было сказано быть начеку в поисках девушки в сером или леди в черном с затяжками по бокам двух очень острых глаз. Прошу прощения, мисс Баттеруорт. Поэтому он не сводил глаз с девушки и вскоре заметил, как она протягивает руку к крючку сбоку от стола мистера Франклина Ван Бернама. Поскольку именно на этот крючок этот джентльмен вешает свои письма, оставшиеся без ответа, клерк поднялся со своего места так быстро, как только мог, и, подойдя ко мне со всем видом вежливой заботливости, - разве она не сказала, что он был вежлив, мисс Баттеруорт?- спросили, чего она желает, думая, что ей нужно какое-то письмо или, возможно, нужен образец чьего-то почерка. Но она не дала ему никакого другого ответа, кроме румянца и смущенного взгляда, за что вы должны сделать ей выговор, мисс Баттеруорт, если собираетесь продолжать использовать ее в качестве своего агента в этих очень деликатных делах. И она совершила еще одну ошибку. Ей не следовало так внезапно уходить после обнаружения, поскольку это дало клерку возможность позвонить для меня, что он немедленно и сделал. Я был на свободе, и я сразу же пришел и, выслушав его историю, решил то, что заинтересовало вас, должно заинтересовать и меня, и поэтому я взглянула на письма, которые она держала в руках, и обнаружила то, что она также, должно быть, обнаружила до того, как выпустила их из рук, что пять пропавших колец, которые мы все искали, висели на этом же крючке среди листов корреспонденции Франклина. Вы можете представить, мадам, мое удовлетворение и благодарность, которые я испытывал к моему агенту, который благодаря своей расторопности сохранил за мной честь открытия, которое было бы оскорбительным для моей гордости, если бы оно принадлежало исключительно вам ".


"Я могу понять", - повторила я и решила, что больше ничего не скажу, настолько горячими были мои губы, когда я ощутила на них свою тайну.


"Вы читали рассказ Эдгара По о филигранной корзинке?" теперь он предложил, водя пальцем вверх и вниз по филигранной работе, которую держал в руках.


Я кивнул. Я сразу понял, что он имел в виду.


"Ну, принцип, задействованный в этой истории, объясняет присутствие колец посреди этой стопки писем. Франклин Ван Бернам, если он убийца своей невестки, является одним из самых коварных злодеев, которых когда-либо рождал этот город, и зная, что при малейшем подозрении будут обысканы все потайные ящики и предполагаемые тайники в пределах его досягаемости, он поместил эти опасные доказательства своей вины в место, настолько заметное, и в то же время с такой малой вероятностью привлекающее внимание, что даже такому опытному человеку, как я, не пришло в голову искать их там ".


Он закончил, и взгляд, которым он одарил меня, предназначался только мне.


"А теперь, мадам, - сказал он, - когда я изложил факты по делу против Франклина Ван Бернама, не настал ли для вас момент выразить свою признательность за мое добродушие соответствующим проявлением доверия с вашей стороны?"


Я ответил однозначно отрицательно. "В вашем деле против Франклина пока слишком много необъяснимого", - возразил я. "Вы показали, что у него был мотив для убийства и что он был более или менее тесно связан с преступлением, которое мы рассматриваем, но вы никоим образом не объяснили все явления, сопровождающие эту трагедию. Как, например, вы объясняете прихоть миссис Ван Бернам переодеться, если ее шурин, а не муж, был ее компаньоном в отеле "Д"?.."


Видите ли, я был полон решимости узнать всю историю, прежде чем вводить имя мисс Оливер в это осложнение.


Тот, кто в свое время видел насквозь уловки стольких женщин, не видел насквозь мои, возможно, потому, что получал определенное профессиональное удовольствие, разъясняя внимательному инспектору свои взгляды на этот предмет. Во всяком случае, именно так он ответил на мой наполовину любопытный, наполовину ироничный вопрос:


"Преступление, спланированное и совершенное с целью, о которой я только что упомянул, мисс Баттеруорт, не могло быть простым ни при каких обстоятельствах. Но задуманный как этот был человеком более чем обычного интеллекта, и осуществленный с мастерством и осторожностью, близкими к изумительным, черты, которые в нем представлены, имеют такой разнообразный и тонкий характер, что только проявив определенную долю воображения, их можно вообще понять. Я обладаю таким воображением, но как я могу быть уверен, что у вас оно есть?"


"Проверив это", - предложил я.


"Очень хорошо, мадам, я так и сделаю. Не исходя из реальных знаний, а исходя из определенного понимания, которое я приобрел за долгое время работы с подобными делами, я пришел к выводу, что Франклин Ван Бернам изначально не планировал убивать эту женщину в доме своего отца.


"Напротив, он выбрал гостиничный номер в качестве места конфликта, который он предвидел между ними, и, чтобы он мог продолжить его, не подвергая опасности их добрые имена, убедил ее встретиться с ним на следующее утро в полуприкрытом паутинкой платье поверх ее прекрасного лица и тяжелой вуалью на ее поразительных чертах; без сомнения, делая вид, что это более подходящий костюм для нее, чтобы предстать перед пожилым джентльменом, если он настолько уступит ее требованиям как отвести ее на пароход. Для себя он планировал взять уродующий пыльник, который долгое время висел в шкафу на первом этаже здания на Дуэйн-стрит. Все это сулило хорошее, но когда пришло время и он уже собирался покинуть свой офис, неожиданно появился его брат и попросил ключ от дома их отца. Без сомнения, смущенный появлением того самого человека, которого он меньше всего хотел видеть, и удивленный просьбой, столь не соответствующей всему, что до сих пор происходило между ними, он, тем не менее, слишком торопился задать ему вопрос, поэтому дал ему то, что он захотел, и Говард ушел. Как только он смог запереть свой стол и надеть шляпу, Франклин последовал за ним и, остановившись только для того, чтобы накрыть пальто старой тряпкой для пыли, вышел и поспешил к месту встречи. При большинстве обстоятельств все это могло бы произойти без повторной встречи братьев друг с другом, но временное препятствие на тротуаре, как мы знаем, задержало Говарда, и Франклин смог подойти к нему достаточно близко, чтобы увидеть, как он достает из кармана носовой платок, а вместе с ним и ключи, которые он только что ему дал. Последний упал, и так как в здании прямо над их головами раздался сильный грохот железа, Говард не заметил своей потери, а быстро пошел дальше. Франклин, подойдя к нему сзади, взял ключи и, подумав, или, возможно, пока не подумав, о том, как они могут быть использованы, положил их в свой карман, прежде чем продолжить свой путь.


"Нью-Йорк - большое место, и многое в нем может происходить без комментариев. Франклин Ван Бернам и его невестка встретились и вместе отправились в отель D, не будучи ни узнанными, ни заподозренными, пока более поздние события не привлекли к ним внимания. То, что она согласилась сопровождать его в это место, и что после того, как она побывала там, она согласилась взять все дела по плану на себя, было бы немыслимо для женщины с уважающим себя характером; но Луизу Ван Бернам мало что заботило, кроме ее собственного возвеличивания, и, скорее, наслаждалась, насколько мы можем видеть, этой весьма сомнительной эскападой, истинный смысл и убийственную цель которой она была так далека от понимания.


"Поскольку пароход, вопреки всем ожиданиям, еще не был замечен у острова Файр, они сняли комнату и приготовились его ждать. То есть она приготовилась ждать. У него не было намерения ждать его прибытия или идти к нему, когда оно придет; ему нужно было только его письмо. Но Луиза Ван Бернам была не из тех женщин, которые отказываются от него, пока не получат назначенную за него цену, и он, очень скоро осознав этот факт, начал спрашивать себя, не должен ли он прибегнуть к крайним мерам, чтобы вернуть его. Оставался только один шанс избежать этого. Позже он, похоже, обнимал ее и, вероятно, широко обсуждал план предстать перед его отцом в его собственном доме, а не на пароходе; и, убеждая ее сделать его успех более уверенным, выбрав другой стиль одежды, чем тот, который она носила, побудить к смене одежды, во время которой он мог бы наткнуться на письмо, которое, как он был более чем уверен, она носила при себе. Если бы этот план сработал; если бы он смог завладеть этим компрометирующим клочком бумаги, даже ценой одной-двух царапин от ее энергичных пальцев, мы не сидели бы здесь в этот момент, пытаясь объяснить самое сложное преступление в истории. Но Луиза Ван Бернам, будучи достаточно слабой и непостоянной, чтобы наслаждаться романтическими чертами этой сцены превращения, зашла так далеко, что сама выписала приказ с тем же усилием маскировки, которое она использовала при регистрации их вымышленных имен за столом, не была полностью одурачена им, и, спрятав письмо в туфле ...


"Что!" Я плакала.


"Спрятав письмо в туфлю, - повторил мистер Грайс со своей самой очаровательной улыбкой, - ей оставалось только показать, что ботинки, присланные Олтманом, были на размер меньше, чтобы сохранить свою тайну и единственный предмет, на который она выторговала из его завистливой хватки. Вы, кажется, онемели от этого, мисс Баттеруорт. Я просветил вас по вопросу, который до сих пор вас беспокоил?"


"Не спрашивай меня; не смотри на меня". Как будто он когда-либо смотрел на кого-то! "Ваша проницательность поразительна, но я постараюсь не показывать своего чувства к ней, если это заставит вас остановиться".


Он улыбнулся; инспектор улыбнулся: ни один из них меня не понял.


"Очень хорошо, тогда я продолжу; но нужно было учесть, что обувь не сменилась, мисс Баттеруорт".


"Вы правы; и, конечно, так оно и было".


"У вас есть какое-нибудь объяснение получше?"


Я знал, или думал, что знаю, и слова дрожали у меня на языке. Но я сдерживал себя, демонстрируя крайнее нетерпение. "Время летит!" Я настаивал, максимально имитируя его собственную манеру произносить слова, насколько это было возможно. "Продолжайте, мистер Грайс".


И он согласился, хотя мое поведение, очевидно, озадачило его.


"Потерпев неудачу в своей последней попытке, этот ловкий и дьявольский злодей больше не колебался в осуществлении плана, который, несомненно, зрел в его голове с тех пор, как он опустил ключ от отцовского дома в собственный карман. Жена его брата должна умереть, но не в гостиничном номере с ним в качестве компаньонки. Несмотря на то, что ее презирали, ненавидели и она была камнем преткновения на пути к будущему счастью и процветанию всей семьи, она все еще была Ван Бернам, и никакая тень не должна упасть на ее репутацию. Более того, поскольку он любил жизнь и также свою репутацию и не хотел подвергать опасности ни этим актом самосохранения, ни тем, что она должна погибнуть как от несчастного случая, ни от какого-то удара, настолько необнаружимого, что его можно было бы списать на естественные причины. Он думал, что знает, как это могло произойти. Он видел, как она надевала шляпу с помощью очень тонкой и острой булавки, и слышал, что укол в определенное место позвоночника может привести к смерти без борьбы. Такая рана была бы небольшой, почти незаметной. Правда, чтобы нанести это, потребовалось бы мастерство, и потребовалось бы притворство, чтобы поставить ее в подходящее положение для задуманного нападения; но у него не было недостатка ни в одной из этих характеристик; и поэтому он взялся за выполнение задачи, которую обещал себе, и с таким успехом, что вскоре они вдвоем покинули отель и направились к дому в Грамерси-парк со всей осторожностью, необходимой для сохранения тайны, которая означала репутацию для одного и свободу, если не жизнь, для другого. Он, а не она, чувствовал большую потребность в секретности, был свидетелем всего их поведения, и когда их цель была достигнута, она, а не он, вложила деньги в руку водителя, последний акт этой любопытной драмы противоположных мотивов был достигнут, и не хватало только финальной катастрофы.


"С каким искусством он раздобыл ее шляпную булавку и с помощью какой демонстрации наигранной страсти он смог подойти к ней достаточно близко, чтобы нанести тот холодный и расчетливый удар, который привел к ее немедленной смерти, я предоставляю вашему воображению. Достаточно того, что он достиг своей цели, убив ее и вернув письмо, за обладание которым он был готов лишить себя жизни. После ...


"Ну, а потом?"


"Дело, которое он считал таким совершенным, начало приобретать иной аспект. В ране сломалась булавка, и, зная, какому осмотру подвергнется тело со стороны присяжных коронера, он начал понимать, какие последствия могут последовать за его обнаружением. Итак, чтобы скрыть эту рану и придать ее смерти желанную видимость несчастного случая, он вернулся и выдвинул шкаф, под которым она была найдена. Если бы он сделал это сразу, его причастность к трагедии могла бы остаться незамеченной, но он ждал, и это позволило кровеносным сосудам затвердеть и проявиться всему тому феномену, благодаря которому глаза врачей открылись на тот факт, что они должны искать причину смерти глубже, чем полученные ею синяки. Таким образом, Правосудие открывает лазейки в тончайшей паутине, которую может сплести преступник ".


"Справедливое замечание, мистер Грайс, но в этой тонкой паутине вашего плетения вы не объяснили, как часы стали заводиться и останавливаться на пяти".


"Разве ты не видишь? Человек, способный на такое преступление, не забыл бы обеспечить себе алиби. Он рассчитывал быть в своих комнатах в пять, поэтому, прежде чем снимать полки в три или четыре, он завел часы и установил их на час, когда он мог представить показания о своем пребывании в другом месте. Разве такая теория не соответствует его характеру и мастерству, которое он демонстрировал с начала и до конца этого прискорбного дела?"


Ошеломленный ловкостью, с которой этот способный детектив объяснил каждую деталь этого преступления с помощью теории, обязательно гипотетической, если открытия, которые я сделал в этом вопросе, были правдой, и на данный момент под подавляющим влиянием его энтузиазма, я сидел в лабиринте, спрашивая себя, были ли все кажущиеся неопровержимыми доказательства, на основании которых люди были осуждены в былые времена, были такими же ложными, как это. Чтобы успокоиться и обрести новую уверенность в своих собственных взглядах и открытиях, которые я сделал в этом вопросе, я повторил имя Говарда и спросил, как, если все преступление было задумано и совершено его братом, он дошел до таких двусмысленностей и занял ту позицию виновности, которая привела к его собственному аресту.


"Вы думаете, - спросил я, - что он знал о роли своего брата в этом деле и что из сострадания к нему он пытался взвалить преступление на свои плечи?"


"Нет, мадам. Светские мужчины не заходят так далеко в своей бескорыстности. Он не только не знал, какую роль сыграл его брат в этом преступлении, но даже не подозревал об этом, иначе зачем признавать, что он потерял ключ, с помощью которого входили в дом?"


"Я не понимаю действий Говарда, даже при таких обстоятельствах. Они кажутся мне совершенно непоследовательными ".


"Мадам, они легко объяснимы тому, кто знает характер его ума. Он ставит свою честь превыше всех соображений и считает, что ей угрожает предположение о том, что его жена в полночь вошла в пустой дом его отца с другим мужчиной. Чтобы избавить себя от этого позора, он был готов не только лжесвидетельствовать, но и взять на себя последствия своего лжесвидетельства. Донкихотство, конечно, но некоторые мужчины так устроены, и он, при всех его приятных качествах, самый упрямый человек, которого я когда-либо встречал. То, что он столкнулся с препятствиями в своих попытках объяснения, казалось, не имело для него никакого значения. Он был обязан, чтобы никто не обвинил его в женитьбе на неверной женщине, даже если ему придется понести позор из-за ее смерти. Трудно понять такую природу, но перечитайте его показания и посмотрите, не является ли это объяснение его поведения неправильным ".


И все же я машинально повторил: "Я не понимаю".


Возможно, мистер Грайс не был терпеливым человеком при любых обстоятельствах, но в тот день он был терпелив со мной.


"Именно его невежество, мисс Баттеруорт, его полное незнание всего дела привело его к тем несоответствиям, которые он проявил. Позвольте мне представить его дело, поскольку у меня уже есть дело его брата. Он знал, что его жена приехала в Нью-Йорк, чтобы обратиться к его отцу, и из ее слов он понял, что она намеревалась сделать это либо в его доме, либо на скамье подсудимых. Чтобы пресечь любую возможность, которая могла у нее появиться для совершения первой глупости, он выпросил ключ от дома у своего брата и, полагая, что у него все в порядке, пошел в свои комнаты, а не к Кони Остров, как он сказал, и начал собирать свои чемоданы. Потому что он намеревался бежать из страны, если его жена опозорит его. Он устал от ее капризов и намеревался пресечь их, поскольку это касалось его самого. Но пробивший полночь час принес совет получше. Он начал задаваться вопросом, чем она занималась в его отсутствие. Выходя из дома, он большую часть ночи бродил по району Грэмерси-парк, а на рассвете действительно поднялся по ступенькам отцовского дома и приготовился войти в него с помощью ключа, который он получил от своего брата. Но ключа не было у него в кармане, поэтому он снова спустился и ушел, привлекая при этом внимание мистера Стоуна. На следующий день он услышал о трагедии, которая произошла в этих самых стенах; и хотя его первые опасения заставили его поверить, что жертвой была его жена, вид ее одежды, естественно, развеял это опасение, поскольку он ничего не знал о ее визите в отель D ... или о произошедшей там перемене в ее одежде. Постоянные страхи его отца и тихое давление, оказываемое на него полицией, только раздражали его, и не до тех пор, пока он не столкнулся со шляпой, найденной на "сцена смерти", статья, слишком хорошо известная как статья его жены, он уступил накопленным доказательствам в поддержку ее личности. Он немедленно ощутил всю силу своей недоброжелательности по отношению к ней и, бросившись в морг, приказал отвезти ее бедное тело в дом того отца, а затем достойно похоронить. Но он не мог смириться со стыдом, который естественно повлекло за собой это признание, и, игнорируя все последствия, настаивал, когда его снова вызвали на допрос, что он был тем мужчиной, с которым она пришла в тот одинокий дом. Трудности, в которые это ввергло его, были частично предвидены и частично подготовлены, и он продемонстрировал определенное мастерство в их преодолении. Но ложь никогда не сочетается с правдой, и мы все почувствовали, как напрягается наша доверчивость, когда он встретился и попытался парировать вопросы коронера.


"А теперь, мисс Баттеруорт, позвольте мне еще раз спросить, не пришла ли, наконец, ваша очередь добавить сумму ваших улик к нашим против Франклина Ван Бернама?"


Так и было; я не мог этого отрицать, и поскольку я понял, что вместе с этим также появилась возможность оправдать сделанные мной претензии, я поднял голову с подобающим настроем и, после краткой паузы, чтобы придать своим словам большее впечатление, я спросил:


"И что заставило вас подумать, что я был заинтересован в том, чтобы возложить вину на Франклина Ван Бернама?"


XXXIII Конфликт


Удивление, вызванное этим очень простым вопросом, по-разному проявилось у двух мужчин, которые его услышали. Инспектор, который никогда раньше меня не видел, просто уставился на меня, в то время как мистер Грайс, с тем восхитительным самообладанием, которое помогло ему стать самым успешным человеком в полиции, сохранял невозмутимость, хотя я заметила, как из моей корзинки филигранной работы выпал маленький уголок, словно отломанный от неосторожного нажатия его руки.


"Я решил, - был его спокойный ответ, когда он с извиняющимся ворчанием отложил поврежденную игрушку, - что снятие с Говарда подозрений означало установление вины другого человека; и, насколько мы можем видеть, в деле не было другой стороны, кроме этих двух братьев".


"Нет? Тогда, боюсь, вас ждет большой сюрприз, мистер Грайс. Это преступление, которое вы с такой тщательностью и кажущейся вероятностью приписали Франклину Ван Бернаму, не было, по моему мнению, совершено ни им, ни каким-либо другим человеком. Это был поступок женщины ".


"Женщина?"


Оба мужчины говорили: инспектор, как будто он считал меня сумасшедшим; мистер Грайс, как будто он хотел бы считать меня дураком, но не осмелился.


"Да, женщина", - повторила я, делая тихий реверанс. Это было надлежащим выражением уважения, когда я был молод, и я не вижу причин, почему это не должно быть надлежащим выражением уважения сейчас, за исключением того, что мы утратили манеры, обретя независимость, о чем, возможно, стоит сожалеть. "Женщина, которую я знаю; женщина, к которой я могу прикоснуться за полчаса; молодая женщина, господа; симпатичная женщина, владелица одной из двух шляп, найденных в салонах Ван Бернамов".


Если бы я взорвал бомбу-снаряд, инспектор не выглядел бы более изумленным. Детектив, который был человеком с большим самообладанием, не выдал своих чувств так явно, хотя и не был полностью лишен их, поскольку, когда я делал это заявление, он повернулся и посмотрел на меня; мистер Грайс посмотрел на меня.


"Обе эти шляпы принадлежали миссис Ван Бернам", - запротестовал он. - "та, что она носила от Хаддама; другая была по заказу Альтмана".


"Она никогда ничего не заказывала у Альтмана", - был мой бескомпромиссный ответ. "Женщина, которую я видел входящей в соседнюю дверь, и которая была той же, что вышла из отеля D с мужчиной в льняном плаще, не была Луизой Ван Бернам. Она была соперницей этой леди, и позвольте мне сказать это, ибо я осмеливаюсь так думать, не только ее соперницей, но и потенциальным похитителем ее жизни. О, вам не нужно так многозначительно качать головами друг другу, джентльмены. Я собирал улики так же, как и вы, и то, что я узнал, очень подходит к делу; действительно, очень ".


"Черт возьми, что у вас есть!" - пробормотал инспектор, отворачиваясь от меня; но мистер Грайс продолжал смотреть на меня как зачарованный.


"На чем, - спросил он, - вы основываете эти необычные утверждения? Я хотел бы услышать, что это за улики ".


"Но сначала, - сказал я, - я должен сделать несколько исключений из определенных показаний, которые, как вы считаете, вы выдвинули против Франклина Ван Бернама. Вы верите, что он совершил это преступление, потому что нашли в потайном ящике его стола письмо, которое, как известно, было в руках миссис Ван Бернам в день ее убийства, и которое, как вы, вполне естественно, я признаю, он мог получить обратно, только убив ее. Но разве вы не подумали о другом способе, которым он мог бы это получить, совершенно безвредном способе, никого не вовлекающем ни в обман, ни в преступление? Не могло ли это быть в маленькой сумочке, возвращенной миссис Паркер утром в день обнаружения, и не могло ли ее смятое состояние быть объяснено поспешностью, с которой Франклин мог засунуть ее в свой потайной ящик при неосторожном входе кого-либо в его кабинет?"


"Я признаю, что не думал о такой возможности", - прорычал детектив себе под нос, но я видел, что его самодовольство было поколеблено.


"Что касается любого доказательства соучастия, которое дает наличие колец на крючке, прикрепленном к его столу, я сожалею ради вас, что вынужден развеять и эту иллюзию. Эти кольца, мистер Грайс и мистер инспектор, не были обнаружены там девушкой в сером, но были отнесены туда; и висели там в тот самый момент, когда ваш шпион увидел, как ее рука возится с бумагами."


"Забрали туда и повесили там вашей горничной! От девушки Лены, которая, очевидно, работала в ваших интересах! Какого рода признание вы делаете, мисс Баттеруорт?"


"Ах, мистер Грайс, - мягко возразила я, потому что мне действительно было жаль старика в час его унижения, - другие девушки носят серое, кроме Лены. Это была женщина из отеля D, которая сыграла эту шутку в кабинете мистера Ван Бернама. Лена в тот день не выходила из моего дома ".


Я никогда не считал мистера Грайса слабоумным, хотя знал, что ему за семьдесят, если не вплотную приблизиться к восьмидесятилетнему возрасту. Но при этих словах он придвинул стул и поспешно сел.


"Расскажите мне об этой другой девушке", - попросил он.


Но прежде чем я повторю то, что я ему сказал, я должен объяснить, на основании каких рассуждений я пришел к выводу, о котором только что упомянул. В том, что посетительницей в кабинете мистера Ван Бернама была Рут Оливер, было мало причин сомневаться; то, что ее поручение было связано с кольцами, было столь же ясно. Что еще могло поднять ее с постели, когда она едва могла стоять, и отправить в состоянии лихорадки, если не бреда, в этот офис на другой конец города?


Она боялась, что у нее найдут эти кольца, и она также лелеяла желание бросить любое подозрение, связанное с ними, на человека, который уже был скомпрометирован. Возможно, она подумала, что подошла к столу Говарда, и, возможно, знала, что это стол Франклина. На этот счет у меня были сомнения, но остальное стало для меня ясно с того момента, как мистер Грайс упомянул девушку в сером; и даже место, где она хранила их с момента убийства, больше не было для меня неразгаданной тайной. Ее эмоции, когда я прикоснулась к ее вязанию и клочьям распутанной шерсти, которые я нашла разбросанными после ее ухода, заставили мой разум работать, и теперь я поняла, что они были намотаны на клубок пряжи, с которым я так небрежно обращалась.


Но что я мог сказать мистеру Грайсу в ответ на его вопрос. Многое; и видя, что дальнейшее промедление было неразумным, я начал свой рассказ тогда и там. Предваряя свой рассказ подозрениями, которые я всегда питал к миссис Бопперт, я рассказал им о своей беседе с этой женщиной и о ценной подсказке, которую она дала мне, признавшись, что впустила миссис Ван Бернам в дом до визита пары, вошедшей туда в полночь. Зная, какой эффект это должно произвести на мистера Грайс, совершенно не подготовленный к этому, каким бы он ни был, я ожидал какой-нибудь вспышки гнева с его стороны или, по крайней мере, какого-нибудь выражения самобичевания. Но он отломил только второй кусочек от моей маленькой корзиночки филигранной работы и, совершенно не осознавая разрушения, которое он причинил, закричал с истинно профессиональным восторгом:


"Ну что ж! что ж! Я всегда говорил, что это было замечательное дело, очень примечательное дело; но если мы не будем присматриваться, оно опередит то, что произошло в Сибли. В деле участвуют две женщины, и одна из них в доме до прибытия так называемой жертвы и ее убийцы! Что вы об этом думаете, инспектор? Поздновато для нас выяснять столь важную деталь, не так ли?"


"Скорее", - последовал сухой ответ. При этих словах лицо мистера Грайса вытянулось, и он воскликнул наполовину пристыженно, наполовину шутливо:


"Женщина перехитрила! Что ж, это новый опыт для меня, инспектор, и вы не должны удивляться, если мне потребуется минута или около того, чтобы привыкнуть к нему. К тому же еще и уборщица! Это режет, инспектор, это режет."


Но по мере того, как я продолжал, и он узнал, как я получил определенное доказательство того, что часы были не только заведены леди, допущенной таким образом в дом, но и установлены, и это правильно, его лицо стало еще длиннее, и он с грустью посмотрел на маленькую фигурку на ковре, на которую он обратил свое внимание.


"Итак! итак!" - сорвался с его губ почти неразличимый шепот. "Вся моя красивая теория о том, что это было придумано преступником с целью подтверждения его попытки создать ложное алиби, была всего лишь плодом моего воображения, а? Грустно! грустно! Но это было достаточно аккуратно, чтобы оказаться правдой, не так ли, инспектор?


"Вполне", - добродушно признал этот джентльмен, но с оттенком иронии в тоне, который заставил меня заподозрить, что, несмотря на всю его уверенность в этом блестящем старом детективе и явное восхищение им, он испытывал определенное удовольствие, видя, что тот на этот раз виноват. Возможно, это придало ему больше уверенности в собственных суждениях, поскольку их взгляды на это дело с самого начала были противоположными.


"Ну что ж! что ж! Я старею; вот что скажут завтра в штаб-квартире. Но продолжайте, мисс Баттеруорт; давайте послушаем, что последовало дальше; я уверен, что ваши расследования на этом не закончились."


Я выполнил его просьбу со всей возможной скромностью. Но было трудно подавить весь свой триумф перед лицом безудержного энтузиазма, с которым он воспринял мое сообщение. Когда я рассказала ему о своих сомнениях относительно того, как распорядиться посылками, привезенными из отеля D ..., и о том, как разрешить эти сомнения, я отправилась на ту полуночную прогулку по Двадцать седьмой улице, он выглядел изумленным, его губы шевелились, и я действительно ожидала увидеть, как он попытается сорвать цветок с ковра, он с такой любовью разглядывал его. Но когда я упомянул освещенную прачечную и мои открытия там, его восхищению не было предела, и он воскликнул, обращаясь, казалось бы, к розе на ковре, на самом деле к Инспектору:


"Разве я не говорил тебе, что она была женщиной из тысячи? Смотрите сейчас! нам следовало бы самим подумать об этой стирке; но мы этого не сделали, никто из нас этого не сделал; мы были слишком доверчивы и слишком легко удовлетворились показаниями, данными на следствии. Что ж, мне семьдесят семь, но я не слишком стар, чтобы учиться. Продолжайте, мисс Баттеруорт."


Я восхищался им, и мне было жаль его, но никогда в жизни я так не наслаждался жизнью. Что я мог с этим поделать, или как я мог удержаться от того, чтобы время от времени не бросать взгляд на фотографию моего отца, улыбающегося мне с противоположной стены?


Теперь моей задачей было упомянуть объявление, которое я поместил в газетах, и размышления, которые привели к моему довольно смелому описанию странствующей женщины как одетой так-то и так-то и без шляпы. Это, казалось, поразило его - как я и ожидал, - и он прервал меня быстрым шлепком по ноге, для которого была подготовлена только эта нога.


"Хорошо!" - воскликнул он. "отличный ход! Работа гениальной женщины! Я сам не смог бы справиться лучше, мисс Баттеруорт. И что из этого вышло? Я надеюсь, что-нибудь; такой талант, как ваш, не должен оставаться незамеченным ".


"Пришло два письма об этом", - сказала я. "Одно от Кокса, модистки, в котором говорится, что девушка с непокрытой головой купила шляпку в его магазине рано утром в указанное время; и другое от миссис Десбергер, назначающей встречу, на которой я получила определенный ключ к разгадке этой девушки, которая, несмотря на то, что на ней была одежда миссис Ван Бернам с места трагедии, является не самой миссис Ван Бернам, а человеком по имени Оливер, которого сейчас можно найти в мисс Дом Олторпа на Двадцать первой улице."


Поскольку это в какой-то мере передавало дело в их руки, я видел, как они оба теряют терпение, стремясь увидеть эту девушку своими глазами. Но я задержал их на несколько минут дольше, рассказывая о том, как я обнаружил деньги в ее туфлях, и намекнул на объяснение, которое это дало, почему она не поменяла эти предметы под влиянием мужчины, который сопровождал ее.


Это был последний удар, который я нанес гордости мистера Грайса. Он дрожал под этим, но вскоре оправился и смог насладиться тем, что он назвал еще одним прекрасным моментом в этом замечательном деле.


Но апогея его восторга было достигнуто, когда я сообщила ему о моих безрезультатных поисках колец и моем окончательном выводе о том, что они были завернуты в клубок пряжи, прикрепленный к ее вязанию.


Было ли его удовольствие главным образом в таланте, проявленном мисс Оливер в выборе места для хранения этих драгоценностей, или в проницательности, проявленной мной при их обнаружении, я не знаю; но он выразил безграничное удовлетворение моими словами, громко воскликнув:


"Прекрасно! Я не знаю ничего более интересного! Подобного мы не видели годами! Я почти могу поздравить себя со своими ошибками, особенности дела, которые они выявили, настолько прекрасны!"


Но его удовлетворение, каким бы большим оно ни было, вскоре уступило место тревоге увидеть эту девушку, которая, если не сама преступница, была столь важным фактором в этом великом преступлении.


Я сам очень хотел, чтобы он увидел ее, хотя и опасался, что ее состояние было не таким, чтобы обещать ему немедленное прояснение сомнительных аспектов этой далеко не до конца изученной проблемы. И я попросил его также взять интервью у китайца, и у миссис Десбергер, и даже у миссис Бопперт, потому что я не хотел, чтобы он принимал на веру все, что я сказал, хотя я видел, что он утратил свое пренебрежительное отношение и был склонен принимать мое мнение вполне серьезно.


Он ответил довольно небрежно, пока инспектор стоял рядом, но когда этот джентльмен направился к двери, мистер Грайс заметил с большей серьезностью, чем когда-либо прежде:


"Вы спасли меня от совершения глупости, мисс Баттеруорт. Если бы я арестовал Франклина Ван Бернама сегодня, а завтра все эти факты вышли бы наружу, я бы никогда больше не поднял голову. Как бы то ни было, люди в полиции будут высказывать многочисленные инсинуации, и многие будут шептаться о том, что Грайс стареет, что Грайс видел свои лучшие дни ".


"Чепуха!" - последовал мой энергичный ответ. "У вас не было подсказки, вот и все. Я получил это не из-за чуткости с моей стороны, а благодаря силе обстоятельств. Миссис Бопперт считала себя в долгу передо мной и поэтому оказала мне доверие. Ваши лавры пока в безопасности. Кроме того, по этому делу осталось достаточно работы, чтобы занять не одного такого великого детектива, как вы. Хотя вина Ван Бернамов не доказана, они не настолько свободны от подозрений, чтобы вы могли считать свою задачу выполненной. Если Рут Оливер совершила это преступление, кто из этих двух братьев был замешан в нем вместе с ней? Факты, похоже, указывают на Франклина, но не настолько безошибочно, чтобы в этом можно было сомневаться ".


"Верно, верно. Тайна скорее углубилась, чем прояснилась. Мисс Баттеруорт, вы пойдете со мной к мисс Олторп."


XXXIII "ИЗВЕСТНО, ИЗВЕСТНО, ВСЕМ ИЗВЕСТНО".


Мистер Грайс обладает одним качеством, которому я ему завидую, и это его умение управлять людьми. Он не пробыл в доме мисс Олторп и пяти минут, как завоевал ее доверие и получил в свое распоряжение все, что хотел. Мне пришлось поговорить некоторое время, прежде чем зайти так далеко, но он - одним словом и взглядом сделал это.


Мисс Оливер, о которой я не решался расспрашивать, чтобы снова не обнаружить ее пропавшей или в худшем состоянии, чем когда я уезжал, на самом деле было лучше, и, пока мы поднимались по лестнице, я позволил себе надеяться, что на вопросы, которые так беспокоили нас, скоро будут даны ответы и тайне будет положен конец.


Но мистер Грайс, очевидно, знал лучше, потому что, когда мы подошли к ее двери, он обернулся и сказал:


"Наша задача не будет легкой. Войди первым и привлеки ее внимание, чтобы я мог войти незамеченным. Я хотел бы изучить ее, прежде чем обращаться к ней; но, имейте в виду, ни слова об убийстве; предоставьте это мне ".


Я кивнул, чувствуя, что возвращаюсь на свое место; и, тихо постучав, вошел в комнату.


С ней сидела горничная. Увидев меня, она встала и подошла, сказав:


"Мисс Оливер спит".


"Тогда я вас сменю", - ответила я, приглашая мистера Грайса войти.


Девушка ушла от нас, и мы вдвоем молча созерцали больную женщину. Вскоре я увидел, как мистер Грайс покачал головой. Но он не сказал мне, что он имел в виду под этим.


Следуя указаниям его пальца, я сел в кресло у изголовья кровати; он занял свое место сбоку в большом кресле, которое он увидел там. Когда он это делал, я увидел, каким отеческим и добрым он действительно выглядел, и подумал, было ли у него привычкой так готовиться к встрече с глазами всех подозреваемых преступников, с которыми он сталкивался. Эта мысль заставила меня снова взглянуть в ее сторону. Она лежала как статуя, и ее лицо, от природы круглое, но теперь осунувшееся и впалое, смотрело с подушки в жалком спокойствии, длинные ресницы подчеркивали темные круги под глазами.


Печальное лицо, самое печальное, которое я когда-либо видел, и одно из самых навязчивых.


Он, казалось, тоже находил это таковым, поскольку выражение благожелательного интереса на его лице становилось глубже с каждым мгновением, пока внезапно она не пошевелилась; тогда он бросил на меня предупреждающий взгляд и, наклонившись, взял ее за запястье и вытащил свои часы.


Она была обманута действием. Открыв глаза, она мгновение томно смотрела на него, затем тяжело вздохнула и отвернула голову.


"Не говорите мне, что я лучше, доктор. Я не хочу жить ".


Жалобный тон, изысканный акцент, казалось, удивили его. Положив ее руку, он мягко ответил:


"Мне не нравится слышать это из таких юных уст, но это убеждает меня в том, что я был прав в своем первом предположении, что тебе нужно не лекарство, а друг. И я могу быть таким другом, если ты только позволишь мне ".


Тронутая, ободренная на мгновение, она повернула голову из стороны в сторону, вероятно, чтобы посмотреть, одни ли они, и, не глядя на меня, тихо ответила:


"Вы очень добры, очень внимательны, доктор, но" - и тут ее отчаяние вернулось снова - "это бесполезно; вы ничего не можете для меня сделать".


"Ты так думаешь, - возразил старый детектив, - но ты не знаешь меня, дитя. Позвольте мне показать вам, что я могу быть вам полезен. " И он достал из кармана маленький сверток, который открыл перед ее изумленными глазами. "Вчера, в своем бреду, вы оставили эти кольца в офисе на окраине города. Поскольку они представляют ценность, я вернул их вам. Разве я не был прав, дитя мое?"


"Нет! нет!" Она встрепенулась, и ее акцент выдавал ужас и тоску: "Я не хочу их; я не могу их видеть; они не принадлежат мне; они принадлежат им".


"Для них? Кого вы имеете в виду под ними?" вкрадчиво поинтересовался мистер Грайс.


"Ван Бернамы. Разве это не название? О, не заставляй меня говорить; я так слаб! Только заберите кольца обратно ".


"Я сделаю, дитя, я сделаю". Голос мистера Грайса был теперь не просто отеческим, он был нежным, по-настоящему и искренне нежным. "Я заберу их обратно; но кому из братьев я должен их вернуть? К... - он слегка поколебался, - к Франклину или к Говарду?"


Я ожидал услышать ее ответ, его манеры были такими нежными и, по-видимому, искренними. Но, несмотря на лихорадку и на грани безумия, она все еще немного владела собой, и, бросив на него взгляд, интенсивность которого вызвала соответствующее выражение на его лице, она, запинаясь, произнесла:


"Мне-мне все равно; я не знаю ни одного из этих джентльменов; но тому, кого вы называете Говардом, я думаю".


Последовавшую паузу заполнило постукивание пальцев мистера Грайса по колену.


"Это тот, кто находится под стражей", - заметил он наконец. "Я слышал, что другой, то есть Франклин, до сих пор оставался безнаказанным".


С ее плотно сжатых губ не слетает ответа.


Он ждал.


Ответа по-прежнему нет.


"Если вы не знаете ни одного из этих джентльменов", - наконец намекнул он, - "как получилось, что вы оставили кольца в их офисе?"


"Я знал их имена - я спросил дорогу - Теперь все это сон. Пожалуйста, пожалуйста, не задавайте мне вопросов. О, доктор! разве ты не видишь, что я не могу этого вынести?"


Он улыбнулся - я никогда не мог так улыбаться ни при каких обстоятельствах - и мягко похлопал ее по руке.


"Я вижу, что это заставляет вас страдать, - признал он, - но я должен заставить вас страдать, чтобы принести вам хоть какую-то пользу. Если бы вы рассказали мне все, что знаете об этих кольцах ...


Она страстно отвернула голову.


"Я мог бы надеяться вернуть вам здоровье и счастье. Вы знаете, с чем они ассоциируются?"


Она сделала легкое движение.


"И что они являются бесценным ключом к убийце миссис Ван Бернам?"


Еще одно ходатайство.


"Как же тогда, дитя мое, они у тебя появились?"


Ее голова, которая моталась взад-вперед по подушке, остановилась, и она скорее ахнула, чем произнесла:


"Я был там".


Он знал это, и все же было ужасно слышать это из ее уст; она была так молода и излучала такую чистоту и невинность. Но еще более душераздирающим был стон, с которым она вырвалась в следующий момент, как будто побуждаемая совестью сбросить с себя какой-то непосильный груз:


"Я взял их; я ничего не мог с этим поделать; но я не сохранил их; вы знаете, что я их не сохранил. Я не вор, доктор; кем бы я ни был, я не вор ".


"Да, да, я это вижу. Но зачем брать их, дитя? Что вы делали в том доме и с кем вы были?"


Она всплеснула руками, но ничего не ответила.


"Ты не расскажешь?" он настаивал.


Короткое молчание, затем тихое "Нет", очевидно, вырвавшееся у нее из глубочайших мук.


Мистер Грайс тяжело вздохнул; борьба, вероятно, будет более серьезной, чем он ожидал.


"Мисс Оливер, - сказал он, - в связи с этим делом известно больше фактов, чем вы предполагаете. Хотя поначалу никто об этом не подозревал, тайно было доказано, что мужчиной, который сопровождал женщину в дом, где произошло преступление, был Франклин Ван Бернам."


Тихий вздох с кровати, и это было все.


"Вы знаете, что это правда, не так ли, мисс Оливер?"


"О, ты должен спрашивать?" Теперь она корчилась, и я подумала, что он должен воздержаться из чистого сострадания. Но детективы сделаны из очень сурового материала, и хотя он выглядел огорченным, он неумолимо шел вперед.


"Справедливость и искреннее желание помочь тебе заставляют меня, дитя мое. Не вы ли были той женщиной, которая в полночь вошла в дом мистера Ван Бернама с этим мужчиной?"


"Я вошел в дом".


"В полночь?"


"Да".


"И с этим человеком?"


Тишина.


"Вы не разговариваете, мисс Оливер".


Снова тишина.


"Это Франклин был с вами в отеле Д...?"


Она вскрикнула.


"И это Франклин потворствовал вашей смене одежды там и посоветовал или позволил вам надеть новый костюм от Альтмана?"


"О!" - она снова заплакала.


"Тогда почему это не он должен был сопровождать вас в "У китайца", а затем отвез во втором экипаже в дом в Грэмерси-парке?"


"Известно, известно, всем известно!" - был ее стон.


"Грех и преступление не могут долго оставаться скрытыми в этом мире, мисс Оливер. Полиция в курсе всех ваших передвижений с того момента, как вы покинули отель D.... Вот почему я испытываю к вам сострадание. Я хочу спасти вас от последствий преступления, которое вы видели совершенным, но к которому вы не приложили руку ".


"О, - воскликнула она в одном непроизвольном порыве, приподнимаясь на колени, - если бы вы могли вообще избавить меня от участия в этом деле! Если бы ты позволил мне убежать ...


Но мистер Грайс был не тем человеком, который мог бы дать ей надежду на что-либо подобное.


"Невозможно, мисс Оливер. Вы единственный человек, который может свидетельствовать в пользу виновного. Если бы я отпустил тебя, полиция бы этого не сделала. Тогда почему бы сразу не сказать, чья рука вытащила шляпную булавку из вашей шляпы и ...


"Остановитесь!" - взвизгнула она; "Остановитесь! ты убиваешь меня! Я этого не вынесу! Если ты вернешь мне этот момент, я сойду с ума! Я чувствую, как ужас от этого поднимается во мне сейчас! Не шевелись! Я молю вас, ради Бога, успокойтесь!"


Это была смертельная мука; в этом не было никакой игры. Даже он был поражен эмоциями, которые вызвал, и некоторое время сидел молча. Затем необходимость обезопасить себя от всех дальнейших ошибок, установив вину там, где ей место, снова подтолкнула его, и он сказал:


"Как и многие другие женщины до вас, вы пытаетесь защитить виновного человека за свой счет. Но это бесполезно, мисс Оливер; правда всегда выходит на свет. Тогда прислушайтесь к совету и станьте доверенным лицом того, кто понимает вас лучше, чем вы думаете."


Но она не стала бы этого слушать.


"Никто меня не понимает. Я сам себя не понимаю. Я знаю только, что ни с кем не стану откровенничать; что я никогда не заговорю. " И, отвернувшись от него, она зарылась головой в постельное белье.


Для большинства мужчин ее тон и сопровождавшие его действия были бы окончательными. Но мистер Грайс обладал огромным терпением. Подождав всего мгновение, пока она не успокоилась, он мягко пробормотал:


"Нет, если вы должны больше страдать от своего молчания, чем от того, что говорите?" Нет, если мужчины - я не имею в виду себя, дитя, потому что я твой друг - подумают, что ты виновата в смерти женщины, которая на твоих глазах пала от жестокого удара ножом и чьи кольца у тебя?"


"Я!" Ее ужас был очевиден; так же как и ее удивление, ужас и стыд, но она ничего не добавила к произнесенному слову, и он был вынужден сказать снова:


"Мир, и под этим я подразумеваю как хороших людей, так и плохих, поверит всему этому. Он позволит им поверить во все это. Мужчины не обладают преданностью женщин ".


"Увы! увы!" Это был скорее шепот, чем крик, и она задрожала так, что кровать заметно затряслась под ней. Но она никак не отреагировала на мольбу в его взгляде и жесте, и он был вынужден отступить, неудовлетворенный.


Когда прошло несколько тяжелых минут, он снова заговорил, на этот раз с грустью.


"Немногие мужчины стоят таких жертв, мисс Оливер, а преступник - никогда. Но женщину не трогает эта мысль. Однако она должна быть тронута этим. Если кто-то из этих братьев виноват в этом деле, уважение к невиновному должно побудить вас назвать имя виновного ".


Но даже это не оказало на нее заметного влияния.


"Я не буду называть имен", - сказала она.


"Знамение ответит".


"Я не подам знака".


"Значит, Говард должен предстать перед судом?"


Вздох, но слов нет.


"И Франклин продолжил свой путь без помех?"


Она пыталась не отвечать, но слова сами приходили. Молись Богу! Возможно, я больше никогда не увижу такой борьбы.


"На все воля Божья. Я ничего не могу поделать в этом вопросе ". И она откинулась назад, раздавленная и почти без чувств.


Мистер Грайс больше не предпринимал попыток повлиять на нее.


XXXIV РОВНО В ПОЛОВИНЕ ЧЕТВЕРТОГО


"Она скорее неудачлива, чем порочна", - прокомментировал мистер Грайс, когда мы вошли в холл. "Тем не менее, внимательно следите за ней, потому что она как раз в том настроении, чтобы причинить себе вред. Через час, максимум два, у меня будет женщина, которая поможет вам. Ты можешь остаться до тех пор?"


"Всю ночь, если ты так говоришь".


"Что вы должны договориться с мисс Олторп. Как только мисс Оливер встанет, я предложу небольшой план, с помощью которого я надеюсь докопаться до истины в этом деле. Я должен знать, кого из этих двух мужчин она выгораживает ".


"Значит, вы думаете, что она не убивала миссис Ван Бернам сама?"


"Я думаю, что все это дело - одна из самых загадочных тайн, которые когда-либо попадали в поле зрения нью-йоркской полиции. Мы уверены, что убитой женщиной была миссис Ван Бернам, что эта девушка присутствовала при ее смерти и что она воспользовалась возможностью, предоставленной этой смертью, чтобы произвести обмен одеждой, который придал такой сложный поворот всему делу. Но помимо этих фактов, мы знаем немногим больше, чем то, что именно Франклин Ван Бернам отвез ее в дом в Грамерси Парк, а Говарда видели в том же районе примерно два или четыре часа спустя. Но на кого из этих двоих возложить ответственность за смерть миссис Ван Бернам, вот в чем вопрос."


"Она сама приложила к этому руку, - настаивал я, - хотя, возможно, это было без злого умысла. Ни один мужчина никогда не справлялся с этим без женской помощи. Этого мнения я буду придерживаться, несмотря на то, что эта девушка пользуется моими симпатиями ".


"Я не буду пытаться убедить вас в обратном. Но суть в том, чтобы выяснить, какая помощь и кому она была оказана ".


"И ваш план, как это сделать?"


"Не может быть вынесено, пока она снова не встанет на ноги. Так что вылечите ее, мисс Баттеруорт, вылечите ее. Когда она сможет спуститься по лестнице, Эбенезер Грайс будет на месте происшествия, чтобы проверить свой маленький план. "


Я пообещала сделать все, что в моих силах, и, когда он ушел, я усердно принялась за работу, чтобы успокоить девочку, как он ее назвал, и привести ее в порядок для изысканного ужина, который был подан наверх. И было ли это из-за перемены в моих собственных чувствах, или разговор с мистером Грайсом настолько выбил ее из колеи, что любая женская помощь была желанна, она откликнулась на мои усилия гораздо охотнее, чем когда-либо прежде, и через некоторое время лежала в таком спокойном и благодарном настроении, что мне было действительно жаль видеть медсестру, когда она пришла. Надеясь, что из беседы с мисс Олторп может что-то получиться, что мой отъезд из дома может быть отложен, я спустился в библиотеку, и мне посчастливилось застать там хозяйку дома. Она сортировала приглашения и выглядела встревоженной.


"Вы видите, что я в затруднении, мисс Баттеруорт. Я полагался на мисс Оливер в надзоре за этой работой, а также в помощи мне во многих других деталях, и я не знаю никого, кого я мог бы в кратчайшие сроки назначить на ее место. У меня много собственных заданий и ...


"Позвольте мне помочь вам", - вставляю я с той жизнерадостностью, которую неизменно вдохновляет ее присутствие. "У меня нет ничего срочного, зовущего меня домой, и хоть раз в жизни я хотел бы принять активное участие в свадебных торжествах. Это заставило бы меня снова почувствовать себя совсем молодой ".


"Но..." - начала она.


"О, - поспешил сказать я, - вы думаете, что я был бы для вас скорее помехой, чем помощью; что я, возможно, выполнил бы работу, но по-своему, а не по-вашему. Что ж, месяц назад это, несомненно, относилось бы и ко мне, но за последние несколько недель я многому научился, - вы не спросите меня как, - и теперь я готов выполнять вашу работу по-вашему и получать от этого огромное удовольствие ".


"Ах, мисс Баттеруорт, - воскликнула она с порывом искреннего чувства, которого я не потеряла бы ни за что на свете, - я всегда знала, что у вас доброе сердце; и я собираюсь принять ваше предложение в том же духе, в каком оно было сделано".


Итак, это было решено, а вместе с этим и возможность того, что я проведу еще одну ночь в этом доме.


В десять часов я улизнула из библиотеки и восхитительной компании мистера Стоуна, который настоял на том, чтобы разделить мои труды, и поднялась в комнату мисс Оливер. Я встретил медсестру в дверях.


"Ты хочешь ее увидеть", - сказала она. "Она спит, но отдыхает не очень легко. Не думаю, что я когда-либо видел более жалкое дело. Она постоянно стонет, но не от физической боли. Но, похоже, у нее тоже есть мужество; время от времени она вскакивает с громким криком. Слушайте."


Я сделал это, и вот что я услышал:


"Я не хочу жить; доктор, я не хочу жить; почему вы пытаетесь сделать меня лучше?"


"Это то, что она говорит все время. Грустно, не так ли?"


Я признал, что это так, но в то же время подумал, не права ли была девушка, желая смерти как избавления от своих проблем.


Рано на следующее утро я снова спросил у ее двери. Мисс Оливер была лучше. Лихорадка оставила ее, и она выглядела более естественно, чем когда-либо с тех пор, как я ее видел. Но это не было безмятежным, и я с трудом выдержал ее взгляд, когда она спросила, придут ли за ней в тот день, и сможет ли она повидать мисс Олторп перед ее уходом. Поскольку она еще не могла встать с постели, я мог бы легко ответить на ее первый вопрос, но я слишком мало знал о намерениях мистера Грайса, чтобы быть в состоянии ответить на второй. Но мне было легко с этой страдающей женщиной, очень легко, легче, чем я когда-либо предполагал, что могу быть с кем-либо, столь тесно связанным с преступностью.


Казалось, она приняла мои объяснения с такой же готовностью, как и мое присутствие, и я снова был поражен удивлением, поскольку подумал, что мое имя никогда не вызывало у нее ни малейших эмоций.


"Мисс Олторп была так добра ко мне, что я хотел бы поблагодарить ее; от всего моего отчаявшегося сердца я хотел бы поблагодарить ее", - сказала она мне, когда я стоял рядом с ней перед уходом. "Ты знаешь", - продолжала она, схватив меня за платье, когда я отворачивалась, - "за какого мужчину она собирается выйти замуж? У нее такое любящее сердце, а брак - это такой страшный риск ".


"Боишься?" Я повторил.


"Разве это не страшно? Отдать всю душу мужчине и быть встреченным - я не должен говорить об этом; я не должен думать об этом - Но хороший ли он человек? Любит ли он мисс Олторп? Будет ли она счастлива? Возможно, я не имею права просить, но моя благодарность к ней такова, что я желаю ей всяческой радости и наслаждения ".


"Мисс Олторп сделала правильный выбор", - возразил я. "Мистер Стоун - один человек на десять тысяч."


Ответный вздох проник в мое сердце.


"Я буду молиться за нее, - пробормотала она, - ради этого стоит жить".


Я не знал, что на это ответить. Все, что сказала и сделала эта девушка, было настолько неожиданным и убедительным в своей искренности, что я был тронут ею даже вопреки здравому смыслу. Мне было жаль ее, и все же я не осмеливался побуждать ее говорить, чтобы не провалить свою задачу по ее выздоровлению. Поэтому я ограничился несколькими случайными выражениями сочувствия и поддержки и оставил ее на попечении медсестры.


На следующий день позвонил мистер Грайс.


"Вашему пациенту лучше", - сказал он.


"Намного лучше", - был мой жизнерадостный ответ. "Сегодня днем она сможет выйти из дома".


"Очень хорошо; пусть она спустится в половине четвертого, а я буду впереди с экипажем".


"Я боюсь этого, - воскликнул я, - но я заставлю ее там".


"Она начинает вам нравиться, мисс Баттеруорт. Берегите себя! Вы потеряете голову, если ваши симпатии вступят в бой ".


"Это все еще довольно прочно лежит на моих плечах", - парировал я. "А что касается сочувствия, вы сами полны им. Я видел, как ты смотрел на нее вчера."


"Ба, как я выгляжу!"


"Вы не сможете обмануть меня, мистер Грайс; вам так жаль девушку, как только возможно; и мне тоже. Кстати, я не думаю, что мне следует говорить о ней как о девушке. Из того, что она сказала вчера, я убежден, что она замужняя женщина; и что ее муж ...


"Ну что, мадам?"


"Я не назову его имени, по крайней мере, до того, как ваш план будет приведен в исполнение. Вы готовы к этому начинанию?"


"Я буду сегодня днем. В половине четвертого она должна выйти из дома. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Помни."


XXXVA УЛОВКА


Для меня было в новинку входить в любую схему с завязанными глазами. Но последние несколько недель преподали мне много уроков, и среди них - немного доверять суждениям других.


Соответственно, я был под рукой у моей пациентки в назначенный час, и, поддерживая ее дрожащие шаги вниз по лестнице, я старался не выдавать охватившего меня сильного интереса или пробудить своим любопытством в ее душе еще больший страх, чем тот, который был вызван ее отъездом из этого дома щедрости и добрых чувств и вступлением в неизвестное и, возможно, многообещающее будущее.


Мистер Грайс ожидал нас в нижнем холле, и когда он увидел ее стройную фигуру и встревоженное лицо, все его отношение сразу стало таким покровительственным и сочувственным, что я не удивился ее неспособности связать его с полицией.


Когда она подошла к нему, он приветливо кивнул ей.


"Я рад видеть, что вы уже на пути к выздоровлению", - отметил он. "Это показывает мне, что мое пророчество верно и что через несколько дней ты снова будешь самим собой".


Она с тоской посмотрела на него.


"Кажется, вы так много знаете обо мне, доктор, возможно, вы можете сказать мне, куда они собираются меня отвезти".


Он снял кисточку с ближайшей занавески, посмотрел на нее, покачал головой и спросил совершенно не к месту:


"Вы попрощались с мисс Олторп?"


Ее взгляд скользнул по залам, и она прошептала, как будто испытывая благоговейный трепет перед окружающим ее великолепием:


"У меня не было возможности. Но мне было бы жаль уходить, не сказав ни слова благодарности за ее доброту. Она дома?"


Кисточка выскользнула у него из руки.


"Вы найдете ее в экипаже у дверей. У нее сегодня днем назначена встреча, но она хочет попрощаться с вами перед отъездом."


"О, как она добра!" - сорвалось с побелевших губ девушки; и она поспешным жестом направилась к двери, когда мистер Грайс встал перед ней и открыл ее.


Впереди были остановлены два экипажа, ни один из которых, казалось, не обладал элегантностью столь богатого женского снаряжения. Но мистер Грайс, казалось, был удовлетворен и, указав на ближайший, спокойно заметил:


"Вас ждут. Если она не откроет вам дверцу экипажа, не стесняйтесь сделать это сами. Она хочет сказать тебе нечто важное ".


Мисс Оливер выглядела удивленной, но готовой повиноваться ему. Держась за каменную балюстраду, она медленно спустилась по ступенькам и направилась к экипажу. Я наблюдал за ней из дверного проема, а за мистером Грайсом из вестибюля. Ситуация казалась обычной, но что-то в лице последней убедило меня, что от предстоящего интервью зависят интересы немалого момента.


Но прежде чем я смог определить их природу или удостовериться в полном значении манеры мистера Грайса, она отшатнулась от дверцы экипажа и сказала ему тоном скромного смущения:


"В экипаже джентльмен; вы, должно быть, допустили какую-то ошибку".


Мистер Грайс, который, очевидно, ожидал иного результата от своей уловки, на мгновение заколебался, и я почувствовал, что он прочитал ее насквозь; затем он ответил небрежно:


"Я совершил ошибку, да? О, возможно. Посмотри в другой экипаж, дитя мое."


С непритворно уверенным видом она повернулась, чтобы сделать это, и я повернулся, чтобы посмотреть на нее, поскольку начал понимать "схему", в которой я помогал, и предвидел, что эмоции, которые она не смогла выдать у двери первого вагона, не обязательно будут отсутствовать при открытии второго.


Я был еще более уверен в этом из-за того факта, что в тот момент статная фигура мисс Олторп была очень отчетливо видна не в карете, к которой приближалась мисс Оливер, а в элегантной "Виктории", как раз сворачивавшей за угол.


Мои ожидания оправдались; не успела бедняжка распахнуть дверцу второго фургона, как все ее тело содрогнулось от удара такой силы, что я ожидал увидеть, как она упадет кучей на тротуар. Но она решительным усилием воли взяла себя в руки и внезапным движением, полным сдерживаемой ярости, запрыгнула в экипаж и с силой захлопнула дверцу как раз в тот момент, когда первый экипаж отъехал, чтобы уступить место выходящей мисс Олторп.


"Хм!" - сорвалось с губ мистера Грайса тоном, столь полным разнообразных эмоций, что я с трудом удержался от того, чтобы не броситься вниз по ступенькам, чтобы самому посмотреть, кто был пассажиром кареты, в которую так страстно прыгнула моя покойная пациентка. Но вид мисс Олторп, которой помог спуститься на землю сопровождающий ее любовник, так внезапно напомнил мне о моем собственном аномальном положении на ее крыльце, что я поддался первому порыву и вместо этого занялся составлением тех извинений, которые считал необходимыми в данном случае. Но эти извинения так и не были произнесены. Мистер Грайс, с безграничным тактом, который он проявляет во всех серьезных чрезвычайных ситуациях, пришел мне на помощь и так отвлек внимание мисс Олторп, что она не заметила, что вмешалась в ситуацию немалого значения.


Тем временем карета с мисс Оливер по сигналу настороженного детектива тронулась вслед за первой, и я испытал сомнительное удовлетворение, увидев, как они оба катятся по улице, а я не проник в тайну ни одной из них.


Взгляд мистера Стоуна, поднявшегося вслед за мисс Олторп на крыльцо, прервал поток красноречия мистера Грайса, и несколько минут спустя я обнаружил, что прощаюсь с тем, чего надеялся избежать, уйдя в отсутствие мисс Олторп. Еще мгновение, и я уже спешил по улице в направлении двух экипажей, один из которых остановился на углу в нескольких шагах от меня.


Но, каким бы проворным я ни был из-за своих устоявшихся привычек и степенного характера, я обнаружил, что меня обогнал мистер Грайс; и когда я хотел ускорить шаги, он бросился вперед совсем как мальчишка и, без единого слова объяснения или какого-либо подтверждения взаимопонимания, которое, безусловно, существовало между нами, запрыгнул в экипаж, до которого я пытался добраться, и уехал. Но не раньше, чем я мельком увидела внутри серое платье мисс Оливер.


Решив не поддаваться на уговоры этого человека, я развернулся и последовал за другим экипажем. Он приближался к людной части проспекта, и через несколько минут я с удовлетворением увидел, как он остановился всего в нескольких футах от бордюрного камня. Нельзя было пренебрегать предоставленной мне возможностью удовлетворить свое любопытство. Не останавливаясь, чтобы обдумать последствия или подвергнуть сомнению уместность моего поведения, я смело подошел к его наполовину опущенному окну и заглянул внутрь. Внутри был только один человек, и этим человеком был Франклин Ван Бернам.


Какой я должен был из этого сделать вывод? Пассажиром другого экипажа был Говард, и что мистер Грайс теперь знал, с кем из двух братьев связаны воспоминания мисс Оливер.


КНИГА IV КОНЕЦ ВЕЛИКОЙ ТАЙНЫ


XXXVI РЕЗУЛЬТАТ


Я был так же сильно удивлен таким результатом плана мистера Грайса, как и он, и, возможно, я был более огорчен. Но я не буду вдаваться в свои чувства по этому поводу или еще больше утомлять вас своими догадками. Я знаю, вам будет гораздо интереснее узнать, что произошло с мистером Грайсом, когда он сел в экипаж с мисс Оливер.


Судя по сильному волнению, которое она проявила при виде Говарда Ван Бернама (поскольку я не ошибся относительно личности человека, сидевшего с ней в экипаже), он ожидал, что она разгорячена страстью, возникшей при этой встрече, а ее спутник находится в таком состоянии духа, что для него больше невозможно отрицать свою связь с этой женщиной и, следовательно, виновное соучастие в убийстве, с которым обоих связывало так много инкриминирующих обстоятельств.


Но, несмотря на весь свой опыт, детектив был разочарован в этом ожидании, как и во многих других, связанных с этим делом. В поведении мисс Оливер не было ничего, что указывало бы на то, что она избавилась от каких-либо эмоций, которые ее так сильно взволновали, и со стороны мистера Ван Бернама не было никакого более глубокого проявления чувств, чем легкий румянец на его щеках, но даже он исчез под пристальным взглядом детектива, оставив его таким же собранным и невозмутимым, каким он был во время своего незабываемого допроса у коронера.


Разочарованный, и все же в какой-то мере воодушевленный этим внезапным изменением планов, которые, как он думал, были слишком хорошо продуманы, чтобы провалиться, мистер Грайс более внимательно оглядел молодую девушку и увидел, что он не ошибся относительно силы или размаха чувств, которые привели ее в присутствие мистера Ван Бернама; и, повернувшись к этому джентльмену, собирался высказать несколько весьма уместных замечаний, когда его опередил мистер Ван Бернам, спросивший со своим прежним спокойствием путь, который, казалось, ничто не могло потревожить:


"Кто эта сумасшедшая девчонка, которую ты мне навязал? Если бы я знал, что мне предстоит оказаться в такой компании, я бы не относился к своей вылазке так благосклонно ".


Мистер Грайс, который никогда не позволял себе удивляться ничему, что может сделать или сказать подозреваемый преступник, некоторое время спокойно рассматривал его, затем повернулся к мисс Оливер.


"Вы слышали, как этот джентльмен называет вас?" - сказал он.


Ее лицо было закрыто руками, но она опустила их, когда детектив обратился к ней, показав выражение, настолько искаженное страстью, что это остановило поток его мыслей и заставило его усомниться в том, что эпитет, которым наградил ее их несколько черствый компаньон, был совершенно неоправданным. Но вскоре что-то еще, что было в ее лице, восстановило его уверенность в ее здравомыслии, и он увидел, что, хотя ее рассудок может быть поколеблен, он еще не свергнут с трона, и что у него были веские основания ожидать рано или поздно каких-то действий от женщины, чье страдание могло носить вид такой отчаянной решимости.


То, что он был не единственным, на кого подействовали сила и отчаянный характер ее взгляда, вскоре стало очевидным, поскольку мистер Ван Бернам более доброжелательным тоном, чем раньше, тихо заметил:


"Я вижу, что леди страдает. Прошу прощения за мои необдуманные слова. У меня нет желания оскорблять несчастных ".


Никогда мистер Грайс не был в таком замешательстве. В манере говорившей чувствовалась смесь вежливости и хладнокровия, которые были максимально далеки от того напряженного усилия по овладению собой, которое свидетельствует о подавленной страсти или тайном страхе; в то время как в отсутствующем взгляде, которым она встретила эти слова, не было ни гнева, ни презрения, ни вообще каких-либо страстей, которые можно было бы ожидать увидеть в них. В результате детектив не стал нагнетать обстановку, а лишь наблюдал за ней все более и более внимательно, пока ее взгляд не опустился, и она не отпрянула от них обоих. Затем он сказал:


"Вы можете назвать имя этого джентльмена, не так ли, мисс Оливер, даже если он не захочет вас узнать?"


Но ее ответа, если она и ответила, было не расслышать, и единственным результатом, которого мистер Грайс добился от этой затеи, был быстрый взгляд мистера Ван Бернама и следующие бескомпромиссные слова из его уст:


"Если вы думаете, что эта молодая девушка знает меня или что я знаю ее, вы сильно ошибаетесь. Она для меня такой же незнакомец, как и я для нее, и я пользуюсь этой возможностью, чтобы сказать об этом. Я надеюсь, что моя свобода и доброе имя не будут поставлены в зависимость от слова такого жалкого беспризорника, как этот ".


"Ваша свобода и ваше доброе имя будут зависеть от вашей невиновности", - парировал мистер Грайс и больше ничего не сказал, чувствуя себя в невыгодном положении перед невозмутимостью этого человека и молчаливым, не обвиняющим отношением этой женщины, от потрясения страстями которой он так многого ожидал и так мало получил.


Тем временем они быстро продвигались к полицейскому управлению, и, опасаясь, что вид этого места может встревожить мисс Оливер больше, чем следовало бы, он снова попытался подбодрить ее каким-нибудь добрым словом. Но это было бесполезно. Она, очевидно, пыталась быть внимательной и следить за словами, которые он использовал, но ее мысли были слишком заняты одной важной темой, которая ее поглотила.


"Тяжелое дело!" - пробормотал мистер Ван Бернам и этой фразой, казалось, отбросил все мысли о ней.


"Тяжелое дело!" - эхом повторил мистер Грайс. - "Но, - заметив, как быстро решительный вид сменился на ее прежнее выражение безумия, - такое, которое еще причинит вред человеку, который ее обманул".


Остановка экипажа привела ее в чувство. Подняв глаза, она впервые заговорила.


"Мне нужен офицер полиции", - сказала она.


Мистер Грайс, к которому вернулась вся его уверенность, спрыгнул на землю и протянул руку.


"Я отведу вас в присутствие одного", - сказал он; и она, не взглянув на мистера Ван Бернама, чье колено она задела мимоходом, спрыгнула на землю и повернулась лицом к полицейскому управлению.


XXXVII "ДВЕ НЕДЕЛИ!"


Но прежде чем она пришла в себя, ее лицо изменилось.


"Нет, - сказала она, - я хочу сначала подумать. Дай мне время подумать. Я не смею сказать ни слова, не подумав ".


"Правда не нуждается в обсуждении. Если вы хотите донести на этого человека ...


Ее взгляд говорил о том, что она это сделала.


"Тогда сейчас самое время".


Она бросила на него острый взгляд; первый, которым она одарила его с тех пор, как ушла от мисс Олторп.


"Вы не доктор", - заявила она. "Вы офицер полиции?"


"Я детектив".


"О!" - и она на мгновение заколебалась, отшатнувшись от него с вполне естественным недоверием и отвращением. "Тогда я был в ловушке, сам того не зная; неудивительно, что я попался. Но я не преступник, сэр; и если вы здесь самый авторитетный человек, я прошу привилегии перекинуться с вами парой слов, прежде чем меня посадят в тюрьму ".


"Я отведу вас к суперинтенданту", - сказал мистер Грайс. "Но ты хочешь пойти один? Разве мистер Ван Бернам не должен сопровождать вас?"


"Мистер Ван Бернам?"


"Не на него ли вы хотите донести?"


"Сегодня я не хочу никого осуждать".


"Чего бы вы хотели?" - спросил мистер Грайс.


"Дайте мне увидеть человека, у которого есть власть удержать меня здесь или отпустить, и я скажу ему".


"Очень хорошо", - сказал мистер Грайс и привел ее в присутствие суперинтенданта.


В этот момент она была совсем другим человеком, чем в карете. Все, что было девичьего в ее внешности или привлекательного в ее поведении, исчезло, очевидно, навсегда, и на его месте осталось что-то одновременно такое отчаянное и смертоносное, что она казалась не просто женщиной, но натурой очень решительной и опасной. Ее манеры, однако, были спокойными, и только по ее глазам можно было понять, насколько близка она была к безумию.


Она заговорила прежде, чем суперинтендант смог обратиться к ней.


"Сэр, - сказала она, - меня привели сюда в связи с ужасным преступлением, свидетелем которого я имела несчастье быть. Я сам невиновен в этом преступлении, но, насколько мне известно, на свете нет другого человека, кроме виновного, который его совершил, который может рассказать вам, как, почему или кем это было сделано. Один человек был арестован за это, а другой нет. Если вы дадите мне две недели полной свободы, я укажу вам, кто из нас настоящий человек крови, и да смилостивятся Небеса над его душой!"


"Она сумасшедшая", - показал суперинтендант мистеру Грайсу в качестве подыгрывающего.


Но последний покачал головой; она еще не сошла с ума.


"Я знаю, - продолжила она без намека на робость, которая казалась ей естественной при других обстоятельствах, - что это может показаться самонадеянной просьбой со стороны такого человека, как я, но, только выполнив ее, вы когда-либо сможете поднять руку на убийцу миссис Ван Бернам. Ибо я никогда не заговорю, если не смогу говорить по-своему и в свое время. Муки, которые я перенес, должны иметь какую-то компенсацию. В противном случае я бы умерла от ужаса и моего горя ".


"И как вы надеетесь получить компенсацию за эту задержку?" Суперинтендант возразил. "Разве вы не получили бы большего удовлетворения, разоблачив его здесь и сейчас, прежде чем он сможет провести еще одну ночь в воображаемой безопасности?"


Но она только повторила: "Я сказала две недели, и у меня должно быть две недели. Две недели, в течение которых я могу приходить и уходить, когда мне заблагорассудится. Две недели!" И никакие доводы, которые они могли выдвинуть, не смогли вызвать у нее какой-либо другой реакции или каким-либо образом изменить ее атмосферу спокойной решимости с присущим ей намеком на безумие.


Признав взглядом свое взаимное поражение, суперинтендант и детектив отошли в сторону, и между ними произошло что-то вроде следующего разговора.


"Вы думаете, она в своем уме?"


"Я верю".


"И так будет оставаться две недели?"


"Если с юмором".


"Вы уверены, что она замешана в этом преступлении?"


"Она была свидетелем этого".


"И что она говорит правду, когда заявляет, что она единственный человек, который может указать на преступника?"


"Да; то есть она единственная, кто это сделает. Позиция, занятая Ван Бернамами, особенно Говардом только что в присутствии этой девушки, показывает, как мало мы должны ожидать от них ".


"И все же ты думаешь, что они знают об этом столько же, сколько и она?"


"Я не знаю, что и думать. На этот раз я сбит с толку, суперинтендант. Все страсти, которыми обладает эта женщина, были пробуждены ее неожиданной встречей с Говардом Ван Бернамом, и все же их безразличие при столкновении, а также ее нынешние действия, кажется, доказывают отсутствие связи между ними, что сразу опровергает теорию его вины. Значит, на нее действительно подействовал вид Франклина? и было ли ее кажущееся безразличие при встрече с ним лишь свидетельством ее самообладания? Это кажется невозможным выводом, и действительно, в этом деле нет ничего, кроме заминок и невероятных особенностей. Ничто не подходит; ничто не вяжется. Я зашел так далеко, что уперся в стену. Либо в людях, замысливших это убийство, заложена сверхчеловеческая сила двуличия, либо мы вообще идем по ложному пути ".


"Другими словами, вы испробовали все известные вам средства, чтобы докопаться до истины в этом деле, и потерпели неудачу".


"Да, сэр; как ни прискорбно мне это признавать".


"Тогда мы должны принять ее условия. За ней может быть слежка?"


"Каждое мгновение".


"Тогда очень хорошо. В крайних случаях следует применять крайние меры. Мы позволим ей проявить себя и посмотрим, что из этого получится. Месть - отличное оружие в руках решительной женщины, и, судя по ее виду, я думаю, она воспользуется им по максимуму ".


И, вернувшись туда, где стояла молодая девушка, суперинтендант спросил ее, уверена ли она, что убийца не сбежит за то время, которое должно пройти до его задержания.


Мгновенно ее щеки, которые выглядели так, словно на них никогда больше не появится румянец, вспыхнули глубоким и болезненным румянцем, и она яростно зарыдала:


"Если до него дойдет какой-либо намек на то, что здесь происходит, я буду бессилен предотвратить его бегство. Тогда поклянись, что само мое существование будет храниться в секрете между вами двумя, или я ничего не сделаю для его задержания, нет, даже для спасения невинных ".


"Мы не будем клясться, но мы пообещаем", - ответил суперинтендант. "А теперь, когда мы можем ожидать услышать о вас снова?"


"Две недели с сегодняшнего вечера, когда часы пробьют восемь. Будь там, где я могу оказаться в этот час, и посмотри, на чью руку я положу свою руку. Это будет дело человека, который убил миссис Ван Бернам."


XXXVIII БЕЛОЕ АТЛАСНОЕ ПЛАТЬЕ


Только что описанные события не были известны мне в течение нескольких дней после того, как они произошли, но я записал их в это время, чтобы каким-то образом подготовить вас к интервью, которое вскоре после этого состоялось между мной и мистером Грайсом.


Я не видел его с тех пор, как мы довольно неудачно расстались перед домом мисс Олторп, и напряженное ожидание, которое я пережил за это время, сделало мое приветствие излишне теплым. Но он воспринял все это очень естественно.


"Вы рады меня видеть, - сказал он. - хотел узнать, что стало с мисс Оливер. Что ж, она в надежных руках; короче говоря, у миссис Десбергер; женщины, которую, я полагаю, вы знаете.


"С миссис Десбергер?" Я был удивлен. "Ну, я каждый день просматривал в газетах сообщение о ее аресте".


"Без сомнения", - ответил он. "Но мы, полиция, медлим; мы еще не готовы ее арестовать. Тем временем вы можете оказать нам услугу. Она хочет тебя видеть; ты готов навестить ее?"


В моем ответе было мало того любопытства и рвения, которые я действительно испытывал.


"Я всегда в вашем распоряжении. Ты хочешь, чтобы я ушел сейчас


"Мисс Оливер нетерпелива", - признал он. "Ее температура спала, но она находится в возбужденном состоянии ума, что делает ее немного неразумной. Откровенно говоря, она не совсем в себе, и хотя мы все еще надеемся на что-то из ее показаний, мы предоставляем ее самой себе и ни в чем не перечим ей. Поэтому вы будете прислушиваться к тому, что она говорит, и, по возможности, помогать ей во всем, что она может предпринять, если это не ведет непосредственно к саморазрушению. Мое мнение таково, что она вас удивит. Но вы начинаете привыкать к сюрпризам, не так ли?"


"Благодаря вам я такой".


"Очень хорошо, тогда у меня есть только еще одно предложение. Теперь вы работаете на полицию, мадам, и ничего из того, что вы увидите или узнаете в связи с этой девушкой, не должно быть утаено от нас. Я правильно понял?"


"Прекрасно; но мне следует возразить, что я не совсем доволен той ролью, которую вы мне поручаете. Не могли бы вы в такой степени положиться на мой здравый смысл и не облекать это в такие слова?"


"Ах, мадам, дело в настоящее время слишком серьезно для риска такого рода. Репутация мистера Ван Бернама, не говоря уже о его жизни, зависит от того, насколько нам известна тайна этой девушки; вы, конечно, можете внести ясность в столь важный вопрос?"


"Я уже растянул нескольких, и могу растянуть еще одного, но я надеюсь, что девушка не будет слишком часто смотреть на меня своими несчастными, умоляющими глазами; они заставляют меня чувствовать себя предателем".


"Вас не смутит ни малейшая привлекательность в них. Притягательность исчезла; теперь в них можно найти нечто более жесткое, с чем еще труднее встретиться: гнев, целеустремленность и желание мести. Уверяю вас, она уже не та женщина ".


"Что ж, - вздохнул я, - мне жаль; в этой девушке есть что-то такое, что захватывает меня, и мне неприятно видеть такую перемену в ней. Она называла меня по имени?"


"Я верю в это".


"Я не могу понять, почему она хочет меня, но я уйду; и я тоже не оставлю ее, пока она не покажет мне, что я ей надоел. Я так же, как и вы, стремлюсь увидеть конец этого дела ". Затем, с какой-то смутной мыслью, что я заслужил право на некоторое проявление доверия с его стороны, я вкрадчиво добавил: "Я полагал, вы сочтете дело решенным, когда она чуть не упала в обморок при виде молодого мистера Ван Бернама".


Прежняя двусмысленная улыбка, которую я так хорошо помнил, сменила его резкий ответ.


"Если бы она была такой женщиной, как вы, я бы так и сделал; но она глубокая натура, мисс Баттеруорт; слишком глубокая для успеха такой маленькой уловки, как моя. Вы готовы?"


Я там не был, но мне не потребовалось много времени, чтобы стать таковым, и не прошло и часа, как я сидел в гостиной миссис Десбергер на Девятой улице. Мисс Оливер была внутри и вскоре появилась. Она была одета в уличный костюм.


Я был готов к переменам в ней, и все же шок, который я испытал, когда впервые увидел ее лицо, должно быть, был очевиден, потому что она сразу заметила:


"Вы находите меня вполне здоровым, мисс Баттеруорт. За это я частично в долгу перед вами. Вы были очень добры, так заботливо ухаживая за мной. Не могли бы вы быть еще добрее и помочь мне в новом деле, за которое я чувствую себя совершенно некомпетентным браться в одиночку?"


Ее лицо раскраснелось, манеры были нервными, но в глазах было что-то необычное, что поразило меня больше всего, несмотря на дополнительный эффект, который это придавало ее красоте.


"Конечно", - сказал я. "Что я могу для вас сделать?"


"Я хочу купить себе платье", - был ее неожиданный ответ. "Красивое платье. Вы не возражаете против того, чтобы показать мне лучшие магазины? Я чужой в Нью-Йорке ".


Я был поражен больше, чем могу выразить, но тщательно скрывал это, помня предостережение, полученное от мистера Грайса, я ответил, что был бы только рад сопровождать ее в таком поручении. После чего она перестала нервничать и сразу же приготовилась пойти со мной на свидание.


"Я бы попросила миссис Десбергер, - заметила она, надевая перчатки, - но ее вкус, - тут она обвела комнату многозначительным взглядом, - для меня недостаточно тих".


"Думаю, что нет!" Я плакала.


"Я буду доставлять вам неприятности", - продолжила девушка с блеском в глазах, который говорил о беспокойном духе внутри. "Мне нужно купить много вещей, и все они должны быть богатыми и красивыми".


"Если у вас достаточно денег, с этим проблем не будет".


"О, у меня есть деньги". Она говорила как дочь миллионера. "Пойдем к Арнольду?"


Поскольку я всегда торговал у Арнольда, я с готовностью согласился, и мы вышли из дома. Но не раньше, чем она накинула на лицо очень плотную вуаль.


"Если мы кого-нибудь встретим, не представляйте меня", - умоляла она. "Я не могу разговаривать с людьми".


"Вы можете быть спокойны", - заверил я ее.


На углу она остановилась. "Есть ли какой-нибудь способ достать экипаж?" она спросила.


"Хочешь один?"


"Да".


Я подал сигнал о взломе.


"Теперь о платье!" - воскликнула она.


Мы сразу же поехали к Арнольду.


"Какое платье ты хочешь?" - Спросила я, когда мы вошли в магазин.


"Вечерний; я думаю, из белого атласа".


Я не смогла сдержать вырвавшегося у меня восклицания; но я как можно быстрее скрыла это поспешным замечанием в пользу белого, и мы сразу же направились к прилавку с шелками.


"Я доверю все это вам", - прошептала она странным, сдавленным тоном, когда клерк подошел к нам. "Получите то, что вы хотели бы для своей дочери - нет, нет! для дочери мистера Ван Бернама, если она у него есть, и не жалейте средств. У меня в кармане пятьсот долларов ".


Дочь мистера Ван Бернама! Так, так! Назревала какая-то трагедия! Но я купила платье.


"Теперь, - сказала она, - кружева и все остальное, что мне нужно, чтобы сделать это соответствующим образом. И мне нужны тапочки и перчатки. Вы знаете, что нужно молодой девушке, чтобы выглядеть как леди. Я хочу выглядеть так хорошо, чтобы самый критичный взгляд не обнаружил никаких недостатков в моей внешности. Это можно сделать, не так ли, мисс Баттеруорт? Мое лицо и фигура не испортят эффект, не так ли?"


"Нет, - сказал я, - у тебя хорошее лицо и красивая фигура. Ты должен хорошо выглядеть. Ты идешь на бал, моя дорогая?"


"Я иду на бал", - ответила она; но ее тон был таким странным, что люди, проходившие мимо нас, оборачивались, чтобы посмотреть на нее.


"Давайте отправим все в карету", - сказала она и пошла со мной от прилавка к прилавку с сумочкой наготове в руке, но ни разу не приподняла вуаль, чтобы взглянуть на то, что нам предлагали, повторяя снова и снова, когда я пытался посоветоваться с ней по поводу какого-нибудь товара: "Покупай самое дорогое; я оставляю все это тебе".


Если бы мистер Грайс не сказал мне, что к ней нужно относиться с юмором, я бы никогда не прошла через это испытание. Видеть, как девушка тратит свои сбережения на подобные легкомыслия, было для меня абсолютно болезненно, и не раз я испытывал искушение отказаться от дальнейшего участия в подобной расточительности. Но мысль о моих обязательствах перед мистером Грайсом удерживала меня, и я продолжал тратить доллары бедной девочки с большей болью для себя, чем если бы я достал их из собственного кармана.


Купив все, что мы сочли необходимым, мы повернулись к двери, когда мисс Оливер прошептала:


"Подожди меня в экипаже всего несколько минут. Мне нужно купить еще одну вещь, и я должен сделать это один ".


"Но..." - начал я.


"Я сделаю это, и за мной не будут следить", - настаивала она пронзительным тоном, который заставил меня подпрыгнуть.


Не видя другого способа предотвратить сцену, я позволил ей уйти, хотя это стоило мне тревожных пятнадцати минут.


Когда она вернулась ко мне, как и по истечении того времени, я с решительным любопытством разглядывал сверток, который она держала в руках. Но я не мог догадаться о его содержимом.


"Итак, - воскликнула она, усаживаясь на место и закрывая дверцу экипажа, - где мне найти портниху, способную и желающую сшить этот атлас за пять дней?"


Я не мог ей сказать. Но после некоторых небольших поисков нам удалось найти женщину, которая нанялась сшить элегантный костюм за отведенное ей время. Были сняты первые мерки, и мы поехали обратно на Девятую улицу с неизгладимым воспоминанием о холодной и жесткой фигуре мисс Оливер, стоящей в треугольной гостиной мадам, подчиняющейся механическим прикосновениям модистки с внешним спокойствием, но с затаенным ужасом в глазах, который выдавал внутреннюю муку.


XXXIX БДИТЕЛЬНЫЙ ГЛАЗ


Поскольку я расстался с мисс Оливер на крыльце миссис Десбергер и больше не навещал ее в этом доме, я представлю отчет человека, лучше меня способного наблюдать за девушкой в течение следующих нескольких дней. То, что упомянутый таким образом человек был женщиной на службе в полиции, очевидно, и поэтому может не вызвать вашего одобрения, но ее слова представляют интерес как свидетеля:


"Пятница, вечер.


"Вечеринка состоялась сегодня в компании пожилой женщины респектабельной внешности. Указанная пожилая женщина носит пуховики и двигается с большой точностью. Я говорю это на случай, если потребуется ее идентификация.


"Меня предупредили, что мисс О., вероятно, выйдет, и поскольку человек, приставленный следить за входной дверью, был на дежурстве, я занялся тем, что в ее отсутствие проделал аккуратную маленькую дырочку в перегородке между нашими комнатами, чтобы мне не пришлось обижать мою соседку слишком частыми посещениями ее квартиры. Покончив с этим, я стал ждать ее возвращения, которое затянулось почти до темноты. Когда она вошла, ее руки были полны свертков. Все это она засунула в ящик бюро, за исключением одного, который с большой осторожностью положила под подушку. Я задавался вопросом, что бы это могло быть, но не мог понять ни его размера, ни формы. Ее манеры, когда она снимала шляпу, были более свирепыми, чем раньше, а странная улыбка, которой я раньше не замечал на ее губах, придавала выразительности выражению ее лица. Но после ужина все померкло, и она провела беспокойную ночь. Я слышал, как она ходит по комнате еще долго после того, как счел благоразумным с моей стороны удалиться, и время от времени в течение ночи меня беспокоили ее стоны, которые были не стонами больного человека, а очень сильно страдающего душевно.


"Суббота.


"Тихая вечеринка. Большую часть времени сидит, сложив руки на коленях перед камином. Быстро начинающий, как будто внезапно очнувшийся от захватывающего потока мыслей. Жалкий объект, особенно когда ее охватывает ужас, как это бывает в необычные моменты. Сегодня никаких прогулок, никаких посетителей. Однажды я услышал, как она произносит несколько слов на незнакомом языке, и как только она выпрямилась перед зеркалом в позе, исполненной такого достоинства, я был удивлен ее прекрасной внешностью. Огонь в ее глазах в этот момент был замечательным. Я не должен удивляться любому шагу, который она может предпринять.


"Воскресенье.


"Сегодня она писала. Но когда она заполнила несколько страниц почтовой бумаги, она внезапно порвала их все и бросила в огонь. Время, кажется, тянется вместе с ней, потому что каждые несколько минут она подходит к окну, из которого видны отдаленные церковные часы, и вздыхает, отворачиваясь. Вечером снова написание и немного слез. Но рукопись, как и прежде, была сожжена, а слезы остановил смех, который не предвещает ничего хорошего тому, кто ее вызвал. Пакет был извлечен из-под ее подушки и положен в такое место, которое не видно из моего глазка.


"Понедельник.


"Сегодня снова вечеринка, ушла на два часа или больше. Вернувшись, она села перед зеркалом и начала укладывать волосы. У нее прекрасные волосы, и она пробовала укладывать их несколькими способами. Казалось, ни один из них не удовлетворил ее, и она снова разорвала его и оставила висеть до ужина, после чего завязала обычным простым узлом. Миссис Десбергер провела с ней несколько минут, но их беседа была далека от конфиденциальной, а потому неинтересной. Я бы хотел, чтобы люди говорили громче, когда они разговаривают сами с собой.


"Вторник.


"Большое беспокойство со стороны молодого человека, за которым я наблюдаю. Ни для нее, ни для меня нет покоя, но она ничего не добилась и пока не дала мне ключа к разгадке своих мыслей.


"Сегодня ночью в комнату принесли огромную коробку. Это, казалось, вызвало у нее скорее ужас, чем удовольствие, потому что она съежилась при виде этого и до сих пор не попыталась его открыть. Но ее глаза не отрывались от него с тех пор, как он был поставлен на пол. Это похоже на шкатулку портнихи, но почему такие эмоции из-за платья?


"Среда.


"Этим утром она открыла коробку, но не показала ее содержимое. Я мельком увидел кучу оберточной бумаги, а затем она снова прикрыла ее и добрых полчаса сидела на корточках рядом с ней, дрожа, как в приступе лихорадки. Я начал чувствовать, что в коробке было что-то смертельно опасное, ее глаза так часто блуждали по нему с таким противоречивым выражением страха и дикой решимости. Когда она встала, это было для того, чтобы посмотреть, сколько еще минут этого ужасного дня прошло.


"Четверг.


"Заболела на вечеринке; не пыталась встать с постели. Завтрак принесла миссис Десбергер, которая проявила к ней максимум внимания, но не смогла уговорить ее поесть. И все же она не позволила унести поднос, и когда она снова была одна или думала, что она одна, ее взгляд так долго задерживался на ноже, лежащем поперек ее тарелки, что я занервничал и с трудом сдерживался, чтобы не ворваться в комнату. Но я помнил свои инструкции и не двигался, даже когда увидел, как ее рука потянулась к этому возможному оружию, хотя я держал свою руку на веревке звонка , который, к счастью, висел у меня сбоку. Она выглядела вполне способной ранить себя ножом, но, подержав его мгновение в руке, она снова положила его и с тихим стоном отвернулась к стене. Она не покушается на смерть, пока не выполнит то, что задумала.


"Пятница.


"В соседней комнате все в порядке; то есть молодая леди встала; но со вчерашнего вечера в ее внешности произошли другие изменения. Она стала презирать себя и меньше предается размышлениям. Но ее нетерпение из-за медленного течения времени продолжается, и ее интерес к шкатулке еще больше, чем раньше. Однако она не открывает его, только смотрит на него и время от времени прикладывает дрожащую руку к обложке.


"Суббота.


"Пустой день. Вечеринка скучная и очень тихая. Ее глаза начинают казаться жуткими впадинами на бледном лице. Она постоянно разговаривает сама с собой, но тихим механическим тоном, чрезвычайно утомляющим слушателя, особенно потому, что невозможно разобрать ни одного слова. Сегодня пытался встретиться с ней в ее собственной комнате, но она меня не впустила.


"Воскресенье.


"Я с самого начала заметила Библию, лежащую на одном конце ее каминной полки. Сегодня она тоже заметила это и импульсивно протянула руку, чтобы снять это. Но при первом прочитанном слове она тихо вскрикнула, поспешно закрыла книгу и положила ее обратно. Однако позже она снова взяла его и прочитала несколько глав. В результате ее поведение смягчилось, но спать она легла раскрасневшейся и решительной, как всегда.


"Понедельник.


"Она весь день ходила по залу. Она никого не видела и, кажется, едва способна сдерживать свое нетерпение. Она не выдержит так долго.


"Вторник.


"Мои сюрпризы начались утром. Как только ее комната была приведена в порядок, мисс О. заперла дверь и начала раскладывать свои свертки. Сначала она развернула пару белых шелковых чулок, которые аккуратно, но без всякого проявления интереса, положила на кровать; затем она открыла пакет с перчатками. Они тоже были белыми и, очевидно, самого высокого качества. Затем на свет появился кружевной носовой платок, тапочки, вечерний веер и пара модных булавок, и, наконец, она открыла таинственную коробку и достала платье такого богатого качества и такой простой элегантности, что у меня чуть не перехватило дыхание. Он был белым, сшитым из тончайшего атласа, и выглядел таким же неуместным в этой убогой комнате, как и его владелец в моменты экзальтации, о которых я говорил.


"Хотя ее лицо горело, когда она сняла платье, оно снова побледнело, когда она увидела, что оно лежит поперек ее кровати. Действительно, выражение страстного отвращения отразилось на ее лице, когда она созерцала это, ее руки поднялись перед глазами, и она отшатнулась, произнося первые слова, которые я смог разобрать с тех пор, как я был на дежурстве. Они были жестокими по характеру и, казалось, срывались с ее губ почти без ее воли. "Я испытываю ненависть, ничего, кроме ненависти. Ах, если бы меня вдохновлял только долг!'


"Позже она успокоилась и, прикрыв все принадлежности простыней, которую, очевидно, положила специально для этой цели, послала за миссис Десбергер. Когда та леди вошла, она встретила ее слабой, но ни в коем случае не сомнительной улыбкой и, со спокойным достоинством игнорируя очевидное любопытство, с которым эта добрая женщина осматривала кровать, она сказала умоляюще:


"Вы были так добры ко мне, миссис Десбергер, что я собираюсь открыть вам секрет. Это и дальше будет оставаться тайной, или завтра я увижу это на лицах всех моих соседей по пансиону?' Вы можете представить ответ миссис Десбергер, а также то, как он был передан, но не секрет мисс Оливер. Она произнесла это такими словами: "Я ухожу сегодня вечером, миссис Десбергер. Я вхожу в высшее общество. Я собираюсь присутствовать на свадьбе мисс Олторп.' Затем, когда добрая женщина, запинаясь, произнесла несколько слов от удивления и удовольствия, она продолжила: "Я не хочу, чтобы кто-нибудь знал об этом, и я был бы так рад, если бы мог незаметно выскользнуть из дома. Никто меня не видел. Мне понадобится карета, но вы достанете ее для меня, не так ли, и дадите мне знать, как только она прибудет. Я стесняюсь того, что говорят люди, и, кроме того, как вы знаете, я не чувствую себя ни счастливой, ни здоровой, если я хожу на свадьбы, и у меня новые платья, и ... - Она чуть не сломалась, но взяла себя в руки с удивительной быстротой, и с умоляющим взглядом, который сделал ее почти ужасной, настолько это не соответствовало ее напряженным и неестественным манерам, она приподняла уголок простыни, сказав: "Я покажу вам свое платье, если вы пообещаете помочь мне незаметно выйти из дома", что, конечно же, произвело желаемый эффект на миссис Десбергер, самой большой слабостью этой женщины была ее любовь к одежде.


"Итак, с того часа я знал, чего ожидать, и, отправив рекомендации о мерах предосторожности в полицейское управление, я решил наблюдать, как она готовится к вечеру. Я увидел, как она причесалась и надела элегантное платье, и был поражен результатом так сильно, как будто у меня не было ни малейшего предчувствия, что ей нужна богатая одежда только для того, чтобы выглядеть красивой и утонченной. Квадратный сверток, который она когда-то прятала под подушкой, был извлечен и положен на кровать, и когда миссис Негромкий стук Десбергер возвестил о прибытии экипажа, она подхватила его и спрятала под плащом, который поспешно набросила на себя. Вошла миссис Десбергер и погасила свет, но прежде чем комната погрузилась в темноту, я мельком увидел лицо мисс Оливер. Выражение его лица было ужаснее всего, что я когда-либо видел на человеческом лице ".


XL КОГДА ПРОБИЛИ ЧАСЫ


Я вообще не посещаю свадьбы, но, как бы ни было велико мое ожидание мисс Оливер, я чувствовал, что не могу пропустить свадьбу мисс Олторп.


Я заказала новое платье для этого случая и была в прекрасном расположении духа, когда ехала в церковь, где должна была состояться церемония. Волнение от большого светского мероприятия в кои-то веки не было для меня неприятным, и я не возражал против толпы, хотя она довольно неловко толкала меня, пока на помощь не пришел швейцар и не усадил меня на скамью, с которой, как я был рад видеть, открывался прекрасный вид на алтарь.


Я пришла рано, но я всегда прихожу рано, и, имея достаточную возможность для наблюдения, я с одобрением отметила каждую деталь украшения, вкус мисс Олторп отличался тем прекрасным порядком, который всегда лишен показухи. Ее друзья во многих случаях являются моими друзьями, и мне доставило немалое удовольствие заметить их хорошо знакомые лица в толпе тех, кто был мне незнаком. То, что сцена была блестящей, и что шелков, атласов и бриллиантов было предостаточно, само собой разумеется.


Наконец церковь была полна, и тишина, которая обычно предшествует появлению невесты, воцарилась над всем собранием, когда я внезапно заметил в лице джентльмена респектабельного вида, сидящего на боковой скамье, фигуру и черты мистера Грайса, детектива. Это было для меня шоком, но что в его присутствии там было такого, что меня встревожило? Разве мисс Олторп не могла доставить ему это удовольствие по чистой доброте своего сердца? Однако я не смотрела ни на кого другого, после того как однажды мой взгляд упал на него, но продолжала наблюдать за его выражением лица, которое было ни к чему не обязывающим, хотя и немного встревоженным для человека, выполняющего чисто социальную функцию.


Появление священника и внезапный перезвон органа в хорошо известном свадебном марше привлекли мое внимание к самому событию, и поскольку в этот момент жених вышел из ризницы, чтобы ожидать свою невесту у алтаря, я был поглощен его прекрасной внешностью и смешанным чувством гордости и счастья, с которым он наблюдал за величественным приближением свадебной процессии.


Но внезапно по всему сверкающему собранию прокатилось движение, священник сделал движение, и жених вздрогнул, и звук, каким бы легким он ни был, движущихся ног затих, и я увидел, как из двери на противоположной стороне алтаря выходит вторая невеста, одетая в белое и окруженная длинной вуалью, которая полностью скрывала ее лицо. Вторая невеста! и первый был на полпути к алтарю, и только один жених был готов!


Священник, который, казалось, так же плохо владел своими способностями, как и все мы, попытался заговорить; но приближающаяся женщина, на которую были устремлены все взгляды, остановила его властным жестом.


Пройдя к алтарю, она заняла свое место, отведенное для мисс Олторп.


До этого момента церковь была полна тишины; но при этом дерзком шаге позади нас раздался одинокий вопль изумления и отчаяния; но прежде чем кто-либо из нас успел обернуться, и в то время как мое собственное сердце замерло, потому что мне показалось, что я узнала эту фигуру в вуали, женщина у алтаря подняла руку и указала на жениха.


"Почему он колеблется?" - воскликнула она. "Неужели он не узнает единственную женщину, с которой осмеливается предстать перед Богом и человеком у алтаря? Поскольку я уже его законная жена и была таковой в течение долгих пяти лет, делает ли это мое ношение этой вуали неправильным, когда он, муж, не освобожденный по закону, осмеливается войти в это священное место с надеждой и ожиданием жениха?"


Говорила Рут Оливер. Я узнал ее голос, как узнал ее одежду; но эмоции, вызванные во мне ее присутствием, и почти невероятные заявления, которые она выдвинула, затерялись в ужасе, вызванном человеком, которого она так яростно обвиняла. Ни один заблудший дух из преисподней не смог бы показать более отвратительное сочетание самых ужасных страстей, известных человеку, чем он, перед лицом этого ужасного обвинения; и если бы Элла Олторп, съежившаяся от стыда и несчастья на полпути к алтарю, увидела его во всей его порочности в тот момент , как это сделал я, ничто не спасло бы ее долгожданную любовь от немедленной смерти.


И все же он попытался заговорить.


"Это ложь!" - воскликнул он; "все ложь! Женщина, которую я когда-то называл женой, мертва ".


"Мертва, Олив Рэндольф? Убийца!" - воскликнула она. "Удар, нанесенный в темноте, нашел еще одну жертву!" Откинув вуаль с лица, Рут Оливер подошла к нему и твердым и решительным движением положила свою дрожащую руку ему на плечо.


Были ли это ее слова, ее прикосновение или звук часов, бьющих восемь на огромной башне над нашими головами, которые так полностью ошеломили его? Когда последний удар часа, который должен был ознаменовать его воссоединение с мисс Олторп, затих в благоговейных пространствах над ним, он издал крик, какого, я уверен, никогда раньше не раздавалось между этими священными стенами, и осел бесформенной грудой на том месте, где всего несколько минут назад он поднял голову во всем блеске и гордости будущего жениха.


XLI ТАЙНАЯ ИСТОРИЯ


Прошло несколько часов, прежде чем я обнаружил, что способен осознать, что сцена, свидетелем которой я только что был, имела более глубокое и гораздо более ужасное значение, чем казалось обычному глазу, и что Рут Оливер, отчаянно прервав это вероломное бракосочетание, не только подтвердила свои предварительные претензии на Рэндольфа Стоуна как на своего мужа, но и указала на него всему миру как на злодея, совершившего это преступление, которое так долго привлекало мое собственное и общественное внимание .


Думая, что вам может быть так же трудно осознать этот ужасный факт, и стремясь избавить вас от неизвестности, в которой я сам проработал столько часов, я здесь привожу письменное заявление, сделанное этой женщиной несколько недель спустя, в котором объясняется вся тайна. Оно подписано Олив Рэндольф; имя, на которое она, очевидно, считает, что ей больше всего подходит.


"Человека, известного в Нью-Йорке как Рэндольф Стоун, я впервые увидел в Мичигане пять лет назад. Тогда его звали Джон Рэндольф, и как он с тех пор стал добавлять к этому еще одно прозвище - Стоун, я должен предоставить объяснять ему самому.


"Я сам родился в Мичигане и до восемнадцатилетия жил со своим отцом, который был вдовцом, у которого не было других детей, в маленьком низком коттедже среди песчаных холмов, окаймляющих восточную сторону озера.


"Я не была хорошенькой, но каждый мужчина, который проходил мимо меня на пляже или на улицах маленького городка, куда мы ходили на рынок и в церковь, останавливался, чтобы посмотреть на меня, и я это замечала, и, возможно, отсюда возникло мое несчастье.


"Еще до того, как я стала достаточно взрослой, чтобы понимать разницу между бедностью и богатством, я начала терять всякий интерес к своим простым домашним обязанностям и бросать тоскующие взгляды на большое здание школы, где девочки, подобные мне, учились говорить как леди и играть на пианино. И все же эти амбициозные побуждения могли бы ни к чему не привести, если бы я никогда не встретил его. Я могла бы обосноваться в своей сфере и прожить полезную, хотя и неудовлетворенную жизнь, как моя мать и мать моей матери до нее.


"Но судьба предназначила меня для несчастий, и однажды, когда мне шел восемнадцатый год, я увидел Джона Рэндольфа.


"Я выходила из церкви, когда наши глаза впервые встретились, и я заметила после первого потрясения, которое испытало мое простое сердце от его красивого лица и элегантной внешности, что он смотрит на меня с тем странным восхищением, которое я видела раньше на стольких лицах; и радость, которую это дало мне, и уверенность, которая пришла с этим, что я увижу его снова, сделали этот момент совершенно непохожим на все другие в моей жизни, и это было началом той страсти, которая погубила меня, разрушила его и принесла смерть и горе многим другим, более достойным, чем любой из нас.


"Он не был жителем города, а был случайным посетителем; и его намерением было, как он впоследствии сказал мне, покинуть это место на следующий день. Но стрела, пронзившая мою грудь, не совсем ускользнула от его взгляда, и он остался, как он заявил, чтобы увидеть, что такого было в лице этой маленькой деревенской девушки, что сделало его таким незабываемым. Мы встретились сначала на пляже, а затем под полосой сосен, отделяющих наш коттедж от песчаных холмов, и хотя у меня нет оснований полагать, что он приходил на эти интервью с какой-либо честной целью или глубокой искренностью чувств, несомненно, он приложил все свои силы, чтобы они запомнились мне, и что, поступая так, он пробудил в своей груди немного огня, который ему доставляло такое порочное удовольствие разжигать в моей.


"На самом деле он вскоре показал, что это так, потому что я не мог сделать ни шагу из дома, не столкнувшись с ним; и единственное неизгладимое впечатление, оставшееся у меня с тех дней, - это выражение его лица, когда однажды солнечным днем он положил мою руку себе на плечо и отвел меня посмотреть на озеро, шумящее на пляже под нами. В этом не было любви в том смысле, в каком я понимаю любовь сейчас, но страсть, которая наполняла это, почти равнялась опьянению, и если такую страсть можно понять между уже образованным мужчиной и девушкой, которая едва умела читать, это может, в какой-то мере, объяснить то, что последовало.


"Мой отец, который не был дураком и который разглядел эгоистичность в моем привлекательном любовнике, был встревожен нашей растущей близостью. Воспользовавшись случаем, когда мы оба были в более благоразумном настроении, чем обычно, он очень решительно изложил дело мистеру Рэндольфу. Он сказал ему, что либо он должен жениться на мне немедленно, либо вообще перестать встречаться со мной. Не допускалось никаких задержек и компромиссов.


"Поскольку мой отец был человеком, с которым никто никогда не спорил, Джон Рэндольф приготовился покинуть город, заявив, что ни на ком не может жениться на том этапе своей карьеры. Но прежде чем он смог осуществить свое намерение, прежнее опьянение вернулось, и он вернулся в лихорадке любви и нетерпении жениться на мне.


"Будь я старше или более искушен в мирских делах, я бы знал, что такая страсть, как проявленная сейчас, недолговечна; что в улыбке нет такого колдовства, которое заставило бы таких людей, как он, забыть об отсутствии тех светских манер, к которым они привыкли. Но я сходила с ума от счастья и не подозревала о каких-либо тучах, сгущающихся над нашим будущим, пока не наступил день нашей первой разлуки, когда произошло событие, которое показало мне, чего я могла бы ожидать, если бы не смогла быстро подняться до его уровня.


"Мы гуляли и встретили леди, которая знала мистера Рэндольфа в другом месте. Она была хорошо одета, чего не было со мной, хотя я не осознавал этого, пока не увидел, как привлекательно она выглядела в спокойных тонах и с простой лентой на шляпе; и у нее была, кроме того, манера говорить, из-за которой мой тон звучал резко, и лишила меня того чувства превосходства, с которым я до сих пор относился ко всем знакомым девушкам.


"Но не ее обладание этими преимуществами, как бы остро я их ни ощущал, пробудило во мне осознание моего положения. Она проявила удивление (источник которого нельзя было ошибиться), когда он представил меня ей как свою жену; и хотя она мгновенно взяла себя в руки и попыталась быть доброй и обходительной, я почувствовала укол и увидела, что он тоже это почувствовал, и, следовательно, нисколько не удивилась, когда, после того как она прошла мимо нас, он повернулся и впервые критически посмотрел на меня.


"Но его способ показать свое недовольство поверг меня в шок, от которого мне потребовались годы, чтобы оправиться. "Сними эту шляпу", - крикнул он, и когда я подчинилась, он вырвал веточку, которая, на мой взгляд, была ее главным украшением, и выбросил ее в ближайшие кусты; затем он вернул мне шляпу и попросил шелковый шейный платок, который я считала украшением моего свадебного наряда. Отдавая его ему, я увидела, как он положил его в карман, и, понимая теперь, что он пытался сделать меня больше похожей на леди, мимо которой мы прошли, я страстно воскликнула: "Не эти вещи имеют значение, Джон, а мой голос, манера ходить и говорить. Дай мне денег и позволь мне получить образование, и тогда мы посмотрим, сможет ли какая-нибудь другая женщина отвести от меня твой взгляд.'


"Но он получил шок, который сделал его жестоким. "Вы не можете сделать шелковый кошелек из свиного уха", - усмехнулся он и молчал всю оставшуюся дорогу домой. Я тоже молчал, потому что я никогда не разговариваю, когда злюсь, но когда мы пришли в нашу собственную маленькую комнату, я столкнулся с ним лицом к лицу.


"Ты собираешься еще говорить мне такие жестокие вещи?" Я спросил: "Потому что, если это так, я бы хотел, чтобы ты произнес их сейчас и покончил с этим".


"Он выглядел отчаянно сердитым, но в его сердце все еще оставалось немного любви ко мне, потому что он рассмеялся после того, как посмотрел на меня с минуту, обнял и сказал несколько прекрасных слов, которыми ранее завоевал мое сердце, но без прежнего огня и без прежнего эффекта на меня. И все же моя любовь не остыла, она лишь перешла из стадии бездумья в стадию размышлений, и я был совершенно серьезен, когда сказал: "Я знаю, что я не такой красивый или любезный, как дамы, к которым вы привыкли. Но у меня есть сердце, которое никогда не знало иной страсти, кроме любви к тебе, и из такого сердца следует ожидать, что вырастет леди, и так и будет. Только дай мне шанс, Джон; только позволь мне научиться читать и писать.'


"Но он был в скептическом настроении, и это закончилось тем, что он уехал, не предприняв никаких мер для моего образования. Он направлялся в Сан-Франциско, где у него были дела, и он обещал вернуться через четыре недели, но еще до того, как эти четыре недели истекли, он написал мне, что это будет в пять, а позже, что это будет в шесть, а потом, что это произойдет, когда он закончит большую часть работы, над которой он работал, и которая принесет ему большую сумму денег. Я верил ему и сомневался в нем одновременно, но я не совсем сожалел, что он отложил свое возвращение, потому что я пошел в школу за свой счет и быстро закладывал фундамент солидного образования.


"Средства мне дал мой отец, который, теперь было уже слишком поздно, увидел необходимость моего совершенствования. Объем учебы, которую я провела в тот первый год, был потрясающим, но это было ничто по сравнению с тем, что я пережила во второй, потому что письма моего мужа начали меня подводить, и я была вынуждена работать, чтобы заглушить горе и уберечь себя от отчаяния. В конце концов писем не пришло вообще, а когда закончился второй год и я смогла хотя бы правильно выражаться, я проснулась с осознанием того, что, насколько это касалось моего мужа, я проделала весь этот труд даром, и что, если по какой-то счастливой случайности мне не удастся найти какой-нибудь ключ к его местонахождению в большом мире за пределами нашего маленького городка, я, скорее всего, проведу остаток своих дней во вдовстве и одиночестве.


"Мой отец, умиравший в это время и оставивший мне тысячу долларов, я не знал лучшего способа потратить их, чем на безнадежные поиски, о которых я только что упомянул. Соответственно, после его похорон я отправился в свои путешествия, набираясь опыта с каждой милей. Не прошло и недели, как я понял, какой глупостью я был, надеясь когда-либо снова увидеть Джона Рэндольфа рядом со мной. Я видел дома, в которых жили такие люди, как он, и встречал в машинах и на пароходах людей, с которыми он должен общаться, чтобы быть счастливым, и между нами, казалось, разверзлась пропасть, которую даже такая любовь, как моя, была бы бессильна преодолеть.


"Но хотя надежда при этом затеплилась в моей груди, я не утратила своего старого стремления стать настолько достойной его, насколько позволят обстоятельства. Я читала только лучшие книги и позволяла себе знакомиться только с лучшими людьми, и по мере того, как я видела, что мне это нравится, неуклюжесть моих манер постепенно исчезала, и я начала чувствовать, что настанет день, когда я буду повсеместно признана леди.


"Тем временем я ни на йоту не продвинулась в цели своего путешествия; и наконец, когда исчезли все надежды когда-либо снова увидеть моего мужа, я отправилась в Толедо. Здесь я быстро нашел работу и, что было еще лучше для одной из моих амбициозных тенденций, возможность добавить к сумме моих достижений знание французского и музыки. Французскому языку я научился у семьи, с которой жил, а музыке - у профессора из того же университета, чья любовь к своему любимому искусству была настолько велика, что он счел за простое счастье передать ее тому, кто так стремится к совершенствованию, как я.


"Здесь со временем я также научился печатать на машинке, и именно с целью поиска работы в этом качестве я, наконец, приехал в Нью-Йорк. Это было три месяца назад.


"Я был в полном неведении о городе, когда въехал в него, и день или два бродил туда-сюда в поисках подходящего ночлежного дома. Когда я направлялась к миссис Десбергер, я увидела приближающегося ко мне джентльмена, в облике и манерах которого я уловила сходство с мужем, который около пяти лет назад бросил меня. Шок был слишком сильным для моего самоконтроля. Дрожа всем телом, я стояла, ожидая его приближения, и когда он подошел ко мне, и по его испуганному узнаванию я поняла, что это действительно он, я издала громкий крик и бросилась ему на руку. Начало, которое он выдал, не имело ничего общего с испуганным выражением, появившимся на его лице при этой встрече, но я подумал, что и то, и другое было вызвано его удивлением, хотя теперь я убежден, что они происходили из самых глубоких и наихудших эмоций, на которые способен человек.


"Джон! Джон! - воскликнула я и больше ничего не могла сказать, потому что волнения пяти одиноких, полных отчаяния лет душили меня; но он был совершенно безмолвен, пораженный, я не сомневаюсь, что я не в силах это осознать. Как я мог мечтать, что по уровню внимания, власти и престижа он продвинулся даже быстрее, чем я, и что в этот самый момент он был не только идолом общества, но и на грани соединения с женщиной - я не буду говорить о женитьбе на ней, потому что жениться на ней он не мог, пока я был жив, - которая сделала бы его обладателем миллионов, которому завидуют. Такая удача, такая смелость, да и такая порочность были за пределами досягаемости моего воображения, и хотя я думала, что его удовольствие меньше моего, мне и не снилось, что мое существование представляло угрозу всем его надеждам, и что в этот момент безмолвия он испытывал свою натуру в поисках средств избавиться от меня даже ценой моей жизни.


"Его первым движением было оттолкнуть меня, но я вцепилась в него еще крепче; после чего все его поведение изменилось, и он начал предпринимать тщетные попытки успокоить меня и увести с этого места. Видя, что эти попытки тщетны, он побледнел и страстно поднял руку, но быстро опустил ее снова, и, бросая взгляды по сторонам, внезапно разразился громким смехом и, как по мановению волшебной палочки, снова стал моим старым любовником.


"Почему, Олив! - воскликнул он; - Почему, Олив! это ты? (Я сказала, что меня зовут Олив?) Счастливо встретиться, моя дорогая! Я не знал, чего мне не хватало все эти годы, но теперь я знаю, что это был ты. Ты пойдешь со мной, или мне пойти с тобой домой?'


"У меня нет дома, - сказал я, - я только что приехал в город".


"Тогда я вижу только одну альтернативу". Он улыбнулся, и какая сила была в его улыбке, когда он решил использовать ее! "Вы должны прийти в мои апартаменты; вы готовы?"


"Я твоя жена", - ответила я.


"К этому времени он взял меня под руку, и отшатнувшийся от этих слов был вполне заметен; но его лицо все еще улыбалось, а я была слишком вне себя от радости, чтобы критиковать.


"И ты стала очень хорошенькой и очаровательной женой", - сказал он, увлекая меня за собой на несколько шагов. Внезапно он сделал паузу, и я почувствовала, как между нами снова упала старая тень. "Но ваше платье очень поношенное", - заметил он.


"Это было не так; это и близко не было таким потрепанным, как льняной плащ, который носил он сам.


"Это дождь?" - спросил он, глядя, как упала пара капель.


"Да, идет дождь".


"Очень хорошо, давайте зайдем в этот магазин, в который мы идем, и купим паутинку. Это прикроет ваше платье. Я не могу привести тебя к себе домой в таком виде, как ты сейчас.'


"Удивленная, поскольку я считала свое платье очень аккуратным и подходящим для леди, но никогда не думала подвергать сомнению его вкус больше, чем в старые времена в Мичигане, я пошла с ним в магазин, на который он указал, и купила мне паутинку, за которую он заплатил. Когда он помог мне надеть его и плотно прикрыл лицо вуалью, он, казалось, почувствовал себя более непринужденно и довольно бодро подал мне руку.


"Теперь, - сказал он, - ты хорошо выглядишь, но как насчет того времени, когда тебе придется снять паутинку? Вот что я тебе скажу, моя дорогая, тебе придется полностью переделать себя, прежде чем я буду удовлетворен. И снова я увидел, как он бросил вокруг себя тот украдкой вопрошающий взгляд, который вызвал бы во мне большее удивление, чем если бы я знал, что мы находимся в той части города, где у него было мало шансов встретить кого-либо из знакомых.


"Этот старый пыльник, который на мне, - он внезапно рассмеялся, - очень подходящий компаньон к вашей паутинке", и хотя я с ним не согласилась, потому что моя одежда была новой, а его старой и поношенной, я тоже смеялась и никогда не мечтала о зле.


"Поскольку эта одежда, которая так обезобразила его тем утром, стала поводом для множества ложных предположений со стороны тех, чьей обязанностью было расследовать преступление, с которым она самым печальным образом связана, я могу также объяснить здесь и сейчас, почему такой щепетильный джентльмен, как Рэндольф Стоун, надел ее. Джентльмен по имени Говард Ван Бернам был не единственным человеком, посетившим офис "Ван Бернам" утром, предшествующим убийству. Рэндольф Стоун тоже был там, но он не видел братьев, так как, обнаружив их запертыми вместе, он решил не мешать им. Поскольку он был частым гостем там, его присутствие не вызвало никаких замечаний, и его уход не был замечен. Спускаясь по лестнице, отделяющей офисы от улицы, он уже собирался покинуть здание, когда заметил, что облака выглядят зловеще. Одеваясь для ленча с мисс Олторп, он почувствовал отвращение к промоканию, поэтому вернулся в соседний холл и начал нащупывать зонт в маленьком шкафу под лестницей, где однажды уже находил подобный предмет. Делая это, он услышал, как младший Ван Бернам спустился и вышел, и поняв, что теперь он может без труда видеть Франклина, он собирался вернуться наверх, когда услышал, что этот джентльмен тоже спустился и последовал за своим братом на улицу.


"Его первым побуждением было присоединиться к нему, но, не найдя ничего, кроме старой тряпки для вытирания пыли в шкафу, он отказался от этого намерения и, надев эту поношенную, но защищающую одежду, направился к своим апартаментам, мало осознавая, на какой путь двуличия и преступления ему было суждено пойти. Поскольку ношение этого старого пыльника в это особенное утро, каким бы невинным ни был повод, я приписываю искушению Джона Рэндольфа совершить убийство. Если бы он вышел без него, он бы пошел своим обычным путем вверх по Бродвею и никогда не встретил меня; или даже если бы он пошел по таким же окольным путем к своим апартаментам, как тот, который привел к нашей встрече, он никогда бы не осмелился, в своем обычном изысканном платье, которое делало его заметным, прибегнуть к тем мерам, которые, как он достаточно умен, чтобы знать, приведут к позору, если не закончатся в камере для преступников. Значит, именно Джон Рэндольф Стоун, или Рэндольф Стоун, как ему нравится называть себя в Нью-Йорке, а не Франклин Ван Бернам (который, несомненно, пошел в другом направлении), подошел к тому месту, где стоял Говард, увидел ключи, которые он уронил, и положил их в свой карман. Это был такой же невинный поступок, как надевание тряпки, и все же он был чреват наихудшими последствиями для него самого и других.


"Будучи того же роста и комплекции, что и Франклин Ван Бернам, и оба джентльмена носили в то время усы (мой муж сбрил их после убийства), ошибки, возникшие из-за этого странного оборудования, были вполне естественными. При взгляде сзади или в полумраке гостиничного офиса они могут показаться похожими, хотя для меня или любого, кто хорошо их изучает, их лица действительно очень разные.


"Но вернемся. Ведя меня по улицам, о которых я ничего не знал, он вскоре остановился перед входом в большой отель.


"Вот что я тебе скажу, Олив, - сказал он, - нам лучше пойти сюда, снять комнату и послать за вещами, которые тебе понадобятся, чтобы выглядеть как леди".


"Поскольку у меня не было возражений ни против чего, что удерживало меня рядом с ним, я сказал ему, что все, что подходит ему, подходит и мне, и с готовностью последовал за ним в офис. Тогда я не знал, что этот отель был второсортным, поскольку не имел опыта работы в лучших отелях, но если бы и знал, то не удивился бы его выбору, поскольку ни в его внешности, как я уже намекал, ни в его манерах до этого момента не было ничего, что могло бы навести меня на мысль, что он был одной из городских шишек, и что только в таком немодном доме, как этот , он мог бы пройти неузнанным. Как при его заметно красивых чертах лица и утонченной осанке ему удавалось вести себя так, что он выглядел человеком низкого происхождения, я могу объяснить не больше, чем ту странную перемену, которая произошла в нем, когда однажды он оказался посреди толпы, которая бездельничала в этом офисе.


"Из человека, привлекающего все взгляды, он сразу превратился в человека, не привлекающего ничьих, сутулился и выглядел таким заурядным, что я уставился на него в изумлении, не думая, что он принял эту манеру за маскировку. Видя, что я в растерянности, он заговорил довольно безапелляционно:


"Давай сохраним наш секрет, Олив, пока ты не сможешь появиться в мире полноценной. И послушай, дорогая, не хочешь ли ты подойти к стойке регистрации и попросить комнату? Я не силен ни в одном подобном деле.'


"Сбитая с толку столь неожиданным предложением, но слишком очарованная своими чувствами, чтобы оспаривать его желания, я запнулась:


"А что, если они попросят меня зарегистрироваться?"


"На что он бросил на меня взгляд, напомнивший старые времена в Мичигане, и тихо усмехнулся:


"Назовите им вымышленное имя. К этому времени вы научились писать, не так ли?'


"Уязвленная его насмешкой, но влюбленная в него больше, чем когда-либо, за то, что его мимолетное проявление страсти сделало его властным и красивым, я подошла к столу, чтобы выполнить его просьбу.


"Комната!" - сказал я; и когда меня попросили записать наши имена в книгу, которая лежала передо мной, я записал первое, что пришло в голову. Я писал в перчатках, поэтому почерк выглядел так странно, что его приняли за замаскированную руку.


Покончив с этим, он присоединился ко мне, и мы поднялись наверх, и я был слишком счастлив снова оказаться в его компании, чтобы удивляться его странностям или взвешивать последствия безоговорочного доверия, которое я ему оказал. Я снова была отчаянно влюблена и принимала каждый предложенный им план, не думая ни о чем, кроме радостного настоящего. Он был таким красивым без шляпы; и когда после небольшой задержки он отбросил тряпку, я впервые в жизни почувствовала себя в присутствии законченного джентльмена. Затем его манеры так изменились. Он был так похож на себя прежнего и лучшего, так опасно походил на того, кем он был в те долгие часы отсутствия под соснами в моем засыпанном песком доме на берегу озера Мичиган. То, что он временами запинался и погружался в странные периоды молчания, в которых было что-то такое, от чего у меня сбивалось дыхание, не пробудило во мне опасений и не пробудило во мне ничего, кроме мимолетного любопытства. Мне показалось, что он сожалеет о прошлом, и когда после одной из таких пауз в нашем разговоре он вытащил из кармана пару ключей, перевязанных бечевкой, и окинул карточку, прикрепленную к ним, странным взглядом, достаточно понятным для меня сейчас, я только посмеялся над его рассеянностью и позволил себе новую ласку, чтобы заставить его больше помнить о моем присутствии.


"Эти ключи были теми самыми, которые уронил муж миссис Ван Бернам и которые он подобрал перед встречей со мной; и после того, как он положил их обратно в карман, он стал более разговорчивым, чем раньше, и более систематически походил на любовника. Я думаю, что до этого момента он не видел ясно своего пути, темного и ужасного пути, который должен был закончиться, как он предполагал, моей смертью.


"Но я ничего не боялся, ничего не подозревал. Такое глубокое и отчаянное злодейство, которое он планировал, было за пределами самого дикого полета моего воображения. Когда он настоял на том, чтобы послать за полным комплектом одежды для меня, и когда под его диктовку я написала список вещей, которые я хотела, я подумала, что на него повлияло его желание как моего мужа видеть меня одетой в вещи, которые он купил сам. То, что все это было заговором с целью лишить меня моей личности, не могло прийти в голову такому человеку, как я, и когда посылки пришли и были получены им хитрым способом, уже известным публике, я не увидела в его осторожности ничего, кроме игривой демонстрации тайны, которая должна была закончиться моим романтическим пребыванием в доме любви и роскоши.


"Или, скорее, именно так я объясняю свое поведение сейчас, и все же предосторожность, которую я предпринял, чтобы не менять обувь, в которой были спрятаны мои деньги, может свидетельствовать о том, что у меня были некоторые глубинные сомнения в его полной искренности. Но если так, я скрыла это от себя, и, как у меня есть все основания полагать, от него тоже, несомненно, оправдывая свой поступок перед самой собой, считая, что мне было бы ничуть не хуже за несколько собственных долларов, даже если бы он был моим мужем и обещал мне бесконечные удовольствия и комфорт.


"Он не раз уверял меня, что действительно намеревался сделать меня счастливой. Действительно, не успели мы надолго задержаться в этом гостиничном номере, как он сообщил мне, что меня ждет большой опыт; что за последние пять лет он сильно преуспел и теперь может предложить мне собственный дом и большой круг друзей, чтобы сделать нашу жизнь в нем приятной.


"Сегодня вечером мы пойдем к себе домой", - сказал он. "В последнее время я в нем не живу, и вам, возможно, это покажется немного неудобным, но завтра мы это исправим. Все лучше, чем оставаться здесь под чужим именем, и я не могу отвести тебя в свою холостяцкую квартиру.'


"Я сомневался в некоторых его предыдущих заявлениях, но этому я безоговорочно поверил. Почему бы такому элегантному мужчине не иметь собственный дом; и если бы он сказал мне, что он построен из мрамора и увешан флорентийскими гобеленами, я бы все равно поверил всему этому. Я была в сказочной стране, а он был моим рыцарем романтики, даже когда он снова опустил голову, выходя из отеля, и выглядел одновременно таким обычным и неинтересным.


"Уловка, к которой он прибегнул, чтобы прервать всякую связь между нами и мистером и миссис Джеймс Поуп, которые зарегистрировались в отеле D, была принята мной с тем же отсутствием подозрений. То, что он не пожелал принести в наш новый дом никаких воспоминаний о нашей прежней жизни, показалось мне восхитительной глупостью, и когда он предложил, чтобы мы завещали мою паутинку и его собственный уродующий пыльник кучеру, в экипаже которого мы тогда ехали, я радостно рассмеялась и помогла ему сложить их и засунуть под подушки, хотя я удивилась, зачем он отрезал кусок от горловины первого, и надулась от счастливой свободы первого. уверенная в себе женщина, когда он сказал:


"Это первая вещь, которую я когда-либо покупал для тебя, и я настолько глуп, что хочу сохранить столько всего на память. Ты возражаешь, моя дорогая?'


"Поскольку я сознавал, что лелею подобную глупость в его отношении, и мог бы прижать к сердцу даже эту его старую тряпку, я поцеловал его и сказал "Нет", и он убрал обрывок в карман. То, что на этой части было выбито название фирмы, у которой она была куплена, мне и в голову не приходило.


"Когда карета остановилась, он погнал меня пешком в совершенно незнакомом мне направлении, сказав, что мы поедем на другой наемной машине, как только разберемся с узлами, которые несли. Как он намеревался это сделать, я не знал. Но вскоре он потащил меня в китайскую прачечную, где велел оставить одну из них для стирки, а другую бросил перед отверстием канализации, когда мы взбирались на соседний бордюрный камень.


"И все же я не подозревал.


"Наша поездка в Грэмерси-парк была короткой, но во время нее он успел сунуть мне в руку купюру и сказать, что я должен заплатить водителю. У него также было время забрать оружие, на которое он, вероятно, положил глаз с самого начала. Я никогда не смогу простить его манеру делать это, потому что это была манера влюбленного, и поэтому он намеревался обмануть и умаслить меня. Положив мою голову себе на плечо, он снял с меня вуаль, сказав, что это единственная вещь, которую я купила сама, и что мы оставим ее в этом экипаже, как мы оставили паутинку в другом. "Только я позабочусь о том, чтобы ни одна другая женщина никогда не носила его", - засмеялся он, разрезая его вдоль и поперек своим ножом. Когда это было сделано, он поцеловал меня, а затем, когда мое сердце было нежным, а в глазах стояли теплые слезы, он вытащил булавку из моей шляпы, отвечая на мои возражения заверением, что ему неприятно видеть мою голову покрытой, и что никакая шляпа не может сравниться с моими каштановыми волосами.


"Поскольку это была бессмыслица, и когда карета начала останавливаться, я покачал ему головой и снова надел шляпу, но он уронил булавку, по крайней мере, так он сказал, и мне пришлось выйти без нее.


"Когда я расплатился с водителем и карета отъехала, у меня появилась возможность взглянуть на дом, перед которым мы остановились. Его высота и внушительный вид обескуражили меня, несмотря на большие надежды, которые я возлагал на него, и я взбежал за ним по ступенькам в состоянии смешанного благоговения и дикого восторга, что было самой плохой подготовкой к тому, что ожидало меня в темном помещении, в которое мы входили.


"Он нервно возился с ключом в замочной скважине, и я услышал, как у него вырвалось шепотом ругательство. Но вскоре дверь открылась, и мы вошли в то, что показалось мне пещерой тьмы.


"Не бойся!" - увещевал он меня. - Я зажгу свет через минуту. - И, аккуратно закрыв за нами входную дверь, он протянул руку, чтобы взять мою, по крайней мере, я так сужу, потому что я услышала, как он нетерпеливо прошептал: "Где ты?"


"Я была на пороге гостиной, куда пробралась ощупью, пока он закрывал входную дверь, поэтому я прошептала в ответ: "Сюда!", но больше ничего не смогла произнести, потому что в этот момент я услышала звук, исходящий из глубин темноты передо мной, и была так поражена ужасом, что прислонилась спиной к лестнице, как раз в тот момент, когда он прошел мимо меня и вошел в комнату, из которой исходил этот крадущийся шум.


"Дорогая!" - прошептал он: "Дорогая!" - и пошел, спотыкаясь, в пустоте тьмы передо мной, пока внезапно какой-то силой, которую я не могу объяснить, я, казалось, не увидела, слабо, но отчетливо, и как будто мысленным взором, а не телесным.


"Я заметил неясную фигуру женщины, стоявшей в пространстве перед ним, и увидел, как он внезапно схватил ее с тем, что он хотел назвать криком любви, но который в тот момент для моих ушей прозвучал странно свирепо, и, подержав ее мгновение, внезапно отпустил, после чего она издала один низкий, сдавленный стон и опустилась к его ногам. В тот же миг я услышал щелчок, которого тогда не понял, но который, как я теперь знаю, был звуком удара шляпной булавки о кассу.


"В ужасе, потеряв всякую способность говорить и действовать, поскольку я увидела, что он предназначил этот удар мне, я съежилась у лестницы, ожидая, когда он потеряет сознание. Он сделал это не сразу, хотя задержка, должно быть, была небольшой. Он достаточно надолго задержался у распростертого тела, чтобы пошевелить его ногой, возможно, чтобы проверить, не угасла ли жизнь, но не больше, и все же мне показалось, что прошла вечность, прежде чем я заметил, как он ощупью пробирается через порог; вечность, в течение которой передо мной пронесся каждый поступок моей жизни, и каждое слово и каждое выражение, которыми он меня обманул , терзали мою душу и усиливали ужас этого безумного пробуждения.


"Ни одна мысль о ней или о чувстве вины, которым он навеки проклял свою душу, не пришла мне в голову в тот первый момент страдания. Моя потеря, мой побег и опасность, в которой я все еще нахожусь, если до него дойдет малейший намек на совершенную им ошибку, заполнили мой разум слишком сильно, чтобы я мог останавливаться на какой-либо менее безличной теме. Его слова, ибо он пробормотал несколько слов в том коротком отрывке, показали мне, в каком раю для дураков я наслаждалась, и как определенно я обратила каждую его мысль к убийству, когда схватила его на улице и объявила себя его женой. Удовлетворение, с которым он произнес: "Отличный удар!", не содержало ни малейшего намека на раскаяние; и злорадный восторг, с которым он добавил что-то о том, что дьявол помог ему нанести удар не только смертельный, но и безопасный, был доказательством не только того, что он использовал всю свою хитрость при планировании этого преступления, но и его удовольствия от его очевидного успеха.


"То, что он продолжал в таком настроении и что он никогда не терял уверенности в принятых им мерах предосторожности и в тайне, которой было окружено это дело, очевидно из того факта, что на следующее утро он вновь посетил офис Ван Бернама и снова повесил на привычный гвоздь ключи от дома в Грамерси Парк.


"Когда входная дверь закрылась, и я поняла, что он ушел, в полной уверенности, что это мое тело он оставил лежать позади себя на полу в ту полночь, все накопившиеся ужасы ситуации проявились во мне в полную силу, и я начала думать о ней так же, как и о себе, и мне захотелось набраться смелости подойти к ней или даже позвать на помощь. Но мысль о том, что это преступление совершил мой муж, лишила меня дара речи, и хотя вскоре я начала дюйм за дюймом продвигаться в ее направлении, прошло некоторое время, прежде чем я смогла настолько преодолеть свой ужас, чтобы войти в комнату, где она лежала.


"Я предполагал и продолжаю предполагать (что было естественно после того, как он увидел, как он открывает дверь ключами, которые достал из кармана), что дом принадлежал ему, а жертва - члену его собственной семьи. Но когда после бесчисленных колебаний и телесного сморщивания, которое было почти мучительным, мне удалось втащиться в комнату и зажечь спичку, которую я нашел на дальней каминной полке, я увидел достаточно в общем виде комнат и фигуры у моих ног, чтобы заставить меня усомниться в правдивости обоих этих предположений. И все же не пришло никакого другого объяснения, способного пролить свет на тайну произошедшего, и, как бы я ни был ошеломлен ужасом своего положения и смертельным страхом, который я испытывал перед человеком, который в одно мгновение превратил небеса моей любви в ад непостижимых ужасов, вскоре я осознал только один факт: женщина, лежащая передо мной, была достаточно похожа на меня, чтобы вселить в меня надежду сохранить мою тайну и скрыть от моего потенциального убийцы знание о том, что я избежал участи, которую он уготовил мне.


"Приписывайте это каким угодно мотивам, но это была единственная идея, которая сейчас доминирует в моем сознании. Я хотел, чтобы он поверил, что я мертв. Я хотел почувствовать, что все связи между нами разорваны навсегда. Он убил меня. Убив мою любовь и веру в него, он убил лучшую часть меня самой, и я с непостижимым ужасом сжималась от всего, что могло бы снова привлечь его внимание или вынудить меня заявить о том, что забыть станет делом моей будущей жизни.


"Когда погасла первая спичка, у меня не хватило смелости зажечь другую, поэтому я прокрался в темноте, чтобы подслушать у подножия лестницы. Сверху не доносилось ни звука, и меня начало охватывать ужасающее чувство, что я был в этом доме один. И все же в этой мысли была безопасность и возможность для того, что я планировал, и, наконец, под давлением цели, которая с каждой минутой росла во мне, я тихо поднялся по лестнице и прислушивался у всех дверей, пока не убедился, что в доме никого нет. Затем я спустился вниз и решительно направился обратно в гостиную, поскольку знал, что если я позволю пройти еще немного времени, я никогда больше не смогу собраться с силами, чтобы переступить этот ужасный порог. И все же я часами ничего не делал, только скорчился в одном из его мрачных углов, ожидая утра. Удивительно, что я не сошел с ума в тот ужасный промежуток времени. Должно быть, я был рядом с этим не один раз.


"Меня спросили, и мисс Баттеруорт спросили, как в свете того, что мы теперь знаем о присутствии этой несчастной жертвы там, мы объясняем то, что она находилась в темноте и не выказала такого ужаса при нашем появлении и приближении мистера Стоуна. Я объясняю это так: в камине в гостиной были найдены две наполовину сгоревшие спички. Один я бросил туда; другим она, вероятно, пользовалась, чтобы зажечь газ в столовой. Если это все еще было освещено, когда мы подъехали, как это могло быть, тогда, встревоженная звуком останавливающейся кареты, она выложила все, имея смутную идею спрятаться, пока не узнает, кто придет - пожилой джентльмен или только ее подозрительный и неразумный муж. Если в тот момент он не был освещен, она, вероятно, проснулась ото сна на диване в гостиной и была на мгновение слишком ошеломлена, чтобы закричать или возмутиться объятиям, которые у нее не было времени осознать, прежде чем она поддалась жестокому удару, который убил ее. Мисс Баттеруорт, однако, считает, что бедняжка приняла незваного гостя за Франклина, пока не услышала мой голос, когда она, вероятно, была настолько поражена, что была в какой-то степени парализована и не смогла пошевелиться или закричать. Поскольку мисс Баттеруорт - женщина очень осмотрительная, я бы счел ее объяснение самым правдивым, если бы не считал, что она немного предубеждена против миссис Ван Бернам.


"Но вернемся к себе.


"С первым проблеском света, пробившимся сквозь закрытые ставни, я встал и приступил к своей ужасной задаче. Руководствуясь такой же безжалостной целью, как та, что толкнула автора этого ужаса на убийство, я раздел тело и надел на него свою одежду, за единственным исключением обуви. Затем, когда я переоделся в ее одежду, я успокоил свое сердце и одним диким рывком опустил шкаф на нее, чтобы ее лицо потеряло свои черты и ее идентификация стала невозможной.


"Как у меня хватило сил сделать это и как я мог созерцать результат без крика, я не могу сейчас представить. Возможно, в тот кризис я едва ли был человеком; возможно, что-то от демона, который проинформировал его в его ужасной работе, вселилось в мою грудь, сделав это возможным. Я знаю только, что я сделал то, что сказал, и сделал это спокойно. Более того, у меня хватило ума и рассудительности позаботиться о собственной внешности. Заметив, что платье, которое я надела, было из заметной клетчатой ткани, я заменила нижнюю часть юбки коричневой шелковой нижней юбкой под ней, и когда я заметила, что она висит ниже другой, как, конечно, и должно было быть, я прошлась по дому, пока не наткнулась на несколько булавок, которыми я заколола ее с глаз долой. В таком снаряжении я все еще привлекал к себе внимание, особенно потому, что у меня не было шляпы, которую можно было надеть; моя собственная упала с головы и была накрыта телом мертвой женщины, которое ничто не заставило бы меня снова сдвинуть.


"Но я был уверен в своих силах избежать допроса, поскольку все мои нервы были напряжены из-за ужасности моего положения, и как только я был в приличной форме для побега, я открыл входную дверь и приготовился выскользнуть.


"Но тут сильный страх, который я испытывала перед своим мужем, страх, который руководил всеми моими движениями и поддерживал меня в самой мучительной задаче, какую когда-либо выполняла женщина, охватил меня с новой силой, и я содрогнулась от перспективы выйти на улицу в одиночку. Предположим, он должен быть на крыльце! Предположим, что он должен быть даже в окне напротив! Смогу ли я встретиться с ним снова и остаться в живых? Он был недалеко, по крайней мере, мне так казалось. Говорят, что убийца не может не посещать место своего преступления, и если он увидит меня живым и здоровым, чего я не могу ожидать от его изумления и тревоги? Я не осмеливался выходить. Но я тоже не осмелился остаться, поэтому, поколебавшись добрых пять минут на пороге, я сделал один дикий рывок через дверь.


"В поле зрения никого не было, и я добрался до Бродвея, прежде чем наткнулся на мужчину или женщину. Даже тогда я обошелся без того, чтобы со мной кто-нибудь заговорил, и, по милости Провидения, нашел укромный уголок в конце переулка, где меня никто не обнаружил, пока не стало достаточно поздно, чтобы я мог зайти в магазин и купить шляпу.


"Остальные мои передвижения известны. Я нашел дорогу к дому миссис Десбергер, на этот раз без помех; и оттуда искал и выяснил ситуацию с мисс Олторп.


"О том, что ее судьба каким-то образом связана с моей, или что Рэндольф Стоун, за которого она была помолвлена, был тем самым Джоном Рэндольфом, из лап которого я только что вырвался, я, конечно, не подозревал, и, каким бы невероятным это ни казалось, продолжал не подозревать, пока я оставался в доме. Для этого была причина. Мои обязанности были такими, что я вполне мог выполнять их в своей комнате, и, испытывая ужас перед миром и всем, что в нем есть, я старался по возможности не выходить из своей комнаты и никогда не покидал ее, когда знал, что он в доме. Сама мысль о любви пробуждала во мне невыносимые эмоции, и как бы я ни восхищался и не почитал мисс Олторп, я не мог заставить себя встретиться или даже поговорить о мужчине, с которым она, как ожидалось, так скоро соединится. Была еще одна вещь, о которой я не знал, и это были обстоятельства, придавшие такой большой интерес преступлению, свидетелем которого я был. Я не знал, что жертва была опознана или что за ее убийство был арестован невиновный человек. На самом деле я ничего не знал об этом деле, кроме того, что видел собственными глазами, никто не упоминал об убийстве в моем присутствии, и я религиозно избегал самого взгляда на газету из страха, что увижу какой-нибудь отчет об ужасном деле и тем самым потеряю те крохи мужества, которые у меня еще оставались.


"Эта апатия в отношении столь важного для меня дела, или, скорее, эта почти бешеная решимость освободиться от своего ужасного прошлого, может показаться странной и неестественной; но это покажется еще более странным, когда я скажу, что, несмотря на все эти усилия, меня день и ночь преследовал один маленький факт, связанный с этим прошлым, который сделал забвение невозможным. Я снял кольца с рук мертвой женщины, когда забирал ее одежду, и обладание этими ценностями, вероятно, потому, что они стоили больших денег, давило на мою совесть и заставляло меня чувствовать себя вором. Кошелек, который я нашла в кармане юбки, которую я надела, доставлял мне неприятности, но кольца были источником постоянного ужаса и беспокойства. В конце концов я спрятала их в клубок пряжи, который использовала, но даже тогда я не испытала особого покоя, потому что они были не мои, и мне не хватило смелости признаться в этом или разыскать человека, которому они теперь по праву принадлежали.


"Поэтому, когда в перерывах между приступами лихорадки, которые напали на меня в доме мисс Олторп, я подслушал достаточно разговора между ней и мисс Баттеруорт, чтобы узнать, что убитой женщиной была миссис Ван Бернам и что у ее мужа или родственников был офис где-то в центре города, мной настолько овладел инстинкт возмещения ущерба, что я воспользовался первой представившейся возможностью, чтобы встать с постели и разыскать этих людей.


"Мне и в голову не приходило, что я каким-либо образом причиню им вред, тайно реставрируя эти драгоценности. На самом деле, я совсем не напрягал свой разум по этому поводу, а лишь следовал инстинктам своего бреда; и хотя, судя по всему, я проявил всю хитрость безумца, преследуя свою цель, я не могу сейчас вспомнить, как я нашел дорогу на Дуэйн-стрит или какое внушение моего больного мозга побудило меня повесить эти кольца на крючок, прикрепленный к столу мистера Ван Бернама. Вероятно, простого произнесения этого хорошо известного имени в ушах прохожих было достаточно, чтобы получить для меня нужные указания, но как бы то ни было, результатом стало недопонимание, а последовавшие за ним серьезные осложнения.


"Об эмоциях, вызванных во мне необъяснимым открытием моей связи с этим преступлением, мне не нужно говорить. Любовь, которую я когда-то испытывал к Джону Рэндольфу, превратилась в желчь и ожесточение, но в моем израненном сердце оставалось достаточно чувства долга, чтобы не донести на него полиции, пока по внезапному удару судьбы или Провидения я не увидел его в экипаже с мисс Олторп и не понял, что он не только мужчина, с которым она собиралась вступить в союз, но и что это было сделано для того, чтобы сохранить его место в обществе. из-за ее уважения и для достижения высокого положения, обещанного этим союзом, он попытался убить меня и убил другую женщину, только менее несчастную, чем я.


"Это был последний и самый горький удар, который мог быть нанесен его рукой; и хотя инстинкт побудил меня броситься в карету, перед которой я стоял, и таким образом избежать встречи, которую, как я чувствовал, я никогда не смогу пережить, с того момента я был полон решимости не только спасти мисс Олторп от союза с этим негодяем, но и отомстить ему каким-нибудь незабываемым способом.


"О том, что эта месть вовлекла ее в публичный позор, от которого ее ангельская доброта ко мне должна была спасти ее, я сожалею сейчас так глубоко, как даже она может пожелать. Но охватившее меня безумие сделало меня слепым ко всем другим соображениям, кроме безграничной ненависти, которую я питал к нему; и хотя я не могу ждать от нее прощения за это, я все еще надеюсь, что настанет день, когда она увидит, что, несмотря на мое мимолетное пренебрежение к ее чувствам, я питаю к ней привязанность, которую ничто не может стереть или превратить в главную страсть моей жизни ".


XLII С НАИЛУЧШИМИ ПОЖЕЛАНИЯМИ От МИСС БАТТЕРУОРТ


Они говорят мне, что мистер Грайс уже никогда не был прежним человеком с момента раскрытия этой тайны; что его уверенность в собственных силах пошатнулась, и что он намекает, чаще, чем это угодно его начальству, что, когда человеку переваливает за семьдесят седьмой год, ему пора прекратить активное участие в делах полиции. Я с ним не согласен. Его ошибки, если мы можем их так назвать, были ошибками не слабых способностей, а человека, перестраховавшегося в своих выводах благодаря серии старых успехов. Если бы он послушал меня - Но я не буду настаивать на этом предложении. Вы обвините меня в эгоизме, обвинение, которое я не могу вынести хладнокровно и не рискну; скромное принижение самого себя является одним из главных качеств моего характера.


Говард Ван Бернам перенес свое освобождение, как и арест, с большим внешним спокойствием. Объяснение мистером Грайсом своих мотивов лжесвидетельствовать перед коронером было правильным, и в то время как масса людей удивлялась тому инстинкту гордости, который заставил его рискнуть обвинением в убийстве, прежде чем мир обвинил его жену в неженском поступке, были другие, которые понимали его особенности и думали, что его поведение вполне соответствует тому, что они знали о его извращенной и сверхчувствительной натуре.


То, что он был сильно тронут незаслуженной судьбой своей слабой, но несчастной жены, очевидно из искренности, с которой он все еще оплакивает ее.


Я всегда понимал, что Франклину никогда не говорили об опасности, в которой его доброе имя находилось в течение нескольких коротких часов. Но после определенного конфиденциального разговора, который состоялся между нами однажды вечером, я пришел к выводу, что полиция была не такой уж скрытной, какой пыталась казаться. В том разговоре он заявил, что благодарит меня за определенные добрые услуги, которые я оказал ему и его близким, и, распаляясь от благодарности, признался, что без моего вмешательства он оказался бы в ситуации необычной серьезности; "Ибо, - сказал он, - не было никакого преувеличения в чувствах, которые я питал к моей невестке, и не было никакой ошибки в предположении, что она произнесла какие-то очень отчаянные угрозы в мой адрес во время визита, который она нанесла мне в моем офисе в понедельник. Но я никогда не думал о том, чтобы избавиться от нее каким-либо образом. Я думал только о том, чтобы держать ее и моего брата порознь, пока я не смогу сбежать из страны. Поэтому, когда во вторник утром он пришел в офис за ключами от дома нашего отца, я почувствовала такой ужас от встречи этих двоих там, что сразу же отправилась вслед за моим братом туда, где она сказала мне, что будет ждать от меня последнего сообщения. Я надеялся тронуть ее последней просьбой, потому что я искренне люблю своего брата, несмотря на то зло, которое я когда-то причинил ему. Следовательно, я был с ней в другом месте в то самое время, когда, как считалось, я был с ней в отеле D ..., факт, который сильно затруднил меня, как вы можете видеть, когда полиция потребовала от меня отчета о том, как я провел тот день. Когда я ушел от нее, это было для того, чтобы найти моего брата. Она рассказала мне о своем преднамеренном намерении провести ночь в доме в Грамерси Парк; и поскольку я не видел способа, которым она могла бы это сделать без моего при попустительстве брата я отправился на его поиски, намереваясь придерживаться его, когда найду, и держать подальше от нее, пока не закончится та ночь. Я не преуспел в своем начинании. Кажется, он был заперт в своих комнатах, собирал вещи для побега, - у нас всегда были одинаковые инстинкты, даже когда мы были мальчишками, - и, не получив ответа на свой стук, я поспешил в Грамерси-парк, чтобы присмотреть за домом на случай прихода туда моего брата. Это было ранним вечером, и в течение нескольких часов после этого я бродил, как беспокойный дух, по тем улицам, не встречая никого из знакомых, даже своего брата, хотя он бродил почти таким же образом и с почти такими же опасениями.


"Двуличие этой женщины стало для меня совершенно очевидным на следующее утро. В моем последнем интервью с ней она не проявила никакого снисхождения в своих намерениях по отношению ко мне, но когда я вошел в свой кабинет после этой беспокойной ночи на улицах, я обнаружил, что на моем столе лежит ее маленькая сумочка, которую прислали от миссис Паркер. В нем было письмо, как вы и предполагали, мисс Баттеруорт. Я едва оправился от шока от этой самой неожиданной удачи, когда пришло известие, что в доме моего отца найдена мертвой женщина. Что я должен был подумать? Что это была она, конечно, и что мой брат был тем человеком, который впустил ее туда. Мисс Баттеруорт, - вот как он закончил, - я не предъявляю к вам никаких требований, как не предъявлял никаких требований к полиции, хранить тайну, содержащуюся в этом письме от моего брата, над которым издевались. Или, скорее, теперь уже слишком поздно хранить это, потому что я сам рассказал ему все, что можно было рассказать, и он счел нужным не обращать внимания на мою вину и относиться ко мне с еще большей любовью, чем до того, как эта ужасная трагедия разрушила наши жизни ".


Тебе интересно, что мне нравится Франклин Ван Бернам?


Мисс Ван Бернам регулярно навещают меня, и когда они говорят "Милая старушка!", они именно это и имеют в виду.


Я не могу доверить себе говорить о мисс Олторп. Она была и остается самой прекрасной женщиной, которую я знаю, и когда огромная тень, нависшая сейчас над ней, отчасти утратит свою непроницаемость, она снова станет полезной, или я неправильно истолковываю терпеливую улыбку, которая делает ее лицо таким красивым в своей печали.


Олив Рэндольф, по моей просьбе, поселилась в моем доме. Очарование, которое она, кажется, оказывала на других, она оказала и на меня, и я сомневаюсь, захочу ли я когда-нибудь снова с ней расстаться. Взамен она дарит мне привязанность, которую я теперь становлюсь достаточно взрослым, чтобы ценить. Ее чувства ко мне и ее благодарность мисс Олторп - единственные сокровища, оставшиеся ей после крушения ее жизни, и моим делом будет сохранить их надолго.


Судьба Рэндольфа Стоуна слишком хорошо известна мне, чтобы распространяться о ней. Но прежде чем я попрощаюсь с его именем, я должен сказать, что после его краткого признания: "Да, я сделал это, тем способом и по тем мотивам, которые она утверждала", я часто пытался представить противоречивые чувства, с которыми он, должно быть, выслушивал факты, когда они стали известны на следствии, и был убежден, поскольку у него были все основания быть, что жертвой была его жена, слышал, как его друг Говард не только принял ее за свою, но и настаивал на том, что он был человеком, который сопровождал ее в этот дом смерти. Он никогда не приоткрывал завесу над теми часами и никогда не приоткроет, но я бы отдал большую часть душевного спокойствия, которое недавно снизошло на меня, чтобы узнать, каковы были его ощущения, не только в то время, но и когда вечером после убийства он открыл газеты и прочитал, что женщина, которую он оставил умирать с проткнутым шляпной булавкой мозгом, была найдена на том же полу раздавленной упавшим шкафом; и какое объяснение он вообще смог дать самому себе за столь необъяснимый факт.


ПРИМЕЧАНИЯ:


Мое внимание было привлечено к тому факту, что я не признался, было ли это из-за ошибки, допущенной мистером Грайсом или мной самим, что Франклин Ван Бернам был опознан как мужчина, который вошел в соседний дом в ночь убийства. Что ж, правда в том, что никто из нас не был виноват в этом. Мужчина, которого я опознал (вы помните, это было во время наблюдения за гостями, присутствовавшими на похоронах миссис Ван Бернам), на самом деле был мистером Стоуном; но из-за того факта, что этот последний джентльмен задержался в вестибюле, пока к нему не присоединился Франклин, и что наконец-то они вошли вместе, в голове дежурного в холле возникла некоторая путаница, так что, когда мистер Грайс спросил его, кто вошел сразу после четверых, прибывших вместе, он ответил "Мистер Франклин Ван Бернам", стремясь заслужить аплодисменты своего начальника и считая, что этот человек гораздо больше заслуживает внимания детектива, чем простой друг семьи, как мистер Стоун. Полагаю, в наказание за это мимолетное проявление эгоизма он был уволен из полиции.-А. Б.


КОНЕЦ


Переулок потерянного человека


Переулок потерянного человека


Второй эпизод из жизни Амелии Баттерворт


Анна Кэтрин Грин


Для


ЭЛИЗАБЕТ Д. ШЕПАРД,


КУЗЕН И ДРУГ


ЭТА КНИГА


С ЛЮБОВЬЮ НАПИСАНО


ПРЕДИСЛОВИЕ


Несколько слов моим читателям, прежде чем они начнут эти страницы.


Как женщина с врожденными принципами и строгим пресвитерианским воспитанием, я ненавижу обман и не выношу уверток. Вот почему, после года или более колебаний, я почувствовал себя вынужденным изложить словами подлинную историю событий, связанных с разгадкой этой великой тайны, которая сделала Переулок потерянных людей ужасом для соседней страны. Женская деликатность и естественное нежелание показывать миру определенные слабости с моей стороны, неотделимые от правдивого изложения этой истории, побудили меня согласиться на публикацию этого скудного и явно фальсифицированного отчета об этом деле, который появился в некоторых наших ведущих газетах.


Но совесть вновь взяла верх в моей груди, и, при всей должной уверенности в вашей выдержке, я занимаю принадлежащее мне по праву место в этих анналах, об интересе и важности которых я сейчас предоставляю судить вам.


Амелия Баттерворт.


Грамерси-Парк, Нью-Йорк.


Переулок потерянного человека


КНИГА I "СЕМЕЙСТВО НОЛЛИС"


Меня НАВЕСТИЛ мистер ГРАЙС


С тех пор, как мне повезло - или лучше сказать, не повезло? - в связи с тем знаменитым делом об убийстве в Грэмерси-парке, многие мои друзья - и те, кто не были моими друзьями, - намекали мне, что ни одна женщина, добившаяся такого успеха, как я, в детективной работе, никогда не удовлетворится единичным проявлением своих способностей, и что рано или поздно я снова окажусь за работой над каким-нибудь другим делом с поразительными особенностями.


Поскольку тщеславие никогда не было моей слабостью, и поскольку, более того, я никогда не отказывался и, вероятно, никогда не откажусь от простого пути, уготованного моему полу, по любому другому зову, кроме долга, я неизменно отвечал на эти инсинуации приветливой, но недоверчивой улыбкой, пытаясь оправдать самонадеянность моих друзей, помня об их незнании моей натуры и о весьма веских причинах, которые у меня были для моего единственного заметного вмешательства в дела полиции Нью-Йорка.


Кроме того, хотя я, казалось, спокойно, если не с полным удовлетворением, почивал на лаврах, я не был настолько полностью удален от старой атмосферы преступности и ее раскрытия, каким меня считал мир в целом. Мистер Грайс все еще навещал меня; не по делам, конечно, а как друг, к которому я испытывал некоторое уважение; и, естественно, наш разговор не всегда ограничивался погодой или даже городской политикой, какой бы провокационной ни была последняя тема для полезных споров.


Не то чтобы он когда-либо выдавал какие-либо секреты своего ведомства - о нет; этого было бы слишком многого ожидать, - но он иногда упоминал внешние аспекты какого-нибудь знаменитого дела, и хотя я никогда не прибегал к советам - надеюсь, я знаю слишком много для этого, - я обнаружил, что мой ум более или менее развился в беседе, в которой он многое узнал, не признавая этого, а я многое дал, не проявляя осознания факта.


Поэтому я находил жизнь приятной и полной интереса, когда внезапно (я не имел права ожидать этого, и я не виню себя за то, что не ожидал этого или за то, что так высоко держал голову в ожидании прогнозов моих друзей) представилась возможность для прямого применения моих детективных способностей в линии, которая, казалось, была настолько предначертана мне Провидением, что я чувствовал, что пренебрег бы вышестоящими Силами, если бы отказался вступить в нее, хотя теперь я вижу, что линия была предначертана для меня Мистер Грайс, и что я повиновался чему угодно, кроме чувства долга, следуя ему.


Но это не совсем ясно. Однажды ночью мистер Грайс пришел ко мне домой, выглядя старше и слабее, чем обычно. По его словам, он был занят запутанным делом и скучал по своей прежней энергии и настойчивости. Хотел бы я услышать об этом? Это не входило в круг его обычной работы, но в этом были свои плюсы - и хорошо! - ему было бы полезно поговорить об этом с непрофессионалом, который был способен посочувствовать его непонятным и тревожным чертам, и все же никогда не пришлось бы просить ее замолчать.


Мне следовало быть настороже. Я должен был знать старого лиса достаточно хорошо, чтобы быть уверенным, что, когда он так явно старался довериться мне, он делал это с определенной целью. Но Джоув время от времени кивает - по крайней мере, так меня заверили на основании безупречного авторитета, - и если Джоува когда-либо заставали врасплох, то, несомненно, Амелии Баттеруорт можно простить подобную непоследовательность.


"Это не городское преступление", - продолжал объяснять мистер Грайс, и здесь у него хватило низости вздохнуть. "В моем возрасте это важное соображение. Для меня уже не так просто собрать чемодан и уехать в какую-нибудь отдаленную деревню, возможно, высоко в горах, где мало удобств и невозможна секретность. За мои шестьдесят десять лет комфорт стал незаменимым, а секретность - что ж, если когда-либо и было дело, в котором нужно действовать мягко, так это это дело; в чем вы убедитесь, если позволите мне изложить вам факты дела, известные в управлении на сегодняшний день ".


Я поклонился, стараясь не показать своего удивления или крайнего удовлетворения. Мистер Грайс принял свой самый доброжелательный вид (с ним всегда было опасно) и начал свой рассказ.


II Я ИСПЫТЫВАЮ ИСКУШЕНИЕ


"Примерно в девяноста милях отсюда, в более или менее недоступном регионе, есть небольшая, но интересная деревня, которая была местом стольких необъяснимых исчезновений, что внимание нью-йоркской полиции наконец-то было направлено на нее. Деревня, которая находится по меньшей мере в двух милях от любой железной дороги, является одним из тех тихих, безмятежных уголков, которые время от времени встречаются среди гор, где жизнь проста, а преступление, по всей видимости, элемент, настолько не соответствующий всем остальным характеристикам места, что кажется полной аномалией. Тем не менее, преступление или какая-то другая отвратительная тайна, почти столь же отвратительная, в течение последних пяти лет были ответственны за исчезновение в этой деревне или около нее четырех человек разного возраста и занятий. Из них трое были незнакомцами, а один - хорошо известным бродягой, привыкшим бродить по холмам и жить за счет жен фермеров. Все они были мужского пола, и ни в одном случае не было обнаружено ни малейшего намека на их судьбу. Это дело в том виде, в каком оно предстает перед полицией сегодня ".


"Серьезное дело", - заметил я. "Мне кажется, я читал о таких вещах в романах. Есть ли поблизости полуразрушенная старая гостиница, где кровати заправлены над люками?"


Его улыбка была мягким протестом против моего легкомыслия.


"Я сам побывал в этом городе. Там нет гостиницы, но есть комфортабельный отель самого прозаичного вида, который держат самые откровенные и непредубежденные владельцы. Кроме того, эти исчезновения, как правило, происходили не ночью, а средь бела дня. Представьте себе эту улицу в полдень. Он короткий, и вы знаете в нем каждый дом, и вы думаете, что знаете каждое укромное местечко. Вы видите, как мужчина входит в него с одной стороны, и ожидаете, что он выйдет из него с другой. Но предположим, что он никогда этого не сделает. Более того, предположим, что о нем больше никогда не услышат, и что это должно произойти на одной этой улице четыре раза в течение пяти лет."


"Мне следует переехать", - сухо ответила я.


"Ты бы хотел? Многие хорошие люди переехали из того места, о котором я говорю, но это не помогло делу. Исчезновения продолжаются точно так же, и тайна продолжается."


"Вы меня заинтересовали", - сказал я. "Если подумать, если бы эта улица была ареной такой необъяснимой серии ужасов, как вы описали, я не думаю, что мне стоило бы переезжать".


"Я так и думал, что нет", - коротко ответил он. "Но поскольку вы заинтересованы в этом вопросе, позвольте мне быть более откровенным в своих заявлениях. Первый человек, чье исчезновение было замечено ...


"Подожди", - перебил я. "У вас есть карта этого места?"


Он улыбнулся, довольно ласково кивнул маленькой статуэтке на каминной полке, которая в былые дни имела честь поделиться с ним своими секретами, но не предъявила карту.


"Эта деталь сохранится", - сказал он. "Позвольте мне продолжить мою историю. Как я уже говорил, мадам, первым человеком, чье исчезновение было замечено в этом месте, был торговец мелкими товарами, привыкший бродить по горам. В этот раз он пробыл в городе дольше обычного и, как было известно, продал добрую половину своего товара. Следовательно, у него, должно быть, была при себе немалая сумма денег. Однажды его рюкзак был найден лежащим под кустами в лесу, но о нем больше ничего не было слышно. Это вызвало волнение в течение нескольких дней, пока в лесах искали его тело, но, поскольку ничего не было обнаружено, о нем забыли, и все шло по-прежнему, пока внезапно общественное внимание снова не привлек поток писем, содержащих запросы в отношении молодого человека, которого послали туда из Дулута для сбора фактов по судебному делу, и который после определенной даты не связался со своей фирмой и не появился ни в одном из мест, где его знали. Деревня мгновенно взялась за оружие. Многие помнили молодого человека, и двое или трое из жители деревни могли вспомнить тот факт, что видели, как он шел по улице с сумкой в руке, как будто направлялся на Горную станцию. Владелец отеля мог установить тот самый день, в который он покинул свой дом, но запросы на станции не смогли установить тот факт, что он сел на поезд оттуда, и даже самые тщательные расспросы о его судьбе никогда не приводили к наименьшему результату. Было известно, что у него не было при себе много денег, но он носил очень красивые часы и кольцо более чем обычной стоимости, ни одно из которых никогда не появлялось ни у одного ростовщика, известного полиции. Это было три года назад.


"Следующее появление подобного персонажа произошло только через год. На этот раз это был бедный старик из Хартфорда, который исчез почти на глазах у этих изумленных жителей деревни. Он приехал в город, чтобы оформить подписку на ценную книгу, выпущенную известным издательством. Он добился более или менее успеха и выглядел очень веселым и довольным, когда однажды утром, после распродажи на одном фермерском доме, он сел обедать с семьей, время было ближе к полудню. Он съел несколько кусочков и довольно свободно болтал , как вдруг они увидели, что он остановился, хлопнул рукой по карману и встал, очень встревоженный. "Я забыл свою записную книжку у Дикона Спира", - воскликнул он. "Я не могу есть, если это не у меня. Извините, если я соглашусь ". И без дальнейших извинений он выбежал из дома и побежал по дороге в направлении "Дикон Спир". Он так и не добрался до дома Дикона Спира, и больше его никогда не видели ни в этой деревне, ни в его доме в Хартфорде. Это была самая удивительная тайна из всех. В радиусе полумили, в этот человек исчез из густонаселенного провинциального городка, как будто дорога поглотила его и снова закрылась. Это было чудесно, это было невероятно и оставалось таковым даже после того, как все усилия полиции страны по раскрытию тайны были исчерпаны. После этого город начал приобретать дурную славу, и одна или две семьи переехали. Однако не было найдено никого, кто был бы готов признать, что эти различные лица стали жертвами нечестной игры, пока месяц спустя не всплыло другое дело о молодом человеке, который уехал из деревни на станцию Хиллсайд и так и не прибыл ни в ту, ни в какую-либо другую пункт назначения, насколько удалось узнать. Поскольку он был дальним родственником богатого владельца крупного рогатого скота в Айове, который срочно приехал, чтобы узнать о судьбе своего племянника, волнение было велико, и благодаря его усилиям и усилиям одного из видных граждан города были задействованы услуги нашего офиса. Но результат был нулевым. Мы не нашли ни тел этих людей, ни какого-либо ключа к разгадке их судьбы ".


"И все же вы были там?" Я предложил.


Он кивнул.


"Замечательно! И вы не наткнулись ни на один подозрительный дом, ни на одного подозрительного человека?"


Палец, которым он протирал очки, все медленнее и медленнее двигался по оправе, все более вдумчиво.


"В каждом городе есть подозрительно выглядящие дома, - медленно произнес он, - а что касается людей, то у самых честных часто бывает унылый вид, в котором необузданное воображение может увидеть вину. Я никогда не доверяю внешности такого рода ".


"На что еще вы можете положиться, когда дело такое непроницаемое, как это?" Я спросил.


Его палец, двигавшийся все медленнее и медленнее, внезапно остановился.


"Насколько я знаю людей", - ответил он. "Насколько мне известно об их страхах, надеждах и индивидуальных проблемах. Если бы я был на двадцать лет моложе" - тут он украдкой взглянул на меня в зеркало, что заставило меня напрячься; неужели он думал, что я всего на двадцать лет моложе его? - "Я бы, - продолжал он, - так близко познакомился с каждым мужчиной, женщиной и ребенком там, что -" - Тут он рывком выпрямился. "Но время для этого прошло", - сказал он. "Я слишком стар и слишком искалечен, чтобы преуспеть в таком начинании. Побывав там однажды, я - отмеченный человек. Сама моя походка выдает меня. Тот, кому посчастливится проникнуть в глубины сердец этих людей, не должен вызывать подозрений относительно своей связи с полицией. Действительно, я не думаю, что какой-либо мужчина может преуспеть в этом сейчас ".


Я начал. По крайней мере, это было откровенное проявление его рук. Ни один мужчина! Тогда ему нужна была женская помощь. Я рассмеялся, подумав об этом. Я не думал, что он настолько самонадеян или так ценит таланты персонажа, которые так прямо соответствуют его собственным.


"Вы не согласны со мной, мадам?"


Я действительно был согласен с ним; но мне нужно было сохранять большое достоинство, поэтому я просто наблюдал за ним с видом хорошо сдерживаемой суровости.


"Я не знаю ни одной женщины, которая взялась бы за такое задание", - спокойно заметил я.


"Нет?" Он улыбнулся с той снисходительностью, которая меня так раздражает. "Что ж, возможно, такой женщины и не существует. Я признаю, что для этого потребовалась бы одна из очень необычных характеристик ".


"Тьфу!" Я плакала. "Не очень!"


"Действительно, я думаю, вы не до конца разобрались в деле", - настаивал он со спокойным превосходством. "Люди там принадлежат к высшему разряду деревенских жителей. Многие из них отличаются исключительной изысканностью. Одна семья, - тут его тон слегка изменился, - достаточно бедна и образованна, чтобы заинтересовать даже такую женщину, как вы.


"Действительно!" Я воскликнул с легким оттенком высокомерия моего отца, чтобы скрыть волну любопытства, естественно вызванную его словами.


"Именно в одном из таких домов, - продолжил он с легкостью, которая должна была предупредить меня, что он начал это преследование со спокойной решимостью победить, - будет найден ключ к разгадке тайны, которую мы рассматриваем. Да, вы вполне можете выглядеть пораженным, но этот вывод - единственное, что я вынес с собой из-X., скажем так. Я рассматриваю это как один из моментов. Что вы об этом думаете?"


"Что ж, - признался я, - это заставляет меня вспомнить ту чушь, которую я произнес несколько минут назад. Потребуется женщина с незаурядными качествами, чтобы помочь вам в этом деле ".


"Я рад, что мы зашли так далеко", - сказал он.


"Леди", - продолжил я.


"Несомненно, леди".


Я сделал паузу. Иногда сдержанное молчание более саркастично, чем речь.


"Ну, какая леди согласилась бы на такой план?" - Наконец спросила я.


Постукивание его пальцев по оправе очков было моим единственным ответом.


"Я не знаю ни об одном", - сказал я.


Его брови поднялись, возможно, на волосок, но я заметила скрытый сарказм и на мгновение забыла о своем достоинстве.


"Итак, - сказал я, - так дело не пойдет. Вы имеете в виду меня, Амелию Баттеруорт; женщину, которая- Но я не думаю, что необходимо говорить вам, кто или что я. Вы предположили, сэр, - теперь не напускайте на себя невинный вид и, прежде всего, не пытайтесь отрицать то, что так явно присутствует в ваших мыслях, потому что это заставило бы меня почувствовать желание указать вам на дверь ".


"Тогда, - он улыбнулся, - я точно ничего не буду отрицать. Я не горю желанием уезжать - пока. Кроме того, кого я мог иметь в виду, кроме вас? Леди, навещающая друзей в этом отдаленном и прекрасном регионе - каких только возможностей у нее не могло бы быть для расследования этой важной тайны, если бы, подобно вам, она обладала тактом, осмотрительностью, превосходным пониманием и опытом, который, если не широк или глубок, то, безусловно, таков, чтобы придать ей определенную уверенность в себе и несомненное влияние на человека, которому посчастливилось получить ее совет ".


"Бах!" Я воскликнул. Это было одно из его любимых выражений. Возможно, поэтому я им и воспользовался. "Можно подумать, что я сотрудник вашей полиции".


"Вы нам слишком льстите", - был его почтительный ответ. "Такая честь была бы выше наших похвал".


На это я лишь слегка фыркнул. И как он мог подумать, что я, Амелия Баттеруорт, могу поддаться на такую неприкрытую лесть! Затем я посмотрел на него с некоторой резкостью и прямо сказал: "Вы напрасно тратите свое время. У меня не больше намерения вмешиваться в другое дело, чем ...


"Вы вмешивались в первое", - вежливо, слишком вежливо, вставил он. "Я понимаю, мадам".


Я был зол, но не показывал этого. Я не хотела, чтобы он видел, что на меня может подействовать все, что он может сказать.


"Ван Бернамы - мои ближайшие соседи", - мило заметила я. "У меня были наилучшие оправдания тому интересу, который я проявлял к их делам".


"Так и было", - согласился он. "Я рад, что мне напомнили об этом факте. Удивительно, как я смог забыть это ".


Разозлившись до такой степени, что не в состоянии была это скрыть, я набросилась на него с твердой решимостью.


"Давайте поговорим о чем-нибудь другом", - сказал я.


Но он был на высоте положения. Достав из кармана сложенный листок бумаги, он развернул его у меня на глазах, совершенно естественно заметив: "Это удачная мысль. Давайте посмотрим на этот набросок, о котором вы были достаточно проницательны, чтобы попросить несколько минут назад. На нем показаны улицы деревни и места, где каждого из упомянутых мною людей видели в последний раз. Разве это не то, чего ты хотел?"


Я знаю, что мне следовало бы отступить, нахмурившись, что я никогда не должен был позволять себе удовлетворение, бросив хотя бы взгляд на газету, но человеческая природа, которая связывает меня с такими, как я, была слишком велика для меня, и с непроизвольным "Точно!" Я склонился над ним с таким рвением, что даже в тот волнующий момент изо всех сил старался держаться в рамках, которые, по моему мнению, соответствовали моему положению непрофессионала, заинтересованного в этом деле исключительно из любопытства.


Это то, что я видел:


"Мистер Грайс, - сказал я после нескольких минут пристального созерцания этой диаграммы, - я не думаю, что вы хотите услышать мое мнение".


"Мадам, - парировал он, - это все, о чем вы позволили мне свободно просить".


Принимая это как разрешение высказаться, я указываю пальцем на дорогу, отмеченную крестиком.


"Тогда, - сказал я, - насколько я могу судить по этому рисунку, все исчезновения, похоже, произошли на этой особенной дороге или около нее".


"Вы, как всегда, правы", - ответил он. "То, что вы сказали, настолько верно, что жители окрестностей уже присвоили этой извилистой дороге собственное прозвище. Вот уже два года он называется "Переулок потерянного человека".


"Действительно!" Я плакала. "Они подошли к делу так близко, и все же не разгадали его тайну? Как длинна эта дорога?"


"Примерно в полумиле".


Должно быть, я изобразила отвращение, потому что он осуждающе развел руками.


"Территория подверглась тщательному обыску", - сказал он. "В тех лесах, которые вы видите по обе стороны дороги, нет ни одного квадратного фута, который не был бы тщательно обследован".


"А дома? Я вижу, что на этой дороге три дома."


"О, они принадлежат самым респектабельным людям - самым респектабельным людям", - повторил он с таким протяжным акцентом, что я внутренне содрогнулся. "Думаю, я имел честь сообщить вам об этом несколько минут назад".


Я серьезно посмотрела на него и непреодолимо придвинулась к нему чуть ближе из-за схемы.


"Вы не посещали ни один из этих домов?" Я спросил. "Вы хотите сказать, что не видели их всех изнутри?"


"О, - ответил он, - я, конечно, участвовал во всех них; но тайна, которую мы расследуем, не написана на стенах гостиных или холлов".


"У меня кровь застывает в жилах", - последовал мой нехарактерный ответ. Каким-то образом вид домов, указанных на этой схеме, казалось, вызвал у меня более глубокое сочувствие к этому делу.


Его пожатие плечами было многозначительным.


"Я говорил тебе, что это не вульгарная тайна", - заявил он; "иначе почему я должен обсуждать это с тобой? Это вполне достойно вашего интереса. Вы видите этот дом, помеченный буквой "А"?"


"Да", - кивнул я.


"Ну, это обветшалый особняк внушительных пропорций, расположенный в заросшем кустарником лесу. Дамы, которые его населяют ...


"Дамы!" Вставляю я, слегка потрясенный ужасом.


"Юные леди, - объяснил он, - утонченной, если не чрезмерно преуспевающей внешности. Они представляют собой интересный остаток семьи с некоторой репутацией. Насколько я понимаю, их отец был судьей."


"И они живут там одни, - спросил я, - две юные леди в таком большом доме и в районе, полном тайн?"


"О, с ними брат, неотесанный мужлан", - небрежно ответил он - слишком небрежно, как мне показалось.


Я мысленно отметил дом А.


"А кто живет в доме с пометкой "Б"?" Теперь я задал вопрос.


"Некий мистер Тром. Вы помните, что именно благодаря его усилиям были обеспечены услуги нью-йоркской полиции. Его дом там - один из самых интересных в городе, и он не желает, чтобы его заставляли покидать его, но он будет вынужден это сделать, если дорога в ближайшее время не избавится от своей дурной славы; то же самое сделает и Дикон Спир. Даже дети теперь избегают дороги. Я не знаю более уединенного места ".


"Я вижу маленькую отметину, сделанную здесь, на опушке леса. Что это значит?"


"Это означает хижину - ее вряд ли можно назвать коттеджем, - где живет бедная пожилая женщина по имени матушка Джейн. Она безобидная дурочка, против которой никто никогда не выдвигал подозрений. Можете убрать палец с этого следа, мисс Баттеруорт."


Я так и сделал, но не забыл, что он находился совсем рядом с тропинкой, ведущей к станции.


"Вы входили в эту хижину так же, как в большие дома?" Я намекнул.


"И обнаружили, - был его ответ, - четыре стены; ничего больше".


Я позволяю своему пальцу путешествовать по тропинке, о которой я только что упомянул.


"Круто", - прокомментировал он. "Вверх, вверх, до упора, но никаких пропастей. Ничего, кроме соснового леса по обе стороны, густо усыпанного иголками."


Мой палец вернулся и остановился на доме с пометкой М.


"Почему к этому месту прикреплена буква?" Я спросил.


"Потому что он стоит в начале переулка. Любой, кто сидит у окна L, может видеть, кто входит или выходит из переулка в этом конце. И там всегда кто-то сидит. В доме находятся двое детей-калек, мальчик и девочка. Один из них всегда в том окне ".


"Понятно", - сказал я. Затем резко: "Что вы думаете о Диконе Спире?"


"О, он человек с благими намерениями, не слишком утонченный в своих чувствах. Он не возражает против соседства; по его словам, любит тишину. Я надеюсь, что однажды вы сами узнаете его ", - лукаво добавил детектив.


При этом возвращении к запретной теме я держался очень отчужденно.


"Ваша схема интересна, - заметил я, - но она ни в малейшей степени не изменила моего решения. Именно ты вернешься в "Икс", и это очень скоро ".


"Очень скоро?" он повторил. "Кто бы ни отправился туда с этим поручением, должен отправиться немедленно; если возможно, сегодня ночью; если нет, самое позднее завтра".


"Сегодня вечером! завтра!" Я возразил. "И вы подумали ..."


"Неважно, что я думал", - вздохнул он. "Кажется, у меня не было оснований для своих надежд". И, сложив карту, он медленно поднялся. "Молодой человек, которого мы оставили там, приносит больше вреда, чем пользы. Вот почему я говорю, что кто-то действительно способный должен немедленно заменить его. Детектив из Нью-Йорка, должно быть, покинул это место."


Я отвесила ему самый подобающий леди поклон на прощание.


"Я буду следить за газетами", - сказал я. "Я не сомневаюсь, что скоро буду удовлетворен, увидев в них какой-нибудь признак вашего успеха".


Он бросил печальный взгляд на свои руки, сделал болезненный шаг к двери и печально покачал головой.


Я хранил невозмутимое молчание.


Он сделал еще один болезненный шаг, затем повернулся.


"Кстати, - заметил он, когда я стоял, наблюдая за ним с бескомпромиссным видом, - я забыл упомянуть название города, в котором произошли эти исчезновения. Он называется X. и находится на одном из отрогов Беркширских холмов." И, будучи к этому времени у двери, он откланялся со всей той вкрадчивой учтивостью, которая отличает его в определенные критические моменты. Старый лис был настолько уверен в своем триумфе, что не стал ждать, чтобы стать его свидетелем. Он знал-как, теперь мне достаточно легко понять - что X. это было место, которое я часто угрожал посетить. Там жила семья одной из моих самых дорогих подруг, дети Алтеи Ноуллис. Она была моей школьной подругой, и когда она умерла, я пообещал себе, что не позволю проходить многим месяцам без знакомства с ее детьми. Увы! Я позволил пройти годам.


III Я ПОДДАЮСЬ


В ту ночь искуситель поступил со мной по-своему. Без особого труда он убедил меня, что мое пренебрежение к детям Алтеи Берроуз не имело никакого оправдания; что то, что было моим долгом по отношению к ним, когда я знал, что они остались без матери и в одиночестве, стало настоятельным требованием ко мне теперь, когда город, в котором они жили, был окутан тайной, которая не могла не повлиять на комфорт и счастье всех его жителей. Я не мог ждать ни дня. Я вспомнил все, что слышал о коротком и не слишком счастливом браке бедняжки Алтеи, и сразу же почувствовал такое жгучее желание увидеть, сохранилась ли ее утонченная, но одухотворенная красота - насколько хорошо я ее помнил - в ее дочерях, что обнаружил, что пакую свой чемодан, не успев опомниться.


Я уже давно не выходил из дома - тем больше причин, почему я должен сейчас переодеться, - и когда я уведомил миссис Рэндольф и слуг о своем намерении уехать ранним утренним поездом, это произвело настоящую сенсацию в доме.


Но у меня было лучшее из объяснений, которое я мог предложить. Я думал о своей погибшей подруге, и моя совесть больше не позволяла мне пренебрегать ее дорогим и, возможно, несчастным потомством. Я много раз намеревался навестить Икс, и теперь я собирался это сделать. Когда я прихожу к решению, обычно это происходит внезапно, и я никогда не успокаиваюсь после того, как однажды принял решение.


Мои чувства зашли так далеко, что я достал старый альбом и начал разыскивать фотографии, которые привез с собой из школы-интерната. Среди них была и ее дочь, и я действительно испытал более или менее угрызения совести, когда снова увидел тонкие, но смелые черты лица, которые когда-то оказали очень большое влияние на мой разум. Какой дразнящей эльфийкой она была, но какая у нее была воля, и как странно, что, будучи такими близкими девочками, мы никогда ничего не знали друг о друге как о женщинах! Была ли это ее вина или моя? Был ли виноват в этом ее брак или мое незамужнее положение? Трудно было сказать тогда, невозможно сказать сейчас. Я бы даже не вспоминал об этом снова, разве что в качестве предупреждения. Ничто не должно стоять между мной и ее детьми теперь, когда мое внимание снова было привлечено к ним.


Я не хотел застать их врасплох - то есть, не совсем. Приглашение, которое они прислали мне много лет назад, все еще оставалось в силе, поэтому мне было просто необходимо телеграфировать им, что я решил нанести им визит, и что они могут ожидать меня к полуденному поезду. Если в былые времена их мать должным образом проинструктировала их относительно характера ее старого друга, это не должно их пугать. Я не женщина с безграничными ожиданиями. Я не ищу за границей комфорта, который привык находить дома, и если, как у меня есть основания полагать, их средства не из самых больших, они только спровоцируют меня любым проявлением усилий, чтобы я чувствовал себя как дома в скромном коттедже, соответствующем их состоянию.


Итак, телеграмма была отправлена, и мои приготовления к скорейшему отъезду завершены.


Но, несмотря на то, что я был полон решимости нанести этот визит, моя решимость была близка к получению чека. Как раз в тот момент, когда я выходил из дома - фактически, в тот самый момент, когда наемный работник выносил мой чемодан, я заметил мужчину, приближающегося ко мне со всеми признаками спешки. В руке у него было письмо, которое он протянул мне, как только оказался в пределах досягаемости.


"Для мисс Баттеруорт", - объявил он. "Конфиденциально и незамедлительно".


"А, - подумал я, - сообщение от мистера Грайса", и на мгновение заколебался, открывать ли его на месте или подождать и прочитать на досуге о машинах. Последнее блюдо сулило мне меньше неудобств, чем первое, поскольку мои руки были забиты различными мелкими предметами, которые я считаю необходимыми для комфортного наслаждения самым коротким путешествием, а очки, без которых я не могу прочитать ни слова, лежали на самом дне моего кармана под множеством других не менее необходимых предметов.


Но что-то в выжидательном взгляде мужчины предупредило меня, что он никогда не оставит меня, пока я не прочитаю записку, поэтому со вздохом я позвал Лену на помощь, и после нескольких тщетных попыток дотянуться до своих очков, мне наконец удалось вытащить их и с их помощью прочитать следующие торопливые строки:


"Дорогая мадам:


"Я посылаю вам это с более быстрым посыльным, чем я сам. Не позволяйте ничему из того, что я, возможно, сказал прошлой ночью, повлиять на вас, чтобы вы покинули свой уютный дом. Приключение таит в себе слишком много опасностей для женщины. Прочитайте прилагаемое. G."


Во вложении была телеграмма от X., отправленная ночью и, очевидно, только что полученная в штаб-квартире. Его содержимое, конечно, не обнадеживало:


"Пропал еще один человек. Последний раз видели в переулке потерянных людей. Безобидный парень, известный как Глупышка Руфус. Что делать? Передавайте приказы по телеграфу. Тром."


"Мистер Грайс просил меня передать, что он будет здесь незадолго до полудня", - сказал мужчина, видя, что я смотрю с некоторым недоумением на эти слова.


Больше ничего не требовалось, чтобы вернуть мне самообладание. Сложив письмо, я кладу его в свою сумку.


"Передайте мистеру Грайсу от меня, что мой предполагаемый визит нельзя откладывать", - ответил я. "Я телеграфировал своим друзьям, чтобы они ожидали меня, и только чрезвычайная ситуация могла заставить меня разочаровать их. Я буду рад принять мистера Грайса по возвращении ". И без дальнейших переговоров я забрал свои свертки у Лены и сразу направился к экипажу. Почему я должен проявлять недостаток мужества на мероприятии, которое было всего лишь повторением тех самых, которые сделали мой визит необходимым? Был ли я вероятным человеком, который мог стать жертвой тайны, на которую у меня открылись глаза? Разве я не был достаточно предупрежден об опасностях Переулка потерянных людей, чтобы держаться на почтительном расстоянии от опасного места? Я собирался навестить детей моего когда-то преданного друга. Если при этом приходилось сталкиваться с необычными опасностями, разве я не был тем более призван оказать им поддержку своим присутствием?


Да, мистер Грайс, и теперь ничто не должно меня сдерживать. Я даже почувствовал возросшее желание добраться до места действия этих тайн и несколько разозлился из-за длительности путешествия, которое оказалось более утомительным, чем я ожидал. Неудачное начало событий, требующих терпения, а также большого морального мужества; но я мало знал, что меня ожидало, и думал только о том, что каждое мгновение, проведенное в этом жарком и пыльном поезде, все больше отдаляло меня от объятий детей Алтеи.


Однако, когда мы приблизились к X, ко мне вернулось самообладание. Пейзаж был действительно прекрасен, и сознание того, что я скоро сойду на горной станции, сыгравшей более или менее серьезную роль в рассказе мистера Грайса, пробудило во мне приятное возбуждение, которое должно было послужить для меня достаточным предупреждением о том, что дух расследования, который так триумфально провел меня через то дело по соседству, снова овладел мной, что означало равное поглощение, если не равный успех.


Количество маленьких пакетов, которые я нес, дало мне достаточно поводов для размышлений в момент высадки, но как только я снова оказался в безопасности на твердой земле, я бросил торопливый взгляд вокруг, чтобы посмотреть, есть ли кто-нибудь из детей Алтеи, чтобы встретить меня.


Я чувствовал, что должен узнать их с первого взгляда. Их мать была такой типично хорошенькой, что не могла не передать некоторые из своих самых очаровательных черт своему отпрыску. Но, хотя в маленьком павильоне, известном здесь как "Горная станция", и вокруг него можно было увидеть двух или трех деревенских девушек, я не увидел никого, кого при любом напряжении воображения можно было бы отнести к крови или происхождению Алтеи Берроуз.


Несколько разочарованный, поскольку я ожидал от своей телеграммы иных результатов, я подошел к начальнику станции и спросил его, не составит ли мне труда нанять экипаж, чтобы доехать до дома мисс Ноуллис. Он смотрел, как мне показалось, излишне долго, прежде чем ответить.


"Ваал, - сказал он, - Симмонс обычно здесь, но сегодня я его не вижу. Возможно, кто-нибудь из этих парней-фермеров подвезет вас ".


Но все они с испуганным видом попятились, и я уже начала поддергивать юбки, готовясь к прогулке, когда маленький старичок чрезвычайно кроткой наружности подъехал в очень старомодной карете и с неуверенным видом, проистекающим исключительно из застенчивости, ухитрился спросить, не я ли мисс Баттеруорт. Я поспешила заверить его, что я и есть та леди, после чего он, запинаясь, произнес несколько слов о мисс Ноуллис и о том, как ей жаль, что она не смогла приехать за мной сама. Затем он указал на свою карету и дал мне понять, что я должен сесть в нее и поехать с ним.


Я не рассчитывал на это, поскольку хотел увидеть и услышать как можно больше, прежде чем добраться до места назначения. Из этого был только один выход. К его удивлению, я настояла, чтобы мои вещи положили в карету, а сама поехала на козлах.


Это было неблагоприятное начало очень сомнительного приключения. Я понял это, когда увидел, как головы различных зрителей сошлись вместе и множество любопытных взглядов было направлено как на нас, так и на транспорт, который должен был нас доставить. Но я был не в том настроении, чтобы меня сейчас пугали, и, со всей грацией, на какую был способен, забравшись в коробку, приготовился к поездке в город.


Но, похоже, мне не разрешили покинуть это место без очередного предупреждения. Пока старик был занят доставкой моего чемодана, начальник станции подошел ко мне с большой вежливостью и спросил, не собираюсь ли я провести несколько дней с мисс Нолли. Я сказал ему, что это так, и, решив, что лучше сразу же утвердить свое положение в глазах всего города, добавил с вежливостью, равной его собственной, что я старый друг семьи и годами навещал их, но до сих пор не находил это удобным, и что я надеюсь, что у них все хорошо и они будут рады меня видеть.


В его ответе сквозило значительное смущение.


"Возможно, вы не слышали, что над этой деревней сейчас нависла туча?"


"Я слышал, что один или два человека исчезли отсюда несколько таинственным образом", - ответил я. "Ты это имеешь в виду?"


"Да, мэм. Один человек, мальчик, исчез всего два дня назад."


"Это плохо", - сказал я. "Но какое это имеет отношение ко мне?" Добавила я с улыбкой, поскольку видела, что он еще не закончил свою речь.


"О, ничего, - с готовностью ответил он, - только я не знал, что ты можешь быть робким ..."


"О, я совсем не робкая", - поспешила вмешаться я. "Если бы это было так, я бы вообще сюда не приходил. Такие вещи меня не касаются ". И я расправила юбки и приготовилась к поездке с такой тщательностью и точностью, как будто ужасы, о которых он упомянул, произвели на меня не больше впечатления, чем если бы его разговор был о погоде.


Возможно, я перестарался, потому что он еще мгновение смотрел на меня как-то странно, задержавшись; затем он ушел, и я увидел, как он вошел в круг сплетников на платформе, где он стоял, качая головой, пока мы были в пределах видимости.


Мой спутник, который был самым застенчивым человеком, которого я когда-либо видел, не произнес ни слова, пока мы спускались с холма. Я говорил и пытался заставить его последовать моему примеру, но его ответы были простым мычанием или полуслогами, которые не передавали никакой информации вообще. Однако, когда мы пробирались через заросли, он позволил себе пару восклицаний, указывая на красоты пейзажа. И действительно, это стоило его восхищения и моего, если бы мой разум был свободен наслаждаться этим. Но дома, которые теперь начали появляться по обе стороны дороги, привлекли мое внимание с гор. Несмотря на то, что мы все еще были несколько удалены от города, мы быстро приближались к началу той полосы дурной славы, внушающей благоговейный трепет историей которой были в то время заполнены мои мысли. Я так стремился не проходить мимо, не заглянув в его внушительные тайники, что постоянно поворачивал голову в ту сторону, пока не почувствовал, что привлекаю внимание своего спутника. Поскольку это было нежелательно, я напустил на себя беззаботный вид и начал болтать о том, что я видел. Но он погрузился в свое обычное молчание и, казалось, был полностью поглощен попытками вытащить концом хлыста кусочек тряпки, который каким-то образом запутался в спицах одного из передних колес. Украдкой брошенный им на меня взгляд, когда ему это удалось, странно поразил меня в тот момент, но это был слишком незначительный вопрос, чтобы надолго удержать мое внимание или вызвать какое-либо прекращение потока светской беседы, с помощью которой я пытался оживить ситуацию.


Однако мое желание поговорить угасло, когда я увидел поднимающиеся перед нами темные ветви сосновой чащи. Мы приближались к переулку потерянного человека; мы были поравняны с ним; мы были - да, мы сворачивали на него!


Я не смог сдержать восклицания ужаса.


"Куда мы направляемся?" Я спросил.


"В дом мисс Ноуллис", - нашел он нужные слова, бросив на меня косой взгляд, полный беспокойного вопроса.


"Они живут на этой дороге?" Я плакала, с некоторым потрясением вспоминая подозрительное описание мистером Грайсом двух молодых леди, которые вместе со своим братом жили в полуразрушенном особняке, отмеченном на карте, которую он мне показал.


"Где же еще?" был его лаконичный ответ; и, вынужденный удовлетвориться этим самым коротким из всех ответов, я выпрямился, бросив всего один тоскующий взгляд назад, на веселое шоссе, которое мы так быстро покидали. Коттедж с открытым окном, в котором виднелась детская головка, нетерпеливо кивающая мне, встретился с моими глазами и наполнил меня довольно странным чувством дискомфорта, когда я понял, что привлек внимание одного из маленьких калек, который, по словам мистера Грайса, всегда охранял этот вход в переулок потерянных людей. Еще мгновение , и сосновые ветви закрыли видение, но я не скоро забыла это нетерпеливое детское лицо и указующую руку, указывающую на меня как на возможную жертву ужасов этого переулка с дурной репутацией. Но я не скрывал, что меня передергивает от приключения, в которое я ввязываюсь. Напротив, я испытывал странное и неистовое наслаждение от того, что меня втолкнули в самое сердце тайны, к которой я ожидал приблизиться лишь постепенно. Предупреждающее сообщение, отправленное мне мистером Грайсом, приобрело более глубокий и значительный смысл, как и взгляды, которые бросали на меня начальник станции и его сплетники на склоне холма, но в моем теперешнем настроении эти самые признаки серьезности моего предприятия, только придавали дополнительный импульс моей храбрости. Я почувствовала, как мой разум прояснился, а сердце расширилось, как будто в этот момент, еще до того, как я взглянула на лица этих молодых людей, я осознала тот факт, что они стали жертвами паутины обстоятельств, настолько трагичных и непостижимых, что только такая женщина, как я, могла бы рассеять их и вернуть этим девушкам доверие окружающих их людей.


Я забыл, что у этих девочек был брат и это - Но ни слова, чтобы предотвратить правду. Я желаю, чтобы эта история подействовала на вас так же, как подействовала на меня, и с такой же минимальной подготовкой.


Фермер, который меня вез и которого, как я впоследствии узнал, звали Симсбери, проявил определенный упорный интерес к моему поведению, которое позабавило бы меня или, по крайней мере, вызвало бы мое презрение при обстоятельствах менее захватывающего характера. Я увидел, как его глаза закатились в каком-то изумлении при виде моей персоны, которое, возможно, было выдержано немного более чопорно, чем было необходимо, и, наконец, остановились на моем лице с выражением, которое я мог бы счесть комплиментарным, если бы у меня была хоть какая-то мысль о том, чтобы одаривать меня подобными вещами. Только когда мы миновали тропинку, разветвляющуюся через лес в сторону горы, он счел нужным убрать его, и я не преминул заметить, что он снова устремлен на меня, когда мы проезжали мимо маленькой хижины, занимаемой пожилой женщиной, которую мистер Грайс считал такой безобидной.


Возможно, у него была причина для этого, поскольку я был очень заинтересован этой хижиной и ее обитательницей, относительно которой я не стеснялся лелеять свои собственные тайные сомнения - настолько заинтересован, что я бросил на нее очень острый взгляд и был рад, когда мельком увидел через дверной проем старую каргу, бормочущую над куском хлеба, которым она была занята, когда мы проходили мимо нее.


"Это мама Джейн", - объяснил мой спутник, нарушив многоминутное молчание. "А вон там дом мисс Ноуллис", - добавил он, поднимая хлыст и указывая на полускрытый фасад большого и претенциозного жилища в нескольких шагах дальше по дороге. "Она будет безумно рада видеть вас, мисс. В этих краях не хватает компании."


Пораженный этим внезапным вступлением в разговор человека, чью сдержанность я до сих пор считал невозможной проникнуть внутрь, я дал ему приветливый ответ, которого он, очевидно, ожидал, а затем нетерпеливо посмотрел в сторону дома. Как и намекал мистер Грайс, он был чрезвычайно неприступным даже на таком расстоянии, и когда мы подошли ближе, и мне открылся полный вид на его изношенный и выцветший фасад, я почувствовал, что вынужден признать, что никогда в жизни мой взгляд не падал на жилище, более запущенное или менее обещающее гостеприимство.


Если бы не тонкая струйка дыма, поднимающаяся из одной из его сломанных труб, я бы посмотрел на это место как на то, которое годами не знало заботы или присутствия человека. Во дворе было буйство кустарника, отсутствие самого обычного внимания к порядку в том, как виноградные лозы спутанными массами свисали с фасада заброшенного крыльца, что придавало сломанным пилястрам и обветшалым оконным рамам этого самого унылого из фасадов тот вид заброшенности, который становится живописным только тогда, когда природа узурпировала прерогативу человека и полностью завладела пустыми стенами и падающими окнами того, что когда-то было человеческим жилищем. То, что кто-то должен жить в нем сейчас и что я, который никогда не мог видеть криво стоящий стул или сдвинутую занавеску без ощущения сильнейшего дискомфорта, должен быть готов сознательно войти в его двери как заключенный, наполнило меня в тот момент таким чувством нереальности, что я вышел из экипажа в каком-то сне и пробирался через один из проемов в высоком старинном заборе, который отделял двор от врата, когда г-н Симсбери остановил меня и указал на ворота.


Я не подумал, что стоит извиняться за свою ошибку, поскольку сломанная ограда, безусловно, открывала такой же удобный вход, как и ворота, которые соскользнули с петель и были приоткрыты всего на несколько дюймов. Но я пошла указанным им курсом, подобрав юбки и ступая осторожно, опасаясь улиток и жаб, которыми были усеяны те участки дорожки, которые оставались видимыми из-за сорняков. Пока я продолжал свой путь, что-то в тишине этого места поразило меня. Становился ли я чрезмерно чувствительным к впечатлениям или было что-то действительно сверхъестественное в абсолютном отсутствии звука или движения в жилище таких размеров? Но я не должен был говорить "движение", потому что в этот момент я увидел вспышку в одном из окон верхнего этажа, как будто занавеска украдкой задернулась и так же незаметно опустилась снова, и хотя это дало мне обещание какого-то приветствия, в действии была скрытность, настолько соответствующая подозрениям мистера Грайса, что я почувствовал, как мои нервы напряглись, чтобы подняться по полудюжине непривлекательных на вид ступенек, которые вели к парадной двери.


Но как только я сделал это с тем, что я охотно считаю своим лучшим видом, как я внезапно потерял сознание от того, что я обязан считать понятным и вполне простительным страхом; ибо, хотя я не трепещу перед мужчинами и обладаю разумной стойкостью перед лицом большинства опасностей, материальных и моральных, я не совсем в себе перед лицом разъяренной и лающей собаки. Это моя единственная слабость, и хотя обычно я могу и при большинстве обстоятельств преуспеваю в том, чтобы скрывать свое внутреннее беспокойство в связи с только что упомянутой чрезвычайной ситуацией, я всегда чувствую, что для меня было бы счастливым облегчением, если бы когда-нибудь настал день, когда эти так называемые домашние животные были бы изгнаны из привязанностей и домов мужчин. Тогда, я думаю, я бы начал жить по-настоящему и, возможно, получал бы удовольствие от поездок за город, которые сейчас, при всей моей кажущейся храбрости, я рассматриваю скорее как наказание, чем как удовольствие.


Тогда представьте, как трудно мне было сохранять самообладание или хотя бы видимость достоинства, когда в тот момент, когда я протягивал руку к дверному молотку этого негостеприимного особняка, я услышал доносящийся откуда-то из неизвестной стороны вой, такой пронзительный и протяжный, что он напугал даже птиц над моей головой и заставил их облаками взлететь с виноградных лоз.


Для меня это был самый неприятный прием. Я не знал, исходил ли он изнутри или снаружи, и когда после минутной нерешительности я увидел, что дверь открылась, я не уверен, была ли в улыбке, которую я вызвал, чтобы украсить это событие, что-то от настоящей Амелии Баттеруорт, настолько сильно мой разум разрывался между желанием произвести благоприятное впечатление и очень решительным и не скрываемым страхом перед собакой, которая приветствовала мое появление таким зловещим воем.


"Отзовите собаку!" Я чуть не расплакалась, прежде чем поняла, к какому человеку обращаюсь.


Мистер Грайс, когда я увидел его позже, заявил, что это было самое значительное представление, которое я мог бы представить о себе, войдя в особняк Ноллис.


IV ПРИЗРАЧНЫЙ ИНТЕРЬЕР


В холле, в который я вошел, было так темно, что в течение нескольких минут я не мог разглядеть ничего, кроме неясных очертаний молодой женщины с очень белым лицом. Она что-то пробормотала в ответ на мои слова, но по какой-то причине была странно молчалива, и, если я мог доверять своим глазам, казалось, что она скорее оглядывается через плечо, чем в лицо приближающемуся гостю. Это было странно, но прежде чем я смог полностью удостовериться в причине ее рассеянности, она внезапно спохватилась и, распахнув дверь смежной комнаты, впустила поток света , благодаря которому мы смогли увидеть друг друга и обменяться подобающими случаю приветствиями.


"Мисс Баттеруорт, старая подруга моей матери", - пробормотала она с почти жалким усилием быть сердечной, - "мы так рады, что вы навестили нас. Не могли бы вы- не могли бы вы присесть?"


Что это значило? Она указала на стул в гостиной, но ее лицо снова было отвернуто, как будто ее неудержимо тянуло к какому-то тайному объекту страха. Был ли кто-нибудь или что-нибудь наверху тусклой лестницы, которую я мог смутно разглядеть на расстоянии? Мне не следовало спрашивать, и с моей стороны было неразумно показывать, что я считаю этот прием странным. Войдя в комнату, на которую она указала, я подождал, пока она последует за мной, что она сделала с явной неохотой. Но когда она оказывалась вне атмосферы зала или вне досягаемости вида или звука того, что ее пугало, на ее лице появлялась улыбка, которая сразу расположила ее ко мне и придала ее очень нежному облику, который до этого момента не предполагал ни малейшего сходства с ее матерью, пикантное очарование, которые были не недостойны дочери Алтеи Берроуз.


"Вы не должны обращать внимания на бедность оказанного вам приема", - сказала она, наполовину гордо, наполовину извиняющимся взглядом оглядываясь вокруг, что, я должен сказать, полностью оправдывалось скудостью и убогостью комнаты, в которой мы находились. "Мы были не очень богаты с тех пор, как умер отец и мать ушла от нас. Если бы вы дали нам шанс, мы бы написали вам, что наш дом не предложит вам особых стимулов после вашего собственного, но вы пришли неожиданно и ...


"Ну, ну", - вставил я, видя, что ее смущение скоро возьмет верх над ней, - "не говори об этом. Я пришел не для того, чтобы насладиться вашим домом, а чтобы увидеть вас. Ты старшая, моя дорогая, и где твои сестра и брат?"


"Я не самая старшая", - сказала она. "Я Люсетта. Моя сестра, - тут ее голова неудержимо вернулась в прежнее положение слушателя, - скоро... скоро придет. Моего брата нет в доме."


"Что ж, - сказал я, удивленный тем, что она не попросила меня снять мои вещи, - ты симпатичная девушка, но ты не выглядишь очень сильной. С тобой все в порядке, моя дорогая?"


Она вздрогнула, посмотрела на меня нетерпеливо, почти с тревогой, на мгновение, затем выпрямилась и начала терять часть своей рассеянности.


"Я не сильный человек, - улыбнулась она, - но и не такая уж слабая. Я всегда был маленьким. Как и моя мать, ты знаешь."


Я был рад, что она рассказала о своей матери. Поэтому я ответил ей так, чтобы продлить разговор.


"Да, твоя мать была маленького роста, - признал я, - но никогда не была худой или бледной. Среди нас, школьниц, она была как фея. Вам не кажется странным слышать, как такая пожилая женщина, как я, говорит о себе как о школьнице?"


"О, нет!" - сказала она, но в ее голосе не было сердечности.


"Я почти забыла те дни, пока случайно не услышала, как на днях упоминалось имя Алтеи", - продолжила я, понимая, что должна поддерживать разговор, если мы не хотим сидеть в полной тишине. "Затем мне вспомнилась моя ранняя дружба с твоей матерью, и я встрепенулся - как я всегда делаю, когда принимаю какое-либо решение, моя дорогая, - и отправил ту телеграмму, за которой, надеюсь, не последовало нежелательное присутствие".


"О, нет", - повторила она, но на этот раз с некоторым чувством; "нам нужны друзья, и если вы не будете обращать внимания на наши недостатки - но вы не сняли шляпу. Что скажет мне Лорин?"


И с внезапным нервным движением, столь же заметным, как и ее недавняя апатия, она вскочила и начала хлопотать надо мной, развязывая мою шляпку и откладывая в сторону мои свертки, которые до этого момента я держала в руках.


"Я - я такая рассеянная", - пробормотала она. "Я - я не думал - Я надеюсь, вы меня извините. Лорин оказала бы вам гораздо лучший прием ".


"Тогда Лорин должна была быть здесь", - сказала я с улыбкой. Я не мог сдержать этот легкий упрек, и все же девушка мне понравилась; несмотря на все, что я слышал, и ее собственное странное и необъяснимое поведение, в ее лице была нежность, когда она выбирала улыбку, что доказывало непреодолимую привлекательность. И потом, при всей ее рассеянности и отвлеченности, она была настоящей леди! Ее простое платье, ее сдержанные манеры не могли скрыть этого факта. Это было заметно в каждой линии ее тонкой, но грациозной фигуры и в каждой интонации ее музыкального, но скованного голоса. Видел ли я ее в моем в собственной гостиной, а не среди этих голых и покрытых плесенью стен, я должен был сказать то же самое: "Она такая леди!" Но в то время это только приходило мне в голову. Я не изучал ее личность, а пытался понять, почему мое присутствие в доме так явно встревожило ее. Было ли это смущением от бедности, незнания, как ответить на столь внезапный призыв? Я так и думал. Страх не входил в ощущения такого рода, и страх был тем, что я увидел на ее лице перед тем, как за мной закрылась входная дверь. Но этот страх? Было ли это связано со мной или с чем-то, угрожавшим ей из другой части дома?


Последнее предположение казалось наиболее вероятным. То, как она прислушивалась, как слегка вздрагивала при каждом звуке, убедило меня, что причина ее страха кроется не во мне, а в чем-то другом, и поэтому заслуживает моего самого пристального внимания. Хотя я болтал и всячески пытался вызвать у нее доверие, я не мог не спрашивать себя между предложениями, была ли причина ее опасений в ее сестре, ее брате или в чем-то совершенно ином, кроме того и другого, и связанном с ужасным делом, которое привело меня к X. Или другое предположение и все же, было ли это просто признаком обычного расстройства, которое, неправильно понятое мистером Грайсом, породило подозрения, рассеять которые и было моей возможной миссией здесь?


Желая немного форсировать события, я заметил, бросив взгляд на унылые ветви, которые почти пробивались в открытые окна: "Что за зрелище для таких юных глаз, как ваши! Вам никогда не надоедают эти сосновые ветви и сгущающиеся тени? Разве маленький коттедж в более солнечной части города не был бы предпочтительнее всего этого унылого великолепия?"


Она подняла глаза с внезапной тоской, которая заставила ее улыбнуться жалко.


"Здесь прошли одни из моих самых счастливых дней, а другие - самые печальные. Не думаю, что мне хотелось бы оставить его ради какого-нибудь солнечного коттеджа. Мы не были созданы для красивых домов ", - продолжила она. "Мрачность этого старого дома нам подходит".


"И об этой дороге", - рискнул я. "Это самое мрачное и живописное место, через которое я когда-либо проезжал. Я думал, что бреду по дикой местности ".


На мгновение она забыла о причине своего беспокойства и посмотрела на меня довольно пристально, в то время как легкая тень сомнения медленно пробежала по ее чертам.


"Это одиночество", - согласилась она. "Неудивительно, что это показалось вам мрачным. Вы слышали - кто-нибудь когда-нибудь говорил вам это - что это считалось не совсем безопасным?"


"В безопасности?" Я повторил, с - да простит меня Бог!- выражение легкого удивления в моих глазах.


"Да, у него не самая лучшая репутация. В нем происходили странные вещи. Я подумал, что кто-нибудь, возможно, был бы достаточно любезен, чтобы рассказать вам об этом в участке ".


В тоне был легкий сарказм; только так, или так мне показалось в то время. Я начал чувствовать себя в лабиринте.


"Кто-то - я полагаю, это был начальник станции - действительно сказал мне кое-что о мальчике, заблудившемся где-то в этой части леса. Ты это серьезно, моя дорогая?"


Она кивнула, снова оглянулась через плечо и частично поднялась, как будто движимая неким инстинктом бегства.


"Они достаточно темные, чтобы в их тайниках мог затеряться не один человек", - заметила я, еще раз взглянув на плотно занавешенные окна.


"Они, безусловно, такие", - согласилась она, снова усаживаясь и нервно поглядывая на меня, пока говорила. "Мы привыкли к ужасам, которые они внушают незнакомцам, но если вы", - она вскочила на ноги с явным рвением, и все ее лицо изменилось так, что она сама этого не осознавала, - "если вы боитесь спать в такой мрачной обстановке, мы можем предоставить вам комнату в деревне, где вам будет удобнее, и где мы сможем навещать вас почти так же хорошо, как здесь. Должен ли я это сделать? Должен ли я позвонить ...


Мое лицо, должно быть, приняло очень мрачное выражение, потому что в этот момент ее слова оборвались, и румянец, который я впервые увидел на ее щеках, залил ее лицо, придавая ей вид большого огорчения.


"О, я бы хотела, чтобы Лорин приехала! Я совсем не довольна своими предложениями, - сказала она, неодобрительно скривив губы, что было одним из ее неуловимых чар. "О, вот и она! Теперь я могу идти, - воскликнула она; и, даже не заметив, что сказала что-то неуместное, она выбежала из комнаты почти до того, как в нее вошла ее сестра.


Но не раньше, чем их взгляды встретились во взгляде необычной значимости.


В СТРАННОМ ДОМЕ


Если бы я не был удивлен этим взглядом взаимопонимания, у меня могло сложиться впечатление о мисс Ноуллис, которое в какой-то мере компенсировало бы впечатление, произведенное более нервной и менее сдержанной Люсеттой. Величественная сдержанность ее поведения, спокойное приближение и, прежде всего, ровный тон, которым она произнесла свое приветствие, были таковы, что завоевали мое доверие и позволили мне чувствовать себя непринужденно в доме, номинальной хозяйкой которого она была. Но этот взгляд! Вспомнив об этом, я смог проникнуть под поверхность этой безмятежной натуры и в самом стеснении, которое она наложила на себя, обнаружить присутствие того же тайного беспокойства, которое так открыто, хотя и неосознанно, проявляла ее сестра.


Она была красивее Люсетты по фигуре и чертам лица и еще более элегантна в своем простом черном платье с тонкими газонными оборками, но ей не хватало мимолетного очарования своей сестры, и, хотя внешне она вызывала восхищение, при коротком знакомстве она была менее привлекательной.


Но это задерживает мой рассказ, который посвящен действию, а не размышлениям. Я, естественно, ожидал, что с появлением старшей мисс Ноуллис меня отведут в мою комнату; но, напротив, она села и с извиняющимся видом сообщила мне, что сожалеет, что не может оказать мне обычного внимания. Обстоятельства, над которыми она не властна, не позволили ей, по ее словам, предложить мне комнату для гостей, но если я буду так добр согласиться на другую комнату на эту ночь, она постарается предоставить мне лучшее жилье на следующий день.


Удовлетворенный почти болезненной природой их бедности и решивший скорее смириться с лишениями, чем покинуть дом, столь пропитанный тайной, я поспешил заверить ее, что мне подойдет любая комната; и с проявлением добрых чувств, не совсем неискренних, начал собирать свою одежду в ожидании, что меня сразу же отведут наверх.


Но мисс Ноуллис снова удивила меня, сказав, что моя комната еще не готова; что они не смогли завершить все свои приготовления, и попросила меня чувствовать себя как дома в комнате, где я пробыл до вечера.


Поскольку это требовало многого от женщины моих лет, только что приехавшей из путешествия по железной дороге и обладающей врожденными привычками к большой аккуратности и порядку, я почувствовала себя несколько смущенной, но, скрыв свои чувства с учетом приведенных ранее причин, положила свои свертки на стол и попыталась извлечь максимум пользы из несколько затруднительной ситуации.


Сразу же вступив в разговор, я начал, как и с Люсеттой, рассказывать о ее матери. Я никогда не знал, за исключением самых смутных сведений, почему миссис Ноуллис отправилась в путешествие, которое закончилось ее смертью и похоронами в чужой стране. Ходили слухи, что она уехала за границу по состоянию здоровья, которое начало ухудшаться после рождения Люсетты; но поскольку слухи не уточняли, почему она уехала без сопровождения мужа или детей, оставалось много такого, о чем эти девушки могли бы охотно рассказать мне, что представляло бы для меня величайший интерес. Но мисс Ноуллис, намеренно или ненамеренно, приняла такой холодный вид, отвечая на мои благонамеренные вопросы, что я воздержался от нажима на них и начал рассказывать о себе таким образом, который, как я надеялся, установит между нами по-настоящему дружеские отношения и позволит ей рассказать мне позже, если не в настоящий момент, что же так тяготит домочадцев, что никто не может войти в этот дом, не ощутив тени тайного ужаса, окутывающего его.


Но мисс Ноуллис, хотя и была более внимательна к моим замечаниям, чем ее сестра, некоторыми безошибочными признаками показала, что ее сердце и интерес были где угодно, только не в этой комнате; и хотя я не мог расценивать это как бросающее тень на мои способности нравиться - которые редко подводили, когда я прилагал к этому максимум усилий, - я все же не мог не ощутить подавляющий эффект ее манер. Я продолжал болтать, но отрывочно, отмечая все странности в ее необъяснимом приеме меня, но не подавая, как я твердо верю, никаких признаков моего беспокойства и быстро растущего любопытства.


Особенности, отмеченные в этом моем первом интервью с этими интересными, но отнюдь не простыми для понимания сестрами, продолжались весь день. Когда одна сестра вошла, другая вышла, а когда объявили ужин и меня провели через пустой и унылый холл в такую же пустую и непривлекательную столовую, я обнаружил, что стулья накрыты на четверых, а за столом сидит только Люсетта.


"Где Лорин?" - Спросила я с удивлением, когда села на место, на которое она указала мне с одной из своих слабых и быстро исчезающих улыбок.


"Она не может прийти в настоящее время", - запинаясь, произнесла моя молодая хозяйка, бросив безошибочно выраженный взгляд на крупную, добродушного вида женщину, которая пригласила меня в столовую.


"Ах", - воскликнула я, думая, что, возможно, Лорин сочла необходимым помочь в приготовлении ужина, "а ваш брат?"


Это был первый раз, когда о нем упомянули с момента моего первого расследования. Я уклонился от этой затеи из чистого сострадания, а они не сочли нужным упоминать его имя ни в одном из наших разговоров. Следовательно, я ждал ее ответа с некоторой тревогой, имея тайное предчувствие, что в некотором роде он был причиной моего странного приема.


Ее поспешный ответ, данный, однако, без какого-либо увеличения смущения, несколько развеял это предположение.


"О, он скоро будет", - сказала она. "Уильям никогда не отличался пунктуальностью".


Но когда он вошел, я не мог не заметить, что ее поведение мгновенно изменилось и стало почти болезненно озабоченным. Хотя это была моя первая встреча с настоящим главой дома, она подождала обмена взглядами с ним, прежде чем представить меня, и когда, выполнив свой долг, он занял свое место за столом, ее мысли и внимание были настолько прикованы к нему, что она почти забыла об обычной вежливости хозяйки. Если бы не женщина, о которой я говорил, которая своим добродушным вниманием к моим желаниям вполне компенсировала рассеянность своей хозяйки, мне пришлось бы плохо за этим ужином, каким бы вкусным и обильным он ни был, учитывая ресурсы тех, кто его готовил.


Казалось, она боялась, что он заговорит, почти что заставит его двигаться. Она наблюдала за ним с полуоткрытыми губами, готовая, как казалось, пресечь любое непреднамеренное выражение, которое он мог бы произнести в своих попытках быть любезным. Она даже не убирала левую руку с явным намерением протянуть ее в его сторону, если в своей неуклюжей глупости он произнесет фразу, рассчитанную на то, чтобы открыть мне глаза на то, что она так страстно желала сохранить в секрете. Я видел все это так же ясно, как и его полное безразличие к ее тревоге; и зная по опыту, что именно в таких флегматичных мужланах, как эти, часто скрываются худшие страсти, я воспользовался своим возрастом и навязал разговор, в котором, как я надеялся, проявится какая-то вспышка его истинной сущности, несмотря на то, что она настороженно наблюдала за ним.


Не желая возобновлять тему самого переулка, я спросил с очень естественным проявлением интереса, кто был их ближайшим соседом. Уильям поднял глаза и Уильям ответил.


"Старая матушка Джейн ближе всех, - сказал он, - но она никуда не годится. Мы никогда не думаем о ней. Мистер Тром - единственный сосед, который мне небезразличен. Какие персики выращивает старина! Какой виноград! Какие дыни! Он дал мне двух самых милых детективов, которых вы когда-либо видели этим утром. Клянусь Юпитером, я их еще не попробовал!"


Лицо Люсетты, которое должно было покраснеть от унижения, необъяснимо побледнело. И все же не такой бледный, как раньше, когда за несколько минут до этого он начал говорить: "Лорин хочет, чтобы немного этого супа оставили для" - и неловко остановился, возможно, осознав, что о желаниях Лорин не следует упоминать при мне.


"Я думала, ты обещал мне, что никогда больше не попросишь у мистера Трома ни одного из его фруктов", - возразила Люсетта.


"О, я не спрашивал! Я просто стоял у забора и смотрел. Мы с мистером Тромом хорошие друзья. Почему я не должен есть его фрукты?"


Взгляд, которым она одарила его, мог бы сдвинуть камень, но он казался совершенно непроницаемым для этого. Увидев его таким невозмутимым, она опустила голову и не ответила ни слова. И все же каким-то образом я почувствовал, что даже когда она была столь явно жертвой глубочайшего унижения, ее внимание не было полностью отдано этой эмоции. Было еще кое-что, чего она боялась. Надеясь успокоить ее и разрядить ситуацию, я заставила себя улыбнуться молодому человеку, сказав:


"Почему вы сами не выращиваете дыни? Я думаю, что если бы я владел вашей землей, я бы стремился вырастить на ней все, что смогу ".


"О, ты женщина!" - парировал он почти грубо. "Это хороший бизнес для женщин; и, возможно, для мужчин тоже, которые любят смотреть, как подвешиваются фрукты, но я люблю есть только их".


"Не надо", - вмешалась Люсетта, но не с той энергией, которую я ожидал.


"Мне нравится охотиться, дрессировать собак и наслаждаться фруктами других людей", - засмеялся он, кивнув в сторону покрасневшей Люсетты. "Я не вижу никакого смысла в том, чтобы человек рисковал собой ради вещей, которые он может получить, если попросит. Жизнь слишком коротка для такой глупости. Я намерен хорошо провести время, пока нахожусь в этой благословенной сфере ".


"Уильям!"


Крик был непреодолимым, но это был не тот крик, который я искал. Какой бы болезненной ни была эта демонстрация его глупости и полного бесчувственности, это было не единственное, чего она боялась, или почему ее протест был намного слабее, чем можно было предположить по ее внешнему виду?


"О!" - весело воскликнул он, в то время как она отпрянула с испуганным видом. "Люсетте не нравится, когда я это говорю. Она думает, что мужчина должен работать, пахать, бороновать, окапывать, превращать себя в раба, чтобы содержать место, которое все равно никуда не годится. Но я говорю ей, что работа - это то, чего она от меня никогда не добьется. Я родился джентльменом, и джентльменом я останусь, даже если это место рухнет нам на головы. Возможно, это был бы лучший способ избавиться от него. Тогда я мог бы пойти жить к мистеру Трому и есть дыни с раннего утра до поздней ночи ". И снова раздался его грубый смех.


Это, или это были его слова, казалось, взволновало ее, как ничто прежде. Протянув руку, она приложила ее к его губам, бросив почти безумный призывный взгляд на женщину, которая стояла у него за спиной.


"Мистер Уильям, как вы можете!" - запротестовала эта женщина; и когда он хотел сердито наброситься на нее, она наклонилась и прошептала ему на ухо несколько слов, которые, казалось, испугали его, потому что он коротко хмыкнул сквозь дрожащие пальцы сестры и, пожав тяжелыми плечами, погрузился в молчание.


Для всего этого я был простым зрителем, но я не скоро забыл ни одной особенности сцены.


Остаток ужина прошел спокойно, мы с Уильямом ели с большим или меньшим аппетитом, Люсетта вообще ничего не пробовала. Из милосердия к ней я отказался от кофе, и как только Уильям подал знак, что удовлетворен, мы поспешно поднялись. Это была самая неприятная еда, которую я когда-либо ел в своей жизни.


VI МРАЧНЫЙ ВЕЧЕР


Вечер, как и день, мы провели в гостиной с одной из сестер. Одно только событие стоит того, чтобы его записать. Я чрезмерно устал от беседы, которая всегда затягивалась, независимо от того, на какую тему она начиналась, и, заметив в углу старое пианино - я когда-то очень хорошо играл, - я сел перед ним и импульсивно взял несколько аккордов на желтых клавишах. Мгновенно Люсетта - именно Люсетта была тогда со мной - подскочила ко мне с выражением ужаса на лице.


"Не делай этого!" - закричала она, положив свою руку на мою, чтобы остановить меня. Затем, заметив на моем лице полное достоинства изумление, она добавила с умоляющей улыбкой: "Прошу прощения, но сегодня ночью каждый звук проходит сквозь меня".


"Тебе нехорошо?" Я спросил.


"Мне никогда не бывает очень хорошо", - ответила она, и мы вернулись на диван и возобновили наши вынужденные и жалкие попытки завязать разговор.


Ровно в девять часов вошла мисс Ноллис. Она была очень бледна и, как обычно, бросила грустный и встревоженный взгляд на свою сестру, прежде чем заговорить со мной. Люсетта немедленно поднялась и, сама сильно побледнев, поспешила к двери, когда сестра остановила ее.


"Вы забыли, - сказала она, - пожелать спокойной ночи нашему гостю".


Люсетта мгновенно повернулась и, поддавшись внезапному, неконтролируемому порыву, схватила мою руку и судорожно сжала ее.


"Спокойной ночи", - крикнула она. "Надеюсь, ты будешь хорошо спать", - и ушел, прежде чем я смог сказать хоть слово в ответ.


"Почему Люсетта выходит из комнаты, когда ты входишь?" - Спросила я, решив узнать причину такого странного поведения. "У вас в доме есть еще гости?"


Ответ пришел с неожиданной горячностью. "Нет, - воскликнула она, - почему ты так думаешь? Здесь нет никого, кроме семьи ". И она отвернулась с достоинством, которое, должно быть, унаследовала от своего отца, поскольку Алтея Берроуз обладала всеми интересными качествами, кроме этого. "Вы, должно быть, очень устали", - заметила она. "Если вы не возражаете, мы сейчас пойдем в вашу комнату".


Я сразу поднялся, обрадованный перспективой увидеть верхнюю часть дома. Она взяла мою накидку на руку, и мы сразу же прошли в холл. Когда мы это делали, я услышал голоса, один из них был пронзительным и полным страдания; но звук был так быстро заглушен закрывающейся дверью, что я не смог определить, исходил ли этот страдальческий тон от мужчины или женщины.


Мисс Ноуллис, шедшая впереди меня, оглянулась в некоторой тревоге, но поскольку я не подал виду, что заметил что-то необычное, она быстро продолжила свой путь наверх. Поскольку звуки, которые я слышал, доносились сверху, я с готовностью последовал за ней, но почувствовал, что мой энтузиазм несколько поубавился, когда я обнаружил, что прохожу дверь за дверью по длинному коридору в комнату, максимально удаленную от того, что казалось жилой частью дома.


"Обязательно ли так далеко откладывать меня?" - Спросила я, когда моя молодая хозяйка остановилась и подождала, пока я присоединюсь к ней на пороге самой зловещей комнаты, в которую мне когда-либо посчастливилось входить.


Румянец, заливший ее лоб, показал, что она остро чувствует ситуацию.


"Я уверена, - сказала она, - что с большим сожалением вынуждена предложить вам столь убогое жилье, но все остальные наши комнаты не в порядке, и я не могу предложить вам ничего лучшего сегодня вечером".


"Но разве нет какого-нибудь места поближе к вам?" Я настаивал. "Диван в одной комнате с вами был бы для меня более приемлемым, чем эта отдаленная комната".


"Я -я надеюсь, вы не робкого десятка", - начала она, но я поспешил разубедить ее на этот счет.


"Я не боюсь ничего на свете, кроме собак", - горячо запротестовала я. "Но я не люблю одиночества. Я пришел сюда за дружеским общением, моя дорогая. Я действительно хотел бы переспать с одним из вас ".


Это, чтобы посмотреть, как она справится с такой срочностью. Она встретила это, как я и предполагал, отпором.


"Мне очень жаль, - снова повторила она, - но это совершенно невозможно. Если бы я могла обеспечить вам комфорт, к которому вы привыкли, я была бы рада, но нам не повезло, нам, девочкам, и ... " Она больше ничего не сказала, но начала хлопотать по комнате, в которой был только один предмет, который имел наименьший вид комфорта. Это был мой сундук, который был аккуратно поставлен в угол.


"Я полагаю, вы не привыкли к свечам", - заметила она, зажигая, как мне показалось, очень короткий кончик, от той, которую держала в руке.


"Моя дорогая, - сказал я, - я могу приспособиться ко многому, к чему не привык. У меня очень мало привычек или представлений старой девы. Вы увидите, что я далеко не трудный гость ".


Она тяжело вздохнула, а затем, заметив, что мой взгляд медленно блуждает по серым выцветшим стенам, которые не украшали даже отдельные гравюры, она указала на шнурок звонка у изголовья кровати и заботливо заметила:


"Если вам что-то понадобится ночью или вас каким-либо образом побеспокоят, нажмите на это. Он соединен с моей комнатой, и я буду только рад прийти к вам ".


Я взглянул на веревку, пробежал взглядом по соединяющему ее проводу и увидел, что он был оборван отвесно еще до того, как вошел в стену.


"Боюсь, вы меня не услышите", - ответил я, указывая на перерыв.


Она густо покраснела и на мгновение выглядела такой же смущенной, как и ее сестра.


"Я не знала", - пробормотала она. "Дом такой старый, все более или менее вышло из ремонта". И она поспешила покинуть комнату.


Я с мрачной решимостью последовал за ней.


"Но ключа от двери нет", - возразил я.


Она вернулась с выражением почти отчаяния, на какое были способны ее безмятежные черты.


"Я знаю, - сказала она, - я знаю. У нас ничего нет. Но если вы не боитесь - а чего вы могли бы бояться в этом доме, под нашей защитой и с хорошей собакой снаружи? - вы потерпите сегодня вечером, и - Боже милостивый! - пробормотала она, но не так тихо, чтобы мое возбужденное чутье уловило каждый слог: "Она могла слышать? Распространилась ли репутация этого места за границу? Мисс Баттеруорт, - серьезно повторила она, - в доме нет причин для вашего ужаса. Ничто не угрожает нашему гостю, и вам не нужно ни в малейшей степени беспокоиться о себе или о нас, пройдет ли ночь в тишине или ее нарушат необъяснимые звуки. Они не будут иметь никакого отношения к чему-либо, что вас интересует ".


"Ах, ха, - подумал я, - не так ли! Ты ставишь мне в заслугу большое равнодушие, моя дорогая." Но я ничего не сказал, кроме нескольких успокаивающих фраз, которые я намеренно сделал короткими, видя, что каждый момент, когда я задерживал ее, был для нее такой ненужной пыткой. Затем я вернулся в свою комнату и тщательно закрыл дверь. Моя первая ночь в этом мрачном и странно упорядоченном доме началась отнюдь не благожелательно.


VII ПЕРВАЯ НОЧЬ


Я говорил правду, когда заверил мисс Ноллис, что меня не пугает перспектива спать отдельно от остальных членов семьи. Я смелая женщина - по крайней мере, я всегда так считала - и дома занимаю свой второй этаж одна, без малейших опасений. Но в этих двух местах пребывания есть разница, как, я думаю, вы к этому времени готовы признать, и, хотя я испытывал мало того, что называется страхом, я, конечно, не испытывал обычного удовлетворения от тщательных приготовлений, с которыми я привык устраиваться поудобнее на ночь. Внутри и снаружи четырех голых стен, между которыми я теперь оказался заперт, царил мрак, не почувствовать который было бы чем-то нечеловеческим, и хотя я не боялся, что он меня одолеет, я был рад добавить что-то к жизнерадостности этого места, открыв свой сундук и достав несколько тех мелочей личного снаряжения, без которых самая светлая комната выглядит бесплодной, а берлога, подобная этой, слишком унылой для жилья.


Затем я внимательно огляделся вокруг, чтобы понять, как я мог бы обрести для себя некоторое чувство безопасности. Кровать была легкой, и ее можно было придвинуть к двери. Это было нечто. Там было всего одно окно, и оно было плотно занавешено какой-то плотной темной материей, очень траурной на вид. Подойдя к нему, я раздвинул толстые складки и выглянул наружу. В глаза сразу бросилась густая листва, загораживающая вид на небо и делающая обстановку еще более одинокой. Я снова опустил занавес и сел в кресло, чтобы подумать.


Короткий огарок свечи, которым меня снабдили, показался мне значительным, настолько значительным, что я не позволил ему гореть еще долго после того, как мисс Ноуллис ушла от меня. Если бы эти девушки, без сомнения, очаровательные, но хитрые, додумались сократить мое дежурство, укоротив мою свечу, я бы не дал им повода думать, что их уловка удалась. Предусмотрительность, которая заставляет меня добавлять к своему запасу одежды зимнюю накидку даже в самую жаркую погоду, побуждает меня положить около полудюжины свечей в мой дорожный сундук, и поэтому мне оставалось только открыть маленькую продолговатую коробочку в верхнем ящике, чтобы иметь в своем распоряжении средства для поддержания света всю ночь.


Пока все хорошо. У меня был фонарь, но было ли у меня что-нибудь еще на случай Уильяма Ноллиса - но с этой мыслью взгляд мисс Ноллис и ободряющие слова вернулись ко мне. "Что бы вы ни услышали - если вы что-нибудь услышите - не будет иметь отношения к вам и не должно вас беспокоить".


Это, конечно, утешало с эгоистичной точки зрения; но облегчило ли это мои мысли о других?


Не зная, что обо всем этом думать, и полностью осознавая, что сон не посетит меня при существующих обстоятельствах, я, наконец, решил не ложиться, пока не буду более уверен, что сон с моей стороны желателен. Итак, после выполнения различных мелких приготовлений, о которых уже упоминалось, я набросила на плечи удобную шаль и приготовилась слушать, ожидая, как я боялась, не одного тоскливого часа этой ночи, которой не позавидуешь.


И здесь просто позвольте мне остановиться, чтобы упомянуть, что, несмотря на все мои предосторожности, я, покидая дом, забыл одну вещь, которая в эту минуту делала меня почти несчастным. Я не включил в число своих вещей спиртовую лампу и все другие личные принадлежности, которыми я располагаю для приготовления чая в моей собственной квартире. Если бы у меня только были они со мной, и если бы я мог самостоятельно приготовить и выпить чашечку вкусного чая, несмотря на испытание прислушиваться к любым звукам, которые могут нарушить полуночную тишину этого дома, каким облегчением это было бы для моего настроения и в каком ином свете я мог бы взглянуть на мистера Грайса и миссию, которую мне доверили. Но мне не хватало не только этого элемента комфорта, но и удовлетворения от мысли, что во всем виноват кто угодно, кроме меня. Лена положила руку на этот чайник, но я покачал головой, опасаясь, что его вид может оскорбить глаза моих юных хозяек. Но я не рассчитывал, что меня поселят в таком отдаленном уголке дома, достаточно большом, чтобы вместить дюжину семей, и если я когда-нибудь снова отправлюсь в путешествие--


Но это личное дело Амелии Баттеруорт и не представляет для вас интереса. Я больше не стану навязывать вам свои маленькие слабости.


Пробило одиннадцать часов. Я не слышал ни звука. Двенадцать, и я начал думать, что все уже не так тихо, как раньше; что я, конечно, мог время от времени слышать слабые звуки, например, скрип двери на петлях или приглушенный звук крадущихся ног. И все же все было так далеко от ясности, что некоторое время я не решался признаться самому себе, что в доме могло происходить что угодно, чего не следовало ожидать в доме, претендующем на то, чтобы быть просто жилищем приличного молодого человека и двух очень тихих на вид юных леди; и даже после шум и перешептывания усилились до такой степени, что я мог даже отличить угрюмый тон брата от более мягких и тщательно модулированных акцентов Люсетты и ее сестры, я обнаружил, что готов объяснить случившееся с помощью любой гипотезы, кроме той, которая вовлекла этих хрупких юных леди в какой-либо план тайного злодейства.


Но когда я обнаружил, что, вероятно, не будет уменьшения различных шумов и движений, происходящих в передней части дома, и что только что-то очень необычное могло стать причиной такого переполоха в загородном доме так долго после полуночи, я решил, что только человек, нечувствительный ко всем зрениям и звукам, мог оставаться спящим при таких обстоятельствах, и что в их глазах я был бы совершенно прав, открыв свою дверь и выглянув в коридор. Итак, без дальнейших церемоний я отодвинул кровать и выглянул наружу.


В большом доме было совершенно темно и тихо. Единственный видимый свет исходил от свечи, горевшей в комнате позади меня, а что касается звуков, то они были почти слишком тихими - это была тишина намерения, а не естественного покоя.


Это было так неожиданно, что на мгновение я замер, сбитый с толку. Затем мой нос задрался, и я тихо рассмеялся про себя. Я ничего не мог видеть и слышать; но Амелия Баттеруорт, как и большинство ей подобных, может похвастаться более чем двумя чувствами, и, к счастью, было что нюхать. Быстро задутая свеча оставляет за собой след для чувствительных ноздрей, подобных моим, и этот свидетель заверил меня, что темнота была обманчивой. Кто-то только что прошел по началу моего коридора с фонарем, и из того, что свет был погашен, не следовало, что человек, который держал его, был далеко. Действительно, мне показалось, что теперь я слышу прерывистое дыхание.


"Хм, - воскликнул я вслух, но как бы в бессознательном общении с самим собой, - не часто мне снятся такие яркие сны!" Я был уверен, что слышал шаги в холле. Боюсь, я начинаю нервничать ".


Ничто не двигалось. Мне никто не ответил.


"Мисс Ноллис!" Я решительно позвонила.


Ответа нет.


"Люсетта, дорогая!"


Я думал, что это обращение также останется без ответа, но когда я повысил голос в третий раз, в коридоре раздался внезапный шум, и взволнованная фигура Люсетты, полностью одетой, появилась в слабом круге света, создаваемом моей теперь быстро убывающей свечой.


"Мисс Баттеруорт, в чем дело?" она спросила, делая вид, что хочет затащить меня в мою комнату, - процедура, о которой я хорошо позаботился, чтобы ей это не удалось.


Бросив взгляд на ее платье, которое было таким же, в каком она была за обеденным столом, я со смехом возразил:


"Не лучше ли мне задать вам этот вопрос? По моим часам уже два часа, а вы, при всей вашей кажущейся деликатности, все еще не спите. Что это значит, моя дорогая? Я так сильно выбил вас из колеи своим приходом, что никто из вас не может уснуть?"


Ее глаза, которые опустились раньше моих, быстро поднялись.


"Прошу прощения", - начала она, краснея и пытаясь заглянуть в мою комнату, возможно, чтобы посмотреть, ложился ли я спать. "Мы не хотели вас беспокоить, но - но- О, мисс Баттеруорт, прошу извинить наши временные уловки и нашу бедность. Мы хотели отремонтировать для вас другую комнату, и нам было стыдно, что вы видите, как мало у нас для этого есть, поэтому сегодня вечером мы переносили некоторые вещи из нашей собственной комнаты, и ...


Тут ее голос сорвался, и она разразилась почти неконтролируемым потоком слез.


"Не надо", - умоляла она, "не надо", когда я, совершенно пристыженный, начал произносить какие-то оправдания. "Через минуту со мной все будет в порядке. Я привык к унижениям. Только, - и все ее тело, казалось, присоединилось к мольбе, оно так дрожало, - прошу вас, не говорите так громко. Мой брат более чувствителен к этим вещам, чем даже мы с Лорин, и если он услышит ...


Тут приглушенное ругательство из дальнего конца коридора убедило меня, что он действительно слышал, но я никак не подал виду, что осознаю этот факт, и Люсетта быстро добавила: "Он не простил бы нам нашей неосторожности разбудить вас. Иногда он груб, но у него такое доброе сердце, такой хороший ".


Это, вместе с другим небольшим делом, о котором я только что упомянул, вызвало отвращение в моих чувствах. Он хорош? Я не верил в это. И все же ее глаза не дрогнули, когда я допрашивал их своими, и, чувствуя, что, возможно, я поступил с ними несправедливо, и то, что я увидел, было, как она, очевидно, хотела намекнуть, результатом их усилий устроить неожиданного гостя поудобнее среди их бедности, я сделал лучшее лицо, на которое был способен, и поцеловал бедное, жалкое, умоляющее лицо. Я был поражен, почувствовав, какой холодный у нее лоб, и, все больше и больше беспокоясь, засыпал ее такими заверениями в признательности, какие слетели с моих губ, и отправил ее обратно в ее собственную комнату с наказом больше не утруждать себя приготовлением для меня какой-либо другой комнаты. "Только, - добавил я, поскольку на ее лице отразилось облегчение, - завтра мы сходим к слесарю и возьмем ключ; а после сегодняшнего вечера вы будете так любезны проследить, чтобы мне в комнату принесли чашку чая перед сном. Я никуда не гожусь без своей чашки чая, моя дорогая. То, что не дает другим людям уснуть, заставляет меня спать ".


"О, вы получите свой чай!" - воскликнула она с почти неестественным рвением, а затем, выскользнув из моих объятий, она произнесла еще одно поспешное извинение за то, что разбудила меня ото сна, и поспешно убежала обратно.


Я протянул руку за оплывающей в моей комнате свечой и поднес ее к ней, чтобы зажечь. Она, казалось, съежилась при виде его лучей, и последнее видение ее стремительно приближающейся фигуры показало мне то же выражение ужаса на ее бледных чертах, которое пробудило мой интерес во время нашего первого интервью.


"Возможно, она объяснила, почему они трое не спят в это время ночи, - пробормотал я, - но она не объяснила, почему каждый ее разговор приправлен выражением страха".


Размышляя таким образом, я вернулся в свою комнату и, снова придвинув кровать к двери, лег на нее и от чистого огорчения быстро заснул.


VIII НА ЛЕСТНИЦЕ


Я не просыпался до утра. В комнате было так темно, что, по всей вероятности, я бы тогда не проснулся, если бы моей привычке к точной пунктуальности не помог тихий стук в мою дверь.


"Кто там?" Я позвонила, потому что не могла сказать "Войдите", пока не передвинула кровать и не уступила дорогу двери, чтобы та открылась.


"Ханну с теплой водой", - ответил голос, при звуке которого я поспешил подняться. Ханна была женщиной, которая прислуживала нам за ужином.


Вид ее приятного лица, которое, тем не менее, выглядело немного изможденным, принес желанное облегчение после мрачных черт ночи. Обращаясь к ней со своей обычной резкостью, но и с присущей мне добротой, я спросил, как юные леди чувствуют себя этим утром.


Ее ответ был великолепной демонстрацией откровенности.


"О, они почти такие же, как обычно", - сказала она. "Мисс Лорин на кухне, и мисс Люсетта скоро будет здесь, чтобы узнать, как у вас дела. Надеюсь, вы сами хорошо провели ночь, мэм."


Возможно, я проспал больше, чем следовало, и поспешил заверить ее относительно моего собственного состояния. Затем, видя, что небольшая беседа не будет нежелательной для этой сердечной женщины, возможно, смертельно уставшей от жизни в этом унылом доме, я придумал какой-то предлог, чтобы задержать ее на несколько минут, сказав при этом:


"Какое это огромное жилище для четырех человек, или у вас есть еще один заключенный, которого я не видел?"


Я подумал, что ее пышный цвет лица на мгновение стал признаком неудачи, но все это вернулось вместе с ее ответом, который был произнесен ровным, сердечным голосом.


"О, я единственная горничная, мэм. Я готовлю, подметаю и все такое. Я не мог выносить другого рядом со мной. Даже мистер Симсбери, который ухаживает за коровой и лошадью и приходит только к обеду, вызывает у меня приступы беспокойства. Мне нравится, когда на кухне все по-своему, за исключением случаев, когда юные леди сами решают зайти. Хотите ли вы чего-нибудь еще, мэм, и что вы предпочитаете чай или кофе на завтрак?"


Я сказал ей, что всегда пью кофе по утрам, и хотел бы добавить пару вопросов, но она не дала мне шанса. Когда она выходила, я заметил, как она взглянула на мой подсвечник. В нем был только наполовину сгоревший конец. Она тоже подсчитывает, как долго я просидел, подумал я.


Люсетта стояла на верхней площадке лестницы, когда я спускался.


"Вы извините меня, я отойду на несколько минут?" сказала она. "Я не совсем готов следовать за вами, но скоро буду".


"Я осмотрю территорию".


Мне показалось, что она на мгновение заколебалась; затем ее лицо просветлело. "Убедитесь, что вы не столкнулись с собакой", - крикнула она и поспешно проскользнула в боковой коридор, который я не заметил прошлой ночью.


"Ах, хороший способ удержать меня внутри", - рассудил я. "Но я все же посмотрю на территорию, если мне придется отравить эту собаку". Несмотря на это, я не спешил покидать дом. Я не верю в искушение Провидения, особенно когда речь идет о собаке.


Вместо этого я стоял неподвижно и осматривал коридоры, пытаясь составить некоторое представление об их плане и о расположении моей собственной комнаты по отношению к остальным.


Я обнаружил, что главный холл примыкал под прямым углом к длинному коридору, по которому я только что прошел, и, отметив, что двери, открывающиеся в него, по размеру и отделке значительно превосходили те, мимо которых я проходил в только что упомянутом коридоре, я решил, что все лучшие спальни находятся впереди, и что меня поселили в конце помещения, которое когда-то считалось залом для прислуги. Справа от меня, когда я посмотрел вниз по лестнице, тянулась стена с проломом, который выглядел как проход в другой коридор, и действительно, позже я узнал, что длинный ряд комнат, моя из которых была последней, имел аналог на другой стороне этого огромного жилища, придавая дому форму длинной квадратной буквы U.


Я с некоторым изумлением смотрел на это открытие и восхищался экстравагантным гостеприимством тех старых времен, которое требовало такого количества комнат в частном доме джентльмена, когда услышал, как открылась дверь и заговорили два голоса. Один из них был грубым и небрежным, безошибочно Уильям Ноллис. Другой был медлительным и робким, и в нем безошибочно угадывался мужчина, который привез меня в этот дом накануне. Они говорили о каком-то пожилом человеке, и у меня хватило здравого смысла не позволить своему негодованию ослепить меня тем фактом, что под этим пожилым человеком они имели в виду меня. Это важно, поскольку их слова были не лишены значения.


"Как нам удержать старушку подальше от дома, пока все это не закончится?" вот что я услышал из угрюмых уст Уильяма.


"У Люсетты есть план", - последовал едва различимый ответ. "Я должен взять ..."


Это было все, что я мог услышать; закрывшаяся дверь отсекла остальное. Значит, в этом доме происходило что-то темное, если не сказать таинственное, и попытки этих двух интересных и преданных девушек скрыть этот факт объяснениями, основанными на их бедности, в конце концов, были всего лишь уловками. Опечаленный из-за них, но внутренне благодарный неосторожности их более чем безрассудного брата за этот не подлежащий ошибкам проблеск истины, я медленно спускался по лестнице в том состоянии полного самообладания, которое дается тайным знанием намерений, сформированных против нас теми, чьи действия у нас есть основания подозревать.


Отныне у меня была только одна обязанность - проникнуть в тайну этого дома. Был ли это тот, кого подозревал мистер Грайс, или другой, менее злой и опасный персонаж, вряд ли имело значение в моих глазах. В то время как на этой семье лежала беда, глаза опускались, а головы качались при упоминании их имени. Этого, если я могу что-то поделать, больше не должно быть. Если в основе всего этого страха лежала вина, то эта вина должна быть осознана; если невиновность - я подумал о нахмуренных бровях брата и почувствовал, что это несовместимо с невиновностью, но, вспомнив мистера Замечания Грайса по этому вопросу мгновенно превратились в лекцию самому себе и, отложив все выводы в сторону, посвятил те несколько минут, в течение которых я находился один в столовой, тщательной подготовке моего разума к выполнению возложенных на него обязанностей, которые, вероятно, были не самого простого характера, если бы острый ум Люсетты был противопоставлен моему.


IX НОВОЕ ЗНАКОМСТВО


Когда мой разум свободен от сомнений и полностью настроен на какой-либо курс, я способен на добродушие и кажущуюся простоту. Поэтому я смог с некоторым успехом настоять на своем за завтраком, так что трапеза прошла без каких-либо неприятных переживаний предыдущей ночи. Возможно, тот факт, что Лорин председательствовала в кофейне вместо Люсетты, имел к этому какое-то отношение. Ее спокойный, ровный вид, казалось, несколько сдерживал неистовые выходки, которым Уильям был слишком подвержен, в то время как ее менее возбудимая натура меньше страдала, если он случайно срывался и нарушал благопристойную тишину одним из своих грубых хохотов.


Я медленно ем, но я чувствовал себя вынужденным поторопиться с едой или остаться есть в одиночестве в конце. Это не подняло мне настроения, поскольку я терпеть не мог рисковать несварением желудка именно тогда, когда моим способностям требовалось быть необычайно бдительными. Я пошел на компромисс, оставив совет директоров голодным, но сделал это с такой улыбкой, что, думаю, мисс Ноуллис не знала, что я годами не вставал из-за стола таким неудовлетворенным.


"Я оставлю вас с моим братом на несколько минут", - сказала она, поспешно выбегая из комнаты. "Я молюсь, чтобы вы и не думали уходить в свою комнату, пока у нас не будет возможности это устроить".


Я мгновенно принял решение не подчиняться этому судебному запрету. Но сначала необходимо было посмотреть, что я могу сделать из Уильяма.


Он был не очень многообещающим объектом, когда повернулся и направился к передней части дома.


"Я подумал, что вам, возможно, захочется осмотреть территорию", - проворчал он, очевидно, не наслаждаясь отведенной ему ролью. "Они такие привлекательные", - усмехнулся он. "Здешние дети называют их джунглями".


"Кто в этом виноват?" - Спросила я, лишь отчасти потешаясь над его дурным характером. "У вас крепкие руки, и небольшая стрижка здесь и небольшая стрижка там придали бы совершенно иной вид этому подлеску. Джентльмен обычно гордится своим местом."


"Да, когда все это принадлежит ему. Это принадлежит моим сестрам в той же степени, что и мне. Какой смысл мне беспокоиться об этом?"


Этот человек был настолько эгоистичен, что не осознавал, какую демонстрацию он из этого сделал. Действительно, казалось, он гордился тем, что, вероятно, называл своей независимостью. Я начал испытывать к нему сильнейшее отвращение и лишь с величайшим трудом смог невозмутимо продолжать этот разговор.


"Я думаю, было бы приятно оказать такую большую помощь вашим сестрам. Похоже, они не скупятся в своих попытках понравиться вам ".


Он щелкнул пальцами, и я испугался, что пара собак выскочит из-за угла дома. Но это был всего лишь его способ выразить презрение.


"О, девочки достаточно хороши, - проворчал он, - но они будут придерживаться этого места. Люсетта, возможно, выходила замуж полдюжины раз, и однажды я подумал, что она собирается это сделать, но внезапно она развернулась и отправила своего любовника упаковывать вещи, и это разозлило меня больше всего. Почему она должна цепляться за меня, как репей, когда есть другие люди, готовые взять на себя это бремя? "


Это было самое явное проявление эгоизма, которое я когда-либо видел, и одно из самых отвратительных. Мне это так опротивело, что я высказался без особой осторожности.


"Возможно, она думает, что может быть вам полезна", - сказал я. "Я знал сестер, которые отказывались от собственного счастья без каких-либо лучших оснований".


"Полезно?" он усмехнулся. "Такой полезный человек, как я, может без этого обойтись. Знаешь, чего бы я хотел?"


Мы стояли на одной из запутанных дорожек, повернувшись лицами к дому. Говоря это, он поднял глаза и сделал грубый жест в сторону пустого пространства окон без занавесок.


"Я бы хотел, чтобы этот великолепный дом принадлежал только мне, чтобы превратить его в один огромный холостяцкий холл. Я хотел бы чувствовать, что могу пройти от одного конца этого мира до другого, не пробуждая эха, которое я не хотел там слышать. Я бы не счел его слишком большим. Мне не должно быть слишком одиноко. Я и мои собаки знали бы, чем его заполнить, не так ли, Сарацин? О, я забыл, Сарацин заперт."


То, как он пробормотал последнее предложение, свидетельствовало о недовольстве, но я не придала этому значения. Злорадство, с которым он сказал, что он и его собаки заполнят его, заставило меня в некотором роде повернуться. Я начал испытывать к этому человеку нечто большее, чем просто отвращение. Он внушал мне что-то вроде ужаса.


"Ваши пожелания, - сказал я как можно менее выразительно, - похоже, полностью исключают ваших сестер из ваших расчетов. Как бы отнеслась к этому твоя мать, если бы могла видеть тебя оттуда, куда она ушла?"


Он повернулся ко мне с выражением гнева, которое сделало его черты положительно уродливыми.


"Что вы имеете в виду, говоря со мной о моей матери? Я говорил о ней с вами? Есть ли какая-либо причина, по которой вы должны втягивать мою мать в этот разговор? Если так, скажи об этом и будь ...


Он не ругался на меня; он не осмеливался, но он был очень близок к этому, и этого было достаточно, чтобы заставить меня отшатнуться.


"Она была моим другом", - сказал я. "Я знал и любил ее еще до твоего рождения. Вот почему я заговорил о ней, и я сам считаю это вполне естественным ".


Казалось, ему было стыдно. Он пробормотал что-то вроде извинения и совершенно беспомощно огляделся, возможно, из-за собаки, которую, очевидно, привык вечно видеть у себя на пятках. Я воспользовался этой минутной рассеянностью с его стороны, чтобы смягчить свои собственные встревоженные черты.


"Она была красивой девушкой", - заметил я, исходя из принципа, что, как только лед сломан, нужно без колебаний бросаться в него. "Был ли ваш отец таким же красивым для мужчины?"


"Мой отец - да, давайте поговорим об отце. Он разбирался в лошадях, он был. Когда он умер, в конюшне было три кобылы, которых нельзя было побить по эту сторону Олбани, но эти дьяволы-душеприказчики продали их, и я - что ж, вчера у вас был шанс испытать скорость старой Бесс. Я так понимаю, вы не боялись, что вас вышвырнут. Великий Скотт, подумать только, у человека с моими вкусами нет другой лошади, кроме этой!"


"Вы не ответили на мой вопрос", - предположил я, разворачивая его и направляясь к воротам.


"О, примерно так выглядел мой отец! Какое это имеет значение? Хотя он был красив. Люди говорят, что я унаследовал от него всю свою привлекательность. Он был большим - больше, чем я, и пока он был жив - ради чего ты заставлял парня говорить?"


Я не знаю, почему я это сделал, но я был определенно поражен результатом. Этот огромный комок эгоистичной глины действительно проявил чувства и стыдился их, как и подобает мужлану, которым он и был.


"Вчера, - сказал я, желая сменить тему, - у меня возникли трудности с входом через те ворота, на которые мы указываем. Не могли бы вы все исправить, приложив лишь немного усилий?"


Он остановился, посмотрел на меня, чтобы убедиться, что я говорю серьезно, затем решительно шагнул к воротам, на которые я все еще указывала своей решительной правой рукой, но прежде чем он смог коснуться их, он заметил что-то на этом пустынном и зловещем шоссе, что заставило его вздрогнуть от неожиданности.


"Почему, Тром, - воскликнул он, - это ты?" Что ж, прошла целая вечность с тех пор, как я видел, как вы сворачивали за угол, чтобы навестить нас."


"Когда-нибудь, конечно", - ответил сердечный и приятный голос, и прежде чем я смогла полностью отбросить суровый вид, с которым я пыталась пристыдить этого молодого человека, вынудить его к какому-нибудь приличному проявлению интереса к этому месту, и принять более подобающий вид леди, застигнутой врасплох ранним утренним часом, срывающей цветы с низкорослой сиринги, джентльмен появился в поле зрения по другую сторону забора с таким добродушным и лишенным таинственности взглядом и поклоном, что я испытала на первый взгляд. впервые с тех пор, как въехал в мрачные кварталы этого города, испытал явное ощущение удовольствия.


"Мисс Баттеруорт", - объяснил мистер Ноуллис с несколько принужденным жестом в мою сторону. "Гость моих сестер", - продолжил он, и выглядел так, как будто надеялся, что я удалюсь, хотя он и не сделал никакого движения, чтобы пригласить мистера Трома войти, а, скорее, слегка демонстративно облокотился на калитку, как будто стремился показать, что он понятия не имел, что намерения собеседника заходили дальше нескольких добрососедских замечаний у калитки.


Мне нравится доставлять удовольствие молодым, даже когда они не более приятны, чем мой угрюмый хозяин, и если бы джентльмен, который только что показал себя, был таким же незрелым, я бы, конечно, оставил их без помех поговорить. Но он не был. Он был старше; ему было даже достаточно лет, чтобы его суждения полностью созрели и все его способности развились. Поэтому я не мог понять, почему мое общество должно рассматриваться им как вторжение, поэтому я ждал. Его следующее предложение было адресовано мне.


"Я счастлив, - сказал он, - иметь удовольствие лично познакомиться с мисс Баттеруорт. Я этого не ожидал. Сюрприз тем более приятен. Я только ожидал, что мне разрешат оставить этот пакет и письмо у горничной. Они адресованы вам, мадам, и были оставлены в моем доме по ошибке."


Я не мог скрыть своего изумления.


"Я живу в следующем доме ниже", - сказал он. "Мальчик, который принес это с почты, был глупым парнем, и я не смог убедить его идти дальше по дороге. Я надеюсь, вы извините за настоящего посыльного и считаете, что задержки не было ".


Я поклонился с тем, что, должно быть, казалось отвлеченной вежливостью. Письмо было из Нью-Йорка и, как я сильно подозревал, от мистера Грайса. Каким-то образом этот факт вызвал у меня явное смущение. Я положил и письмо, и посылку в карман и попытался встретиться взглядом с джентльменом с привычной непринужденностью в присутствии незнакомцев. Но, как ни странно, едва я это сделал, как увидел, что он чувствует себя не более непринужденно, чем я сам. Он улыбнулся, взглянул на Уильяма, сделал что-то вроде небрежного замечания о погоде, но он не мог обмануть глаза, обостренные таким опытом, как мой. Что-то беспокоило его, что-то связанное со мной. От признания этого даже самому себе у меня слегка запылали щеки, но это было настолько очевидно, что я начал обдумывать способы избавиться от Уильяма, когда этот неуклюжий юноша внезапно заговорил:


"Я полагаю, он боялся подходить к переулку. Знаешь, я думаю, ты храбр, что решился на это, Тром. У нас здесь не очень хорошее имя ". И с внезапным, совершенно неестественным взрывом он разразился одним из своих оглушительных хохотов, который так потряс старую калитку, на которую он опирался, что я подумал, что она рухнет вместе с ним на наших глазах.


Я увидел, как мистер Тром вздрогнул и бросил на него взгляд, в котором я, казалось, уловил удивление и ужас, прежде чем он повернулся ко мне и с видом вежливого осуждения встревоженно сказал:


"Боюсь, мисс Баттеруорт не поймет ваших намеков, мистер Ноллис. Я слышал, что это ее первый визит в город."


Поскольку в его поведении было даже больше чувства, чем того требовал случай, я поспешил ответить, что я хорошо знаком с традициями переулка; что одно его название говорит о том, что здесь произошло.


Его поведение выдавало мгновенное облегчение.


"Я рад, что вы так хорошо информированы", - сказал он. "Я боялся", - тут он бросил еще один очень странный взгляд на Уильяма, - "что ваши юные друзья, возможно, из чувства деликатности воздержались от рассказа вам о том, что могло бы напугать большинство гостей на такой пустынной дороге, как эта. Я хвалю вас за их вдумчивость ".


Уильям поклонился, как будто в словах собеседника не содержалось ничего другого, кроме того, что было совершенно очевидно. Был ли он таким скучным, или он был- У меня не было времени закончить свои догадки даже в моем собственном уме, потому что в этот момент позади нас раздался быстрый крик, и появилась легкая фигура Люсетты, бегущей к нам со всеми признаками возбуждения.


"А, - пробормотал мистер Тром с видом величайшего уважения, - ваша сестра, мистер Ноллис. Мне лучше двигаться дальше. Доброе утро, мисс Баттеруорт. Мне жаль, что обстоятельства не позволяют мне оказать вам ту любезность, которую вы могли бы разумно ожидать от такого близкого соседа. Мисс Люсетта и я находимся на острие шпаги по делу, в котором я по-прежнему настаиваю, что она виновата. Посмотри, как она шокирована, увидев меня даже стоящим у ее ворот ".


Потрясен! Я бы сказал, в ужасе. Ничем, кроме страха - ее старого страха, обострившегося до такой степени, что любые попытки скрыть это были невозможны, - нельзя было объяснить ее бледные, осунувшиеся черты лица и дрожащую фигуру. Она выглядела так, как будто вся ее мысль была: "Пришла ли я вовремя?"


"Что- что обеспечило нам честь этого визита?" - спросила она, подходя к Уильяму, как будто добавляла свою хрупкую фигуру к его массивной, чтобы не допустить незваного гостя.


"Ничего такого, что могло бы вас встревожить", - сказал другой с намекающей ноткой в его добром и сочном голосе. "Сегодня утром мне довольно неожиданно доверили письмо для вашего приятного гостя, и я пришел только для того, чтобы доставить его".


Ее изумленный взгляд перешел с него на меня, я сунул руку в карман и вытащил письмо, которое только что получил.


"Из дома", - сказал я, не подумав должным образом, что это в какой-то мере неправда.


"О!" - пробормотала она, как будто была наполовину убеждена. "Уильям мог бы пойти на это", - добавила она, все еще глядя на мистера Трома с жалкой тревогой.


"Я был только рад", - сказал другой с низким и ободряющим поклоном. Затем, как будто он увидел, что его отъезд облегчит ее страдания, он приподнял шляпу и вышел обратно на открытое шоссе. "Я больше не буду вторгаться, мисс Ноуллис", - были его прощальные слова. "Если вам нужно что-нибудь об Обадайе Троме, вы знаете, где его найти. Его двери всегда будут открыты для вас ".


Люсетта, вздрогнув, положила руку на плечо брата, словно пытаясь сдержать слова, которые, как она видела, медленно срывались с его губ, и, затаив дыхание, наклонилась вперед, наблюдая за прекрасной фигурой этого безупречного сельского джентльмена, пока она не скрылась из виду. Затем она повернулась и, быстро утратив всякий самоконтроль, воскликнула, жалостливо махнув рукой в сторону своего брата: "Я думала, все кончено; я боялась, что он собирался войти в дом", - и упала неподвижной и, казалось, безжизненной к нашим ногам.


X СЕКРЕТНЫЕ ИНСТРУКЦИИ


Мгновение мы с Уильямом стояли, глядя друг на друга поверх этой хрупкой и распростертой фигуры. Затем он наклонился, с неожиданным проявлением доброты поднял ее и понес к дому.


"Люсетта - дура", - внезапно воскликнул он, останавливаясь и бросая на меня быстрый взгляд через плечо. "Поскольку люди в ужасе от этой дороги и редко навещают нас, она, должно быть, испытывает самый необоснованный страх перед посетителями. Она даже была настроена против вашего приезда, пока мы не показали ей, какой глупостью было с ее стороны думать, что мы всегда сможем жить здесь как отшельники. Затем ей не нравится мистер Тром; думает, что он слишком дружелюбен ко мне - как будто это ее касается. Я идиот? Неужели у меня нет здравого смысла? Можно ли мне доверить заниматься своими делами и хранить свои секреты? Она слабая, глупая девчонка, чтобы вот так взять и плюхнуться, когда, черт возьми, у нас и без того достаточно забот, чтобы за ней ухаживать, и - Я имею в виду, - сказал он, придавая себе вид вежливой рассудительности, настолько не соответствующий его обычной грубости, что это было более чем заметно, - что это не может сильно увеличить удовольствие от вашего визита, если такие вещи происходят подобным образом.


"О, не беспокойся за меня!" Я коротко ответил. "Отведите бедную девочку внутрь. Я присмотрю за ней ".


Но, словно услышав эти слова и испугавшись их, Люсетта приподнялась в объятиях брата и страстно попыталась подняться на ноги. "О! что со мной случилось?" она плакала. "Я что-нибудь сказал? Уильям, я что-нибудь сказала?" - дико спросила она, в ужасе цепляясь за брата.


Он взглянул на нее и оттолкнул.


"О чем ты говоришь?" он плакал. "Можно подумать, вам было что скрывать".


Она мгновенно взяла себя в руки.


"Я самая слабая в семье", - сказала она, подходя прямо ко мне и нежно беря меня за руку. "Всю свою жизнь я был деликатен, и в этих поворотах для меня нет ничего нового. Иногда мне кажется, что я умру в одном из них; но сейчас я вполне восстановилась ", - поспешно добавила она, поскольку я не могла не показать свою озабоченность. "Смотрите! Я могу идти совершенно один ". И она скорее побежала, чем пошла, вверх по нескольким коротким ступенькам крыльца, к которому мы сейчас подошли. "Не говори Лорин", - умоляла она, когда я последовал за ней в дом. "Она так беспокоится обо мне, и это ни к чему хорошему не приведет".


Уильям гордо направился к конюшням. Поэтому мы были одни. Я повернулся и коснулся пальцем ее руки.


"Моя дорогая, - сказал я, - я никогда не даю глупых обещаний, но на меня можно положиться, я никогда не пренебрегу ничьими желаниями. Если я не вижу веских причин, по которым я должен рассказать вашей сестре об этом обмороке, я, конечно, промолчу."


Она, казалось, была тронута моим поведением, если не моими словами.


"О", - воскликнула она, схватив мою руку и пожимая ее. "Если бы я осмелился рассказать вам о своих проблемах! Но это невозможно, совершенно невозможно." И прежде чем я смог призвать ее к доверию, она ушла, оставив меня в компании Ханны, которая в этот момент была чем-то занята в другом конце зала.


В тот момент у меня не было желания вмешиваться в дела Ханны. Мне нужно было прочесть письмо, и я не хотел, чтобы меня беспокоили. Итак, я проскользнул в гостиную и осторожно прикрыл дверь. Затем я открыла свое письмо.


Это было, как я и предполагал, от мистера Грайса, и гласило так:


"Дорогая мисс Баттеруорт:


"Я поражен вашей решимостью, но поскольку ваше желание навестить своих друзей таково, что заставляет вас смело идти навстречу опасностям на улице потерянного человека, позвольте мне предложить определенные меры предосторожности.


"Во-первых.-Не доверяйте никому.


"Второе.-Никуда не ходите в одиночку или пешком.


"В-третьих.-Если к вам придет опасность, и вы окажетесь в состоянии реальной опасности, один раз пронзительно дуньте в свисток, который я прилагаю к этому. Однако, если опасность невелика или вы хотите просто привлечь внимание тех, кто будет за вами присматривать, пусть звук выстрела будет коротким, резким и повторным - дважды, чтобы вызвать помощь, трижды, чтобы привлечь внимание.


"Я советую вам повесить этот свисток на шею таким образом, чтобы его было легко достать.


"Я советовал вам никому не доверять. Мне следовало бы исключить мистера Трома, но я не думаю, что вам будет предоставлена возможность поговорить с ним. Помните, что все зависит от того, не пробудите ли вы подозрения. Если, однако, вам нужен совет или желание связаться со мной или с человеком, тайно отвечающим за это дело в Х., воспользуйтесь первой возможностью съездить в город и сразу же отправляйтесь в отель, где попросите номер 3. Он был сохранен в вашем распоряжении, и как только вы попадете в него, вы можете ожидать посетителя, который окажется тем человеком, которого вы ищете.


"Как вы увидите, я полностью доверяю вашему суждению".


Подписи под этим не было - в ней не было необходимости, - а в пакете, который пришел вместе с ним, был свисток. Я был рад это видеть и рад слышать, что меня не оставили совсем без защиты в моем несколько опасном предприятии.


События утра были настолько неожиданными, что до этого момента я забыла о своем первоначальном решении пойти в свою комнату, прежде чем там можно будет что-либо изменить. Вспоминая это сейчас, я направился к лестнице и не остановился, хотя слышал, как Ханна зовет меня обратно. В результате я на полном ходу столкнулся с мисс Ноуллис, идущей по коридору с подносом в руке.


"Ах, - воскликнул я, - в доме кто-то заболел?"


Нападение было слишком внезапным. Я увидел, как она отшатнулась и на мгновение заколебалась, прежде чем ответить. Затем ей на помощь пришло ее природное самообладание, и она спокойно заметила:


"Как вы знаете, мы все вчера поздно легли. Нам было необходимо немного поесть ".


Я принял объяснение и больше ничего не сказал, но поскольку, проходя мимо нее, я заметил на подносе с едой, предположительно отправленной наверх накануне вечером, недоеденную порцию определенного блюда, которое мы ели на завтрак, я оставил за собой привилегию усомниться в ее правдивости. Для меня вид этого наполовину съеденного завтрака был несомненным доказательством присутствия в доме некоего человека, о присутствии которого я должен был не знать - не самая приятная мысль при данных обстоятельствах, но довольно важный факт, который необходимо установить. Я чувствовал, что в этом единственном открытии я ухватился за ниточку, которая еще выведет меня из лабиринта этой тайны.


Мисс Ноллис, которая спускалась по лестнице, позвала Ханну, чтобы та взяла поднос, и, вернувшись, поманила меня к двери, ведущей в одну из передних комнат.


"Это будет твоя комната, - объявила она, - но я не уверена, что смогу перенести тебя сегодня".


Она была такой спокойной, так прекрасно владела собой, что я не мог не восхищаться ею. Люсетта покраснела бы и засуетилась, но Лорин стояла так прямо и спокойно, как будто никакая беда не тяготила ее сердце, а слова были настолько неважны по своему характеру, насколько казались.


"Не расстраивайся", - сказал я. "Прошлой ночью я сказал Люсетте, что мне совершенно удобно и у меня нет желания менять свое жилище. Мне жаль, что вы сочли необходимым побеспокоиться из-за меня прошлой ночью. Я молю, не делай этого снова. Такая женщина, как я, предпочла бы подвергнуть себя небольшим неудобствам, чем двигаться.


"Я вам очень признательна", - сказала она и сразу же вышла из дверей. Я не знаю, но, в конце концов, мне больше нравятся суетливые манеры Люсетты, чем непоколебимое самообладание Лорин.


"Заказать для вас карету?" - внезапно спросила она, когда я повернул к коридору, ведущему в мою комнату.


"Карета?" Я повторил.


"Я подумал, что, возможно, вам захочется прокатиться в город. Мистер Симсбери сегодня утром свободен. Я сожалею, что ни Люсетта, ни я не сможем сопровождать вас ".


Я подумал о том, что тот же мистер Симсбери сказал о плане Люсетты, и заколебался. Очевидно, они хотели, чтобы я провел утро в другом месте, а не с ними. Должен ли я потакать им или искать оправдания, чтобы остаться дома? На любом курсе были свои трудности. Если я уйду, чего только не произойдет в мое отсутствие! Если бы я остался, каких только подозрений я бы не возбудил! Я решил пойти на компромисс и отправиться в город, даже если я туда не поеду.


"Я колеблюсь, - сказал я, - из-за двух или трех довольно угрожающего вида облаков на востоке. Но если вы уверены, что мистера Симсбери можно пощадить, я думаю, что рискну. Я действительно хотел бы получить ключ от своей двери; и потом, ездить верхом за город так приятно ".


Мисс Ноуллис с поклоном немедленно спустилась по лестнице. В состоянии некоторого сомнения я направился к своей комнате. "Рассматриваю ли я эти события через сильно увеличительное стекло?" думал я. Это было вполне возможно, хотя и не настолько, но я бросал очень любопытные взгляды на различные закрытые двери, мимо которых мне пришлось пройти, прежде чем добраться до своей собственной. Такая мелочь заставила бы меня захотеть попробовать их. Такая мелочь - то есть добавленная к другим вещам, которые казались мне необъяснимыми.


Я обнаружил, что моя кровать застелена и все в порядке, как для яблочного пирога. Поэтому мне ничего не оставалось, как подготовиться к выходу. С этим я справился быстро и спустился по лестнице, возможно, раньше, чем меня ожидали. В любом случае Люсетта и Уильям расстались очень внезапно, когда увидели меня, она в слезах, а он с упрямым пожатием плеч и каким-то таким словом, как это:


"Ты дурак, что берешься за такое. Поскольку это должно произойти, чем скорее, тем лучше, я говорю. Разве вы не видите, что с каждой минутой наши шансы скрыться уменьшаются?"


Это заставило меня передумать и остаться дома. Но от привычки всей жизни нелегко избавиться. Я придерживался своего первого решения.


XI МУЖЧИНЫ, ЖЕНЩИНЫ И ПРИЗРАКИ


Мистер Симсбери довольно дружелюбно поклонился мне, когда я садился в коляску. Мне было легко сказать:


"Сегодня рано утром вы под рукой. Вы спите в доме Ноллис?"


Во взгляде, которым он одарил меня, была хоть капля подозрения.


"Я живу вон там", - сказал он, указывая хлыстом через разделяющий лес на главную дорогу. "Я иду через болота к своему завтраку; моя старуха говорит, что они должны мне трехразовое питание, и я должен есть три раза".


Это было самое длинное предложение, которым он удостоил меня. Застав его в разговорчивом настроении, я приготовился быть любезным, что он, похоже, оценил, поскольку начал принюхиваться и уделять большое внимание своей лошади, которую он искусно разворачивал.


"Почему ты идешь этим путем?" Я запротестовал. "Разве это не самый длинный путь в деревню?"


"Это то, к чему я больше всего привык", - сказал он. "Но мы можем пойти другим путем, если хотите. Возможно, нам удастся взглянуть на Дикона Спира. Он вдовец, вы знаете."


Ухмылка, с которой он это сказал, была невыносимой. Я обуздал себя - но нет, я не признаю, что даже своим поведением показал, что понимаю его. Я просто выразил свое желание идти старым путем.


Он сразу подстегнул лошадь, чуть не расхохотавшись. Я начал думать, что этот человек способен практически на любой злодеяние. Однако он был вынужден внезапно остановиться. Прямо на нашем пути стояла сутулая фигура женщины. Она не двигалась, когда мы приближались, и поэтому у нас не было другого выхода, кроме как остановиться. Она не двигалась, пока голова лошади не коснулась ее плеча. Затем она встала и посмотрела на нас несколько возмущенно.


"Ты что, нас не слышал?" - Спросила я, желая завязать разговор со старой каргой, в которой я без труда узнала мать Джейн.


"Она глухая-глухая, как столб", - пробормотал мистер Симсбери. "Нет смысла кричать на нее". Его тон был резким, но я заметила, что он с большим терпением ждал, пока она, прихрамывая, уберется с дороги.


Тем временем я с большим интересом наблюдал за пожилым существом. У нее было необычное лицо или манеры. Она была седой, она была беззубой, она была изможденной, и она была согбенной, но она не была обычной или просто одной из толпы пожилых женщин, которых можно увидеть на порогах деревенских домов. В ее движениях чувствовалась сила, а во взглядах, которые она бросала на нас, когда медленно пятилась с проезжей части, чувствовалась сильная индивидуальность.


"Они говорят, что она слабоумная?" Я спросил. "На мой взгляд, она далеко не глупа".


"Прислушайтесь немного", - сказал он. "Разве ты не видишь, что она бормочет? Она все время разговаривает сама с собой ". И на самом деле ее губы шевелились.


"Я ее не слышу", - сказал я. "Заставь ее подойти ближе. Почему-то это старое создание меня интересует ".


Он сразу же поманил старуху; но с таким же успехом он мог поманить дерево, к которому она прижалась. Она не ответила ему и никак не показала, что поняла его жест. И все же ее глаза не отрывались от наших лиц.


"Ну-ну, - сказал я, - она кажется не только глухой, но и унылой. Тебе лучше ехать дальше ". Но прежде чем он успел дернуть поводья, я заметила пеннироял, растущий перед коттеджем в нескольких шагах от него, и, нетерпеливо указывая на него, воскликнула: "Если здесь нет той самой травы, которую я хотела бы взять с собой домой!" Как ты думаешь, она дала бы мне пригоршню этого, если бы я заплатил ей?"


С услужливым ворчанием он снова подъехал. "Если ты сможешь заставить ее понять", - сказал он.


Я подумал, что это того стоило. Хотя мистер Грайс изо всех сил старался сказать мне, что в этой женщине нет ничего дурного и что мне не нужно даже рассматривать ее в любых расследованиях, которые мне могут потребоваться, я вспомнил, что мистер Грайс иногда совершал ошибки именно в таких вопросах, как эти, и что Амелия Баттеруорт тогда почувствовала себя призванной исправить его. Если это могло случиться один раз, почему не дважды? В любом случае, я не собирался упускать ни малейшего шанса познакомиться с людьми, живущими в этом переулке. Разве он сам не сказал, что только таким образом мы могли надеяться найти ключ, который ускользал от всех открытых попыток найти его?


Зная, что вид денег - это самое сильное влечение, которое может быть обращено к человеку, живущему в такой крайней бедности, как эта женщина, заставляющее слепых видеть, а глухих слышать, я достал свой кошелек и показал ей серебряную монету. Она подскочила, как будто в нее выстрелили, а когда я протянул ей пистолет, жадно бросилась вперед и встала рядом с колесами, глядя вверх.


"Для вас", - указал я, сделав движение в сторону растения, которое привлекло мое внимание.


Она перевела взгляд с меня на херба и кивнула с быстрой оценкой. Казалось, в мгновение ока она осознала тот факт, что я была незнакомкой, городской леди с воспоминаниями о деревне и этом скромном растении, и поспешила к нему с той же быстротой, которую продемонстрировала, подходя к экипажу, она сорвала несколько веточек и принесла их мне, протягивая руку за деньгами.


Я никогда не видел большего рвения, и я думаю, что даже мистер Симсбери был поражен этим доказательством ее бедности или ее жадности. Я был склонен думать, что это последнее, поскольку ее дородная фигура вовсе не выглядела ни плохо откормленной, ни ухоженной. Платье на ней было из приличного ситца, а трубку, очевидно, недавно набивали, потому что я чувствовал исходящий от нее запах табака. Действительно, как я позже узнал, добрые люди Икс никогда не позволяли ей страдать. И все же ее пальцы сомкнулись на монете, как будто в ней она находила спасение своей жизни, и в ее глазах вспыхнул огонек, который заставил ее выглядеть почти молодой, хотя ей, должно быть, было полных восемьдесят.


"Как ты думаешь, что она с этим сделает?" - Спросил я мистера Симсбери, когда она отвернулась, явно опасаясь, что я могу раскаяться в своей сделке.


"Слушайте!" - был его краткий ответ. "Теперь она говорит".


Я прислушался и услышал, как эти слова слетели с ее быстро шевелящихся губ:


"Семьдесят; двадцать восемь; а теперь десять".


Жаргон; потому что я дал ей двадцать пять центов, сумму, совершенно отличную от той, которую она называла.


"Семьдесят!" Она снова повторяла цифры, на этот раз тоном почти безумного восторга. "Семьдесят; двадцать восемь; а теперь десять! Лиззи не будет удивлена! Семьдесят; двадцать - "Больше я ничего не слышал - она вбежала в свой коттедж и закрыла дверь.


"Ваал, что ты о ней теперь думаешь?" - усмехнулся мистер Симсбери, трогая свою лошадь. "Она всегда такая, повторяет цифры и бормочет о Лиззи. Лиззи была ее дочерью. Сорок лет назад она сбежала с мужчиной из Бостона, и вот уже тридцать восемь лет она лежит в могиле в Массачусетсе. Но ее мать все еще думает, что она жива и вернется. Ничто и никогда не заставит ее думать иначе. Но она безобидна, совершенно безобидна. Вам не нужно ее бояться ".


Это потому, что я оглянулся назад, я полагаю, из более чем обычного любопытства. Почему они все были так уверены, что она безвредна? Временами выражение ее лица казалось мне немного тревожным, особенно когда она брала деньги у меня из рук. Если бы я отказался от этого или хотя бы немного придержал, я думаю, она бы набросилась на меня зубами и ногтями. Я хотел бы заглянуть в ее коттедж. Мистер Грайс описал это как четыре стены и ничего больше, и действительно, оно было маленьким и самых скромных пропорций; но порхание полудюжины голубей над его карнизом доказало, что это настоящий дом и, как таковой, представляет интерес для меня, который часто способен распознать характер по привычному окружению человека.


К этому простому зданию не было никакого двора, только небольшая открытая площадка перед ним, на которой росли несколько самых обычных овощей, таких как репа, морковь и лук. В другом месте возвышался лес - огромный сосновый бор, через который проходила эта часть дороги.


Мистер Симсбери до сих пор был таким разговорчивым, что я надеялся, что он расскажет кое-какие подробности о людях и вещах, с которыми мы столкнулись, что могло бы помочь мне завязать знакомство, которое я стремился завязать. Но его болтливость закончилась этим маленьким приключением, которое я только что описал. Только после того, как мы покинули сосны и вышли на главную улицу, он соизволил ответить на какое-либо из моих предложений, и тогда это было в манере, совершенно неудовлетворительной и совершенно необщительной. Единственный раз, когда он соизволил сделать замечание, был, когда мы вышли из леса и наткнулись на маленького ребенка-калеку, выглядывающего из окна. Затем он заплакал:


"Почему, как это? Вы видите там Сью, и ее время не раньше полудня. Роб Аллерс сидит там с самого утра. Интересно, не заболел ли малыш. Допустим, я спрошу."


Поскольку это было именно то, что я бы предложила, если бы он дал мне время, я самодовольно кивнула, и мы подъехали и остановились.


Писклявый голос ребенка сразу же заговорил:


"Как поживаете, мистер Симсбери? Мама на кухне. Роб сегодня неважно себя чувствует."


Мне показалось, что в ее тоне есть нотка таинственности. Я поздоровалась с бледным маленьким созданием и спросила, часто ли Роб болел.


"Никогда, - ответила она, - за исключением того, что, как и я, он не может ходить. Но я не должен говорить об этом, говорит ма. Я бы хотел, но ...


Лицо ма, появившееся в этот момент у нее за плечом, положило конец ее невинной болтовне.


"Как поживаете, мистер Симсбери?" раздалось во второй раз из окна, но на этот раз совсем в других тонах. "Что говорил ребенок? Она так возмущена тем, что ей позволили занять место ее брата в "Уиндере", что не знает, как держать язык за зубами. Роб немного вялый, вот и все. Завтра вы увидите его на его старом месте." И она отступила, как бы в вежливом намеке на то, что мы можем ехать дальше.


Мистер Симсбери откликнулся на предложение, и через мгновение мы уже мчались по дороге. Если бы мы задержались еще на минуту, я думаю, ребенок сказал бы что-нибудь более или менее интересное для прослушивания.


Лошадь, которая до сих пор несла нас довольно быстрой рысью, теперь начала отставать, что настолько привлекло внимание мистера Симсбери, что он забыл ответить даже ворчанием более чем на половину моих вопросов. Большую часть своего времени он проводил, разглядывая задние ноги клячи, и, наконец, как раз в тот момент, когда мы увидели магазины, он обрел дар речи, чтобы объявить, что лошадь отливала подкову и что он будет вынужден пойти с ней к кузнецу.


"Хм, и сколько времени это займет?" Я спросил.


Он так долго колебался, потирая нос пальцем, что у меня возникли подозрения, и я сам бросил взгляд на лошадиную ногу. Туфля болталась. Я начал слышать, как он лязгает.


"Ваал, это может быть вопросом пары часов", - наконец протянул он. "У нас в городе нет кузнеца, а ехать туда две мили. Извините, что так получилось, мэм, но здесь, видите ли, есть всевозможные магазины, и я много раз слышала, что женщина может легко потратить два часа, торгуясь в магазинах. "


Я взглянул на две плохо обставленные витрины, на которые он указал, подумал об "Арнольде и Констебле", "Тиффани" и других нью-йоркских заведениях, которые я имел привычку посещать, и подавил свое презрение. Либо этот человек был дураком, либо играл роль в интересах Люсетты и ее семьи. Я скорее склоняюсь к последнему предположению. Если план состоял в том, чтобы не пускать меня большую часть утра, почему подкову не развязали до того, как кобыла покинула конюшню?


"Я сделал все необходимые покупки, пока был в Нью-Йорке, - сказал я, - но если вам нужно подковать лошадь, что ж, снимите ее и сделайте это. Полагаю, поблизости есть гостиная отеля, где я могу посидеть."


"О, да", - и он поспешил указать мне, где находится отель. "И это очень милое местечко, мэм. Миссис Картер, домовладелица, - милейший человек. Только вы не попытаетесь вернуться домой, мэм, пешком? Ты подождешь, пока я вернусь за тобой?"


"Вряд ли я отправлюсь рыскать по переулку потерянных людей в одиночку", - возмущенно воскликнул я. "Я бы лучше посидел в гостиной миссис Картер до ночи".


"И я бы посоветовал вам это сделать", - сказал он. "Нет смысла распускать сплетни для деревенских жителей. Им и так есть о чем поговорить ".


Не совсем понимая силу этих рассуждений, но вполне желая быть предоставленным самому себе на некоторое время, я указал на слесарную мастерскую, которую увидел неподалеку, и попросил его отвести меня туда.


Фыркнув, что я отказалась истолковать как знак неодобрения, он подвез меня к магазину и неловко помог выйти.


"Пропал ключ от багажника?" он рискнул поинтересоваться, прежде чем вернуться на свое место.


Я не счел нужным отвечать, а сразу же вошел в магазин. Он выглядел недовольным этим, но каковы бы ни были его чувства, он воздержался от любого их выражения, а вскоре сел на свое место и уехал. Я остался один на один с порядочным человеком, который представлял интересы "отмычки" в X.


Я столкнулся с некоторыми трудностями при выполнении своего поручения. Наконец я сказал:


"Мисс Ноллис, которая живет по соседству, желает, чтобы к одной из ее дверей был приделан ключ. Вы придете или пошлете человека к ней домой сегодня? Она слишком занята, чтобы разобраться во всем самой."


Мужчина, должно быть, был поражен моей внешностью, потому что с минуту с любопытством смотрел на меня. Затем он хмыкнул и сказал:


"Конечно. Что это за дверь?" Когда я ответил, он бросил на меня еще один любопытный взгляд и, казалось, испытывал неловкость, возвращаясь туда, где его помощник работал с папкой.


"Вы будете уверены, что придете вовремя, чтобы установить замок до наступления ночи?" Я сказал в своей безапелляционной манере, которая означает просто: "Я держу свои обещания и ожидаю, что вы сдержите свои".


Его "Конечно" на этот раз показалось мне немного слабее, возможно, потому, что его любопытство было возбуждено. "Вы та леди из Нью-Йорка, которая остановилась у них?" - спросил он, отступая назад, по-видимому, совершенно не удивленный моим позитивным поведением.


"Да", - сказал я, немного оттаивая; "Я мисс Баттеруорт".


Он посмотрел на меня почти так, как будто я была диковинкой.


"И вы спали там прошлой ночью?" он настаивал.


Я подумал, что лучше еще больше оттаять.


"Конечно", - сказал я. "Как ты думаешь, где бы я спал? Эти юные леди - мои друзья ".


Он рассеянно постучал по стойке маленьким ключом, который держал в руке.


"Извините меня", - сказал он, вспомнив о моем отношении к нему как к незнакомцу, - "но разве вы не испугались?"


"Боишься?" Я повторил. "Боишься в доме мисс Ноллис?"


"Зачем тогда вам нужен ключ от вашей двери?" - спросил он с легким волнением. "Здесь, в деревне, мы не запираем двери; по крайней мере, мы этого не делали".


"Я не говорила, что это моя дверь", - начала я, но, чувствуя, что это увиливание не только недостойно меня, но и то, с чем он был слишком резок, чтобы согласиться, я добавила натянуто: "Это для моей двери. Я не привык даже дома спать, когда моя комната не заперта."


"О, - пробормотал он, совершенно не убежденный, - я думал, ты, возможно, испугался. Люди почему-то боятся этого старого места, оно такое большое и похожее на привидение. Я не думаю, что вы найдете кого-нибудь в этой деревне, кто будет спать там всю ночь."


"Приятная подготовка к моему сегодняшнему отдыху", - мрачно усмехнулся я. "Опасности на дороге и призраки в доме. К счастью, я не верю в последнее ".


В жесте, который он сделал, сквозило недоверие. Он перестал стучать ключом и даже не выказывал желания присоединиться к своему помощнику. Все его мысли в тот момент, казалось, были сосредоточены на мне.


"Вы не знаете маленького Роба, - спросил он, - мальчика-калеку, который живет в начале переулка?"


"Нет", - сказал я. "Я еще ни дня не был в городе, но я хочу познакомиться с Робом и его сестрой тоже. Два калеки в одной семье вызывают у меня интерес ".


Он не сказал, почему заговорил о ребенке, но снова начал стучать ключом.


"И вы уверены, что ничего не видели?" он прошептал. "На такой пустынной дороге, как эта, может случиться много всего".


"Нет, если все так боятся входить в него, как, по вашим словам, боятся ваши жители", - парировала я.


Но он ни на йоту не уступил.


"Некоторые люди не возражают против существующих опасностей", - сказал он. "Духи..."


Но он не получил никакого поощрения в возвращении к этой теме. "Вы не верите в духов?" сказал он. "Ну, они сомнительного сорта люди, но когда честные и респектабельные люди, такие, как живут в этом городе, когда даже дети видят, что ответы ни на что, кроме фантомов, тогда я вспоминаю, что однажды сказал более мудрый человек, чем любой из нас - Но, возможно, вы не читали Шекспира, мадам?"


На мгновение сбитый с толку, но заинтересованный рассказом этого человека больше, чем требовала моя спешка, я сказал с некоторым воодушевлением, поскольку мне показалось очень нелепым, что этот деревенский механик подвергает сомнению мои знания о величайшем драматурге всех времен: "Шекспир и Библия составляют основу моего чтения". На что он слегка кивнул мне в знак извинения и поспешил сказать:


"Тогда вы понимаете, что я имею в виду - замечание Гамлета Горацио, мадам: "Есть еще кое-что" и т.д. Ваша память с готовностью подскажет вам нужные слова ".


Я выразил свое удовлетворение и полное понимание того, что он имел в виду, и, чувствуя, что за его словами кроется нечто важное, я попытался заставить его говорить более определенно.


"Мисс Нолли не выказывают страха перед своим домом", - заметила я. "Они тоже не верят в духов".


"Мисс Ноуллис - женщина с большим характером", - сказал он. "Но посмотри на Люсетту. Здесь есть лицо для тебя, для девушки, которой еще не перевалило за двадцать; и такой круглощекой девушки, какой она была когда-то! Что же теперь изменилось? Я говорю о достопримечательностях и звуках этого старого дома. Ничто другое не придало бы ей такого испуганного вида - я имею в виду, ничто из простых смертных ".


Это зашло слишком далеко. Я не мог обсуждать Люсетту с этим незнакомцем, как бы мне ни хотелось услышать, что он скажет о ней.


"Я не знаю", - возразила я, беря свою черную атласную сумку, без которой я никогда не трогаюсь с места. "Можно подумать, что ужасы переулка, в котором она живет, могут быть причиной некоторого проявления страха с ее стороны".


"Возможно", - согласился он, но без особой сердечности. "Но Люсетта никогда не говорила об этих опасностях. Люди в переулке, похоже, их не боятся. Даже дикон Спир говорит, что, отбросив злобность происходящего, он скорее наслаждается тишиной, которую дарит ему дурная репутация переулка. Я сам не понимаю этого безразличия. Я также не испытываю пристрастия к ужасным тайнам или призракам ".


"Вы не забудете ключ?" - Коротко предложила я, собираясь уходить, опасаясь, что он снова поднимет тему Люсетты.


"Нет, - сказал он, - я этого не забуду". Его тон должен был предупредить меня, что мне не стоит ожидать, что той ночью дверь будет заперта.


XII КАРЕТА-ПРИЗРАК


Призраки! Что мог иметь в виду этот парень? Если бы я надавил на него, он бы рассказал мне, но, похоже, не совсем женское дело собирать информацию таким способом, особенно когда речь идет о такой юной леди, как Люсетта. И все же, думал ли я, что когда-нибудь доведу это дело до конца, не вовлекая Люсетту? Нет. Почему же тогда я позволил своим инстинктам восторжествовать над здравым смыслом? Пусть ответят те, кто понимает работу человеческого сердца. Я просто констатирую факты.


Призраки! Почему-то это слово поразило меня, как будто каким-то образом дало довольно нежелательное подтверждение моим сомнениям. Призраки, замеченные в особняке Ноллис или в любом из домов, граничащих с этим переулком! Это было серьезное обвинение; насколько серьезным, казалось, этот человек понимал лишь наполовину. Но я поняла это в полной мере и задалась вопросом, не из-за таких сплетен, как эта, мистер Грайс убедил меня войти в дом мисс Ноллис в качестве гостя.


Я переходил улицу по направлению к отелю, предаваясь этим предположениям, и, как бы ни были сосредоточены мои мысли на них, я не мог не отметить любопытство и заинтересованность, которые мое присутствие возбуждало в простых деревенских жителях, которых неизменно можно было встретить бездельничающими в сельской таверне. Действительно, весь район казался возбужденным, и хотя я бы счел, что это унижает мое достоинство, замечая этот факт, я не мог не видеть, сколько лиц смотрело на меня из дверей магазина и из-за полузакрытых жалюзи соседних коттеджей. Ни одна молодая девушка, гордящаяся своей красотой, не смогла бы вызвать большего интереса, и это я приписал, что, без сомнения, было справедливо, не моей внешности, которая, возможно, не произвела бы впечатления примечательной на этих простых деревенских жителей, или моему платью, которое скорее богато, чем модно, но тому факту, что я был чужаком в городе и, что было более необычно, гостем мисс Нолли.


Я направлялся в отель не для того, чтобы провести пару тоскливых часов в гостиной с миссис Картер, как предлагал мистер Симсбери, а для того, чтобы получить, если возможно, транспорт, который доставил бы меня немедленно обратно в особняк Ноллисов. Но это, что было бы простым делом в большинстве городов, казалось почти невозможным в X. Домовладелец был в отъезде, и миссис Картер, которая была со мной очень откровенна, сказала мне, что было бы совершенно бесполезно просить кого-нибудь из мужчин подвезти меня по переулку. "Это нездоровое место, - сказала она, - и только у мистера Картера и полиции хватает смелости выдержать это".


Я сказал, что готов хорошо заплатить, но, похоже, для нее это не имело особого значения. "Деньги их не наймут", - сказала она, и я испытал удовлетворение, узнав, что Люсетта добилась успеха в своем плане, и что, в конце концов, мне придется просидеть утро в гостиной отеля с миссис Картер.


Это было мое первое поражение, но я был полон решимости извлечь из этого максимум пользы и, если возможно, извлечь из разговоров этой женщины такие знания, которые заставили бы меня почувствовать, что я ничего не потерял из-за своего разочарования. Она была слишком готова поговорить, и первой темой был маленький Роб.


В тот момент, когда я упомянул его имя, я понял, что начинаю тему, которая уже была хорошо обсуждена всеми жадными сплетниками в деревне.


Ее важный вид, напускная таинственность - все это были приготовления, к которым я давно привык в женщинах такого типа, и я нисколько не удивился, когда она объявила тоном, не допускающим возражений:


"О, неудивительно, что ребенок болен. При таких обстоятельствах нам было бы плохо. Он видел карету-призрак."


Карета-призрак! Так вот что имел в виду слесарь. Карета-призрак! Я слышал о любых фантомах, кроме этого. Так или иначе, идея была захватывающей, или была бы для натуры менее практичной, чем моя.


"Я не понимаю, что вы имеете в виду", - сказал я. "Какое-то суеверие этого места? Я никогда раньше не слышал о подобном появлении призраков."


"Нет, я полагаю, что нет. Он принадлежит X. Я никогда не слышал об этом за пределами этих гор. Действительно, я никогда не слышал, чтобы это видели, кроме как на одной дороге. Мне не нужно упоминать, по какой дороге, мадам. Вы можете догадаться."


Да, я мог догадываться, и это предположение заставило меня немного мрачно поджать губы.


"Расскажи мне об этом подробнее", - попросила я, наполовину смеясь. "Это должно было бы меня заинтересовать".


Она кивнула, придвинула свой стул немного ближе и порывисто начала:


"Видите ли, это очень старый город. Здесь есть не один старинный загородный дом, похожий на тот, в котором вы сейчас живете, и у него есть свои ранние традиции. Одна из них заключается в том, что старомодная карета, совершенно бесшумная, запряженная лошадьми, сквозь которые виден лунный свет, время от времени выезжает на шоссе и мчится по мрачной лесной дороге, которую мы в последние годы окрестили переулком потерянного человека. Возможно, это суеверие, но вы не найдете много семей в городе, которые верили бы в это как в факт, потому что в этом месте нет ни одного пожилого мужчины или женщины, которые либо видели это в прошлом, либо имели какого-то родственника, который видел это. Это происходит только ночью, и считается, что это предвещает какую-то катастрофу для тех, кто это видит. Дядя моего мужа умер на следующее утро после того, как машина пролетела мимо него на шоссе. К счастью, между его уходом и приходом проходят годы. По-моему, они говорят, что прошло десять лет с тех пор, как его видели в последний раз. Бедный маленький Роб! Это напугало его почти до полусмерти ".


"Мне следовало бы так думать", - воскликнула я с подобающей доверчивостью. "Но как он это увидел? Я думал, ты сказал, что это происходило только ночью."


"В полночь", - повторила она. "Но Роб, видите ли, нервный парень, и позавчера ночью он был таким беспокойным, что не мог уснуть, поэтому попросил, чтобы его высунули на окно, чтобы он остыл. Это сделала его мать, и он просидел добрых полчаса в одиночестве, любуясь лунным светом. Поскольку его мать - женщина экономная, в комнате не было зажженной свечи, поэтому он получал удовольствие от теней, которые создавали огромные деревья на большой дороге, как вдруг - вам следовало бы послушать рассказ малыша - он почувствовал, как волосы встают дыбом у него на лбу и по всему телу. застыл от ужаса, от которого его язык стал свинцовым во рту. Нечто, что днем он назвал бы лошадью и экипажем, но что при таком освещении и под влиянием охватившего его смертельного ужаса приняло искаженную форму, которая делала его непохожим ни на одну команду, к которой он привык, проезжало мимо, а не так, как если бы его везли по земле и камням дороги, - хотя впереди был водитель, водитель в странной треуголке на голове и плаще на плечах, таком, какой, как помнил малыш, был у него видели висящим в шкафу его бабушки,-но как будто это плыло вперед без звука или движения; на самом деле, команда призраков, которая, казалось, нашла свое предназначение, когда свернула на улицу потерянных людей и затерялась среди теней этой дороги с дурной репутацией ".


"Тьфу!" - таково было мое воодушевленное замечание, когда она сделала паузу, чтобы перевести дух и посмотреть, как на меня подействовала эта ужасная история. "Мечта бедного маленького мальчика! Он слышал истории об этом явлении, а остальное дорисовало его воображение ".


"Нет; извините меня, мадам, его тщательно скрывали от слушания всех этих историй. Вы могли видеть это по тому, как он рассказывал свою историю. Он с трудом верил в то, что видел сам. До тех пор, пока какой-то глупый сосед не выпалил: "Да ведь это была карета-призрак ", - он понятия не имел, что рассказывает не сон ".


Мой второй Фу! был не менее заметен, чем первый.


"Несмотря на это, он знал об этом", - настаивала я. "Только он забыл об этом факте. Сон часто возвращает нам эти утраченные воспоминания ".


"Совершенно верно, и ваше предположение очень правдоподобно, мисс Баттеруорт, и могло бы считаться правильным, если бы он был единственным человеком, видевшим это видение. Но миссис Дженкинс тоже это видела, а она женщина, которой можно верить ".


Это становилось серьезным.


"Видели это до того, как он это сделал, или после?" Я спросил. "Она живет на шоссе или где-то в переулке потерянных людей?"


"Она живет на шоссе, примерно в полумиле от участка. Она сидела со своим больным мужем и увидела это как раз в тот момент, когда оно спускалось с холма. Она сказала, что это производило шума не больше, чем проплывающее облако. Она ожидает потерять старого Рауза. Никто не мог видеть подобное и не допустить, чтобы за этим последовало какое-нибудь несчастье ".


Я отложил все это в своей голове. Вряд ли час моего ожидания оказался совершенно бесполезным.


"Видите ли, - продолжала добрая женщина, наслаждаясь чудесами, которые сослужили мне хорошую службу, - существует старая традиция, связанная с этой дорогой с каретой. Много лет назад, еще до того, как кто-либо из нас родился, а дом, в котором вы сейчас остановились, был местом сбора всей веселой молодежи графства, молодой человек приехал из Нью-Йорка, чтобы навестить мистера Ноллиса. Я не имею в виду отца или даже дедушку людей, которых вы навещаете, мэм. Он был прадедушкой Люсетты и очень благородным джентльменом, если верить сохранившимся от него фотографиям . Но моя история не имеет к нему отношения. В то время у него была дочь, вдова с потрясающей внешностью, и хотя она была старше молодого человека, о котором я упоминал, все думали, что он женится на ней, она была такой красивой и такой наследницей.


"Но он не сумел за ней поухаживать, и хотя он сам был красив и одурачил не одну девушку в городе, все думали, что он вернется таким, каким пришел, свободомыслящим холостяком, как вдруг однажды ночью из конюшни пропала карета, а его самого - компания, что привело к открытию, что дочь молодой вдовы тоже исчезла, девчонка, которой едва исполнилось пятнадцать и в которой не было и сотой доли красоты ее матери. Объяснить это могла только любовь, поскольку в те дни юные леди не катались с джентльменами по вечерам для удовольствия, и когда это дошло до ушей старого джентльмена и, что еще хуже, до ушей матери, в большом доме поднялся переполох, отголоски которого, как говорят некоторые, никогда не затихали. Хотя в большом зале, где они обычно танцевали всю ночь напролет, играли волынщики и скрипки, миссис Ноуллис, подоткнув вокруг талии белое парчовое платье, стояла, положив руку на огромную парадную дверь, ожидая лошадь, на которой она была полна решимости последовать за улетающими влюбленными. Отец, который был восьмидесятилетним мужчиной, стоял рядом с ней. Он был слишком стар, чтобы ездить верхом самостоятельно, но он не сделал ни малейшей попытки удержать ее, хотя драгоценности падали с ее волос, а луна исчезла с шоссе.


"Я верну ее обратно или умру!" - воскликнула страстная красавица, и ни одна губа не сказала "нет", потому что они увидели то, чего ни мужчина, ни женщина не могли увидеть до этого момента, что сама ее жизнь и душа были связаны с человеком, который украл ее дочь.


"Пронзительно пиликали свирели, скрипели и гудели скрипки, но самым приятным звуком для нее был стук лошадиных копыт по дороге впереди. Это была настоящая музыка, и как только она это услышала, она одарила своего отца одним страстным поцелуем и выскочила из дома. Мгновение спустя и она исчезла. Одна вспышка ее белого одеяния у ворот, затем на шоссе стало темно, и только старый отец стоял в широко распахнутой двери, ожидая, как он поклялся, что будет ждать, возвращения своей дочери.


"Она ушла не одна. За ее спиной стоял верный жених, и от него она узнала о завершении этого задания. Они ехали полтора часа; затем они набрели на часовню в горах, в которой горели необычные огни. При виде этого леди натянула поводья и чуть не упала с лошади в объятия своего лакея. - Брак! - пробормотала она. - брак! - и указала на пустую карету, стоявшую в тени раскидистого дерева. Это был их семейный экипаж. Как хорошо она это знала! Придя в себя, она направилась к двери часовни. "Я прекращу эти неосвященные обряды!"она плакала! "Я ее мать, и она не совершеннолетняя". Но лакей удержал ее за роскошное белое платье. "Смотрите!" - крикнул он, указывая на одно из окон, и она посмотрела. Мужчина, которого она любила, стоял перед алтарем вместе с ее дочерью. Он улыбался в лицо этой дочери с выражением страстной преданности. Это было как удар кинжалом в ее сердце. Прижав руки к лицу, она издала какой-то испуганный протестующий вопль; затем она бросилась к двери со словами "Стой! хватит!" - слетело с ее губ. Но верный лакей, стоявший рядом с ней, снова отвел ее назад. "Слушай!" - было его слово, и она послушалась. Священник, чью фигуру она не заметила при первом торопливом взгляде, произносил свое благословение. Она пришла слишком поздно. Молодая пара поженилась.


"Ее слуга сказал, или так гласит традиция, что, когда она поняла это, она стала спокойной, как ходячая смерть. Пробираясь в часовню, она стояла наготове в дверях, чтобы поприветствовать их, когда они выходили, и когда они увидели ее там, в ее богатом потрепанном одеянии и с блеском драгоценностей на шее, которую она даже не потрудилась прикрыть чем-то большим, чем фата с волос, жених, казалось, осознал, что натворил, и остановил невесту, которая в замешательстве бросилась бы обратно к алтарю, где ее только что сделали женой. "На колени!" - закричал он. "На колени, Амаринт! Только так мы можем просить прощения у нашей матери ". Но при этом слове, слове, которое, казалось, оттолкнуло ее на миллион миль от этих двух существ, которые всего два часа назад были радостью ее жизни, несчастная женщина вскрикнула и убежала от них. "Вперед! вперед!" - были ее прощальные слова. "Поскольку вы выбрали, вы должны соблюдать. Но пусть ни один язык больше никогда не назовет меня матерью.'


"Они нашли ее лежащей на траве снаружи. Поскольку она больше не могла держаться в седле, они посадили ее в карету, передали поводья ее преданному лакею, а сами уехали верхом. Один человек, парень, который привез их в то место, сказал, что часы на башне часовни пробили двенадцать, когда карета развернулась и начала свой быстрый путь домой. Это может быть, а может и не быть так. Мы знаем только, что его призрак всегда появляется на улице Потерянного человека за несколько минут до часа, то есть в тот самый час, когда настоящая карета возвращалась и останавливалась перед мистером Ноллис-гейт. А теперь самое худшее, мисс Баттеруорт. Когда пожилой джентльмен спустился вниз, чтобы поприветствовать беглецов, он обнаружил лакея на козлах и его дочь, сидящих в карете в полном одиночестве. Но земля на парчовых складках ее белого платья больше не была просто грязью. Она нанесла себе удар в сердце повязкой, которую носила в волосах, и это был труп, который верный негр вез той ночью по шоссе ".


Я не сентиментальная женщина, но эта история, рассказанная таким образом, вызвала у меня трепет, о котором я не знаю, поскольку я действительно сожалею, что испытала.


"Как звали эту несчастную мать?" Я спросил.


"Люсетта", - последовал неожиданный и не слишком обнадеживающий ответ.


XIII СПЛЕТНИ


Однажды упомянутое имя вызвало еще больше сплетен, но несколько иного характера.


"Сегодняшняя Люсетта не похожа на свою древнюю тезку", - заметила миссис Картер. "У нее может быть сердце, чтобы любить, но она не способна показать эту любовь каким-либо смелым поступком".


"Я не знаю об этом", - ответил я, удивленный тем, что почувствовал желание вступить в дискуссию с этой женщиной на ту самую тему, которую я только что воздержался обсуждать со слесарем. "Такие хрупкие и нервные девушки, как она, иногда приводят в замешательство. Я не думаю, что Люсетте недостает смелости ".


"Ты ее не знаешь. Я видел, как она вздрагивала при виде паука, и небеса знают, что они достаточно распространены среди разрушающихся стен, в которых она живет. Тщедушная девчонка, мисс Баттеруорт; довольно симпатичная, но слабая. Тот самый тип, который привлекает влюбленных, но не удерживает их. И все же каждый жалеет ее, ее улыбка так разбивает сердце ".


"С призраками, которые беспокоят ее, и любовником, которого нужно оплакивать, у нее наверняка есть какое-то оправдание для этого", - сказал я.


"Да, я этого не отрицаю. Но почему у нее есть любовник, которого нужно оплакивать? Он казался порядочным человеком и выходил за рамки обычного. Зачем позволять ему уйти так, как она это сделала? Даже ее сестра признает, что любила его."


"Я не знаком с обстоятельствами", - предположил я.


"Ну, в этом не так уж много сюжета. Он молодой человек из-за гор, хорошо образованный и обладающий некоторым состоянием. Я полагаю, он приехал сюда, чтобы навестить Спирс, и, увидев однажды Люсетту, прислонившуюся к калитке перед своим домом, он влюбился в нее и начал оказывать ей знаки внимания. Это было до того, как переулок получил свою нынешнюю дурную славу, но не раньше, чем один или два человека исчезли из нашей среды. Уильям - вы знаете, это ее брат - всегда стремился выдать замуж своих сестер, поэтому он не препятствовал этому, как и мисс Ноллис, но после двух или трех недель сомнительных ухаживаний молодой человек ушел, и на этом все закончилось. И еще, скажу я, очень жаль, потому что, выйдя из этого дома, Люсетта превратилась бы в другого человека. Солнечный свет и любовь необходимы большинству женщин, мисс Баттеруорт, особенно тем, кто слаб и робок."


Я подумал, что квалификация превосходная.


"Вы правы", - согласился я, - "и я хотел бы увидеть результат их расследования по делу Люсетты". Затем, пытаясь еще больше проникнуть в мысли этой женщины, а вместе с ней и в объединенный разум всей деревни, я заметил: "Молодые обычно не отказываются от таких перспектив без веских на то причин. Вы никогда не думали, что Люсеттой руководили принципы, когда она отвергала этого замечательного молодого человека?"


"Принцип? Какими принципами она могла руководствоваться, отпуская желанного мужа?"


"Возможно, она сочла этот брак нежелательным для него".


"Для него? Ну, я никогда об этом не думал. Да, она может. Известно, что они бедны, но бедность не считается в таких старых семьях, как их. Я вряд ли думаю, что на нее повлияли бы какие-либо подобные соображения. Теперь, если бы это произошло с тех пор, как переулок получил дурную славу и поднялся весь этот шум из-за исчезновения определенных людей в его окрестностях, я мог бы придать некоторый вес вашему предложению - женщины такие странные. Но это случилось давным-давно и в то время, когда о семье были высокого мнения, по крайней мере, о девочках, потому что Уильям, знаете ли, многого не добивается - слишком глуп и слишком жесток."


Уильям! Усилит ли мое предложение упоминание этого имени? Я внимательно присмотрелся к ней, но не смог обнаружить никаких изменений в ее несколько озадаченном лице.


"Мои намеки не имели отношения к исчезновениям, - сказал я. - Я думал о чем-то другом. Люсетте нездоровится."


"Ах, я знаю! Говорят, у нее какие-то проблемы с сердцем, но тогда это было неправдой. Да ведь в те дни ее щеки были как розы, а фигура такой пухленькой и хорошенькой, какую только можно увидеть среди наших деревенских красавиц. Нет, мисс Баттеруорт, она потеряла его из-за своей слабости. Она, вероятно, пришлась ему по вкусу. Было замечено, что он очень высоко держал голову, уезжая из города ".


"С тех пор он женился?" Я спросил.


"Насколько мне известно, нет, мэм".


"Значит, он любил ее", - заявила я.


Она посмотрела на меня с любопытством. Несомненно, это слово звучит немного странно в моих устах, но это не должно удерживать меня от его использования, когда, кажется, того требуют обстоятельства. Кроме того, было когда-то время - Но там я обещал не отступать.


"Вам самой следовало выйти замуж, мисс Баттеруорт", - сказала она.


Я был поражен, во-первых, ее смелостью, а во-вторых, тем, что я так мало злился на этот внезапный поворот событий в мою сторону. Но тогда женщина не хотела обидеть, скорее намеревалась сделать комплимент.


"Я очень доволен тем, какой я есть", - ответил я. "Я не болезненный и не робкий".


Она улыбнулась, посмотрела так, как будто считала, что согласиться со мной - это всего лишь обычная вежливость, и попыталась сказать об этом, но, посчитав ситуацию для себя чересчур сложной, кашлянула и благоразумно промолчала. Я пришел ей на помощь с новым вопросом:


"Были ли женщины из семьи Нолли когда-нибудь успешны в любви? Скажите, мать этих девочек - та, кого звали мисс Алтея Берроуз, - была ли счастлива ее жизнь с мужем? Мне всегда было любопытно узнать. Мы с ней были школьными товарищами."


"Вы были? Вы знали Алтею Ноуллис, когда она была девочкой? Разве она не была очаровательна, мэм? Вы когда-нибудь видели более живую девушку или ту, которая умеет завоевывать расположение? Да ведь она не могла посидеть с тобой и получаса, прежде чем тебе захотелось поделиться с ней всем, что у тебя было. Не имело значения, мужчина вы или женщина, все было одинаково. Ей достаточно было обратить на вас свои озорные, умоляющие глаза, чтобы вы сразу же превратились в дурака. И все же ее конец был печальным, мэм; слишком печальным, если вспомнить, что она умерла в самом расцвете своей красоты, одна и в чужой стране. Но я не ответил на ваш вопрос. Были ли они с судьей счастливы вместе? Я никогда не слышал об обратном, мэм. Я уверен, что он оплакивал ее достаточно искренне. Некоторые думают, что ее потеря убила его. Он пережил ее не более чем на три года."


"Дети не слишком ее жалуют, - сказал я, - но время от времени я замечаю у Люсетты выражение, которое напоминает мне о ее матери".


"Они все Нолли", - сказала она. "Даже у Уильяма есть черты, которые, будь у него чуть больше мозгов, напомнили бы вам о его дедушке, который был самым некрасивым представителем своей расы".


Я был рад, что разговор вернулся к Уильяму.


"Похоже, ему не хватает сердца, так же как и мозгов", - сказал я. "Я поражаюсь, что его сестры так хорошо с ним мирятся".


"Они ничего не могут с этим поделать. Он не из тех, кого можно одурачить. Кроме того, он владеет третьей долей в доме. Если бы они могли это продать! Но, дорогой мой, кто бы стал покупать такое старое разваливающееся заведение на дороге, куда не пускают людей, которые хоть сколько-нибудь заботятся о своей жизни, ради любви или денег? Но извините меня, мэм; я забыл, что вы живете прямо сейчас на этой самой дороге. Я уверен, что прошу тысячу извинений ".


"Я живу там в качестве гостя", - ответила я. "Я не имею ничего общего с его репутацией - разве что отваживаюсь на это".


"Смелый поступок, мэм, и тот, который может принести пользу дороге. Если вы сможете провести месяц с девочками Ноллис и в конце выйти из их дома таким же здоровым и жизнерадостным, каким вошли в него, это будет лучшим доказательством того, что там меньше опасений, чем думают некоторые люди. Я буду рад, если вы сможете это сделать, мэм, потому что мне нравятся девочки, и я был бы рад восстановить репутацию заведения ".


"Тьфу!" - был мой последний комментарий. "Легковерие города имело такое же отношение к его потере, как и они сами. Что образованные люди, которых я вижу здесь, должны верить в привидения!"


Я говорю последнее, потому что в этот момент добрая леди, вскочив, положила конец нашему разговору. Она только что увидела, как мимо окна проехала коляска.


"Это мистер Тром", - воскликнула она. "Мэм, если вы хотите вернуться домой до возвращения мистера Симсбери, вы можете сделать это с этим джентльменом. Он очень услужливый человек и живет менее чем в четверти мили от мисс Ноулли."


Я не говорила, что уже встречалась с этим джентльменом. Почему, я не знаю. Я только взял себя в руки и с некоторым внутренним волнением ждал результата расследования, которое, как я видел, она собиралась провести.


XIV Я ЗАБЫВАЮ СВОЙ ВОЗРАСТ, ИЛИ, СКОРЕЕ, ПОМНЮ ЕГО


Мистер Тром не обманул моих ожиданий. В следующий момент я увидела его, стоящего в открытом дверном проеме с самой добродушной улыбкой на губах.


"Мисс Баттеруорт, - сказал он, - я чувствую себя слишком польщенным. Если вы соблаговолите занять место в моей коляске, я буду только рад отвезти вас домой ".


Мне всегда нравились манеры сельских джентльменов. В их поведении есть лишь налет официальности, который совершенно не похож на поведение их городских братьев. Поэтому я сразу проявил любезность и без колебаний согласился на предложенное мне место.


Головы, показавшиеся в соседних окнах, предупредили нас, чтобы мы поторопились с нашим маршрутом. Мистер Тром, щелкнув кнутом, тронул лошадь, и мы с достоинством и спокойствием выехали со ступенек отеля на широкую деревенскую улицу, известную как главная дорога. Тот факт, что мистер Грайс сказал мне, что это единственный человек, которому я могу доверять, в сочетании с моим собственным превосходным знанием человеческой природы и людей, которым можно полностью доверять, доставил мне огромное удовлетворение в тот момент. Я собирался появиться в особняке Ноллис за два часа до того, как меня ожидали, и таким образом перехитрить Люсетту с помощью единственного человека, чью помощь я мог добросовестно принять.


Мы не замедлили начать разговор. Прекрасный воздух, процветающее состояние города предложили темы, на которые нам было довольно легко распространяться, и наше знакомство развивалось так естественно и непринужденно, что мы свернули за угол на улицу Потерянного человека, прежде чем я это осознал. Вход из деревни резко контрастировал с тем, который я уже пересекал. Там был всего лишь узкий проход между мрачными и чрезмерно скученными деревьями. Здесь это было постепенное превращение деревенской улицы в узкую и менее посещаемую дорогу, которая только после прохождения дома Дикона Спира приобрела тот аспект дикости, который через четверть мили углублялся в нечто положительно мрачное и отталкивающее.


Я говорю о Диконе Спире, потому что он сидел на пороге своего дома, когда мы проезжали мимо. Поскольку он жил в переулке, я не преминул обратить на него внимание, хотя осторожно и с такой сдержанностью, поскольку знание его вдовьего положения делало это мудрым и уместным.


Он не был приятным на вид человеком, по крайней мере, для меня. Его волосы были гладкими, борода ухоженной, вся его фигура в хорошем, если не сказать процветающем, состоянии, но у него было самодовольное выражение, которое я ненавижу, и он смотрел нам вслед с удивлением, которое я предпочел счесть немного дерзким. Возможно, он завидовал мистеру Трому. Если так, то у него, возможно, были веские причины для этого - не мне судить.


До сих пор я видел лишь несколько низкорослых кустарников на обочине дороги, да кое-где одинокие тополя, оживлявшие мертвый уровень по обе стороны от нас; но после того, как мы проехали мимо забора, который ограничивает земли доброго дикона, я заметил такую перемену во внешнем виде аллеи, что не мог не восхищаться естественными, а также культивируемыми красотами, которые каждое мгновение открывались передо мной.


Мистер Тром не мог скрыть своего удовольствия.


"Это мои земли", - сказал он. "Я уделял им неослабное внимание в течение многих лет. Это мое хобби, мадам. Вы не видите ни одного дерева, которое не привлекло бы моего пристального внимания. Этот сад был разбит мной, и плоды, которые он приносит - мадам, я надеюсь, вы пробудете у нас достаточно долго, чтобы попробовать редкий и сочный персик, который я привез из Франции несколько лет назад. Он обещает достичь полного совершенства в этом году, и я буду искренне рад, если вы сможете дать ему свое одобрение ".


Это была настоящая вежливость, особенно потому, что я знал, какую ценность такие люди, как он, придают каждому отдельному плоду, созревающему на их глазах под их присмотром. Выражая свою признательность за его доброту, я попытался завести другую, менее безобидную и, возможно, менее интересную лично мне тему для разговора. Из-за деревьев начали виднеться трубы его дома, а я ничего не слышал от этого человека о предмете, который должен был бы быть для меня самым интересным в данный момент. И он был единственным человеком в городе, которому я мог по-настоящему довериться , и, возможно, единственным человеком в городе, который мог дать мне достоверное объяснение причин, по которым семья, которую я посещал, была представлена в сомнительном свете не только доверчивыми жителями деревни, но и нью-йоркской полицией. Я начал с намека на карету-призрак.


"Я слышал, - сказал я, - что у этого переулка есть другие претензии на внимание, помимо тех, которые связаны с ним из-за тайн. Я слышал, что временами его посещает призрак в виде призрачной лошади и кареты."


"Да", - ответил он с кажущимся пониманием, что было очень лестно; "не лишайте лейн одной из ее почестей. В нем есть свой ночной ужас, а также свой ежедневный страх. Хотел бы я, чтобы одно было таким же нереальным, как и другое ".


"Вы ведете себя так, как будто и то, и другое для вас нереально", - сказал я. "Контраст между вашей внешностью и некоторыми другими членами лейн довольно заметен".


"Вы имеете в виду", - казалось, ему не хотелось говорить, - "я полагаю, мисс Ноулли".


Я старался относиться к предмету легкомысленно.


"За твоего юного врага, Люсетту", - с улыбкой ответила я.


Он смотрел на меня в совершенно скромной и уважительной манере, но при этих словах опустил глаза и занялся чем-то рассеянным, и все же, как мне показалось, с некоторым умыслом, снимая муху с лошадиного бока кончиком своего кнута.


"Я не признаю ее врагом", - спокойно ответил он строго модулированным тоном. "Эта девушка мне слишком нравится".


К этому времени муха была отогнана, но он не поднял глаз.


"А Уильям?" Я предложил. "Что вы думаете об Уильяме?"


Он медленно выпрямился. Он медленно опустил хлыст обратно в гнездо. Я думал, что он собирается ответить, как вдруг все его отношение изменилось, и он повернул ко мне сияющее лицо, на котором не было ничего, кроме удовольствия.


"Здесь дорога делает поворот. Через мгновение вы увидите мой дом ". И даже когда он говорил, это обрушилось на нас, и я мгновенно забыл, что только что отважился на несколько опасный вопрос.


Это было такое милое местечко, и оно так красиво и изысканно содержалось. В его увитом розами крыльце было очарование, которое можно встретить только в очень старых местах, о которых с благодарностью заботились. Высокий забор, выкрашенный в белый цвет, окружал лужайку, похожую на бархат, а сам дом, сияющий свежим слоем желтой краски, нес признаки уюта в его окнах с белыми занавесками, которые обычно не встречаются в уединенном жилище холостяка. Я обнаружил, что мои глаза с восторгом блуждают по каждой детали, и я почти покраснел, или, скорее, если бы я был на двадцать лет моложе, можно было бы подумать, что я покраснел, когда я встретился с его глазами и увидел, насколько мое удовольствие доставило ему удовольствие.


"Вы должны извинить меня, если я выражаю слишком большое восхищение тем, что вижу перед собой", - сказал я, и у меня есть все основания полагать, что это была весьма успешная попытка скрыть мое замешательство. "У меня всегда была большая склонность к упорядоченным прогулкам и аккуратно ухоженным цветочным клумбам - склонность, увы! которые я обнаружил, что не в состоянии удовлетворить ".


"Не извиняйся", - поспешил сказать он. "Вы лишь удваиваете мое собственное удовольствие, тем самым удостаивая мои жалкие усилия своим уважением. Я не жалел усилий, мадам, я не жалел усилий, чтобы сделать это место красивым, и я с гордостью могу сказать, что большая часть того, что вы видите, было сделано моими собственными руками ".


"Действительно!" Я вскрикнула от некоторого удивления, с удовлетворением задержав взгляд на вершине длинного колодца, который был одной из живописных особенностей этого места.


"Возможно, это было безумием", - заметил он, злорадно окинув взглядом бархатную лужайку и цветущие кустарники - своеобразный взгляд, который, казалось, выражал нечто большее, чем простое наслаждение обладанием, - "но я, кажется, завидовал любой наемной помощи в уходе за растениями, каждое из которых кажется мне личным другом".


"Я понимаю", - был мой несколько не баттервортианский ответ. Я действительно не совсем знал себя. "Какой контраст с унылым участком на другом конце переулка!"


Это было больше в моем обычном ключе. Казалось, он почувствовал разницу, потому что выражение его лица изменилось при моем замечании.


"О, это логово!" - воскликнул он с горечью; затем, увидев, что я выгляжу немного шокированным, он добавил, с восхитительным возвращением к своей старой манере: "Я называю логовом любое место, где не растут цветы". И, выпрыгнув из коляски, он сорвал изысканный букет гелиотропа, который протянул мне. "Я люблю солнечный свет, клумбы с розами, фонтаны и ровный газон, подобный тому, что мы видим перед собой. Но не позволяйте мне утомлять вас. Вероятно, вы достаточно долго пробыли в доме старого холостяка и теперь хотели бы проехать дальше. Я присоединюсь к вам через минуту. Как ни сомнительно, что мне скоро снова повезет и я смогу предложить вам гостеприимство, я хотел бы принести вам бокал вина - или, поскольку я вижу, как ваши глаза с тоской устремляются к моему старомодному колодцу, не хотите ли глотнуть свежей воды из ведра?"


Я заверил его, что не пью вина, от чего, как мне показалось, у него заблестели глаза, но и не балуюсь водой в такую жару, как сейчас, на что он выглядел разочарованным и несколько неохотно вернулся к багги.


Однако он просветлел, как только снова оказался рядом со мной.


"Теперь о лесах", - воскликнул он с тем, что, несомненно, было принужденным смехом.


Я подумал, что не следует пренебрегать такой возможностью.


"Вы думаете, - сказал я, - что именно в этих лесах происходят исчезновения, о которых мне рассказала мисс Ноуллис?"


Он проявил ту же нерешительность, что и раньше, когда заговорил на эту тему.


"Я думаю, чем меньше вы позволяете своему разуму зацикливаться на этом вопросе, тем лучше, - сказал он, - то есть, если вы собираетесь долго оставаться на этом переулке. Я не трачу на это больше времени, чем едва ли необходимо, иначе у меня не хватило бы мужества оставаться среди моих роз и моих фруктов. Я удивляюсь - простите меня за нескромность, - как вы могли заставить себя зайти в район с такой дурной репутацией. Вы, должно быть, очень храбрая женщина ".


"Я считал своим долгом..." - начал я. "Алтея Ноуллис была моим другом, и я чувствовал, что у меня есть долг перед ее детьми. Кроме того - "Должен ли я рассказать мистеру Трому о моем настоящем поручении в этом месте? Мистер Грайс намекнул, что пользуется доверием полиции, и если это так, то его помощь в случае необходимости может иметь для меня неоценимую ценность. И все же, если такой необходимости не возникнет, хотел бы я, чтобы этот человек знал, что Амелия Баттеруорт - нет, я бы не посвятил его в свою тайну - пока нет. Я бы только попытался понять его представление о том, на ком лежит вина, то есть, были ли у него таковые.


"Кроме того", - предложил он в качестве вежливого напоминания, подождав минуту или две, пока я продолжу.


"Я сказал "кроме того"?" таков был мой невинный ответ. "Думаю, я имел в виду, что после встречи с ними мое чувство важности этого долга возросло. Особенно Уильям производит впечатление молодого человека весьма сомнительной дружелюбности ".


На лицо мистера Трома немедленно вернулось ни к чему не обязывающее выражение.


"Я не могу найти вины Уильяма", - сказал он. "Возможно, он не самый приятный собеседник в мире, но ему нравятся фрукты - очень нравятся".


"Едва ли можно удивляться этому в соседе мистера Трома", - сказал я, наблюдая за его взглядом, который был несколько мрачно устремлен на лес деревьев, быстро смыкающийся вокруг нас.


"Возможно, нет, возможно, нет, мадам. Вид цветущей жимолости, свисающей с беседки, которая тянется вдоль моей южной стены, - отличный стимулятор вкуса, мадам, я не стану этого отрицать ".


"Но Уильям?" Я повторила, решив не оставлять тему: "Вам никогда не казалось, что он был немного равнодушен к своим сестрам?"


"Немного, мадам".


"И был немного груб со всеми, кроме своих собак?"


"Мелочь, мадам".


Такая сдержанность казалась ненужной. Я почти разозлился, но сдержался и спокойно продолжил: "Напротив, девочки, кажется, преданы ему?"


"У женщин есть эта слабость".


"И действуйте так, как если бы они сделали - чего бы они только не сделали для него?"


"Мисс Баттеруорт, я никогда не видел более любезной женщины, чем вы. Ты можешь пообещать мне одну вещь?"


Его манеры были само уважение, его улыбка была добродушной и очень заразительной. Я не мог не отреагировать на это так, как он ожидал.


"Не говорите со мной об этой семье. Для меня это болезненная тема. Люсетта - вы знаете эту девушку, и я не смогу настроить вас против нее - вбила себе в голову, что я поощряю Уильяма к интимным отношениям, которые она не одобряет. Она не хочет, чтобы он разговаривал со мной. У Уильяма развязан язык, и он иногда роняет неосторожные слова об их деяниях, которые, если бы кто-нибудь, кроме Уильяма, говорил, - Но тут я забываю одно из самых важных правил моей собственной жизни, которое заключается в том, чтобы держать свой рот от болтовни, а язык от лукавства. Влияние приятной собеседницы, мадам, иногда непреодолимо, особенно для человека, живущего в таком одиночестве, как я ".


Я счел его вину вполне простительной, но не сказал об этом, чтобы не спугнуть его откровенность.


"Я думал, между вами что-то не так", - сказал я. "Люсетта вела себя так, будто почти боялась тебя этим утром. Я думаю, она была бы рада дружбе такого хорошего соседа ".


Его лицо приняло очень мрачное выражение.


"Она боится меня, - признался он, - боится того, что я видел или могу увидеть - их бедности", - добавил он со странным акцентом. Вряд ли он рассчитывал обмануть меня.


Я не продвинулся дальше темы ни на дюйм. Я видел, что дело зашло настолько далеко, насколько позволяла осторожность в то время.


Мы достигли сердца леса и быстро приближались к дому Ноллис. Когда верхушки его огромных труб поднялись над листвой, я увидел, как внезапно изменился его облик.


"Я не знаю, почему мне так не хочется оставлять тебя здесь", - заметил он.


Мне самому перспектива возвращения в особняк Ноллисов показалась несколько непривлекательной после приятной поездки и мимолетного представления о действительно уютном доме и приятной обстановке.


"Этим утром я считал вас несколько смелой женщиной, за ходом пребывания которой здесь я бы с интересом наблюдал, но после общения в течение последних получаса я ощущаю беспокойство в вашем отношении, которое заставляет меня вдвойне желать, чтобы мисс Ноуллис не выгнала меня из своего дома. Вы уверены, что хотите снова войти в этот дом, мадам?"


Я был удивлен - действительно удивлен - проявленным им чувством. Если бы мое хорошо дисциплинированное сердце знало, как трепетать, оно, вероятно, трепетало бы тогда, но, к счастью, многолетняя сдержанность не подвела меня в этой чрезвычайной ситуации. Воспользовавшись эмоциями, которые выдали его, признавшись в своих истинных чувствах относительно опасностей, таящихся в этом доме, несмотря на то, что он пытался сдерживать свои губы, я сказал, пытаясь изобразить наивность, только чтобы быть оправданным необходимостью случая:


"Ну, я думал, вы считаете это жилище совершенно безобидным. Тебе нравятся девушки, и ты не можешь найти недостатков в Уильяме. Может ли быть так, что в этом огромном здании есть еще один жилец? Я не намекаю на призраков. Никто из нас, скорее всего, не верит в сверхъестественное."


"Мисс Баттеруорт, вы ставите меня в невыгодное положение. Я не знаю ни о каком другом обитателе, которого может вместить дом, кроме трех молодых людей, о которых вы упомянули. Если мне кажется, что я в них сомневаюсь - но я не испытываю никаких сомнений. Я боюсь любого места для вас, за которым не присматривает кто-то, заинтересованный в вашей защите. Опасность, угрожающая жителям этого переулка, настолько завуалирована. Если бы мы знали, где это скрывается, мы бы больше не называли это опасностью. Иногда мне кажется, что призраки, на которых вы ссылаетесь, не так невинны, как обычно бывают простые призраки. Но не позволяйте мне вас пугать. Не-" Как быстро изменился его голос! "Ах, Уильям, видишь, я вернул твоего гостя! Я не мог позволить ей просидеть полдень в гостиной старого Картера. Это было бы слишком даже для такой милой особы, как мисс Баттеруорт, чтобы это вынести."


Я едва осознавал, что мы были так близко от ворот, и, конечно, был удивлен, обнаружив Уильяма где-либо в пределах слышимости. То, что его появление в этот момент было каким угодно, но только не желанным, должно быть очевидно каждому. Фраза, которую он прервал, возможно, содержала самый важный совет или, по крайней мере, предупреждение, которое я не мог позволить себе потерять. Но судьба была против меня, и, будучи тем, кто с достоинством принимает неизбежное, я приготовился выйти с помощью мистера Трома.


Пучок гелиотропа, который я держал, немного мешал мне, иначе я справился бы с прыжком с уверенностью и достойным проворством. Как бы то ни было, я слегка споткнулся, что вызвало смешок Уильяма, который в тот момент казался мне более ужасным, чем любое преступление. Между тем, он не позволил делу зайти так далеко, не задав более одного вопроса.


"А где Симсбери? И почему мисс Баттеруорт решила, что должна сидеть в гостиной Картера?"


- Мистер Симсбери, - сказал я, как только смог оправиться от напряжения и смущения, вызванных моим спуском на твердую землю, - счел необходимым отвести лошадь к шурке. Как вы знаете, это работа на полдня, и я был уверен, что он и особенно вы были бы рады, если бы я согласился на любые средства, чтобы избежать такого тоскливого ожидания ".


Изданное им ворчание говорило о чем угодно, только не об удовлетворении.


"Я пойду расскажу девочкам", - сказал он. Но он не уходил, пока не увидел, как мистер Тром садится в свою коляску и медленно отъезжает.


Само собой разумеется, что все это не добавило мне симпатии к Уильяму.


КНИГА II "ЦВЕТОЧНЫЙ САЛОН"


XV ЛЮСЕТТА ОПРАВДЫВАЕТ МОИ ОЖИДАНИЯ От НЕЕ


Только когда мистер Тром уехал, я заметил в тени деревьев на противоположной стороне дороги привязанную лошадь, пустое седло которой говорило о посетителе внутри. У любых других ворот и на любой другой дороге это не показалось бы мне достойным внимания, а тем более комментариев. Но здесь, и после всего, что я услышал утром, обстоятельства были настолько неожиданными, что я не мог не показать своего удивления.


"Посетитель?" Я спросил.


"Кто-нибудь, кто хочет увидеть Люсетту".


Не успел Уильям это сказать, как я увидела, что он был в состоянии сильного возбуждения. Вероятно, он был в таком состоянии, когда мы подъехали, но мое внимание было направлено в другое место, и я этого не заметил. Однако теперь мне все стало совершенно ясно, и это не было похоже на возбуждение неудовольствия, хотя и вряд ли было похоже на радость.


"Она тебя пока не ждет", - продолжил он, когда я резко повернулся к дому, - "и если ты ее прервешь - Черт возьми, если бы я думал, что ты ее прервешь ..."


Я подумал, что пришло время преподать ему урок хороших манер.


"Мистер Ноллис, - несколько сурово вмешалась я, - я леди. Почему я должен прерывать вашу сестру или причинять ей или вам минутную боль?"


"Я не знаю", - пробормотал он. "Вы так быстро соображаете, я боялся, что вы сочтете необходимым присоединиться к ней в гостиной. Она прекрасно способна позаботиться о себе, мисс Баттеруорт, и если она этого не сделает- - Остальное потонуло в невнятных гортанных звуках.


Я не приложил никаких усилий, чтобы ответить на эту тираду. Я совершенно обычным путем направился к парадной лестнице и начал подниматься по ней, даже не оглянувшись, чтобы посмотреть, следует ли за мной по пятам этот неотесанный представитель фамилии Ноллис или нет.


Войдя в дверь, которая была открыта, я без каких-либо усилий с моей стороны наткнулся на Люсетту и ее посетителя, который оказался молодым джентльменом. Они стояли вместе посреди зала и были настолько поглощены тем, что говорили, что не видели и не слышали меня. Таким образом, я смог уловить следующие предложения, которые в какой-то момент поразили меня. Первое было произнесено ею, причем очень умоляющим тоном:


"Неделя - я прошу только неделю. Тогда, возможно, я смогу дать вам ответ, который вас удовлетворит."


Его ответ, если не по сути, то по манере, провозгласил его любовником, о котором я так недавно слышала.


"Я не могу, дорогая девочка, действительно не могу. Все мое будущее зависит от того, что я немедленно сделаю тот шаг, в котором я попросил вас присоединиться ко мне. Если я подожду неделю, моя возможность будет упущена, Люсетта. Ты знаешь меня и знаешь, как я люблю тебя. Тогда давай...


Грубая рука на моем плече отвлекла мое внимание. Уильям стоял, пригнувшись, позади меня и, когда я повернулась, прошептал мне на ухо:


"Вы должны зайти с другой стороны. Люсетта такая обидчивая, что при виде тебя у нее из головы вылетят все разумные идеи ".


Его сбивчивый шепот сделал то, чего не смогли сделать мое присутствие и отнюдь не легкие шаги. Люсетта вздрогнула и, встретившись со мной взглядом, отступила в явном замешательстве. Молодой человек поспешно последовал за ней.


"Это прощание, Люсетта?" он умолял, с прекрасным, мужественным игнорированием нашего присутствия, что вызвало мое восхищение.


Она не ответила. Ее взгляда было достаточно. Уильям, увидев это, сразу пришел в ярость и, пробежав мимо меня, выругался молодому человеку.


"Ты дурак, что отказываешься от такой глупой девчонки", - прокричал он. "Если бы я любил девушку так, как ты говоришь, что любишь Люсетту, я бы заполучил ее, даже если бы мне пришлось увозить ее силой. Она прекращала кричать, прежде чем оказывалась далеко за пределами переулка. Я знаю женщин. Пока вы их слушаете, они будут говорить и говорить; но однажды позвольте мужчине взять дело в свои руки и - - Щелчок пальцев завершил предложение. Я считал этого парня жестоким, но вряд ли настолько глупым, каким считал его до сих пор.


Однако его слова с таким же успехом могли быть произнесены в пустоту. Молодой человек, к которому он так яростно обращался, казалось, едва ли слышал его, а что касается Люсетты, она была настолько близка к бесчувственности от горя, что ей хватило мужества удержаться, чтобы не упасть к ногам своего возлюбленного.


"Люсетта, Люсетта, значит, прощай? Ты не пойдешь со мной?"


"Я не могу. Уильям, присутствующий здесь, знает, что я не могу. Я должен подождать, пока ...


Но тут ее брат так сильно схватил ее за запястье, что, боюсь, она остановилась от невыносимой боли. Как бы то ни было, она побледнела как смерть под его хваткой, и, когда он попытался произнести несколько горячих, страстных слов ей на ухо, покачала головой, но промолчала, хотя ее возлюбленный смотрел в ее глаза с последней мольбой. Хрупкая девушка соответствовала моим представлениям о ней.


Видя, что она никак не реагирует, Уильям отшвырнул ее руку от себя и повернулся ко мне.


"Это твоя вина", - кричал он. "Вы бы зашли ..."


Но при этих словах Люсетта, мгновенно придя в себя, пронзительно вскрикнула:


"Как тебе не стыдно, Уильям! Какое отношение к этому имеет мисс Баттеруорт? Ты не помогаешь мне своей грубостью. Видит Бог, мне и без этого проявления беспокойства с вашей стороны избавиться от меня было достаточно тяжело."


"Вот вам женская благодарность", - был его рычащий ответ. "Я предлагаю взять всю ответственность на свои плечи и все исправить с - с ее сестрой, и все такое, и она называет это желанием избавиться от нее. Что ж, поступайте по-своему, - прорычал он, устремляясь по коридору. - Во-первых, я с этим покончил.


Молодой человек, чья сдержанность, смешанная со странной и затяжной нежностью к этой девушке, которую он, очевидно, любил, не вполне понимая ее, с каждой минутой вызывала все большее мое восхищение, тем временем поднес ее дрожащую руку к своим губам в знак того, что было, как мы все могли видеть, последним прощанием.


В следующий момент он проходил мимо нас, отвесив мне, проходя мимо, низкий поклон, который при всей его грации не смог скрыть от меня глубокого и искреннего разочарования, с которым он покинул этот дом. Когда его фигура прошла через дверь, на мгновение заслонив солнечный свет, я почувствовал такое угнетение, какое не часто посещало мою здоровую натуру, и когда оно прошло и исчезло, что-то вроде доброго духа этого места, казалось, ушло вместе с ним, оставив на его месте сомнение, уныние и болезненное предчувствие того неизвестного, что в глазах Люсетты сделало его увольнение необходимым.


"Где Сарацин? Я заявляю, что без этой собаки я всего лишь дурак ", - кричал Уильям. "Если его придется связать в другой раз -" Но стыд не был полностью изгнан из его груди, потому что на укоризненное "Уильям!" Люсетты он смущенно опустил голову и вышел, пробормотав несколько слов, которые я был рад принять за извинение.


Я ожидал столкнуться с крушением в Люсетте, поскольку, когда этот эпизод в ее жизни закончился, она повернулась ко мне. Но я еще не знал эту девушку, чья хрупкость, казалось, заключалась главным образом в ее телосложении. Хотя она страдала гораздо больше, чем можно было предположить по тому, как она защищала меня перед своим братом, в ее подходе и твердом взгляде ее темных глаз был дух, который заверил меня, что я не могу рассчитывать на какую-либо потерю проницательности Люсетты, если мы дойдем до вопроса о тайне, которая подрывала счастье и честь этого дома.


"Я рада вас видеть", - были ее неожиданные слова. "Джентльмен, который только что ушел, был моим любовником; по крайней мере, он когда-то заявлял, что я ему очень дорога, и я была бы рада выйти за него замуж, но были причины, которые я когда-то считала самыми вескими, почему это казалось каким угодно, но не целесообразным, и поэтому я отослала его прочь. Сегодня он пришел без предупреждения, чтобы попросить меня уехать с ним, после самых поспешных церемоний, в Южную Америку, где перед ним внезапно открылась великолепная перспектива. Ты понимаешь, не так ли, что я не мог этого сделать; что было бы верхом эгоизма с моей стороны оставить Лорин - оставить Уильяма...


"Которая, кажется, только и мечтает о том, чтобы ее оставили", - вставил я, когда ее голос затих в первом проявлении смущения, которое она продемонстрировала с тех пор, как столкнулась со мной.


"Уильяма трудно понять", - был ее твердый, но спокойный ответ. "Из его разговоров вы бы сочли его угрюмым, если не сказать откровенно недобрым, но в действии-" Она не рассказала мне, каким он был в действии. Возможно, ее правдивость взяла верх над ней, или, возможно, она увидела, что теперь будет нелегко склонить меня в его пользу.


ЛОРИН


Люсетта сказала своему уходящему возлюбленному, что через неделю она, возможно, сможет (если он захочет или сможет подождать) дать ему более удовлетворительный ответ. Почему через неделю?


То, что ее колебания были вызваны простым нежеланием покидать сестру так внезапно, или то, что она пожертвовала счастьем своей жизни ради какого-то детского представления о приличиях, мне казалось маловероятным. Проявленный ею дух, ее непоколебимая позиция перед искушением, в котором была не только романтика, но и все остальное, что могло повлиять на молодую и чувствительную женщину, доказывали, на мой взгляд, существование какого-то незавершенного долга настолько требовательного и императивного характера, что она не могла даже подумать о величайших интересах своей собственной жизни, пока это единственное, что не было у нее на пути. Грубый вопрос Уильяма утром: "Что нам делать со старушкой, пока все это не закончится?" вспомнилось мне в подтверждение этой теории, заставив меня почувствовать, что я не нуждаюсь в дальнейших подтверждениях, чтобы быть совершенно уверенным, что в этом доме приближается кризис, который истощит мои силы до предела и, возможно, потребует использования свистка, который я получил от мистера Грайса и который, следуя его инструкциям, я тщательно привязал к своей шее. И все же, как я мог ассоциировать Люсетту с преступностью или мечтать о полиция в связи с безмятежной Лорин, каждый взгляд которой был упреком всему, что было фальшивым, подлым или даже обычным? Легко, мои читатели, легко, с этим великим, неповоротливым Уильямом в моей памяти. Чтобы защитить его, возможно, скрыть от мира его душевное уродство, даже такие нежные и обходительные женщины, как эти, как известно, совершали поступки, которые непредвзятому глазу и непредвзятой совести показались бы чуть ли не дьявольскими. Любовь к недостойному родственнику, или, скорее, чувство долга по отношению к своим кровным родственникам, привело к гибели многих здравомыслящих женщин, что можно увидеть в любой день в полицейских анналах.


Я вполне осознаю, что еще не облек в определенные слова подозрение, над которым я был готов работать. До этого времени это было слишком расплывчато или, скорее, носило слишком чудовищный характер, чтобы я не рассматривал другие теории, такие, например, как возможная связь старой матушки Джейн с необъяснимыми исчезновениями, которые имели место в этом переулке. Но после этого происшествия, повышение уверенности мне было почасовой получать что-то необычное и согласуется с обычного выступления бытовых был тайно происходит в одном из различных палат, что длинный коридор я была предотвращена от входа, заставил меня принять и действовать на убеждении, что эти молодые женщины занимали в стоимость в плену какой-то, на чье присутствие в доме они страшной находке.


Итак, кем мог быть этот заключенный?


Здравый смысл подсказал мне только один ответ; Глупый Руфус, мальчик, который в течение нескольких дней исчез из числа хороших людей этого, казалось бы, простодушного сообщества.


Как только эта теория утвердилась в моем сознании, я приступил к рассмотрению имеющихся в моем распоряжении средств для определения ее достоверности. Самым простым, верным, но наименее удовлетворительным для человека с моей натурой было вызвать полицию и провести тщательный обыск в доме, но это влекло за собой, в случае, если меня обманула внешность - что было возможно даже для женщины с моим опытом и разборчивостью, - скандал и поношение, которые я бы в последнюю очередь навлекла на детей Алтеи, если бы этого не потребовала справедливость по отношению к остальному миру.


Возможно, именно с учетом этого факта меня выбрали для выполнения этой обязанности вместо какого-нибудь обычного полицейского шпиона. Мистер Грайс, как я очень хорошо знала, взял за правило своей жизни никогда не рисковать репутацией какого-либо мужчины или женщины без настолько веских причин, чтобы нести с собой их собственное оправдание, и должна ли я, женщина, у которой столько же сердца, сколько у него, если не столько ума (по крайней мере, в оценке людей в целом), каким-либо преждевременное разоблачение моих подозрений, подвергнуть этих моих юных друзей унижениям, над которыми они слишком слабы и слишком бедны, чтобы подняться?


Нет, я бы предпочел еще немного довериться собственной проницательности и убедиться собственными глазами, что ситуация требовала вмешательства, которое я имел, как вы можете сказать, на конце шнура, который я носил на шее.


Люсетта не спросила меня, как получилось, что я вернулся намного раньше, чем у нее были причины ожидать меня. Неожиданный приезд ее возлюбленного, вероятно, выбил у нее из головы все прежние планы. Поэтому я дал ей самые короткие объяснения, когда мы встретились за обеденным столом. Казалось, больше ничего не требовалось, потому что девочки были еще более рассеянными, чем раньше, а Уильям вел себя как настоящий грубиян, пока предостерегающий взгляд Лорин не привел его в себя, что означало молчание.


Вторая половина дня прошла почти так же, как и предыдущий вечер. Ни одна из сестер не оставалась со мной ни на мгновение после того, как другая вошла в мое общество, и хотя чередования были менее частыми, чем в то время, их особенности были более заметными и менее естественно объяснимыми. Именно тогда, когда Лорин была со мной, я высказал предположение, которое вертелось у меня на губах с самого полудня.


"Я считаю это, - заметил я в одну из пауз нашей более чем прерывистой беседы, - одним из самых интересных домов, в которые мне когда-либо посчастливилось попасть. Вы не возражаете, если я немного поброжу, просто чтобы насладиться старинным колоритом его больших пустых комнат? Я знаю, что они в основном закрыты и, возможно, без мебели, но для такого знатока колониальной архитектуры, как я, это скорее усиливает, чем умаляет их интерес ".


"Невозможно", - собиралась сказать она, но вовремя спохватилась и заменила повелительное слово на более примирительное, хотя и столь же непреклонное.


"Мне жаль, мисс Баттеруорт, отказывать вам в этом удовольствии, но состояние комнат и неприятное волнение, в которое нас поверг неудачный визит к Люсетте джентльмена, к которому она слишком сильно привязана, делают для меня совершенно невозможным рассматривать какое-либо подобное предприятие сегодня. Возможно, завтра мне будет легче; но, если нет, будьте уверены, вы увидите каждый уголок этого дома, прежде чем окончательно покинете его ".


"Спасибо. Я запомню это. На мой вкус, старинная комната в таком освященном веками особняке, как этот, дарит наслаждение, которого не поймет тот, кто меньше знает о жизни прошлого века. Легенд, связанных с вашей большой гостиной внизу [мы сидели в моей комнате, я отказался сидеть взаперти в их унылой боковой гостиной, а она не предложила мне другого места, более веселого], достаточно само по себе, чтобы держать меня в зачарованном состоянии в течение часа. Я слышал одного из них сегодня."


"Который?"


Она говорила быстрее, чем обычно, и для нее довольно резко.


"Тезка Люсетты", - объяснил я. "Она, которая скакала всю ночь за дочерью, которая отняла у нее сердце возлюбленного.


"О, это хорошо известная история, но я думаю, миссис Картер могла оставить нам ее продолжение. Она рассказала вам что-нибудь еще?"


"Никаких других традиций этого места", - заверил я ее.


"Я рад, что она была так внимательна. Но почему- прошу прощения- она случайно наткнулась на эту историю? Мы годами не слышали, чтобы об этих инцидентах говорили ".


"Нет, с тех пор как карета-призрак пролетела по этой дороге в последний раз", - отважился я с улыбкой, которая должна была обезоружить ее от подозрений в каких-либо скрытых мотивах с моей стороны, таким образом затрагивая тему, которая могла быть ей не совсем приятна.


"Призрачная карета! Вы слышали об этом?"


Хотел бы я, чтобы это сказала Люсетта и кому я должен был ответить. Возможностей было бы гораздо больше для необдуманного проявления чувств с ее стороны и для подходящего вывода с моей.


Но это была Лорин, и она никогда не забывала себя. Так что мне пришлось довольствоваться убеждением, что ее голос звучал чуть менее отчетливо, чем обычно, и ее безмятежность была настолько ослаблена, что она смотрела в мое единственное высокое и мрачное окно, а не мне в лицо.


"Моя дорогая", - я не называл ее так раньше, хотя это слово часто срывалось с моих губ, отвечая Люсетте, - "тебе следовало пойти со мной сегодня в деревню. Тогда вам не нужно было бы спрашивать, слышал ли я о карете-призраке ".


Наконец-то расследование добралось до сути. Она выглядела довольно испуганной.


"Вы меня поражаете", - сказала она. "Что вы имеете в виду, мисс Баттеруорт? Почему мне не нужно было спрашивать?"


"Потому что вы бы услышали, как об этом шепчутся в каждом переулке и на каждом углу. Сегодня в городе об этом только и говорят. Вы должны знать почему, мисс Ноуллис."


Теперь она не смотрела в окно. Она смотрела на меня.


"Уверяю вас, - пробормотала она, - я вообще ничего не знаю. Ничто не может быть более непостижимым для меня. Объяснись, я умоляю тебя. "Карета-призрак" для меня всего лишь миф, интересный только тем, что в нем участвуют мои давно исчезнувшие предки ".


"Конечно", - согласился я. "Никто в здравом уме не мог бы рассматривать это в каком-либо другом свете. Но жители деревни будут говорить, и они говорят - вы скоро узнаете что, если я не скажу вам сам, - что оно прошло по переулку во вторник вечером ".


"Вечер вторника!" К ней вернулось самообладание, но не настолько полностью, а только потому, что ее голос слегка дрожал. "Это было до того, как ты пришел. Надеюсь, это не было предзнаменованием ".


Я был не в настроении для шуток.


"Говорят, что прохождение этого видения означает несчастье для тех, кто его видит. Поэтому я, очевидно, освобожден. Но ты - ты это видел? Мне просто любопытно узнать, видно ли это тем, кто живет в переулке. Это должно было случиться здесь. Вам посчастливилось проснуться в тот момент и увидеть это призрачное явление?"


Она вздрогнула. Я не ошибся, полагая, что увидел этот признак эмоций, потому что я очень внимательно наблюдал за ней, и движение было безошибочным.


"Я никогда в жизни не видела ничего призрачного", - сказала она. "Я совсем не суеверен".


Если бы я был злым или если бы я счел разумным прижать ее слишком близко, я мог бы поинтересоваться, почему она выглядела такой бледной и так заметно дрожала.


Но моя природная доброта вкупе с инстинктом осторожности удержали меня, и я только заметил:


"Вот вы и разумны, мисс Ноуллис, вдвойне разумны как обитательница этого дома, который, как любезно сообщила мне миссис Картер, многие считают населенным привидениями".


Поджатые губы мисс Ноуллис не предвещали миссис Картер ничего хорошего.


"Теперь я только хотел бы, чтобы это было так", - сухо рассмеялся я. "Я бы действительно хотел встретиться с призраком, скажем, в вашей большой гостиной, в которую мне запрещено входить".


"Вам это не запрещено", - поспешно ответила она. "Вы можете исследовать его сейчас, если вы позволите мне сопровождать вас; но вы не встретите никаких призраков. Время неподходящее."


Ошеломленный ее внезапной любезностью, я на мгновение заколебался. Стоило ли мне обыскивать комнату, в которую она разрешила мне войти? Нет, и все же любая информация, которую можно было бы получить в отношении этого дома, могла бы пригодиться мне или мистеру Грайсу. Я решил воспользоваться ее предложением, предварительно задав ей еще один вопрос.


"Вы бы предпочли, чтобы я ночью прокрался по этим коридорам и осмелился проникнуть в их темные закоулки в то время, когда призраки должны ходить по коридорам, по которым они когда-то порхали в счастливом сознании?"


"Вряд ли". Она приложила максимум усилий, чтобы сохранить шутливость, но ее беспокойство и страх были очевидны. "Думаю, мне лучше отдать вам ключи сейчас, чем подвергать вас сквознякам и леденящим душу неудобствам этого старого места в полночь".


Я поднялся с видом нетерпеливого предвкушения.


"Я поймаю тебя на слове", - сказал я. "Ключи, моя дорогая. Я собираюсь впервые в жизни посетить комнату с привидениями ".


Я не думаю, что она была обманута этим наигранным воодушевлением. Возможно, это было слишком не вяжется с моими обычными манерами, но она не выказала ни малейшего признака удивления и, в свою очередь, поднялась с видом, наводящим на мысль об облегчении.


"Извините, если я опережу вас", - взмолилась она. "Я встречу вас в начале коридора с ключами".


Я надеялся, что она задержится с их получением достаточно надолго, чтобы позволить мне прогуляться по парадному холлу до выхода в коридор, в который я так стремился попасть. Но проявленная мной прыткость, казалось, произвела на нее соответствующий эффект, поскольку она почти пролетела по коридору передо мной и вернулась ко мне прежде, чем я смог сделать шаг в желанном направлении.


"Они приведут вас в любую комнату на втором этаже", - сказала она. "Вы столкнетесь с пылью и отвращением Люсетты, пауками, но за них я не стану извиняться. Нельзя ожидать, что девушки, которые не могут обеспечить комфорт в тех немногих комнатах, которыми они пользуются, будут содержать в порядке большие и заброшенные квартиры предыдущего поколения ".


"Я ненавижу грязь и презираю пауков", - последовал мой сухой ответ, - "но я готов отважиться и на то, и на другое ради удовольствия удовлетворить свою любовь к антиквариату". После чего она вручила мне ключи со спокойной улыбкой, в которой не было элемента грусти.


"Я буду здесь, когда ты вернешься", - сказала она, перегибаясь через перила, чтобы поговорить со мной, когда я делал свои первые шаги вниз. "Я хотел бы услышать, вознаградили ли вас за ваши хлопоты".


Я поблагодарил ее и продолжил свой путь, несколько сомневаясь, что, поступая так, я наилучшим образом использую свои возможности.


XVII ЦВЕТОЧНЫЙ САЛОН


Нижний зал не совсем соответствовал тому, что был наверху. Он был больше и благодаря своей связи с входной дверью имел форму буквы Т - то есть для поверхностного наблюдателя, который не был знаком с размерами дома и не имел возможности заметить, что в конце верхнего холла, образующего эту букву Т, были две внушительные двери, обычно закрытые, за исключением времени приема пищи, когда левая дверь распахивалась, открывая длинный и мрачный коридор, похожий на те, что наверху. На полпути по этому коридору находилась столовая, в которую меня водили уже три раза.


Тот, что справа, я не сомневался, вел в большую гостиную или танцевальный зал, который я собирался осмотреть.


Пройдя сначала в переднюю часть дома, куда из открытой двери гостиной проникал слабый свет, я осмотрел ключи и прочитал, что было написано на нескольких прикрепленных к ним бирках. Всего их было семь, и некоторые из них носили такие названия, как это: "Голубая комната", "Библиотека", "Цветочная гостиная", "Шкаф-раковина", "Темная гостиная" - все это наводило на размышления и для такого антиквара, как я, было самым заманчивым.


Но именно на ключе с пометкой "А" я впервые обратил свое внимание. Мне сказали, что он открывает большую дверь в конце верхнего холла, и когда я попробовал с ним, я обнаружил, что он легко, хотя и с некоторым скрежетом, открывается в замке, освобождая огромные двери, которые в следующий момент распахнулись внутрь с рычащим звуком, который мог бы испугать нервного человека, наполненного легендами этого места.


Но во мне пробудилась единственная эмоция - отвращение к тошнотворному характеру воздуха, который мгновенно окутал меня. Если бы я хотел получить какие-либо дополнительные доказательства, кроме предупреждения, данного мне состоянием петель, о том, что нога человека в последнее время не вторгалась в эти пределы, я бы получил их в затхлой атмосфере и запахе пыли, которые встретили меня на пороге. Ни человеческое дыхание, ни солнечный луч на улице, казалось, годами не нарушали его мрачной тишины, и когда я двинулся, как я сделал сейчас, чтобы открыть одно из окон, которые я смутно различал справа от себя, я почувствовал такое движение чего-то зловонного среди гниющих лохмотьев ковра, по которому я спотыкался, что мне пришлось призвать на помощь сильные стороны моего характера, чтобы не отступить из места, столь подверженного гниению и населяющим его существам.


"В каком положении, - подумала я, - оказалась Амелия Баттеруорт!" и подумала, смогу ли я когда-нибудь снова надеть шелковое платье по три доллара за ярд, в которое меня тогда закутали. О своих ботинках я не заботился. Разумеется, они были испорчены.


Я благополучно добрался до окна, но не смог его открыть; как и сдвинуть соседнее. Всего их было шестнадцать, по крайней мере, так я впоследствии выяснил, и только дойдя до последнего (видите ли, я очень настойчив), мне удалось ослабить засов, удерживающий внутренний затвор на месте. После этого я смог поднять окно и, возможно, впервые за многие годы впустить луч света в эту заброшенную квартиру.


Результат был разочаровывающим. Моим глазам предстали заплесневелые стены, изъеденные червями драпировки, два очень древних и причудливых камина, и ничего больше. Комната была абсолютно пуста. В течение нескольких минут я позволил своим глазам блуждать по огромному прямоугольному пространству, в котором когда-то происходило так много любопытного, а затем, со смутным чувством поражения, перевел взгляд наружу, желая увидеть, какой вид открывается из окна, которое я открыл. К моему изумлению, я увидел перед собой высокую стену, в которой кое-где были окна, все плотно зарешеченный и закрытый, пока, внимательно осмотревшись вокруг, я не понял, что смотрю на другое крыло здания, и что между этими крыльями простирался двор, такой узкий и длинный, что он придавал зданию форму, как я уже говорил, буквы U. Унылая перспектива, напоминающая вид из тюрьмы, но в ней был свой интерес, потому что во дворе подо мной, кирпичный тротуар которого был наполовину скрыт травой, я заметил Уильяма в позе, настолько отличающейся от всех, которые я видел у него до сих пор, что мне было трудно объяснить это, пока я не заметил собачьи челюсти, торчащие из-под его рук, а затем я понял, что он обнимает Сарацина.


Собака была привязана, но комфорт, который, казалось, испытывал Уильям при одном только физическом контакте со своей грубой кожей, стоил того, чтобы на это посмотреть. Это заставило меня на мгновение задуматься.


Я терпеть не могу собак, и мне становится жутко видеть, как их ласкают, но мне импонирует искренность чувств, и никто не мог наблюдать за Уильямом Ноллизом с его собаками, не увидев, что он действительно любил этих животных. Таким образом, за один день я увидел лучшие и худшие стороны этого человека. Но подождите! Видел ли я худшее? Я не был так уверен, что у меня есть.


Он не заметил моего подглядывания, за что я был должным образом благодарен, и после очередного бесплодного осмотра окон в стене передо мной я отступил и приготовился покинуть это место. Это было отнюдь не приятное занятие. Теперь я мог видеть то, что раньше только чувствовал, и для того, чтобы пересечь пространство передо мной среди жуков и пауков, требовалась решимость необычного характера. Я был рад, когда добрался до огромных дверей, и более чем рад, когда они закрылись за мной.


"Вот и все для комнаты А", - подумал я.


Следующая по перспективности квартира находилась в том же коридоре, что и столовая. Это называлось "Темная гостиная". Войдя в него, я обнаружил, что там действительно темно, но не из-за недостатка света, а потому, что все драпировки были мрачно-красными, а мебель - из самого черного эбенового дерева. Поскольку это помещение в основном состояло из полок и шкафов, расположенных вдоль трех из четырех стен, эффект был действительно мрачным и полностью оправдывал название, которое получила комната. Однако я задержался в нем дольше, чем в большой гостиной, главным образом потому, что на полках стояли книги.


Если бы мне предложили что-нибудь получше, я, возможно, не стал бы продолжать свои исследования, но, не видя, как именно я мог бы провести время с большей пользой, я выбрал другой ключ и начал искать Цветочную гостиную. Я нашел его за столовой, в том же холле, что и Темная гостиная.


Как я и ожидал, судя по названию, это было самое яркое и жизнерадостное место, которое я когда-либо находил во всем доме. Воздух в нем был даже приятным, как будто солнечный свет и ветерок не были полностью закрыты для него, но стоило мне взглянуть на его стены, расписанные цветами, и красивую мебель, как я почувствовал угнетение, которое трудно объяснить. Что-то было не так в этой комнате. Я не суеверен и не верю в предчувствия, но однажды убежденный в чем-то, я никогда не ошибался относительно его сути. Что-то было не так в этой комнате - что, это была моя работа, чтобы выяснить.


Впустив больше света, я внимательнее рассмотрел объекты, которые до сих пор видел, но смутно. Их было много, и они были несколько противоречивы по характеру. Пол был голым - первый голый этаж, на который я попала, - но шторы на окнах, обитые ситцем диваны, придвинутые к столам, заваленным книгами и другими предметами комфорта и роскоши, говорили о том, что это обычное, если не повседневное место.


Слабый запах табака подсказал мне, в чьем пользовании, и с той минуты, как я понял, что это святилище Уильяма, мое любопытство стало безграничным, и я не пренебрегал ничем, что могло бы привлечь самого проницательного детектива в отряде мистера Грайса. Там было несколько вещей, которые следовало отметить: во-первых, этот неуклюжий неотесанный мужчина читал, но только по одной теме - вивисекция; во-вторых, он был не просто читателем, потому что в ящиках, сваленных в кучу на столах вокруг меня и в одном углу, были инструменты - от этого меня немного затошнило, но я упорно обыскивал все углы - стеклянную витрину с определенными ужасами внутри, которые я позаботился отметить, но которые мне нет необходимости описывать. Другой угол был загроможден шкафом, который выделялся в комнате таким образом, чтобы убедить меня, что он был встроен после того, как комната была отделана иным образом. Когда я подошел, чтобы осмотреть дверь, которая, как мне показалось, была не совсем закрыта, я заметил на полу у своих ног огромное пятно цвета. Это было худшее, с чем я когда-либо сталкивался, и хотя я не чувствовал себя вполне оправданным, давая этому название, я не мог не испытывать некоторого сожаления по поводу изъеденных червями тряпок в гостиной, которые, в конце концов, удобнее под ногами, чем голые доски с такими наводящими на размышления отметинами, как эти.


Дверь в чулан была, как я и ожидал, слегка приоткрыта, за что я был глубоко благодарен, ибо, списывай это на воспитание или естественное признание прав других людей, мне было бы труднее всего повернуть ручку дверцы чулана, осмотреть который мне не предложили.


Но, обнаружив, что он открыт, я слегка потянул за него и обнаружил - ну, это было неожиданностью, гораздо большей, чем вид скелета, - что весь интерьер был занят маленькой винтовой лестницей, какую можно найти в публичных библиотеках, где книги сложены ярусами. Он тянулся от пола до потолка, и, несмотря на темноту, мне показалось, что я различил очертания люка, с помощью которого устанавливалась связь с комнатой наверху. Желая убедиться в этом, я посоветовался сам с собой относительно того, что сделал бы детектив на моем месте. Ответ пришел достаточно легко: "Поднимитесь по лестнице и сами убедитесь, есть ли там замок". Но моя деликатность или - должен ли я признать это хоть раз?- инстинкт робости- казалось, сдерживал меня, пока воспоминание о саркастическом взгляде мистера Грайса, который я видел в честь менее значительных событий, чем это, не заставило меня нервничать, и я ступил на лестницу, по которой в последний раз ступал - кто, должен ли я сказать? Уильям? Будем надеяться, что Уильямом, и только Уильямом.


Будучи высоким, мне пришлось подняться всего на несколько ступенек, прежде чем я достиг потолка. Остановившись перевести дух, поскольку воздух был спертым, а лестница крутой, я протянул руку и нащупал петлю или застежку, с которыми у меня были все основания ожидать столкнуться. Я нашел его почти сразу и, убедившись, что от комнаты наверху меня отделяет только доска, я попробовал эту доску пальцем и был поражен, почувствовав, что она поддается. Поскольку это было совершенно неожиданным открытием, я отступил назад и спросил себя, разумно ли было бы довести дело до того, чтобы открыть эту дверь, и едва решил этот вопрос в своем уме, когда звук голоса, перешедший в успокаивающее бормотание, выявил тот факт, что комната наверху не была пустой, и что я совершил бы серьезную неосторожность, таким образом подделав способ входа, возможно, под самым взглядом говорящего.


Если бы голос, который я услышал, был всем, что дошло до моих ушей, я, возможно, после минутного колебания отважился бы вызвать неудовольствие мисс Ноуллис попыткой, которая сразу убедила бы меня в правильности подозрений, от которых стыла моя кровь, пока я стоял там, но другой голос - тяжелый и угрожающий голос Уильяма - ворвался в этот шепот, и я знал, что если бы я пробудил в нем хотя бы малейшее подозрение в моем в противном случае мне пришлось бы опасаться гнева, который, возможно, не знал бы, где остановиться.


Поэтому я передохнул от дальнейших усилий в этом направлении и, опасаясь, что он может придумать какое-нибудь поручение, которое само приведет его к люку, я начал отступление, которое замедлил только из желания не производить шума. Мне это удалось так же хорошо, как если бы мои ноги были обуты в бархат, а платье сшито из шерсти, а не из шуршащего шелка, и когда я снова обнаружила, что стою в центре Цветочной гостиной, дверца шкафа закрыта, и никаких следов моей недавней попытки выведать эту семейную тайну не осталось, я испустила глубокий вздох облегчения, который был всего лишь символом моей искренней благодарности.


Я не собирался долго оставаться в этом месте дурных намеков, но, заметив уголок книги, торчащий из-под подушки в одной из гостиных, мне стало любопытно, похожа ли она на другие, с которыми я имел дело. Достав его, я бросил на него один взгляд.


Мне не нужно рассказывать, что это было, но, пробежав глазами страницы, я с содроганием положил его обратно. Если в моей груди оставались какие-то сомнения в том, что Уильям был одним из тех монстров, которые удовлетворяют свои болезненные пристрастия экспериментами над слабыми и беззащитными, они были рассеяны тем, что я только что увидела в этой книге.


Однако я не сразу покинул комнату. Поскольку было чрезвычайно важно, чтобы я мог определить, в какой из многочисленных квартир этажом выше содержался предполагаемый заключенный, я поискал способ сделать это, вспомнив расположение комнаты, в которой я тогда находился. Поскольку это можно было сделать, только прикрепив к окну какой-нибудь знак, который можно было узнать снаружи, я подумал, во-первых, просунуть кончик моего носового платка через одну из планок наружных жалюзи; во-вторых, просто оставить одну из этих штор приоткрытой; и, наконец, отколоть кусочек перочинным ножом, который я всегда ношу с собой вместе с бесчисленными другими мелочами в сумке, которую я неизменно ношу на боку. (Я считаю, что мода ничего не значит против удобства.)


Последнее показалось мне гораздо лучшим решением. Можно было обнаружить и вытащить носовой платок, можно было закрыть открытую штору, но щепку, однажды отделившуюся от дерева створки, ничто не могло заменить или даже прикрыть, не привлекая внимания.


Достав свой нож, я взглянул на дверь, ведущую в холл, и обнаружил, что она все еще закрыта, а за ней все тихо. Затем я осмотрел кустарники во дворе снаружи и, не заметив ничего, что могло бы меня потревожить, отрезал кусочек от одного из внешних краев планок, а затем аккуратно закрыл жалюзи и окно.


Я переступал порог, когда услышал быстрые шаги в холле. Мисс Ноуллис спешила по коридору в мою сторону.


"О, мисс Баттеруорт, - воскликнула она, бросив быстрый взгляд в комнату, которую я покидала, - это логово Уильяма, единственное место, куда он никогда не разрешает никому из нас входить. Я не знаю, как ключ оказался на веревочке. Раньше такого не было, и я боюсь, что он никогда меня не простит ".


"Ему никогда не нужно знать, что я стала жертвой такой ошибки", - сказала я. "Мои ноги не оставляют следов, а поскольку я не пользуюсь духами, он никогда не заподозрит, что я наслаждалась видом этих старомодных стен и старинных шкафов".


"Планки жалюзи немного приоткрыты", - заметила она, ее глаза искали на моем лице какой-то признак, которого, я уверен, она там не обнаружила. "Были ли они такими, когда вы вошли?"


"Я так не думаю; было очень темно. Должен ли я поместить их так, как я их нашел?"


"Нет. Он не заметит." И она поторопила меня выйти, все еще глядя на меня затаив дыхание, как будто наполовину сомневалась в моем самообладании.


"Ну же, Амелия, - теперь я шептала в назидание самой себе, - пришло время напрячься. Покажите этой молодой женщине, которая не намного отстает от вас в самообладании, некоторые из более легких сторон вашего характера. Очаруй ее, Амелия, очаруй ее, или ты можешь пожалеть об этом вторжении в семейные тайны больше, чем тебе хотелось бы признать в настоящий момент ".


Задача некоторой сложности, но я радуюсь трудным задачам, и не прошло и получаса, как я с удовлетворением увидел, что мисс Ноуллис полностью вернулась в то состояние безмятежной меланхолии, которое было естественным выражением ее спокойной, но несчастной натуры.


Мы посетили стеклянный шкаф, Голубую гостиную и еще одну комнату, особенности которой я забыл. Напуганная тем, что бросила меня на произвол судьбы, она не отходила от меня ни на мгновение, и когда, вполне удовлетворив мое любопытство, я намекнул, что короткий сон в моей собственной комнате позволил бы мне отдохнуть вечером, она проводила меня до двери моей квартиры.


"Слесарь, которого я видел сегодня утром, не сдержал своего слова", - заметил я, когда она отворачивалась.


"Никто из здешних торговцев этим не занимается", - был ее холодный ответ. "Я перестал ожидать, что на мои желания будут обращать хоть какое-то внимание".


"Хм", - подумал я. "Еще одно приятное признание. Амелия Баттерворт, это был не самый веселый день."


XVIII ВТОРАЯ НОЧЬ


Не могу сказать, что я предвкушал эту ночь с какими-то очень радостными предвкушениями. Поскольку слесарь не явился на встречу, у меня, вероятно, было не больше защиты от вторжения, чем прошлой ночью, и хотя я не могу сказать, что особенно опасался нежелательного проникновения в мою квартиру, я отправился бы спать с большим чувством удовлетворения, если бы в замке был ключ и я повернул его своей рукой с моей стороны двери.


Атмосфера уныния, которая воцарилась в доме после вечерней трапезы, казалась предупреждением о чем-то странном и зловещем, ожидающем нас. Это было настолько заметно, что многие на моем месте еще больше обеспокоили бы этих девушек каким-нибудь намеком на этот факт. Но это была не та роль, которую я намеревался сыграть в этот кризис. Я вспомнил, что сказал мистер Грайс о том, как завоевать их доверие, и хотя смятение, царившее в голове Люсетты, и рассеянность, заметная даже у осторожной мисс Ноуллис, заставили меня ожидать кульминации каким-то образом перед тем, как ночь закончилась, я не только скрыл свое признание этого факта, но и сумел произвести на них достаточное впечатление тем удовлетворением, которое доставляли мне мои собственные мелкие занятия (я никогда не бездельничаю даже в домах других людей), чтобы они избавили меня от назойливых визитов поочередно, которые, в их нынешнем настроении и моем, мало что сулили в плане углубления знаний об их целях и много в плане отвлечения внимания и потери самообладания, на которое я рассчитывал для успешного выхода из положения. о возможных трудностях этой ночи.


Будь я женщиной обычного мужества, я бы трижды предупредительно свистнула в свой свисток, прежде чем задуть свечу, но, хотя я, надеюсь, не лишена многих прекрасных женских качеств, которые связывают меня с моим полом, у меня очень мало слабостей этого пола и нет его инстинктивной зависимости от других, которая заставляет его так часто пренебрегать собственными ресурсами. Пока я не увижу веских причин для вызова полиции, я предложил хранить благоразумное молчание, поскольку в их глазах читалась преждевременная тревога, как я знал из многих бесед с мистером Грайс, единственное, что наводит на мысль о робком и неопытном уме.


В десять Ханна принесла мне чашку восхитительного чая, от которого в одиннадцать меня сильно клонило в сон, но я стряхнула с себя эту слабость и приступила к своему ночному дежурству в состоянии сурового самообладания, которое, я искренне верю, вызвало бы восхищение мистера Грайса, если бы это соответствовало правилам приличия, если бы он это увидел. Действительно, сама серьезность события была такова, что я не смог бы дрогнуть, если бы захотел, каждый нерв и способность были напряжены до предела, чтобы извлечь максимум пользы из каждого звука, который мог раздаться в сейчас тихом и предусмотрительно затемненном доме.


Я намеренно не придвинул кровать к двери своей комнаты, как сделал прошлой ночью, стремясь оказаться в состоянии переступить ее порог при малейшей тревоге. Я был уверен, что это произойдет, потому что Ханна, выходя из моей комнаты, постаралась сказать, бессознательно подражая тому, что заметила мисс Ноуллис накануне вечером:


"Не позволяйте никаким странным звукам, которые вы можете услышать, беспокоить вас, мисс Баттеруорт. В этом доме нет ничего, что могло бы причинить тебе боль; совсем ничего ". Предостережение, которое, я уверен, ее юные любовницы не позволили бы ей произнести, если бы были осведомлены о ее намерении.


Но, хотя я находился в состоянии напряженного ожидания и прислушивался, как я предполагал, со всеми сотрудниками, насторожившись, звуки, которые я уловил, задерживались так долго, что через час или два я начал необъяснимо клевать носом в своем кресле, и, прежде чем я осознал это, я заснул со свистком в руке и ногами, прижатыми к панелям двери, которую я поставил себя охранять. Насколько глубоким был этот сон или как долго я предавался ему, я могу судить только по эмоциональному состоянию, в котором я оказался, когда внезапно проснулся. Я сидел неподвижно, но мое обычно спокойное тело сотрясала сильная дрожь, и мне было трудно пошевелиться, а тем более заговорить. Кто-то или что-то было у моей двери.


Еще мгновение, и моя могучая натура заявила бы о себе, но прежде чем это могло произойти, крадущиеся шаги приблизились, и я услышал тихое, почти бесшумное вставление ключа в замок и быстрый поворот, который сделал меня пленником.


Это, учитывая вызванное этим возмущение, быстро привело меня в себя. Значит, у двери все-таки был ключ, и именно для этого он и предназначался. Быстро поднявшись на ноги, я выкрикнула имена Лорин, Люсетты и Уильяма, но не получила никакого другого ответа, кроме быстрого топота ног по коридору. Затем я нащупал свисток, который каким-то образом выскользнул у меня из рук, но не смог найти его в темноте, а когда я отправился на поиски спичек, чтобы снова зажечь свечу, которую оставил на столе неподалеку, я никак не мог добиться успеха в разжигающий огонь, так что вскоре я имел удовольствие оказаться запертым в своей комнате, без средств связи с внешним миром и без света, который мог бы сделать ситуацию терпимой. Это обернулось против меня с удвоенной силой и таким образом, что я не мог объяснить. Я мог понять, почему они заперли меня в комнате и почему не вняли моему возмущенному призыву, но я не мог понять, как пропал мой свисток, или почему спички, которых в сейфе было в достаточном количестве, все без исключения отказались выполнять свою функцию.


По этим пунктам я почувствовал необходимость прийти к какому-то выводу, прежде чем приступить к поиску выхода из своих затруднений. Итак, опустившись на колени перед креслом, в котором я сидел, я начал тихие поиски мелкого предмета, от которого, тем не менее, зависела, возможно, не моя безопасность, а все шансы на успех в предприятии, которое с каждым мгновением становилось все серьезнее. Я не нашел его, но я нашел, куда он делся. В полу возле двери моя рука наткнулась на дыру, которую в начале вечер, но который, как я теперь отчетливо помню, я отодвинул ногами, когда занимал там свое место. Это отверстие было небольшим, но таким глубоким, что моя рука не смогла дотянуться до его дна; и в это отверстие по какой-то причудливой случайности проскользнул маленький свисток, который я так неосмотрительно взял в руку. Разгадать тайну спичек было не так-то просто; поэтому я оставил это после минутного нерешительного раздумья и снова собрал все силы, чтобы прислушаться, как вдруг откуда-то из дома без малейшего предупреждения раздался крик, такой дикий и неземной, что я в ужасе вздрогнул и какое-то мгновение не мог сказать, был ли я во власти какого-то страшного сна или еще более страшной реальности.


Топот ног вдалеке и невольный гул голосов вскоре, однако, удовлетворили меня на этот счет, и, собрав все силы, которыми я обладал, я прислушался к возобновлению крика, от которого у меня все еще леденела кровь. Но никто не пришел, и вскоре все стихло, как будто не раздалось ни звука, потревожившего полночь, хотя каждая клеточка моего тела говорила мне, что событие, которого я боялся - событие, о характере которого я едва осмеливался упоминать даже самому себе, - произошло, и что я, посланный туда, чтобы предотвратить это, был не только пленником в своей комнате, но и пленником из-за моей собственной глупости и чрезмерной любви к чаю.


Гнев, с которым я размышляла над этим фактом, и раскаяние, которое я испытывала из-за последствий, постигших невинную жертву, чей крик я только что услышала, заставили меня по-настоящему очнуться, и после безуспешных усилий, чтобы мой голос был услышан из окна, я призвала на помощь свою обычную философию и решила, что, поскольку случилось худшее и я, заключенная, должна ждать событий, как любая другая слабая и беззащитная женщина, я могла бы также сделать это с спокойствие и, по крайней мере, таким образом, чтобы заслужить мое собственное одобрение. Одураченный Уильямом и его сестрами, я бы не стал жертвой собственных страхов или даже собственных сожалений.


Следствием стало возрождение невозмутимости и мягкое размышление над единственным событием дня, которое не вызвало сожалений. Поездка с мистером Тромом и знакомство, к которому она привела, были темами, на которых я мог с большим успокаивающим эффектом отдыхать в течение утомительных часов, растянувшихся между мной и рассветом. Следовательно, я подумал о мистере Троме.


То ли почти гробовая тишина, воцарившаяся в доме, то ли успокаивающий характер моих размышлений, неумолимо привязанных к выбранной мною теме, подействовали на меня как снотворное, я не могу сказать, но, как бы мне ни было неприятно это признавать, чувствуя уверенность, что вы ожидаете услышать, я не давал себе уснуть всю ту ночь, я незаметно перешел от повышенной бдительности к легкому безразличию к окружающему, а от этого к смутным снам, в которых клумбы с лилиями а шпалеры, увитые розами, странным образом переплетались с узкими винтовыми лестницами, вершины которых заканчивались раскачивающиеся ветви огромных деревьев; и так, в тишину и небытие, которые были нарушены только стуком в мою дверь и веселым:


"Восемь часов, мэм. Юные леди ждут."


Я вскочил, буквально вскочил со стула. Такой вызов после такой ночи! Что это значило? Я сидел полуодетый в кресле перед своей дверью в напряженной и неудобной позе, и поэтому мне не снилось, что я был на страже всю ночь, однако солнечный свет в комнате, веселые тона, каких я раньше не слышал даже от этой женщины, казалось, доказывали, что мое воображение обмануло меня и что никакие ужасы не пришли, чтобы нарушить мой покой или сделать мое пробуждение мучительным.


Протянув руку к двери, я уже собирался открыть ее, когда спохватился.


"Поверни ключ в замке", - сказал я. "Кто-то достаточно заботился о моей безопасности, чтобы запереть меня прошлой ночью".


Из-за двери донеслось изумленное восклицание.


"Здесь нет ключа, мэм. Дверь не заперта. Мне открыть его и войти?"


Я собирался сказать "да" в своем стремлении поговорить с этой женщиной, но, вспомнив, что ничего не добьюсь, если покажу, до какой степени я оправдал свои подозрения, я поспешно разделся и забрался в постель. Натягивая на себя одеяло, я приняла удобную позу, а затем заплакала:


"Войдите".


Дверь немедленно открылась.


"Вот, мэм! Что я тебе говорил? Заперто?- эта дверь? Да ведь ключ был потерян несколько месяцев назад."


"Я ничего не могу с этим поделать", - запротестовал я, но почти без резкости, поскольку мне не нравилось, что она должна была видеть, что я был движим каким-либо необычным чувством. "Ключ был вставлен в этот замок около полуночи, и я был заперт. Это было примерно в то время, когда кто-то кричал в вашей части дома."


"Кричала?" Ее брови слегка нахмурились в недоумении. "О, это, должно быть, была мисс Люсетта".


"Люсетта?"


"Да, мэм; я полагаю, у нее был приступ. Бедная мисс Люсетта! У нее часто случаются подобные приступы."


Сбитый с толку, поскольку женщина говорила так естественно, что только такая подозрительная натура, как моя, не смогла бы быть обманутой этим, я приподнялся на локте и бросил на нее возмущенный взгляд.


"И все же вы только что сказали, что молодые леди ждут меня к завтраку".


"Да, а почему бы и нет?" Ее взгляд был абсолютно бесхитростным. "Мисс Люсетта иногда не дает нам спать полночи, но из-за этого она не пропускает завтрак. Когда очередь подходит к концу, она в таком же порядке, как и всегда. Прекрасная молодая леди, мисс Люсетта. Я бы в любой день лишился двух рук из-за нее ".


"Она, безусловно, замечательная девушка", - заявил я, однако не так сухо, как чувствовал. "Я с трудом могу поверить, что мне приснился ключ. Дай-ка я пощупаю твой карман, - засмеялся я.


Она без малейшего колебания сняла фартук.


"Мне жаль, что вы так мало доверяете моему слову, мэм, но поверьте, то, что вы услышали, ничто по сравнению с тем, на что жаловались некоторые из наших гостей - в те дни, я имею в виду, когда у нас действительно были гости. Я знал, как они кричали посреди ночи и клялись, что видели белые фигуры, ползающие вверх и вниз по коридорам - все это чушь, мэм, но в это верят некоторые люди. Не похоже, чтобы вы верили в привидения."


"А я нет, - сказал я, - ни на йоту. Это был бы плохой способ попытаться напугать меня. Как мистер Уильям сегодня утром?"


"О, он здоров и кормит собак, мэм. Что заставило вас подумать о нем?"


"Вежливость, Ханна", - вынужден был сказать я. "Он единственный мужчина в доме. Почему я не должен думать о нем?"


Она с минуту теребила свой фартук и рассмеялась.


"Я не знал, что он тебе нравился. Он такой грубый, не все его понимают ", - сказала она.


"Нужно ли понимать человека, чтобы он нравился?" - Добродушно поинтересовался я. Я начал думать, что, возможно, мне приснился этот ключ.


"Я не знаю, - сказала она, - я не всегда понимаю мисс Люсетту, но она мне нравится до мозга костей, мэм, как мне нравится этот мизинец", - и, показав мне этот член, она пересекла комнату за моим кувшином для воды, который предложила наполнить горячей водой.


Я внимательно следил за ней глазами. Когда она вернулась, я увидел, что ее внимание привлекла трещина в полу, которую она не заметила при входе.


"О, - воскликнула она, - какой позор!" ее честное лицо покраснело, когда она натянула коврик обратно на маленькую черную дыру. "Я уверена, мэм, - воскликнула она, - вы, должно быть, очень плохого мнения о нас. Но уверяю вас, мэм, именно честная бедность, ничто иное, как честная бедность, делает их такими небрежными ", и с видом, настолько далеким от таинственности, насколько ее откровенные, добродушные манеры, казалось, были от фальши, она выскользнула из комнаты с любезным:


"Не спешите, мэм. На кухне очередь мисс Ноуллис, а она не такая расторопная, как мисс Люсетта."


"Хм, - подумал я, - а что, если бы я позвонил в полицию".


Но к тому времени, когда она вернулась с водой, мои сомнения проснулись вновь. Она не изменилась в поведении, хотя я не сомневаюсь, что она пересказала все, что я сказал ниже, но я изменился, потому что вспомнил совпадения и подумал, что увидел способ подставить ей подножку в ее самодовольстве.


Как раз когда она уходила от меня во второй раз, я перезвонил ей.


"Что не так с вашими спичками?" Я спросил. "Прошлой ночью я не смог зажечь их".


С совершенно невозмутимым выражением лица она повернулась к бюро и взяла фарфоровую безделушку, в которой хранились несколько оставшихся спичек, которые я не нацарапал на кусочке наждачной бумаги, который сам прикрепил рядом с дверцей. У нее тут же вырвался робкий возглас отчаяния.


"Да это же старые спички!" - заявила она, показывая мне коробку, в которой лежало около полудюжины обгоревших спичек с загнутыми вниз сгоревшими верхушками.


"Я думал, что с ними все в порядке. Боюсь, у нас немного не хватает совпадений."


Мне не хотелось говорить ей, что я думаю по этому поводу, но мне вдвойне захотелось присоединиться к молодым леди за завтраком и самому судить по их поведению и выражению лиц, был ли я обманут собственными страхами, приняв за реальность фантазии ночного кошмара, или я был прав, приписывая факту тот эпизод с ключом со всеми возможностями, которые за ним скрывались.


Однако я не позволил своему беспокойству встать на пути моего долга. Мистер Грайс велел мне носить с собой свисток, который он постоянно присылал мне о моей персоне, и я чувствовал, что у него было бы право упрекнуть меня, если бы я вышел из своей комнаты, не предприняв какой-либо попытки вернуть этот потерянный предмет. Как сделать это без посторонней помощи или каких-либо приспособлений было проблемой. Я знал, где это, но не мог его увидеть, не говоря уже о том, чтобы дотянуться до него. Кроме того, они ждали меня - никогда не приятная мысль. Мне пришло в голову, что я мог бы опустить в яму зажженную свечу, подвешенную на веревочке.


Просматривая свои вещи, я выбрала шпильку для волос, свечу и два шнурка от корсета, (Прошу прощения. Я так же скромен, как и большинство представителей моего пола, но я не брезглив. Шнурки корсета - это завязки, и как таковые только я представляю их вашему вниманию.) Я хотел бы пополнить свою коллекцию крючком для пуговиц, но, еще не избавившись от аккуратно зашнурованного ботинка моего предка, я смог достать только небольшой предмет из своего туалетного сервиза, который останется не упомянутым, поскольку я в настоящее время отказался от него и обратил все свое внимание на другие предметы, которые я назвал. Скудный набор, но из них я надеялся найти способ выудить мой потерянный свисток.


Моим намерением было сначала опустить в отверстие зажженную свечу с помощью бечевки, привязанной посередине, затем натянуть леску на найденный таким образом свисток и подтянуть его кончиком изогнутой шпильки для волос, которую, как я наивно надеялся, я смогу использовать в качестве крючка. Думать - значит пытаться. Вскоре свеча была опущена в отверстие, и при ее свете свисток был легко виден. Затем упали веревка и изогнутая шпилька для волос. Мне удалось заполучить приз, и я начал вытаскивать его с большой осторожностью. На мгновение я осознал, какую нелепую фигуру изображаю, склонившись над дырой в полу на обоих коленях, с веревкой в каждой руке, ведущей, по-видимому, в никуда, и я за работой, осторожно поддерживая одну и так же осторожно натягивая другую. Зацепив шнурок со свистком за указательный палец руки, держащей свечу, я, возможно, стал слишком застенчивым, чтобы заметить небольшое ослабление веса руки со свистком. Какова бы ни была причина, когда в поле зрения появился конец веревки, на нем не было свистка. Обугленный конец показал мне, что у свечи сгорел шнур, позволяя свистку снова упасть за пределы досягаемости. Свеча снова погасла. Он достиг дна, но свиста не было видно. После долгих и бесплодных поисков я решил отказаться от своей выуживания свистка и, поднявшись со своего стесненного и недостойного положения, я продолжил поднимать свечу. К моему удивлению и радости, я обнаружил, что свисток прочно прилип к его нижней стороне. Несколько капель свечного жира упало на свисток, где он лежал. Соприкоснувшись со свечой, они приклеились друг к другу, и я оказался в долгу перед случайностью, а не перед проницательностью за восстановление драгоценного предмета.


XIX УЗЕЛ Из КРЕПА


Я была готова к некоторым изменениям во внешности моих юных хозяек, но не к таким значительным, какие я увидела, войдя в столовую в то памятное утро. Жалюзи, которые всегда были наполовину закрыты, теперь были широко открыты, и под жизнерадостным влиянием света, который, таким образом, проникал внутрь, стол и все его принадлежности имели гораздо менее унылый вид, чем раньше. За урной сидела мисс Ноуллис с улыбкой на губах, а в окне стоял Уильям, насвистывая веселую песенку, без всяких замечаний. Люсетты не было, но, к моему большому удивлению, вскоре она вошла с руками, полными спреев "Морнинг глори", которые она бросила в центр доски. Это был первый раз, когда я видел попытку кого-либо из них развеять мрачность окружающей обстановки, а также первый раз, когда я видел их троих вместе.


Я был более смущен этой простой демонстрацией улучшенного настроения, чем мне хотелось бы признать. Во-первых, они были естественными, а не принужденными; и, во-вторых, они, по всей видимости, были бессознательными.


Они не были достаточно заметны, чтобы показать облегчение, и в "Люсетте" особенно не помогли скрыть скрытую меланхолию разочарованной девушки, тем не менее, это было не то, чего я ожидал от своих предполагаемых переживаний этой ночи, и это заставило меня ответить немного настороженно, когда с откровенным смехом Лорин воскликнула:


"Итак, вы утратили свой характер практичной женщины, мисс Баттеруорт? Ханна сказала мне, что прошлой ночью вы стали жертвой визита призрака."


"Ханна безжалостно сплетничает", - последовал мой осторожный и несколько раздраженный ответ. "Если я предпочел видеть во сне, что меня запер в моей комнате какой-то странный призрак, я не понимаю, почему она должна срывать признание в моем безумии с моих уст. Я собирался рассказать об этом факте сам, со всеми сопровождающими стремительными шагами и дикими и неземными криками, которых ожидают слушатели от настоящей истории о привидениях. Но сейчас я должен просто защищаться от обвинения в доверчивости. Это очень плохо, мисс Ноуллис, очень плохо. Я пришел в дом с привидениями не за этим ".


Казалось, что моя манера поведения, а не мои слова, полностью ввели их в заблуждение. Возможно, это обмануло меня самого, потому что я начал чувствовать потерю депрессии, которая давила на меня с тех пор, как в полночь в моих ушах зазвенел тот крик. Все исчезло еще больше, когда Люсетта сказала:


"Если причиной этого кошмара были ваши блуждания по старым комнатам на этом этаже, вы должны быть готовы к повторению того же сегодня ночью, потому что сегодня утром я сам проведу вас по верхним комнатам. Разве это не программа, Лорин? Или вы передумали и запланировали поездку для мисс Баттеруорт?"


"Она сделает и то, и другое", - ответила Лорин. "Когда ей надоест бродить по пыльным комнатам и разглядывать обветшалые остатки старой мебели, которые их загромождают, Уильям готов отвезти ее за холмы, где она найдет виды, достойные ее внимания".


"Спасибо", - сказал я. "Это приятная перспектива". Но про себя я произнес что угодно, только не "спасибо"; скорее спросил себя, не сыграл ли я роль дурака, придавая такое большое значение событиям прошлой ночи, и почти без споров решил, что да.


Однако убеждения с трудом отмирают в таком уме, как мой, и хотя я был готов признать, что воспаленное воображение часто может уносить нас за пределы фактов и даже в царство фантазий и заблуждений, я все же не был готов полностью отказаться от своих подозрений или признать, что у меня не было оснований опасаться, что прошлой ночью под этой крышей произошло нечто сверхъестественное, если не ужасное. Сама естественность, которую я наблюдал в этой доселе сдержанной троице, могла быть результатом снятия какого-то большого напряжения, и если это было так - Ах, что ж, бдительность - девиз по-настоящему мудрых. Враг одерживает победу, когда спит бдительность. Я бы не позволил себя обмануть даже ценой небольшой насмешки. Амелия Баттерворт все еще бодрствовала, даже несмотря на видимость хорошо обоснованных подозрений.


После этого меня не преследовали по пятам, как это было до сих пор в моих передвижениях по дому. Мне разрешалось ходить и даже забредать во второй длинный коридор, без каких-либо иных ограничений, кроме моего собственного благоразумия и хорошего воспитания. Люсетта, конечно, присоединилась ко мне через некоторое время, но только в качестве гида и компаньонки. Она провела меня в комнаты, о которых я забыл в следующую минуту, и в другие, которые я помню по сей день как причудливые памятники прошлого, всегда интересного для меня. Мы обыскали дом, но после того, как все было закончено, и я присел отдохнуть в своей комнате, два в моей голове возникали сложные вопросы, на которые я не находил удовлетворительного ответа. Почему, имея в своем распоряжении так много более или менее привлекательных спален, они решили поместить меня в дыру, где сам пол был небезопасен, а перспективы - самыми мрачными, какие только можно себе представить? и почему во всех наших блужданиях по комнатам мы всегда проходили мимо одной двери, не заходя внутрь? Она сказала, что он принадлежал Уильяму - достаточное объяснение, если это правда, и я не сомневаюсь, что так оно и было, - но изменение выражения лица, с которым она прошла мимо, и внезапная легкость ее шага (так инстинктивно, что она совершенно не осознавала этого) отметил эту дверь как ту, войти в которую было бы моим долгом, если бы судьба еще предоставила мне такую возможность. Я был удовлетворен тем, что именно он сообщался с Цветочным салоном, но для того, чтобы убедиться в этом вдвойне, я решился на экскурсию по кустарнику снаружи, чтобы сравнить расположение окна с выщербленной шторой с окном в этой комнате, которое, насколько я мог подсчитать, было третьим сзади с левой стороны.


Поэтому, когда Уильям позвонил, чтобы узнать, готова ли я к поездке, я ответила, что очень устала и была бы рада обменять доставленное им удовольствие на посещение конюшен.


Это, как я и ожидал, вызвало немало комментариев и некоторое возмущение. Они хотели, чтобы я повторил свой вчерашний опыт и провел два, если не больше, часа утра вне дома. Но я не хотел их ублажать. Действительно, я чувствовал, что мой долг приковывает меня к дому, и был так настойчив в своих желаниях, или, скорее, в моем заявлении о них, что все сопротивление пришлось уступить, даже упрямому Уильяму.


"Я думал, ты боишься собак", - было последнее замечание, которым он попытался отвлечь меня от моей цели. "У меня трое в сарае и двое в конюшне, и они поднимают большой шум, когда я появляюсь, уверяю вас".


"Тогда у них будет достаточно дел, чтобы не замечать меня", - сказал я с наглым напуском храбрости, достаточно неожиданным, если бы у меня действительно было намерение вторгнуться в столь охраняемое место. Но я этого не сделал. Я не больше хотел войти в конюшни, чем спрыгнуть с крыши дома, но было необходимо, чтобы я направился к ним и начал с левого крыла дома.


То, как я справился с несговорчивым Уильямом и повел его от куста к кусту, от куста к кусту, вверх и вниз по всему бесконечному фасаду левого крыла, само по себе могло бы стать интересной историей. Любопытство, которое я проявлял к растениям, даже к тем, которые пережили запущенность, превратившую этот старинный сад в дикую местность; безразличие, которое, вопреки всем моим привычкам, я упорно проявлял ко всем неудобствам, с которыми сталкивался, когда шел прямо к любому объекту, который мне вздумалось осмотреть; знания, которые я демонстрировал, и интерес, который, как я считал само собой разумеющимся, он испытывал ко всему, что я обнаружил, и ко всему, чем я поделился с ним, легли бы в основу фарса, не имеющего никакого отношения к тому, что я обнаружил. обычная заслуга, если бы она не была порождена интересами и намерениями, граничащими с трагическими.


Ряд кустов различных видов тянулся вдоль стены и в некоторых случаях закрывал нижние выступы первого ряда окон. Направляясь к определенному кустарнику, который, как я заметил, рос рядом с тем, что, как я предполагал, было окном, от жалюзи которого я отколол небольшую щепку, я позволил своему энтузиазму выплеснуться наружу в моем очевидном желании продемонстрировать свою эрудицию.


"Это, - сказал я, - без всякого сомнения, низкорослый, но несомненный экземпляр того редкого дерева, которое редко встречается к северу от тридцатого градуса, Магнолия грандифлора. Я видел это всего один раз, и это было в ботаническом саду в Вашингтоне. Обратите внимание на его листья. Вы обратили внимание на его цветы, несомненно, меньшего размера, чем они должны быть, - но тогда вы должны признать, что им в какой-то мере пренебрегали - разве они не прекрасны? "


Здесь я сорвал ветку, которая мешала мне смотреть в окно. На обнаруженных таким образом жалюзи не было видно ни одного скола. Увидев это, я отпустил ветку. "Но самая странная особенность этого дерева и та, с которой вы, возможно, не знакомы" (интересно, знаком ли кто-нибудь?) "заключается в том, что он не будет расти в радиусе двадцати футов от любого растения, которое распространяет пыльцу. Убедитесь сами. На следующем кусте нет цветов" (я двигался вдоль стены), "ни на этом". Говоря это, я потянул вниз ветку, заметил метку, которую искал, и позволил ветке отскочить назад. Я нашел окно, которое искал.


Его ворчание и стоны во время всего этого составляли непрерывный аккомпанемент, который доставил бы мне огромное тайное развлечение, будь моя цель менее серьезной. Как бы то ни было, я мог уделять ему мало внимания, особенно после того, как отошел достаточно далеко, чтобы взглянуть на окно над тем, которое я только что определил как окно Цветочного салона. Как я и ожидал, это был третий детектив с заднего ряда; но не этот факт вызвал у меня такой сильный трепет, что мне никогда не приходилось так тяжело сохранять невозмутимость. Это был узел из черного крепа, которым были скреплены ставни.


XX ВОПРОСОВ


Я сдержал обещание, данное самому себе, и не пошел на конюшню. Если бы я намеревался отправиться туда, я не смог бы этого сделать после открытия, о котором я только что упомянул. Это пробудило слишком много мыслей и противоречивых предположений. Если этот узел был сигналом, для кого предназначался этот сигнал? Если это было простое признание смерти, как совместить сентиментальность, которая побудила к такому признанию, с чудовищными и болезненными страстями, лежащими в основе всего ужасного происшествия? Наконец, если это был результат чистой небрежности, когда кусочек крепа был схвачен и использован для цели, для которой подошла бы любая обычная нитка, какое удивительное совпадение между ним и моими мыслями, - совпадение, действительно, почти чудом!


Поражаясь всему происходящему и ничего не решая, я позволила себе прогуляться в одиночестве до ворот, Уильям оставил меня после моего категорического отказа больше волочить юбки по зарослям шиповника. День был ясный, солнце грело, дорога выглядела менее мрачной, чем обычно, особенно в направлении деревни и коттеджа Дикона Спира. Факт в том, что все казалось лучше, чем мрачные и унылые стены дома позади меня. Если там был мой дом, то там был и мой страх, и я был рад видеть грузную фигуру матушки Джейн, склонившуюся над своими травами у двери ее хижины, в нескольких шагах слева от меня, там, где дорога поворачивала.


Если бы она не была глухой, я был уверен, что позвонил бы ей. Как бы то ни было, я довольствовался тем, что наблюдал за неуклюжими покачиваниями ее тела, когда она копошилась взад-вперед среди своей репы и моркови. Я все еще смотрел на нее, когда внезапно услышал цокот лошадиных копыт на шоссе. Подняв глаза, я наткнулась на подтянутую фигуру мистера Трома, склонившегося ко мне от прекрасного гнедого.


"Доброе утро, мисс Баттеруорт. Для меня большое облегчение видеть вас сегодня утром в таком добром здравии и настроении", - вот приятные слова, которыми он, возможно, пытался объяснить свое присутствие в месте, более или менее находящемся под запретом.


Это, безусловно, было сюрпризом. По какому праву я ждала такого внимания от мужчины, с которым познакомилась всего день назад? Это тронуло меня, хотя я не имею привычки позволять себе поддаваться тривиальным сантиментам, и хотя я был достаточно сдержан, чтобы избежать какого-либо дальнейшего признания его доброты, чем того заслуживала уважающая себя леди, он, очевидно, был достаточно удовлетворен моим ответом, чтобы натянуть поводья и прерваться на минутку для беседы под соснами. На мгновение это показалось мне настолько естественным, что я забыл, что из окон позади нас за мной может наблюдать не одна пара глаз - глаз, которые могли бы удивиться встрече, которая для глупого понимания молодежи может выглядеть преднамеренной. Но, тьфу! Я говорю так, как если бы мне было двадцать, а не ... Что ж, я оставлю вас, чтобы вы ознакомились с нашим семейным архивом по этому вопросу. Есть определенные секреты, за сохранение которых нельзя винить даже самых мудрых из нас.


"Как ты провел ночь?" это был первый вопрос мистера Трома. "Я надеюсь, что во всем мире царят покой".


"Спасибо", - ответила я, не понимая, почему я должна усиливать его беспокойство в моем отношении. "Мне не на что жаловаться. Мне приснился сон; но от снов и следует ожидать, что в своей квартире приходится проходить через полдюжины пустых комнат ".


Он не мог сдержать своего любопытства.


"Сон!" - повторил он. "Я не верю в сон, который прерывают сны, если только они не самого веселого рода из возможных. И я сужу из того, что вы говорите, что ваши были невеселыми ".


Я хотел довериться ему. Я чувствовал, что в некотором смысле он имел право знать, что случилось со мной, или то, что, как я думал, случилось со мной, под этой крышей. И все же я промолчал. То, что я мог бы рассказать, прозвучало бы так по-детски на ярком солнце, которое окутало нас. Я просто заметил, что жизнерадостности не следует ожидать в доме, столь подверженном разрушительному воздействию времени, а затем с той легкостью и разносторонностью, которые характеризуют меня в определенных ситуациях, я ввел тему, которую мы могли бы обсудить без какого-либо смущения для него или меня.


"Ты видишь матушку Джейн вон там?" Я спросил. "Вчера у меня был с ней небольшой разговор. Она кажется безобидной идиоткой ".


"Очень безобидная, - согласился он. - ее единственный недостаток - жадность; это ненасытность. И все же этого недостаточно, чтобы унести ее на четверть мили от этого места. Я думаю, ничто не могло этого сделать. Она верит, что ее дочь Лиззи все еще жива и когда-нибудь вернется в хижину. Очень грустно, когда думаешь, что девушка мертва, и мертва уже почти сорок лет ".


"Почему она твердит о цифрах?" Я спросил. "Я слышал, как она снова и снова бормотала определенные слова".


"Это тайна, которую никто из нас никогда не был в состоянии разгадать", - сказал он. "Возможно, у нее нет для этого причин. Причуды безмозглых людей часто совершенно необъяснимы."


Он продолжал смотреть на меня еще долго после того, как закончил говорить, не из-за того, я была уверена, что он нашел какую-то связь между тем, что он только что сказал, и чем-то, что можно было заметить во мне, но из-за ... Ну, я была рада, что в юности меня тщательно приучили уделять самое пристальное внимание своим утренним туалетам. Любая женщина может хорошо выглядеть ночью, и многие женщины в разгар яркого дня, но женщине, которая хорошо выглядит утром, не обязательно всегда быть молодой, чтобы привлечь оценивающий взгляд по-настоящему проницательного мужчины. Мистер Тром был таким человеком, и я не завидовала ему за удовольствие, которое он доставил моему опрятному серому шелку и тщательно подогнанному воротничку. Но он ничего не сказал, и последовало короткое молчание, которое, возможно, было скорее комплиментом, чем чем-либо иным. Затем он коротко вздохнул и натянул поводья.


"Если бы только мне не запретили входить", - улыбнулся он, сделав короткий жест в сторону дома.


Я не ответил. Даже я понимаю, что иногда язык играет лишь жалкую роль в допросах такого рода.


Он снова вздохнул и произнес несколько коротких ободряющих слов своему коню, которые тронули животное с места и отправили его медленно шагать по дороге к веселой поляне, куда смотрели мои собственные глаза с выражением, которое, как я твердо решил, не должно быть истолковано даже самым оптимистичным человеком как выражение чего-либо похожего на тоску. Уходя, он отвесил поклон, превосходящего который я никогда не видел в моей собственной гостиной в Грамерси-парке, и, когда я ответил ему ответным кивком, взглянул на дом с пристальностью, которая, казалось, усилилась, когда какой-то предмет, невидимый для меня в тот момент, привлек его внимание. Когда этот взгляд был направлен на левое крыло и поднялся до второго ряда окон, я не мог не спросить себя, видел ли он узел из крепа, который произвел на меня такое мрачное впечатление. Прежде чем я смог убедиться в этом, он скрылся из виду, и шоссе снова погрузилось в тень - почему, я едва ли знал, потому что солнце, несомненно, светило несколько минут назад.


XXI МАТЬ ДЖЕЙН


"Так, так, что Тром хотел здесь этим утром?" - раздался резкий голос из-за запутанных дорожек позади меня. "Мне кажется, он внезапно находит это место довольно интересным".


Я повернулась к незваному гостю взглядом, который должен был бы его напугать. Я узнала вежливый тон Уильяма и была не в настроении терпеть допрос, столь неподобающий человеку его возраста по сравнению с моим. Но когда я встретила его взгляд, в котором было что-то помимо гнева и подозрительности - что-то насмешливое, если не дерзкое, - я изменила свое намерение и одарила его примирительной улыбкой, которая, я надеюсь, ускользнула от взгляда доброго ангела, который записывает против человека все его мелкие лицемерия и обманы.


"Мистер Тром ездит верхом ради своего здоровья", - сказал я. "Увидев, что я смотрю на дорогу, на матушку Джейн, он остановился, чтобы рассказать мне о некоторых особенностях этой пожилой женщины. Очень безобидная любезность, мистер Ноуллис."


"Очень", - повторил он не без сарказма. "Я только надеюсь, что это все", - пробормотал он, искоса оглядываясь на дом. "Люсетта ни капельки не верит в дружбу этого человека, или, скорее, она считает, что он никогда никуда не ходит без определенного намерения, и я верю, что она права, иначе почему он должен приходить сюда шпионить именно в то время, когда" - он поймал себя на том, что смотрит почти с ужасом, - "когда-когда ты здесь?" он закончил неубедительно.


"Я не думаю, - парировал я более сердито, чем, возможно, того требовал случай, - что слово "шпионаж" применимо к мистеру Трому. Но если это произойдет, что он выиграет, остановившись у выхода и перекинувшись парой слов с таким новым знакомым, как я?"


"Я не знаю", - подозрительно настаивал Уильям. "Тром - проницательный парень. Если бы было на что посмотреть, он бы увидел это, даже не присмотревшись. Но их нет. Вы не знаете о чем-нибудь здесь неладном, не так ли, чем такой человек, как этот, рука об руку с полицией, каким мы его знаем, мог бы заинтересоваться?"


Пораженный как его необдуманным поступком, так и определенной тревожной уверенностью, которую он проявил по отношению ко мне, я на мгновение заколебался, но только на мгновение, поскольку, если половина моих подозрений верна, этот человек не должен знать, что моей проницательности следует опасаться больше, чем даже мистера Трома.


"Если мистер Тром проявит повышенный интерес к этому дому в течение последних двух дней", - сказал я с героическим вызовом насмешкам, которые, я надеюсь, мистер Грайс должным образом оценил: "Прошу разрешения обратить ваше внимание на то, что вчера утром он приходил, чтобы передать адресованное мне письмо, которое по неосторожности было оставлено в его доме, и что сегодня утром он звонил, чтобы узнать, как я провел ночь, что, принимая во внимание призраков, которые, как говорят, обитают в этом доме, и странных и сверхъестественных видений, которые всего три ночи назад сделали вход в этот переулок отвратительным по крайней мере для одной пары глаз, должно не вызывайте никакого удивления у такого сына джентльмена, как вы. Уверяю вас, это не кажется мне странным ".


Он рассмеялся. Я имел в виду, что он должен, и, почти мгновенно утратив свой вид сомнения и подозрительности, повернулся к воротам, от которых я только что отошел, бормоча:


"Ну, в любом случае, для меня это мелочь. Мистера Трома боятся только девочки. Я не боюсь ничего, кроме потери Сарацина, который ужасно изнывал от долгого заключения в суде. Послушайте его сейчас; просто послушайте его ".


И я отчетливо слышал низкое и несчастное мычание собаки. Это был неприятный звук, и я почти поддался искушению попросить Уильяма спустить собаку, но передумал.


"Кстати, - сказал он, - говоря о матери Джейн, у меня есть сообщение для нее от девочек. Вы извините меня, если я поговорю с бедной женщиной."


Встревоженная его вежливостью больше, чем когда-либо его грубостью и бесцеремонными сарказмами, я вопросительно посмотрела на него, когда он выходил из ворот, и не знала, стоять ли мне на своем или отступить в дом. Я решил стоять на своем; сообщение этой женщине, как мне кажется, представляет определенный интерес.


Я был рад, что сделал это, потому что после пятиминутного отсутствия, в течение которого он последовал за ней в дом, я видел, как он вернулся в состоянии мрачного неудовольствия, которое, однако, частично исчезло, когда он увидел, что я все еще стою у ворот.


"Ах, мисс Баттеруорт, вы можете оказать мне услугу. У старой твари сегодня один из ее упрямых припадков, и она не желает меня выслушать. Возможно, она не так глуха к вам; она не склонна быть такой к женщинам. Не перейдете ли вы дорогу и не заговорите ли с ней? Я пойду с тобой. Вам не нужно бояться."


То, как он это сказал, уверенность, которую он рассчитывал внушить, произвели на меня почти ужасающий эффект. Знал ли он или подозревал, что единственное, чего я боялась в этом переулке, был он? Очевидно, нет, потому что он довольно уверенно встретил мой взгляд.


Не стоило поколебать его веру в такой момент, как этот, поэтому, взывая к Провидению, чтобы оно помогло мне благополучно пережить это приключение, я вышел на шоссе и пошел с ним в коттедж матушки Джейн.


Если бы мне повезло с любым другим компаньоном, кроме него, я был бы рад этой возможности. Как бы то ни было, я обнаружил, что игнорирую любую возможную опасность, которой я мог подвергнуться, в моем интересе к замечательному интерьеру, с которым я таким образом познакомился.


Услышав, что мать Джейн была бедной, я ожидал столкнуться с убожеством и, возможно, грязью, но я никогда не заходил в более чистое место или такое, в котором самые бедные вещи выглядели бы более пристойно. Четыре стены были недостроены, как и стропила, образующие потолок, но пол, аккуратно выложенный кирпичом, был безупречно чистым, а камин, тоже из кирпича, был так искусно подметен, как и следовало ожидать, судя по небольшому кустику, который я видел висящим рядом с ним. В этом камине, скорчившись, сидела пожилая женщина, которую мы пришли допросить. Она стояла спиной к нам и выглядела беспомощно и безнадежно глухой.


"Спроси ее, - сказал Уильям, указывая на нее грубым жестом, - придет ли она к дому на закате. У моих сестер есть для нее кое-какая работа. Они ей хорошо заплатят ".


Следуя его указаниям, я прошел мимо кресла-качалки, на подушке которого мне бросилась в глаза дюжина заплат. Это привлекло мой взгляд к кровати, на которую было наброшено покрывало, сшитое из тысячи или более кусочков цветного ситца, и, заметив их различную форму и сложность, с которой они были скомпонованы, я задался вопросом, считала ли она их когда-нибудь. В следующий момент я был у нее за спиной.


"Семьдесят", - сорвалось с ее губ, когда я перегнулся через ее плечо и показал ей монету, которую с таким трудом держал в руке.


"Ваш, - объявил я, указывая в направлении дома, - если вы выполните кое-какую работу для мисс Ноуллис сегодня вечером".


Она медленно покачала головой, прежде чем поглубже закутать ее в шаль, которой были накинуты плечи. Прислушавшись с минуту, мне показалось, что я услышал ее бормотание: "Двадцать восемь, десять, но не больше. Я больше не могу считать. Уходите!"


Но я - ничто, если не настойчивость. Нащупав ее руки, которые были спрятаны где-то под шалью, я коснулась их монетой и снова заплакала:


"Это и многое другое за небольшую работу на сегодняшний вечер. Приходите, вы сильны; заслужите это ".


"Что это за работа?" Я невинно спросила, или это должно было показаться невинным, мистера Ноуллиса, который стоял у меня за спиной.


Он нахмурился, все черные дьяволы в его сердце сразу отразились в его взгляде.


"Откуда я знаю! Спросите Лорин; это она послала меня. Я не принимаю во внимание то, что происходит на кухне ".


Я попросил у него прощения, признаюсь, несколько саркастично, и предпринял еще одну попытку привлечь внимание старой карги, которая оставалась совершенно бессердечной к моим соблазнам.


"Я думал, ты любишь деньги", - сказал я. "Для Лиззи, понимаешь, для Лиззи".


Но она только бормотала все более низким гортанным голосом: "Я больше не могу считать"; и, испытывая отвращение к своей неудаче, поскольку я из тех, кто считает неудачу чуть ли не позором, я отступил и направился к двери, сказав: "Она в другом настроении, чем вчера, когда выхватила у меня четвертак при первом намеке на то, что это ее. Я не думаю, что вы сможете заставить ее выполнять какую-либо работу сегодня вечером. Невинные берут этих уродов. Неужели вы не можете позвать кого-нибудь еще?"


Хмурый взгляд, исказивший его не слишком красивые черты, был подходящей прелюдией к его словам.


"Вы говорите, - сказал он, - как будто в нашем распоряжении вся деревня. Как тебе вчера удалось справиться со слесарем? Пришел, не так ли? Что ж, это то, чего мы должны ожидать, когда нам нужна какая-либо помощь ".


Развернувшись на каблуках, он направился к выходу из хижины, куда я бы немедленно последовал за ним, если бы не остановился, чтобы еще раз взглянуть на комнату, которая поразила меня, даже при повторном осмотре, как одна из самых упорядоченных и ухоженных, в которые я когда-либо входил. Даже гирлянды сушеных фруктов и овощей, которые гирляндами свисали с каждой балки крыши, не были покрыты пылью и паутиной, и хотя посуды было немного, а сковородок не хватало, они были яркими и без единого пятнышка, придавая полке, вдоль которой они были расставлены, подобие орнамента.


"Достаточно мудрая, чтобы содержать свой дом в порядке", - подумала я, и на самом деле мне было трудно уйти, настолько привлекательны для моих глаз абсолютная опрятность и порядок.


Уильям толкался в собственных воротах, когда я присоединился к нему. Он выглядел так, словно жалел, что я не провела утро с матушкой Джейн, и едва ли был вежлив, когда мы шли к дому. Поэтому я не был удивлен, когда он разразился градом ругательств в дверях и повернулся ко мне так, словно собирался запретить мне входить в дом, потому что откуда-то издалека донесся отчетливый звук, похожий на скрежет гвоздей, вбиваемых в доску.


XXII ТРЕТЬЯ НОЧЬ


Мать Джейн, должно быть, передумала после того, как мы ее оставили. Поздним вечером я мельком увидел ее дородную фигуру на кухне, когда шел давать Ханне кое-какие указания относительно некоторых небольших изменений в распорядке домашнего хозяйства, которые, как мы с девочками согласились, были необходимы для нашего общего комфорта.


Я хотел обратиться к старой карге, но, предупрежденный плохо скрываемым вызовом, с которым Ханна встретила мои ухаживания, что любая подобная попытка с моей стороны встретит что угодно, кроме ее обычного добродушия, я воздержался от проявления своего интереса к ее странной посетительнице или даже от того, чтобы казаться осведомленным о ее собственных тайных тревогах и явной озабоченности.


Лорин и Люсетта обменялись многозначительными взглядами, когда я присоединился к ним в гостиной; но моя болтливость в отношении домашних дел, которые только что привели меня на кухню, казалось, быстро успокоила их, и когда несколько минут спустя я пожелал спокойной ночи и собрался покинуть комнату, это было с убеждением, что я успокоил их разум за счет моего собственного. Матушка Джейн на кухне в этот поздний час говорила серьезно. Что это был за бизнес, я, казалось, знал слишком хорошо.


У меня был разработан план на ночь, который требовал некоторой смелости. Вспомнив утреннее выражение Люсетты о том, что я могу ожидать повторения событий прошлой ночи, я приготовился воспользоваться предупреждением, которое она не имела в виду. Удовлетворенный тем, что, если в возникших у меня подозрениях была хоть капля правды, сегодня ночью в этом доме будет совершено действие, которое, если я увижу его, навсегда решит вопрос, волнующий всю округу, я решил, что никакая запертая дверь не должна помешать мне сделать это. Как я добился этого результата, я сейчас расскажу.


Люсетта проводила меня до двери с зажженной свечой.


"Я слышала, у вас были проблемы со спичками прошлой ночью", - сказала она. "Вы найдете их всех прямо сейчас. В некоторой степени в этой беспечности следует винить Ханну ". Затем, когда я начал что-то успокаивающе отвечать, она повернулась ко мне с почти нежным выражением лица и, протянув руки, умоляюще воскликнула: "Не поцелуете ли вы меня, мисс Баттеруорт?" Мы не оказали вам наилучшего приема, но вы старый друг моей матери, и иногда я чувствую себя немного одинокой ".


Я легко мог в это поверить, и все же мне было трудно обнять ее. Слишком много теней пролегло между детьми Алтеи и мной. Она заметила мою нерешительность (нерешительность, которую я не мог не показать, даже рискуя потерять ее доверие) и, слегка побледнев, опустила руки с жалкой улыбкой.


"Я тебе не нравлюсь", - сказала она. "Я не удивляюсь, но я надеялся, что вы сделаете это ради моей матери. Сам я ни на что не претендую ".


"Ты интересная девушка, и в тебе есть то, чего не было у твоей матери, - серьезная сторона твоей натуры, которая мне совсем не неприятна. Но мои поцелуи, Люсетта, так же редки, как и мои слезы. Я бы предпочел дать вам хороший совет, и это факт. Возможно, это такое же сильное доказательство привязанности, как и любая обычная ласка ".


"Возможно", - согласилась она, но, несмотря на это, не поощряла меня дарить его ей. Вместо этого она отодвинулась и нежно пожелала мне спокойной ночи, что по какой-то причине опечалило меня сильнее, чем я хотел бы в ситуации, требующей такого напряжения сил. Затем она быстро ушла, и я остался один на один с ночью.


Зная, что я скорее ослабну, чем помогу, если пропущу какие-либо из маленьких подготовительных действий, с помощью которых я привык успокаивать свое настроение перед сном, я проделал их все с такой точностью, как будто рассчитывал провести последующие часы в покое. Когда все было сделано и оставалось допить только мою чашку чая, я немного поборолся с самим собой, что закончилось тем, что я вообще его не выпил. Ничто, даже это приятное утешение после неудачного дня, не должно помешать мне быть полной хозяйкой своего разума этой ночью. Если бы я знал, что в этом чае содержится снотворное в виде небольшого количества безвредного морфина, мне было бы намного легче совершить этот акт самоотречения.


Было уже одиннадцать. Уверенный, что ничего не будет предпринято, пока у меня горит свет, я задул его и, взяв в руку свечу и несколько спичек, тихо открыл дверь и, после минуты напряженного прислушивания, вышел и осторожно закрыл ее за собой. Ничто не может быть более тихим, чем дом, или более темным, чем коридор.


"За мной следят или за мной не следят?" - Спросила я и на мгновение замерла в нерешительности. Затем, ничего не видя и не слыша, я проскользнул по коридору к двери за своей и, открыв ее со всей возможной осторожностью, вошел внутрь.


Я знал эту комнату. Я обратил на это особое внимание во время моего утреннего визита. Я знал, что он почти пуст и что в замке есть ключ, который я могу повернуть. Поэтому я чувствовал себя в нем более или менее в безопасности, особенно потому, что его окно не было затемнено ветвями, которые так густо нависали над моим собственным окном, закрывая меня, или казалось, что закрывает, от любого общения с внешним миром и неизвестным стражем, который, как меня заверили, постоянно являлся на мои вызовы.


Чтобы я мог укрепить свой дух одним взглядом на тот же внешний мир, прежде чем приступить к дежурству, которое я установил для себя, я тихо подошел к окну и бросил один долгий взгляд наружу. Моим глазам предстала полоса леса, освещенная огромной луной; больше ничего. И все же это зрелище было желанным, и только после того, как я был поражен возможностью того, что кто-то из наблюдателей внизу, возможно, увидит мою собственную фигуру в окне, я нашел в себе мужество удалиться в более темные уголки комнаты и начать это одинокое дежурство, которое сделали необходимым мои сомнения и ожидания.


Это был третий пакет, который мне пришлось оставить, и он был, безусловно, самым унылым; потому что, хотя запертая дверь между мной и холлом обещала мне личную безопасность, вскоре откуда-то издалека донеслось приглушенное повторение того самого тук-тук-тук, от которого меня бросило в дрожь при моем внезапном появлении в доме ранним утром. Услышанное сейчас заставило меня задрожать так, как я не предполагала, что это возможно для человека с моей выносливой натурой, и хотя с этим признанием моей женской восприимчивости к впечатлениям пришла определенная гордость за непоколебимость цели, которая заставила меня сдерживать все проявления страха, прибегая к моему свистку, я была более чем рада, когда даже этот звук прекратился, и мне оставалось только ожидать шелеста юбки в коридоре и того, что тихонько запирают дверь. из дверей комнаты, которую я предусмотрительно покинул.


Это произошло раньше, чем я ожидал, произошло точно так же, как и раньше, только человек на мгновение остановился, чтобы послушать, прежде чем поспешить обратно. Тишина внутри, должно быть, удовлетворила ее, потому что я услышала тихий вздох, похожий на вздох облегчения, прежде чем шаги сами собой стихли. То, что они повернутся в мою сторону, на мгновение обеспокоило меня, но я слишком полностью усыпил подозрения моих юных хозяек, или (позвольте мне быть верным всем возможностям дела) они слишком доверяли порошку, которым приправили мою вечернюю чашку чая, чтобы они сомневались в том, что я крепко сплю в своих покоях.


Три минуты спустя я прошел по этим ступенькам так далеко по коридору, как только осмелился пройти. Со времени моего последнего появления в нем в главном зале была зажжена свеча, и каким бы слабым ни был ее отблеск, это все же был отблеск, в круг которого, как я чувствовал, было бы безрассудством с моей стороны ступить. Пройдя шагов двадцать от входа, я остановился и прислушался. Увы, теперь мне было что послушать.


Вы слышали звук; мы все слышали звук, но мало кто из нас находится в таком пустынном здании, в час и под влиянием полуночи! Размеренная поступь людей, борющихся с тяжелым грузом, и этот вес - как хорошо я это знал! так же, как если бы я видел это, как если бы я действительно видел это в своем воображении.


Они вышли из соседнего коридора, из комнаты, в которую я пока не нашел возможности войти, и они уверенно и медленно приближались к главному холлу, возле которого я стоял в таком положении, что для меня было невозможно что-либо увидеть, если они пойдут прямым курсом к началу лестницы и так далее вниз, чего были все основания ожидать. Однако я не осмеливался подойти ближе, поэтому снова сосредоточился на слушании, как вдруг заметил на большой белой стене передо мной - я имею в виду стену главного зала, на которую выходил проем - бесформенный контур поникшей головы, и понял, что свеча была установлена в таком положении, что на стену должна падать полная тень проезжающего кортежа.


И таким я это увидел, огромным, искаженным и наводящим на размышления, превосходящим любую картину, которую я когда-либо видел, - прохождение тела к его длинному дому, которое несут шесть встревоженных фигур, четыре из которых, похоже, были женскими.


Но этот долгий дом! Где он находился - в доме или на территории? Это был вопрос настолько важный, что на мгновение я не мог думать ни о чем, кроме того, как я мог следовать за маленькой процессией, не рискуя быть обнаруженным. К этому времени он достиг верхней площадки лестницы, и я услышал низкий, твердый голос мисс Ноуллис, призывающий к тишине. Затем шестеро носильщиков начали спускаться со своей ношей.


Прежде чем они добрались до конца, меня охватило сомнение. Что было бы лучше - последовать за ними или воспользоваться возможностью, предоставляемой каждым членом семьи, занятым этим заданием, заглянуть в комнату, где произошла смерть? Я еще не решил, когда услышал, как они направляются от подножия лестницы к тому, что моему напряженному слуху показалось входом в коридор столовой. Но поскольку в моем стремлении установить этот факт я проскользнул достаточно далеко вперед, чтобы убедиться, что их цель находится где-то в пределах досягаемости Цветочной гостиной, я был настолько поражен преимуществами, которые можно получить, осторожно воспользовавшись люком в комнате Уильяма, что я больше не колебался, а со всей возможной скоростью помчался к тому месту, откуда я так недавно слышал, как приближалась эта странная процессия.


Узкая полоса света, пересекавшая верхний конец длинного коридора, доказывала, что дверь была не только приоткрыта, но и в комнате, в которую я собирался вторгнуться, горела вторая свеча; но об этом едва ли стоило сожалеть, поскольку о пустоте комнаты не могло быть и речи. Шесть фигур, которые, как я видел, проходили мимо, обнимали всех, кого по какой-либо возможности можно было считать причастными к этой сделке - Уильяма, мистера Симсбери, мисс Ноллис, Люсетту, Ханну и мать Джейн. Больше некому было охранять эту комнату, поэтому я довольно смело толкнул дверь и вошел.


О том, что я там увидел, я расскажу позже, или, скорее, сейчас я только намекну. Кровать с откинутой простыней, подставка, уставленная флаконами, бюро с мужскими принадлежностями для бритья, а на стене такие картины, которые нравятся только спортивным джентльменам. Свеча оплывала на маленьком столике, на котором, к моему удивлению, лежала открытая Библия. Без очков я не мог разглядеть, какая часть священного слова была раскрыта таким образом, но я предусмотрительно сделал отступ на верхнем листе ногтем большого пальца, чтобы при возможности найти его снова в будущем. Мое внимание было привлечено другими мелочами, которые послужили бы пищей для размышлений в более подходящий момент, но в этот момент звук голосов, отчетливо доносившийся до моего слуха снизу, предупредил меня, что в Цветочном салоне была сделана остановка, и что в данный момент обязанностью было найти люк и, если возможно, определить способ его поднятия.


Это было не так сложно, как я ожидал. Либо эта комната считалась настолько защищенной от посторонних, что подобный секрет можно было спокойно оставить без охраны, либо дверь, которая явно виднелась в углу, была так недавно приоткрыта, что едва встала на свое место. Я обнаружил, что это, если можно так выразиться, горизонтальный предмет, слегка приоткрытый, и нужно лишь слегка потянуть, чтобы он встал вертикально.


Открывшееся таким образом отверстие было заполнено маленькой лестницей, по которой я частично поднимался в своих смелых исследованиях накануне. Сейчас было темно, еще темнее, чем тогда, но я чувствовал, что должен спуститься по нему, потому что теперь сквозь щель в двери чулана, которая, казалось, имела обыкновение оставаться приоткрытой, я отчетливо слышал тяжелую поступь шестерых носильщиков, когда они вошли в гостиную внизу, все еще неся свою ношу, о предназначении которой я так стремился быть проинформированным.


То, что это могло быть в самой комнате, было слишком невероятным для рассмотрения. И все же, если они заняли свою позицию в этой комнате, это было с определенной целью, и какова была эта цель, я был полон решимости узнать. Шум, который производили их шаги по голым доскам пола, и несколько слов, которые я сейчас услышала, произнесенных бесстрастным тоном Уильяма, и музыкальный дискант Люсетты убедили меня, что мои собственные легкие шаги будут слышны не больше, чем мое темное платье из мягкой шерсти будет видно через узкую щель, через которую я готовилась заглянуть. И все же мне потребовалась немалая доля того, что мой отец называл мужеством, чтобы ступить на эту винтовую лестницу и спуститься почти, так сказать, в самый разгар того, что я должен рассматривать как последний злодейский акт самого трусливого и жестокого убийства.


Тем не менее, я сделал это, и после короткого, но мрачного общения с моим собственным сердцем, которое продолжало биться несколько шумно, я наклонился вперед со всеми возможными предосторожностями и позволил своему взгляду обежать комнату, в которой я ранее видел такие ужасы, которые должны были подготовить меня к этому последнему и величайшему.


В одно мгновение я понял все. Длинная квадратная дыра в полу, недавно пропиленная, служила отверстием, через которое простой дощатый гроб, который я только что увидел, должен был быть опущен в подвал и, таким образом, в могилу, которая, несомненно, была вырыта там. Веревки в руках шести человек, в личности которых я не ошибся, были достаточным доказательством их намерений; и, будучи теперь удовлетворенным средствами и способом погребения, которые были для меня такой безграничной тайной, я отступил на шаг, опасаясь, что мое негодование и ужас, который я с этого момента не мог не испытывать по отношению к детям Алтеи, выдадут меня каким-нибудь восклицанием, которое может привести к моему разоблачению и смертельному исходу. похожая судьба.


Еще один короткий взгляд, в котором я увидела, как они все столпились у темного проема, и я оказалась вне их досягаемости, лицо Люсетты и единственный всхлип Люсетты, когда заскрипели веревки, были единственным воспоминанием, которое преследовало меня наиболее настойчиво. Она, по крайней мере, была переполнена раскаянием за поступок, за который, возможно, отвечала только за то, что не смогла рассказать миру о безумии своего брата и ужасных преступлениях, к которым оно привело.


Я еще раз осмотрел его комнату, прежде чем убежать в свою, или, скорее, в ту, в которой я нашел убежище, пока моя собственная была под замком. То, что я провел следующие два часа на коленях, никого не должно удивлять. Когда моя собственная комната была не заперта, как это было до рассвета, я поспешил войти в нее и положить голову со всем этим печальным знанием на подушку. Но я не спал; и, что было еще более странным, мне ни разу не пришло в голову издать хоть один звук в свисток, который привел бы полицию в это место преступления. Возможно, это было мудрое упущение. Той ночью я увидел достаточно ужасного, чтобы не видеть, как на моих глазах арестовывали детей Алтеи.


КНИГА III ВПЕРЕД И НАЗАД


XXIII КОМНАТА 3, ОТЕЛЬ CARTER


Я встал в свое обычное время. Я оделась с обычной тщательностью. Я был, по крайней мере для поверхностного наблюдателя, во всех отношениях самим собой, когда Ханна постучала в мою дверь, чтобы спросить, что она может для меня сделать. Поскольку я ничего не хотел, кроме как убраться из этого дома, который стал для меня невыносимым, я ответил с предельной бодростью, что все мои желания удовлетворены и что я скоро спущусь, на что она ответила, что в таком случае ей следует пошевелиться, иначе завтрак не будет готов, и поспешила прочь.


Когда я вошла, в столовой никого не было, и, судя по всему, должно было пройти несколько минут, прежде чем завтрак будет готов, я воспользовалась случаем прогуляться по саду и взглянуть на окно комнаты Уильяма. Узел из крепа исчез.


Я бы пошел дальше, но как раз в этот момент я услышал громкий топот и, подняв глаза, увидел огромного пса, приближающегося на полном скаку от конюшен. Сарацин был на свободе.


Я не кричала и не поддавалась другим женским проявлениям страха, но я как можно быстрее вернулась в дом, где, как я теперь поняла, должна оставаться до тех пор, пока Уильям не решит отвезти меня в город.


Я решил, что это должно произойти как можно скорее после завтрака. Знания, которыми я теперь обладал, требовали немедленной консультации с полицией, и поскольку этого лучше всего можно было добиться, выполнив приказы, полученные мной от мистера Грайса, я не рассматривал никакого другого плана, кроме встречи с дежурным в номере ╧ 3 отеля.


Лорин, Люсетта и Уильям ждали меня в холле и не извинились за суматоху, в которую меня повергло мое быстрое бегство от Сарацина. На самом деле, я сомневаюсь, что они это заметили, потому что, несмотря на все их попытки казаться веселыми и непринужденными, тревоги и усталость предыдущих ночей сказывались на них, и, начиная с мисс Ноуллис, они выглядели физически измотанными. Но они также выглядели морально освобожденными. В ясных глубинах глаз Люсетты теперь не было колебаний, и голова, которая всегда поворачивалась в тревожном ожидании через ее плечо, держалась твердо, хотя и не так прямо, как у ее сестры, у которой, возможно, было меньше причин для сожаления и печали.


Уильям был до некоторой степени радостен, но это была наигранная веселость, которая стала настоящей, только когда он услышал внезапный, быстрый лай под окном и звук скребущих лап по мастичному покрытию стены снаружи. Затем он разразился громким смехом безудержного удовольствия, бездумно вскрикнув:


"Есть Сарацин. Как быстро он соображает ...


Предостерегающий взгляд Люсетты остановил его.


"Я имею в виду, - пробормотал он, - это скучная собака, которая не может найти своего хозяина. Мисс Баттеруорт, вам придется преодолеть свой страх перед собаками, если вы останетесь с нами надолго. Сегодня утром Сарацин освобожден, и- - он произнес громкую клятву, - он собирается оставаться таковым".


Из чего я пришел к пониманию, что не из уважения ко мне он до сих пор был связан в суде, а по причинам, связанным с их собственной безопасностью и сохранением тайны, которая, как они, очевидно, верили, была похоронена вместе с телом, о котором мне не хотелось вспоминать, лежало в ту самую минуту слишком близко у нас под ногами для моего личного комфорта.


Однако это не имеет никакого отношения к ответу, который я дал Уильяму.


"Надеюсь, он не катается на багги", - возразил я. "Я очень хочу прокатиться сегодня утром и мог бы получить от этого небольшое удовольствие, если эта собака должна быть нашим компаньоном".


"Я не могу выйти сегодня утром", - начал Уильям, но изменил фразу, возможно, из-за прикосновения ноги его сестры под столом, на: "Но если ты говоришь, что я должен, что ж, я должен. Вы, женщины, такие измученные, неразумные ".


Будь он на десять лет моложе, я бы надрал ему уши; будь он намного старше, я бы воспользовался подсказкой и упаковал свой чемодан прежде, чем он успел допить чашку кофе, которую пил. Но он был слишком стар, чтобы делать выговор только что упомянутым способом, и недостаточно стар, чтобы ценить любое проявление личного достоинства или самоуважения со стороны человека, которого он оскорбил. Кроме того, он был плутом; так что я просто пропустил его дерзость мимо ушей замечанием:


"Мне нужно сделать покупки в деревне": и на этом дело закончилось, очевидно, к облегчению двух девочек, которым, естественно, не понравилось видеть, как меня оскорбляют, даже если они не обладали достаточной властью над своим братом, чтобы предотвратить это.


Еще один небольшой эпизод, а затем я возьму тебя с собой в деревню. Когда мы вставали из-за стола, за которым я ел меньше обычного, несмотря на все мои попытки казаться совершенно беззаботным, Люсетта, которая ждала, пока ее брат уйдет, нежно взяла меня за руку и, пристально глядя на меня, сказала:


"Вам снились какие-нибудь сны прошлой ночью, мисс Баттеруорт? Ты знаешь, я обещал тебе кое-что."


Этот вопрос привел меня в замешательство, и на мгновение мне захотелось посвятить двух девочек в свои тайны и попросить их бежать от позора и гибели, которые так скоро обрушатся на их брата; но реальный принцип, лежащий в основе всех таких мимолетных порывов с моей стороны, удержал меня, и настолько легким тоном, насколько я мог командовать и не быть абсолютным лицемером, я ответил, что мне жаль разочаровывать ее, но у меня не было снов, которые, казалось, понравились ей больше, чем следовало бы , ибо, если бы у меня не было снов, я, несомненно, страдал от самой ужасной реальности.


Я не буду описывать нашу поездку в город. Сарацин действительно поехал с нами, и возмущение не только лишило меня дара речи, но и придало моим мыслям такой оборот, что эти полчаса не имели для меня особой ценности. Дородная фигура матушки Джейн, скорчившаяся в дверном проеме, в противном случае могла бы дать мне повод для замечаний, как и недоверчивые взгляды людей, которых мы встречали на большой дороге, - взгляды, к которым я настолько непривычен, что мне было трудно распознать в себе источник стольких сомнений и, возможно, неприязни. Однако я приписал все это дурной репутации, под покровительством которой Уильям так заслуженно трудился, и не позволил себе ничего большего, чем заметить это. Действительно, мне могло быть только жаль людей, которые не знали, с каким уважением ко мне относились дома, и которые, либо по невежеству, либо из-за предрассудков, позволили себе привилегии, о которых они пожалели бы первыми, знай они сердце и разум Амелии Баттеруорт.


Оказавшись в деревне, я взял руководство делами на себя.


"Высади меня в отеле", - приказал я, - "а затем займись теми делами, которые могут быть у тебя здесь, в городе. Я не собираюсь позволять этой собаке повсюду выслеживать меня ".


"Мне нечего делать", - последовал угрюмый ответ.


"Тогда сделай что-нибудь", - резко возразил я. "Я хочу увидеть слесаря - того слесаря, который не пришел честно выполнить для меня работу в вашем доме; и я хочу купить димити, шерсти и шелка для шитья в галантерейном магазине вон там. Действительно, у меня есть тысяча дел, и я рассчитываю провести половину утра за прилавками. Боже, я неделю не ходил по магазинам."


Он уставился на меня в совершенном ужасе (как я и предполагал) и, имея небольшой опыт общения с городскими дамами, поверил мне на слово и приготовился с честью ретироваться. В результате через десять минут я обнаружил, что стою на верхней ступеньке крыльца отеля и смотрю, как Уильям уезжает, а Сарацин примостился на сиденье рядом с ним. Затем я понял, что в деревне для него не нашлось компаньонов, и не знал, радоваться мне или сожалеть.


Клерку, который вышел меня встретить, я тихо сказал: "Комната ╧ 3, пожалуйста", на что он понимающе кивнул и как можно ненавязчивее провел меня в небольшой холл, в конце которого я увидел дверь с вышеупомянутым номером на ней.


"Если вы присядете внутри, - сказал он, - я пришлю вам все, что вы пожелаете, для вашего удобства".


"Я думаю, вы знаете, что это такое", - ответила я, на что он снова кивнул и оставил меня, тщательно закрыв за собой дверь на ходу.


Несколько минут, которые прошли до того, как мое спокойствие было нарушено, я провел в размышлениях. Мне самому нужно было решить множество мелких вопросов, для решения которых требовалось время непрерывного размышления. Один из них заключался в том, должен ли я, в случае сговорчивости полиции, раскрыть или скрыть от этих детей моего старого друга тот факт, что именно с моей помощью была раскрыта их гнусная тайна. Я хотел - нет, я надеялся, - что дело может быть так закончено, но возможность сделать это казалась такой проблематичной, особенно с тех пор, как мистер Грайса не было под рукой, чтобы руководить расследованием, поэтому я потратил очень мало времени на эту тему, какой бы глубокой и важной она ни была для всех заинтересованных сторон.


Больше всего меня занимала необходимость рассказать свою историю таким образом, чтобы максимально оправдать девочек. Они ошибались в своей преданности и были крайне несчастны, проявляя ее, но они не были порочными от природы, и их не следовало заставлять казаться такими. Возможно, единственное, за что у меня еще был бы повод поздравить себя, - это предоставленная мне возможность придать их связи с этим делом истинную окраску.


Я все еще размышлял над этой мыслью, когда раздался стук в мою дверь, который сообщил мне, что посетитель, которого я ожидал, прибыл. Открыть и впустить его было делом минуты, но мне потребовалось больше минуты, чтобы преодолеть удивление, увидев в моем посетителе не кого иного, как самого мистера Грайса, который в нашей прощальной беседе заверил меня, что он слишком стар и немощен для дальнейшей детективной работы и поэтому должен поручить ее мне.


"Ах!" - медленно выдохнул я. "Это ты, не так ли? Что ж, я не удивлен." (Я не должен был.) "Когда ты говоришь, что ты старый, ты имеешь в виду, что ты достаточно взрослый, чтобы пускать пыль в глаза другим людям, а когда ты говоришь, что ты хромой, ты имеешь в виду, что ты останавливаешься только для того, чтобы позволить другим уйти достаточно далеко вперед, чтобы они не видели, как быстро ты ковыляешь за ними. Но не думай, что я не рад тебя видеть. Я сожалею, мистер Грайс, потому что я раскрыл тайну "Переулка потерянных людей " и нахожу, что она несколько тяжеловата для меня самого ".


К моему удивлению, он показал, что это больше, чем он ожидал.


"У вас есть?" - спросил он с тем оттенком недоверия, с которым так приятно столкнуться. "Тогда, я полагаю, уместны поздравления. Но уверены ли вы, мисс Баттеруорт, что действительно получили ключ ко многим странным и пугающим исчезновениям, которые дали название этому переулку?"


"Совершенно уверен", - ответил я, уязвленный. "Почему ты сомневаешься в этом? Потому что я вел себя так тихо и в моем свистке не прозвучало ни единой тревожной ноты?"


"Нет", - сказал он. "Зная вашу сдержанность так хорошо, я не могу сказать, что это моя причина".


"Тогда в чем дело?" Я настаивал.


"Что ж, - сказал он, - моя настоящая причина сомневаться в том, что вы добились такого успеха, как вам кажется, заключается в том, что мы сами наткнулись на ключ, в отношении которого не может быть никаких сомнений. Можете ли вы сказать то же самое о своих?"


Вы ожидаете, что моим ответом будет решительное "Да", произнесенное со всей позитивностью, на которую, как вы знаете, я способен. Но по какой-то причине, возможно, из-за странного влияния личности этого человека на всех - да, на всех, - кто не совсем готов противостоять ему, я колебался достаточно долго, чтобы он заплакал:


"Я думал, что нет. Разгадка находится за пределами дома Ноллис, а не в нем, мисс Баттеруорт, за что, конечно, вас нельзя винить или пренебрегать вашими услугами. Я не сомневаюсь, что они сыграли неоценимую роль в раскрытии тайны, если не самого секрета ".


"Спасибо", - был мой тихий ответ. Я подумал, что его самонадеянность переходит все границы, и в тот момент счел бы оправданным щелкнуть пальцами над уликой, которой он хвастался, если бы не одно обстоятельство. Что это за штука, я пока не готов сказать.


"Мы с вами уже обсуждали подобные вопросы раньше, - сказал он, - и поэтому не нужно слишком сильно учитывать чувства, которые это может вызвать. Я просто заявлю, что моя улика указывает на мать Джейн, и спрошу, нашли ли вы во время визита, который она нанесла в дом прошлой ночью, что-нибудь, что укрепило бы подозрения против нее."


"Возможно", - сказал я с презрением, которое было более или менее непростительным, учитывая, что мои собственные подозрения, предшествовавшие открытию настоящей трагедии, разыгравшейся на моих глазах в особняке Ноллис, более или менее повлияли на эту старую каргу.


"Только возможно?" Он улыбнулся с игривой снисходительностью, за которую я должна была быть ему по-настоящему благодарна.


"Она была там без всякой благой цели", - сказал я, - "и все же, если бы вы не охарактеризовали ее как лицо, наиболее ответственное за преступления, которые мы здесь расследуем, я бы сказал, исходя из всего, что я тогда увидел в ее поведении, что она действовала как статист, а не руководитель, и что именно ко мне вы должны обратиться за правильным ключом к преступнику, несмотря на вашу уверенность в собственных теориях и мое минутное колебание утверждать, что в моей не было никаких недостатков. "


"Мисс Баттеруорт", - мне показалось, что он выглядел слегка потрясенным, - "что делала матушка Джейн в том доме с плотно закрытыми ставнями прошлой ночью?"


Мать Джейн? Что ж! Неужели он думал, что я собираюсь представить свою трагическую историю, рассказав о том, что сделала мать Джейн? Должно быть, я выглядел раздраженным, и, думаю, у меня действительно были на то причины.


"Матушка Джейн съела свой ужин", - сердито выпалила я. "Мисс Ноуллис дала это ей. Затем она немного помогла с частью работы, которая у них была под рукой. Вам не будет интересно узнать, что именно. Гарантирую, это не имеет никакого отношения к вашей подсказке."


Он не разозлился. У него замечательный характер, у мистера Грайса, но он остановился на минутку, чтобы подумать.


"Мисс Баттеруорт, - сказал он наконец, - большинство детективов промолчали бы и позволили вам продолжать то, что вы хотите рассказать, без намека на то, что это было нежелательно или ненужно, но я принимаю во внимание чувства людей и их секреты, пока они не вступают в противоречие с законом, и мое мнение таково, или было таковым, когда я вошел в эту комнату, что такие открытия, как вы, сделанные в доме вашего старого друга" (Зачем ему подчеркивать "друга" - сделал ли он он думает, я на мгновение забыла, что Алтея была моей подругой?) "были связаны скорее с какими-то семейными трудностями, чем с ужасным делом, которое мы рассматриваем. Вот почему я поспешил сообщить вам, что мы нашли ключ к исчезновениям в коттедже матушки Джейн. Я хотела спасти мисс Ноулли ".


Если он и думал успокоить меня этим утверждением, ему это не удалось. Он увидел это и поспешил сказать:


"Не то чтобы я сомневался в вашем уважении к ним, только в справедливости ваших выводов".


"Вы сомневались в них раньше и с большим основанием, - ответил я, - и все же они не были полной ложью".


"Это я готов признать, настолько готов, что если вы все еще думаете после того, как я рассказал свою историю, что ваша уместна, то я выслушаю ее с большим нетерпением. Моя цель - найти настоящего преступника в этом деле. Я говорю, что в настоящий момент это мать Джейн ".


"Дай Бог, чтобы вы были правы", - сказала я, невольно поддавшись влиянию спокойной уверенности в его манерах. "Если она была в доме позавчера вечером между одиннадцатью и двенадцатью, то, возможно, она такая, какой вы ее считаете. Но я не вижу причин верить в это - пока нет, мистер Грайс. Предположим, вы дадите мне один. Это было бы лучше, чем все эти споры. Одна небольшая причина, мистер Грайс, такой же хороший, как"- я не сказал что, но импульс, который это придало его намерениям, сослужил мне хорошую службу, поскольку он сразу приступил к делу, не играя на моем любопытстве, которое теперь, как вы можете поверить, основательно разгорелось, хотя я не мог поверить, что что-либо, что он мог выдвинуть против матери Джейн, могло хоть на мгновение противостоять смерти и похоронам, свидетелями которых я был в доме мисс Ноллис в течение двух предыдущих ночей.


XXIV ЗАГАДКА ЧИСЕЛ


"Когда в нашем первом разговоре на эту тему я сказал вам, что мать Джейн не следует рассматривать в этом вопросе, я имел в виду, что вы не должны принимать ее во внимание. Она была объектом, с которым должна была разобраться полиция, и мы с ней разобрались. Вчера днем я произвел обыск в ее каюте." Тут мистер Грайс сделал паузу и вопросительно посмотрел на меня. Иногда он действительно смотрит на меня, что я тоже не могу расценивать как комплимент, учитывая, как он любит концентрировать всю свою мудрость на маленьких и незначительных предметах.


"Интересно, - сказал он, - что бы вы сделали в таком поиске, как этот. Уверяю вас, это был необычный случай. В четырех стенах матушки Джейн не так уж много укромных местечек."


Я почувствовал, что начинаю дрожать, от нетерпения, конечно.


"Жаль, что мне не дали такой возможности", - сказал я. "То есть, если там можно было что-нибудь найти".


Казалось, он был настроен ко мне благожелательно, или, возможно - и это более вероятное предположение - у него выдалась свободная минутка, и он подумал, что может позволить себе немного поразвлечься. Как бы то ни было, он ответил мне, сказав:


"Возможность не упущена. Вы были в ее каюте и, я не сомневаюсь, отметили ее чрезвычайную простоту. Тем не менее, в нем содержатся, или, скорее, содержались вплоть до прошлой ночи, четкие доказательства более чем одного преступления, которое было совершено в этом переулке ".


"Хорошо! И вы хотите, чтобы я угадал, где вы их нашли? Что ж, это несправедливо ".


"Ах, а почему бы и нет?"


"Потому что вы, вероятно, не нашли их с первой попытки. У вас было время осмотреться. Меня просят угадать сразу и без повторных испытаний то, на определение чего, я гарантирую, вам потребовалось несколько испытаний."


Он не мог удержаться от смеха. "И как ты думаешь, почему мне потребовалось несколько судебных разбирательств?"


"Потому что в этой комнате не одна вещь, состоящая из частей".


"Роли?" Он попытался выглядеть озадаченным, но я этого не допустила.


"Вы понимаете, что я имею в виду", - заявил я. "семьдесят частей, двадцать восемь или какие там еще цифры, которые она так постоянно бормочет".


Его восхищение было безоговорочным и искренним.


"Мисс Баттеруорт, - сказал он, - вы женщина по сердцу мне. Как вы пришли к мысли, что ее бормотание имеет какое-то отношение к тайнику?"


"Потому что это не имело никакого отношения к сумме денег, которую я ей дал. Когда я вручил ей двадцать пять центов, она воскликнула: "Семьдесят, двадцать восемь, а теперь десять!" Десять чего? Не десять центов или десять долларов, а десять...


"Почему ты останавливаешься?"


"Я не хочу рисковать своей репутацией из-за догадки. На кровати лежит стеганое одеяло, составленное из бесчисленных кусочков. Там пол из аккуратно выложенного кирпича ...


"И на стенде есть Библия, количество страниц которой превышает семьдесят".


"Ах, это было в Библии, которую вы нашли ..."


Его улыбка заставила меня устыдиться.


"Я должен признать, - воскликнул он, - что я заглянул в Библию, но я не нашел там ничего, кроме того, что мы все ищем, когда открываем ее священные обложки. Должен ли я рассказать свою историю?"


Его явно распирало от гордости. Можно подумать, что после полувека таких успехов мужчина должен относиться к своим почестям более спокойно. Но тьфу! Человеческая природа у стариков такая же, как и у молодых. Он не больше уставал от комплиментов или от того, чтобы вызывать удивление у тех, кому доверял, чем когда вызывал восхищение полиции своим триумфальным расследованием дела Ливенворта. Конечно, при такой слабости я не мог сделать ничего меньшего, чем сочувственно выслушать его. Возможно, когда-нибудь я сам стану старым. Кроме того, его история, вероятно, окажется более или менее интересной.


"Рассказать свою историю?" Я повторил. "Разве вы не видите, что я" - я собиралась сказать "как на иголках, пока не услышу это", но выражение слишком вульгарное для женщины моего воспитания; поэтому я, к счастью, переделала слова, прежде чем они были произнесены, на "что я нахожусь в состоянии живейшего любопытства по поводу всего этого дела? Расскажите свою историю, конечно."


"Что ж, мисс Баттеруорт, если я и делаю это, то только потому, что знаю, вы это оцените. Вы, как и я, придавали значение цифрам, которые она постоянно перебирает, и вы, как и я, предположили возможность того, что эти цифры имеют отношение к чему-то в одной комнате, в которой она обитает. На первый взгляд крайняя скудость места, казалось, ничего не обещала моему любопытству. Я осмотрел пол и не обнаружил никаких признаков того, что в его симметрично уложенных кирпичах годами происходили какие-либо нарушения. И все же я досчитал до семидесяти в одну сторону и двадцати восьми в другую и, отметив выбранный таким образом кирпич, начал вытаскивать его. Он достался с трудом, и под ним не оказалось ничего, кроме зеленой плесени и бесчисленных испуганных насекомых. Затем я пересчитал кирпичи другим способом, но из этого ничего не вышло. Пол, похоже, не трогали годами. Оторвав свое внимание от пола, я принялась за одеяло. Эта работа была хуже предыдущей, и мне потребовался час, чтобы разобрать блок, который я посчитал подозрительным, но мой труд был полностью потрачен впустую. В одеяле не было спрятанных сокровищ. Затем я обыскал стены, используя размеры семьдесят на двадцать восемь, но из этих попыток не последовало никакого результата, и - ну, что, вы думаете, я сделал тогда?"


"Ты расскажешь мне, - сказал я, - если я дам тебе еще одну минуту, чтобы сделать это".


"Очень хорошо", - сказал он. "Я вижу, вы не знаете, мадам. Обыскав все внизу и вокруг себя, я затем обратил свое внимание наверх. Ты помнишь нити сушеных овощей, которые украшают балки наверху?"


"Да", - ответила я, не скрывая изумления, которое действительно испытывала.


"Ну, я начал считать их дальше, и когда я добрался до семидесятой луковицы из открытого дверного проема, я раздавил ее между пальцами, и - это выпало, мадам - бесполезные безделушки, как вы сразу увидите, но ..."


"Ну, ну", - настаивал я.


"Установлено, что они принадлежат торговцу, который был одной из жертв, судьбой которой мы интересуемся".


"Ах, ах!" Признаюсь, я воскликнул, несколько изумленный. "А номер двадцать восемь?"


"Это была морковка, и в ней было действительно ценное кольцо - рубин, окруженный бриллиантами. Если вы помните, я однажды рассказывал вам об этом кольце. Он принадлежал молодому мистеру Читтендену и носился им, когда он был в этой деревне. Он исчез по пути на железнодорожную станцию, сделав, как многие могут поручиться, короткий крюк по переулку потерянных людей, который привел бы его прямо к коттеджу матушки Джейн ".


"Вы приводите меня в трепет", - сказал я, с восхитительным самообладанием излагая свои собственные мысли по этому поводу. "А как насчет десятого номера, дальше которого, по ее словам, она не могла сосчитать?"


"В десятке была ваша монета достоинством в двадцать пять центов, а в различных других овощах - мелкие монеты, стоимость которых в совокупности не составила бы и доллара. Единственные цифры, которые, казалось, произвели на нее какое-то впечатление, были те, которые были связаны с этими преступлениями. Очень веские доказательства, мисс Баттеруорт, что мать Джейн владеет ключом к разгадке этого дела, даже если она не несет ответственности за смерть людей, представленных этим имуществом ".


"Конечно, - согласился я, - и если бы вы допросили ее после ее возвращения из особняка Ноллис прошлой ночью, вы, вероятно, нашли бы при ней какие-нибудь аналогичные доказательства ее соучастия в последнем преступлении из этой ужасной серии. Это должно было быть мало, поскольку Глупый Руфус не баловался ни медными безделушками, продаваемыми старым разносчиком, ни настоящими драгоценностями состоятельного человека вроде мистера Читтендена ".


"Глупый Руфус?"


"Он был последним, кто исчез из этих мест, не так ли?"


"Да, мадам".


"И как таковой, должен был оставить какой-то ключ к его судьбе в руках этой старой карги, если ее мотивом в его устранении была, как вы, кажется, думаете, исключительно выгода".


"Я не говорил, что это было полностью так. Глупый Руфус был бы последним человеком, которого кто-либо, даже такой несоставной, как матушка Джейн, стал бы уничтожать в надежде нажиться."


"Но какой еще мотив мог у нее быть? И, мистер Грайс, куда она могла отдать тела стольких несчастных жертв, даже если благодаря своей огромной силе ей удалось бы их убить?"


"Вот вы и поймали меня", - сказал он. "Мы пока не смогли обнаружить никаких тел. А ты?"


"Нет", - сказал я с некоторой демонстрацией триумфа, проступающей сквозь мое презрение, - "но я могу показать вам, где раскопать один".


Он должен был быть поражен, глубоко поражен. Почему он не был? Я спрашивала об этом себя снова и снова в то мгновение, когда он взвешивал свои слова, прежде чем ответить.


"Значит, вы сделали несколько определенных открытий", - заявил он. "Вы наткнулись на могилу или холмик, который вы приняли за могилу".


Я покачал головой.


"Никакого холмика", - сказал я. Почему бы мне не поиграть на мгновение или больше с его любопытством? У него было с моим.


"Ах, тогда почему вы говорите о раскопках? Как я понимаю, никто не сказал тебе, где ты можешь наложить руку на тело Глупышки Руфуса."


"Нет, - сказал я. - Дом Ноллис не склонен выдавать свои секреты".


Он вздрогнул, почти с раскаянием взглянув сначала на кончик, затем на набалдашник трости, которую он балансировал в руке.


"Очень жаль, - пробормотал он, - но вас ввели в заблуждение, мисс Баттеруорт, - оправданно, я признаю, вполне оправданно, но все же в некотором смысле привело к совершенно неправильным выводам. Тайна дома Ноллис - Но подождите минутку. Значит, прошлой ночью вас не запирали в вашей комнате?"


"Едва ли", - ответила я, колеблясь между сомнениями, которые он пробудил своим первым предложением, и удивлением, которое не могло не вызвать у меня его последнее.


"Я мог бы догадаться, что они вряд ли поймают вас в ловушку", - заметил он. "Значит, вы были на ногах и ходили по коридорам?"


"Я был на ногах, - признался я, - и в коридорах. Могу я спросить, где вы были?"


Он не обратил внимания на последнее предложение. "Это усложняет дело, - сказал он, - и все же, возможно, это к лучшему. Я понимаю вас сейчас, и через несколько минут вы поймете меня. Ты думал, что прошлой ночью похоронили Глупого Руфуса. Это была довольно ужасная мысль, мисс Баттеруорт. Я удивляюсь, что, думая об этом, вы выглядите так же хорошо, как и сегодня утром, мадам. Действительно, ты замечательная женщина - очень замечательная женщина ".


"Перемирие с комплиментами", - взмолился я. "Если вы знаете столько, сколько подразумевают ваши слова, о том, что произошло в том зловещем доме прошлой ночью, вы сами должны проявить некоторую степень эмоций, потому что, если не Глупый Руфус был похоронен под Цветочным салоном, то кто же тогда это был? Никого, по ком можно было бы открыто проливать слезы или о чьей смерти можно было бы публично заявить, иначе мы бы не сидели здесь и не болтали о разных целях наутро после его похорон ".


"Не проливаются слезы и не делается публичного признания любви полусумасшедшего человека к научным исследованиям. Вы видели, как хоронили не человеческое существо, мадам, а жертву страсти мистера Ноуллиса к вивисекции."


"Вы играете со мной", - был мой возмущенный ответ; "возмутительно и непростительно играете со мной. Только человеческое существо могло быть похоронено в такой тайне и с такими проявлениями чувств, свидетелями которых я был. Вы, должно быть, считаете меня слабоумным, иначе ...


"Мы примем остальную часть предложения как должное", - сухо вставил он. "Вы знаете, что у меня не может быть желания оскорбить ваш интеллект, мисс Баттеруорт, и что, если я выдвигаю теорию от своего имени, у меня должно быть достаточно оснований для этого. Теперь вы можете сказать то же самое о своих? Можете ли вы привести неопровержимые доказательства того, что тело, которое мы похоронили прошлой ночью, принадлежало мужчине? Если вы можете, больше нечего сказать, или, скорее, нужно сказать все, что угодно, поскольку это придало бы сделке очень ужасное и трагическое значение, которое в настоящее время я не склонен ей приписывать ".


Ошеломленный его настойчивостью, но решивший не признавать поражения, пока его не вынудят, я флегматично ответил: "Вы сделали заявление, и вам надлежит представить доказательства. У меня будет достаточно времени поговорить, когда ваша собственная теория окажется несостоятельной."


Он не был зол: сочувствие к моему разочарованию сделало его необычайно мягким. Поэтому его голос был очень добрым, когда он сказал:


"Мадам, если вы знаете, что это был мужчина, так и скажите. Я не хочу тратить свое время ".


"Я этого не знаю".


"Очень хорошо, тогда я скажу вам, почему я думаю, что мое предположение верно. Мистер Ноуллис, как вы, вероятно, уже выяснили, является человеком с тайной страстью к вивисекции".


"Да, я это обнаружил".


"Это известно его семье, и это известно очень немногим другим, но это неизвестно миру в целом, даже его односельчанам.'


"Я могу в это поверить", - сказал я.


"Его сестры, которые являются мягкими девушками, относятся к делу так, как обычно относятся люди с мягким сердцем. Они пытались всеми способами повлиять на него, чтобы он бросил это дело, но пока безуспешно, поскольку он не только совершенно не поддается уговорам, но и обладает такой жестокой натурой, что не смог бы жить без такого волнения, чтобы скрасить свою жизнь в этом унылом доме. Все, что они могут сделать, это скрыть эти жестокости от глаз людей, которые уже ненавидят его за многочисленные грубости и несомненную тень, в которой он живет. Было время, когда я думал, что у этой тени есть вещество, заслуживающее нашего расследования, но дальнейшее осознание его реальной вины и более полное знание достоинств его сестер повернули мои расследования в новом направлении, где я нашел, как я уже говорил вам, действительную причину для ареста матери Джейн. Вы можете что-нибудь сказать против этих выводов? Неужели вы не понимаете, что все ваши подозрения могут быть объяснены жестокими побуждениями брата и ужасом сестер от того, что об этих побуждениях стало известно?"


Я на мгновение задумался, а затем смело выкрикнул: "Нет, я не могу, мистер Грайс. Тревога, страх, которые я видел на лицах этих сестер в течение нескольких дней, возможно, можно объяснить этой теорией; но узел крепа на ставне окна, раскрытая Библия в комнате смерти - комнате Уильяма, мистер Грайс, - свидетельствуют о том, что рыдания Люсетты были человеческими, и ни больше ни меньше, из-за кого усилились".


"Я вас не понимаю", - сказал он, впервые потеряв самообладание. "Что вы подразумеваете под узлом крепа, и когда вы проникли в комнату Уильяма?"


"Ах, - воскликнул я в сухом возражении, - вы начинаете понимать, что у меня есть для отчета нечто столь же интересное, как и у вас. Вы считали меня поверхностным эгоистом, не имеющим фактов, подтверждающих мои утверждения?"


"Я не должен был поступать с тобой так несправедливо".


"Я проникла в характер Уильяма, думаю, глубже, чем даже вы сами. Я думаю, что он способен - но сначала удовлетворите мое любопытство по одному пункту, мистер Грайс. Как получилось, что вы узнали так много о вчерашнем разбирательстве? Вас не могло быть в доме. Говорила ли матушка Джейн после того, как вернулась?"


Кончик его трости был поднят, и он нахмурился, глядя на это. Затем ручка встала на свое место, и он добродушно улыбнулся.


"Мисс Баттеруорт, - сказал он, - мне ни разу не удалось заставить матушку Джейн выйти за рамки ее числового монолога. Но вы добились большего успеха ". И с внезапной чудесной переменой выражения лица, позы и манер он набросил на голову мою шаль, которая упала на пол к моему изумлению, и, раскачиваясь взад-вперед передо мной, мрачно пробормотал:


"Семьдесят! Двадцать восемь! Десять! Хватит! Я больше не могу сосчитать! Вперед."


"Мистер Грайс, это были вы ..."


"Которого вы допрашивали в коттедже матушки Джейн вместе с мистером Ноллизом", - закончил он. "И именно я помог похоронить то, что, как вы сейчас заявляете, к моему настоящему ужасу и изумлению, было человеческим существом. Мисс Баттеруорт, что насчет крепового узла? Расскажи мне."


XXV МЕЛОЧИ, НО НЕ ПУСТЯКИ


Я был так поражен, что едва расслышал этот последний вопрос.


Он был шестым участником похоронного кортежа, который, как я видел, остановился в Цветочном салоне. Ну, чего я только не ожидал от этого человека в следующий раз!


Но я методичен даже в самые волнующие моменты и в самые критические моменты, как могли убедиться те, кто читал этот роман по соседству. Однажды осознав поразительный факт, о котором он упомянул, я обнаружил, что не могу продолжать отстаивать свою точку зрения, пока не узнаю немного больше о нем.


"Подождите, - сказал я. - скажите мне сначала, видел ли я когда-нибудь настоящую мать Джейн; или вы были тем человеком, которого я видел согнувшимся на дороге, и у которого я купил "пеннироял"?"


"Нет, - ответил он, - это была сама пожилая женщина. Мое появление в коттедже датируется вчерашним полуднем. Я чувствовал потребность тайно находиться рядом с вами, а также хотел получить возможность осмотреть этот скромный интерьер, о котором никто не подозревал и за которым не наблюдали. Итак, я уговорил старую женщину поменяться со мной местами: она устроилась на ночь в своем жилище в лесу, а я - на ее старом табурете у очага. Она была более готова сделать это из-за обещания, которое я дал ей, присматривать за Лиззи. О том, что я надену ее собственный воскресный костюм и буду изображать ее в ее собственном доме, она, очевидно, не подозревала. Полагаю, ему не хватило ума. В настоящий момент она вернулась на свое старое место ".


Я кивком поблагодарил за это объяснение, но это не помешало мне настаивать на том, что я стремился прояснить.


"Если, - продолжал настаивать я, - вы воспользовались своей маскировкой, чтобы выступить в качестве помощника на похоронах, которые состоялись прошлой ночью, вы находитесь в гораздо лучшем положении, чем я, чтобы решить вопрос, который мы сейчас рассматриваем. Было ли это из-за какого-либо секретного знания, полученного таким образом, вы так уверенно заявляете, что помогли свести в могилу не человеческое существо?"


"Частично. Имея некоторый навык в этих маскировках, особенно там, где мои собственные недостатки могут играть полную роль, как в случае с этой сильной, но полусогнутой женщиной, у меня не было причин думать, что моя личность была заподозрена, а тем более раскрыта. Поэтому я мог доверять тому, что я видел и слышал, как раз тому, что самой матери Джейн было бы позволено увидеть или услышать при тех же обстоятельствах. Следовательно, если бы эти молодые люди и эта старая карга были, как вы, похоже, думаете, в сговоре за убийство, Люсетта вряд ли приветствовала бы меня так, как она приветствовала меня, когда спустилась, чтобы встретиться со мной на кухне."


"И как это было? Что она сказала?"


"Она сказала: "Ах, мама Джейн, у нас есть для тебя работа. Ты сильный, не так ли?"


"Хм!"


"А потом она немного посочувствовала мне и дала поесть, которую, честное слово, мне было трудно есть, хотя я приберег свой аппетит для такого случая. Прежде чем она оставила меня, она велела мне сидеть в гостиной, пока я ей не понадоблюсь, добавив на ухо Ханне, когда проходила мимо нее: "Бесполезно пытаться что-либо ей объяснять. Когда придет время, покажите ей, что нужно делать, и доверьтесь ее короткой памяти, чтобы она забыла это до того, как покинет дом. Она не могла понять склонности моего брата или нашего позора в потворстве ей. Так что ничего не предпринимай, Ханна. Держи деньги только в поле ее зрения ".


"Итак, и это не навело вас на мысль?"


"Это натолкнуло меня на идею, которой я поделился с вами, или, скорее, дополнило идею, которую внушили мне другие".


"И на эту идею не повлияло то, что вы увидели потом?"


"Ни в малейшей степени - скорее усиленный. Из нескольких слов, которые я случайно услышала, одно было произнесено мисс Ноллис в отношении вас. Она сказала: "Я снова заперла мисс Баттеруорт в ее комнате. Если она обвинит меня в этом, я расскажу ей всю нашу историю. Пусть лучше она узнает о позоре семьи, чем воображает нас виновными в преступлениях, на которые мы совершенно неспособны ".


"Итак! итак!" Я закричал: "Вы это слышали?"


"Да, мадам, я слышал это, и я не думаю, что она знала, что бросает эти слова в ухо детективу, но по этому пункту вы, конечно, вольны не согласиться со мной".


"Я еще не готов воспользоваться привилегией", - возразил я. "Что еще эти девушки проговорились в вашем присутствии?"


"Немного. Именно Ханна привела меня в верхний холл, и Ханна скорее знаками, чем словами, показала мне, чего от меня ожидают. Однако, когда после того, как коробку опустили в подвал, Ханна потянула меня прочь, Люсетта подошла и прошептала ей на ухо: "Не давай ей самую большую монету. Отдайте ей малыша, иначе она может ошибочно принять наши доводы за секретность. Я бы не хотел, чтобы даже дурак сделал это, даже на мгновение это осталось бы в памяти матушки Джейн ".


"Ну и ну", - снова воскликнула я, определенно озадаченная, поскольку эти случайные выражения сестер в определенной степени противоречили не только моим подозрениям, но и фактам, которые, по-видимому, привлекли мое внимание.


Мистер Грайс, который, вероятно, наблюдал за моим лицом более пристально, чем за тростью, движениями которой он, по-видимому, был поглощен, остановился, чтобы ласково потереть набалдашник той же трости, прежде чем заметить:


"Один такой взгляд за кулисы стоит любого количества предположений, затраченных по ту сторону занавеса. Я позволяю вам делиться своими знаниями, потому что это ваше право. Теперь, если вы чувствуете желание объяснить, что вы подразумеваете под узлом из крепа на ставне, я к вашим услугам, мадам."


Я почувствовал, что было бы жестоко дольше откладывать свой рассказ, и поэтому начал его. Это было, очевидно, интереснее, чем он ожидал, и когда я подробно описал особенности, которые заставили меня поверить, что это был мыслящий, страдающий смертный, такой же, как мы, которого заперли в комнате Уильяма, а затем похоронили в подвале под Цветочной гостиной, я увидел, как вытянулось его лицо, и сомнение сменилось спокойной уверенностью, с которой он принимал мои различные намеки до этого времени. Трость была отложена в сторону, и по движению его правого указательного пальца по ладони левой руки я заключил, что произвел на него немалое впечатление. Когда я закончил, он минуту сидел молча; затем он сказал:


"Спасибо, мисс Баттеруорт; вы более чем оправдали мои надежды. То, что мы похоронили, несомненно, было человеком, и теперь вопрос в том, кто это был и какой смертью он умер?" Затем, после многозначительной паузы: "Ты думаешь, это был глупый Руфус".


Я удивлю вас своим ответом. "Нет, - сказал я, - не знаю. Вот тут-то вы и совершаете ошибку, мистер Грайс."


XXVI НАБРАНО ОЧКО


Он был удивлен, несмотря на все его попытки скрыть это.


"Нет?" сказал он. "Тогда кто? Вы становитесь интересной, мисс Баттеруорт."


Я думал, что могу позволить себе игнорировать это.


"Вчера, - продолжил я, - я бы назвал это глупостью, Руфус, перед лицом Бога и человека, но после того, что я увидел в комнате Уильяма во время моего поспешного осмотра, я склонен сомневаться, что объяснение, которое мы должны дать этому делу, настолько простое, насколько это могло бы показаться. Мистер Грайс, в одном углу той комнаты, из которой недавно вынесли жертву, была пара туфель, которые никогда не носили мужчины. любой мальчишка-бродяга, которого я когда-либо видел или знал."


"Они принадлежали Лорин или, возможно, Люсетте".


"Нет, у Лорин и Люсетты обе аккуратные ножки, но эти туфли принадлежали десятилетнему ребенку, при этом очень изящные, такого покроя носят женщины, или, скорее, я бы сказал, девочки. Итак, что вы об этом думаете?"


Казалось, он не знал, что с этим делать. Постукивая пальцем по своей загорелой ладони, я наблюдал, с какой медлительностью он опускается, и сказал себе: "На этот раз я предложил задачу, которая заставит напрячься даже дедуктивные способности мистера Грайса".


И у меня было. Прошло несколько минут, прежде чем он рискнул высказать свое мнение, и тогда в его тоне прозвучала тень сомнения, которой, признаюсь, я испытывал некоторую гордость за то, что озвучил его.


"Это были туфли Люсетты. Эмоции, под влиянием которых вы работали - очень простительные эмоции, мадам, учитывая обстоятельства и час ...


"Извините меня", - сказал я. "Мы не хотим терять ни минуты. Я был взволнован, должным образом взволнован, иначе я был бы камнем. Но я никогда не теряю голову от волнения и не расстаюсь со своим чувством меры. Туфли принадлежали не Люсетте. Она не носила ничего, что могло бы сравниться с ними по размеру, с тех пор как ей исполнилось десять лет."


"У Симсбери есть дочь? Разве в доме когда-нибудь не было ребенка, который помогал бы кухарке с поручениями и так далее?"


"Нет, иначе я должен был ее увидеть. Кроме того, как обувь такого человека могла попасть в комнату Уильяма?"


"Запросто. Требовалась секретность. Вас не хотели беспокоить; поэтому сняли обувь, чтобы все было тихо ".


"Была ли Люсетта босоногой, или Уильям, или даже матушка Джейн? Вы не сказали мне, что вас просили пройти в носках по коридору. Нет, мистер Грайс, туфли были туфлями девушки. Я знаю это, потому что оно сочеталось с платьем, которое я видела висящим в чем-то вроде гардероба ".


"Ах! Ты заглядывал в шкаф?"


"Я сделал это и чувствовал себя оправданным при этом. Это было после того, как я заметил туфли."


"Очень хорошо. И ты видела платье?"


"Маленькое платье; платье с короткой юбкой. Он тоже был из шелка; еще одна аномалия - и цвет, по-моему, был голубой, но я не могу поклясться в этом. Я очень спешил и взглянул мельком. Но моим беглым взглядам можно доверять, мистер Грайс. Я думаю, вы начинаете это понимать ".


"Конечно, - сказал он, - и в доказательство этого мы сейчас будем действовать исходя из этих двух предпосылок - что жертва, в похоронах которой я был невинным участником, была человеческим существом, и что этим человеческим существом была девочка, которая вошла в дом хорошо одетой. Итак, к чему это нас ведет? Боюсь, в лабиринт."


"Мы привыкли к лабиринтам", - заметил я.


"Да, - ответил он несколько мрачно, - но в данном случае они не совсем желательны. Я хочу найти семью Ноллис невиновной ".


"И я. Но, боюсь, характер Уильяма сделает это невозможным".


"Но эта девушка? Кто она и откуда взялась? Нам не поступало сообщений о пропаже ни одной девочки из этого района."


"Я предполагал, что нет".


"Посетитель, но ни один посетитель не мог войти в этот дом, не будучи известным повсюду. Что ж, я узнал о вашем прибытии сюда до того, как сошел с поезда, на котором следовал за вами. Если бы мы позволили себе поддаться влиянию того, что здесь говорят люди, мы бы вывернули дом Ноллис наизнанку неделю назад. Но я не верю в то, что нужно слишком полагаться на предрассудки деревенских жителей. Идея, которую они предложили, и которую вы предлагаете, не облекая ее слишком ясно в слова, слишком ужасна, чтобы действовать без веских причин. Возможно, мы нашли эти причины, но мне все еще хочется спросить, откуда взялась эта девушка и как она могла стать заключенной в доме Ноллис без ведома - Мадам, вы знакомы с мистером Тромом?"


Вопрос был настолько неожиданным, что у меня не было времени собраться с мыслями. Но, возможно, в этом не было необходимости, поскольку простое утверждение, которое я использовал, казалось, удовлетворило мистера Грайса, который продолжил::


"Это он первым вызвал нас сюда, и именно он больше всего заинтересован в установлении источника этих исчезновений, однако он не видел, чтобы сюда приходил ребенок".


"Мистер Тром не шпион", - сказал я, но, к счастью, это замечание осталось без внимания.


"Никто не видел", - продолжал он. "Мы должны дать другой ход нашим предположениям".


Внезапно на нас обоих опустилась тишина. Его палец перестал устанавливать закон, и мой взгляд, который вопросительно изучал его лицо, стал пристальным. В один и тот же момент и почти одинаковым тоном мы оба заговорили, он сказал: "Хм!", а я: "Ах!" в качестве прелюдии к одновременному восклицанию:


"Призрачная карета"!


Мы были так довольны этим открытием, что позволили минуте пройти в молчаливом созерцании удовлетворения друг друга. Затем он тихо добавил:


"Который вечером, предшествующим вашему приезду, спустился с гор и направился в переулок потерянного человека, откуда никто никогда не видел, как он появился".


"Это был не фантом", - вставил я.


"Это была их собственная старая карета, доставившая в дом свежую жертву".


Это прозвучало так поразительно, что мы оба на мгновение замерли, погрузившись в ужас происходящего, затем я заговорил:


"Люди, живущие в отдаленных и изолированных кварталах, подобных этому, от природы суеверны. Семья Ноллис знала это и, помня старую легенду, воздержалась от противоречия выводам своих соседей. Эмоции Лорин, когда ей затронули эту тему, объясняются этой теорией ".


"Это неприятное происшествие, но мы не можем ошибиться, рассматривая его".


"Вовсе нет. Это видение, как они его называют, видели два человека; следовательно, это было не привидение, а настоящая карета. Оно пришло с гор, то есть с Горной станции, и оно скользнуло - ах!"


"Ну?"


"Мистер Грайс, именно бесшумность придала ему призрачный вид. Теперь я вспоминаю одно незначительное обстоятельство, которое, смею вас заверить, подтвердит наши подозрения."


"Ты делаешь?"


Я не смог сдержать легкого покачивания головой. "Да, знаю", - повторил я.


Он улыбнулся и сделал легкий осуждающий жест.


"У вас были преимущества..." - начал он.


"И недостатки", - закончила я, решив, что он должен наградить меня полной мерой похвалы. "Вы, вероятно, не боитесь собак. Я. Вы могли бы посетить конюшни."


"И проверил; но я там ничего не нашел".


"Я так и думал!" Я не смог удержаться от восклицания. Так редко удается одержать настоящую победу над этим человеком. "Не имея подсказки, вы вряд ли сможете увидеть, что выдает все это. Я бы никогда не подумал об этом снова, если бы у нас не было этого разговора. Мистер Симсбери аккуратный человек?"


"Аккуратный человек? Мадам, что вы имеете в виду?"


"Кое-что важное, мистер Грайс. Если мистер Симсбери аккуратный человек, он наверняка выбросил старые тряпки, которыми, смею вам обещать, был устлан пол его конюшни на следующее утро после того, как на дорогу выехала карета-призрак. Если его там нет, вы все равно можете найти их там. Одного из них, я знаю, вы не найдете. Он снял его с колеса хлыстом в тот день, когда вез меня со станции. Я вижу, каким лукавым взглядом он одарил меня, когда делал это. Тогда это не произвело на меня никакого впечатления, но теперь ...


"Мадам, вы предоставили единственное звено, необходимое для создания этой теории. Позвольте мне поздравить вас с этим. Но каким бы ни было наше удовлетворение с профессиональной точки зрения, мы не можем не чувствовать печальную природу ответственности, которую несут эти открытия. Если эта, казалось бы, респектабельная семья опустилась до такой уловки, до того, что обмотала тряпками колеса своей неуклюжей старой кареты, чтобы сделать ее бесшумной, и даже связала ноги своей лошади с той же целью, у них должен был быть мотив, достаточно темный, чтобы оправдать ваши худшие подозрения. И Уильям был не единственным, кто был вовлечен. Симсбери, по крайней мере, приложил к этому руку, и не похоже, что девочки были такими невинными, какими нам хотелось бы их считать ".


"Я не могу перестать думать о девочках", - заявила я. "Я больше не могу думать о девочках".


"Я тоже", - мрачно согласился он. "Наш долг требует, чтобы мы рассмотрели это дело, и оно будет рассортировано. Сначала мы должны выяснить, выходил ли какой-нибудь ребенок из вагонов на Горной станции в ту особенную ночь или, что более вероятно, с маленькой станции в С., в пяти милях дальше в горах."


"И -" - настаивала я, видя, что ему все еще есть что сказать.


"Мы должны убедиться, кто похоронен под полом комнаты, которую вы называете Цветочной гостиной. Вы можете ожидать меня в доме Ноллиса как-нибудь сегодня. Я приду тихо, но собственной персоной. Вы не должны знать меня, и, если вы этого не желаете, вам не обязательно участвовать в этом деле ".


"Я этого не желаю".


"Тогда доброе утро, мисс Баттеруорт. Мое уважение к вашим способностям возросло еще больше, чем раньше. На этот раз мы расстаемся в похожем настроении ".


И он ожидал, что это я расценю как комплимент.


XXVII ТЕКСТ СВИДЕТЕЛЬСТВУЕТ


У меня есть мрачная воля, когда я решаю ее проявить. После того, как мистер Грайс покинул отель, я выпил чашку чая с хозяйкой, а затем обошел магазины. Я купил "димити", "Шелк для шитья" и кое-что другое, как и обещал, но это не заняло у меня много времени (к сожалению, вероятно, деревенских торговцев, которые ожидали выставить меня дураком и сочли это отнюдь не легкой задачей), и был вполне готов к приезду Уильяма, когда он наконец подъехал.


Поездка домой прошла более или менее тихо. Я испытывал такой ужас перед человеком рядом со мной, что разговор ради разговора был невозможен, пока он был в настроении, которое было бы милосердием назвать некоммуникабельным. Возможно, в основе всего этого лежала моя собственная сдержанность, но я скорее думаю, что нет. Замечание, которое он сделал, проходя мимо дома Дикона Спира, показало, что в его медленном, но мстительном мозгу работало нечто большее, чем злоба.


"Вот человек в твоем вкусе", - воскликнул он. "Вы не увидите, чтобы он делал что-то необычное; о, нет. Жаль, что ваш визит не был нанесен там. У вас сложилось бы лучшее впечатление об этом переулке ".


На это я ничего не ответил.


У мистера Трома он снова заговорил:


"Я полагаю, что вы с Тромом имели дьявольское право голоса в отношении Люсетты и остальных из нас. Я не знаю почему, но, кажется, весь район считает, что у них есть право использовать наше имя по своему усмотрению. Но это не продлится так долго. Мы играли в бедных, ущемленных и морили голодом, сколько я собирался. У меня будет новая лошадь, а у Люсетты будет платье, и это тоже очень быстро. Я устал от всей этой убогости и хочу что-то изменить ".


Я хотел сказать: "Пока никаких изменений; перемены при нынешних обстоятельствах были бы худшим из возможных для всех вас", но я почувствовал, что это было бы изменой мистеру Грайсу, и воздержался, сказав просто, когда он искоса посмотрел на меня, ожидая слов:


"Люсетте нужно новое платье. Этого никто не может отрицать. Но вам лучше позволить мне достать это для нее, или, возможно, вы это имеете в виду."


Ворчание, которое было моим единственным ответом, можно было истолковать как угодно. Однако я принял это за согласие.


Как только я освободилась от его присутствия и снова оказалась с девочками, я полностью изменила свою манеру поведения и закричала ворчливым тоном:


"У нас с миссис Картер были разногласия". (Это было правдой. У нас действительно были разногласия за чашкой чая. Я не счел нужным говорить, что это различие было вынужденным. Некоторые вещи мы вполне оправданно держим при себе.) "Она так помнит определенный стих из Нового Завета, а я - по-другому. У нас не было времени уладить это дело, посоветовавшись со священным словом, но я не могу успокоиться, пока все не улажу, так что, моя дорогая, принеси мне свою Библию, чтобы я мог посмотреть этот стих?"


Мы были в верхнем холле, где я присел на старомодный диван. Люсетта, которая стояла передо мной, немедленно приступила к выполнению моей просьбы, не переставая думать, бедное дитя, о том, что было очень странно, что я не пошел в свою комнату и не сверился со своей Библией, как должен был бы сделать любой хороший пресвитерианин. Когда она повернулась к большой гостиной, я остановил ее тихим предупреждением:


"Достань мне что-нибудь с хорошим шрифтом, Люсетта. Мои глаза не выдержат большого напряжения ".


После чего она повернулась и, к моему огромному облегчению, поспешила по коридору к комнате Уильяма, откуда вскоре вернулась, неся тот самый том, с которым мне не терпелось ознакомиться.


Тем временем я отложил шляпу. Я чувствовала себя взволнованной и несчастной и показала это. Этим утром в жалком лице Люсетты была странная нежность, и я был уверен, когда брал священную книгу из ее рук, что все ее мысли были с любовником, которого она послала от себя, а вовсе не со мной или с тем, что в данный момент занимало меня. И все же мои мысли в этот момент, без сомнения, касались самых сокровенных интересов ее жизни, если не того самого любовника, о котором она размышляла в своем помраченном и смирившемся сознании. Когда я осознал это, у меня вырвался невольный вздох, который, казалось, испугал ее, потому что она повернулась и бросила на меня быстрый взгляд, ускользая, чтобы присоединиться к своей сестре, которая была занята в другом конце зала.


Библия, которую я держал в руках, была старой, среднего размера и с превосходным шрифтом. У меня не было трудностей с поиском текста и решением вопроса, который был моей предполагаемой причиной приобретения книги, но мне потребовалось больше времени, чтобы обнаружить отступ, который я сделал на одной из ее страниц; но когда я это сделал, вы можете представить мой трепет и смятение, в которое был повержен мой разум, когда я обнаружил, что это были те великие стихи из Послания к Коринфянам, которые так повсеместно читают на похоронах:


"Смотрите, я раскрываю вам тайну. Мы не все уснем, но мы все изменимся ".


"Через мгновение, в мгновение ока..."


XXVIII ВТОРЖЕНИЕ


Я был так тронут этим открытием, что на несколько мгновений сам не свой.


Прочтение этих слов над телом, которое было спрятано под цветочным салоном, соответствовало узлу из крепа на оконном ставне и свидетельствовало о чем-то большем, чем угрызения совести со стороны кого-то из семейства Ноллис. Кто был этим человеком и почему, при таких чувствах в груди любого из троих, обман и преступление, свидетелем которых я был, достигли такой степени успеха, что потребовали внимания полиции? Неразрешимая проблема, решения которой я не осмеливался искать даже в лицах этих, казалось бы, невинных девушек.


Я, конечно, был не в том положении, чтобы определять, какой план намеревался осуществить мистер Грайс. Я знал только, каким курсом я сам намеревался следовать, который заключался в том, чтобы оставаться тихим и поддерживать роль, которую я уже сыграл в этом доме в качестве гостя и друга. Именно поэтому, как сердцем, так и манерами, я поспешил из своей комнаты поздно вечером, чтобы узнать значение крика, который я только что услышал из уст Люсетты. Это донеслось из передней части дома, и, поспешив туда, я встретил двух мисс Ноулли, выглядевших более откровенно встревоженными и обезумевшими , чем в любое другое тревожное и беспокойное время.


Когда они подняли глаза и увидели мое лицо, Лорин остановилась и положила ладонь на руку Люсетты. Но Люсетту было не удержать.


"Он осмелился войти в наши ворота, приведя с собой офицера полиции", - был ее хриплый и почти неразборчивый крик. "Мы знаем, что человек с ним - офицер полиции, потому что он был здесь однажды раньше, и хотя он был достаточно любезен тогда, он не мог прийти во второй раз, кроме как для того, чтобы ..."


Здесь давление руки Лорин было таким сильным, что заставило слабую Люсетту задрожать. Она замолчала, и мисс Ноуллис подхватила ее слова:


"За исключением того, что заставляет нас говорить на темы, которые гораздо лучше предать забвению. Мисс Баттеруорт, вы пойдете с нами? Ваше присутствие может послужить сдерживающим фактором. Мистер Тром, кажется, испытывает к вам некоторое уважение ".


"Мистер Тром?"


"Да. Именно его приход так взволновал Люсетту. Он и человек по имени Грайс как раз поднимаются по дорожке. Вот и дверной молоток. Люсетта, ты должна держать себя в руках или оставишь меня одного с этими незваными гостями."


Люсетта внезапным яростным усилием подавила дрожь.


"Если с ним нужно встретиться, - сказала она, - мой гнев и презрение могут придать некоторый вес вашему спокойному принятию позора семьи. Я не собираюсь спокойно принимать его обвинения, Лорин. Вы должны ожидать, что я проявлю некоторые чувства, которые я сдерживал все эти годы ". И, не дожидаясь ответа, не дожидаясь даже того, чтобы посмотреть, какой эффект могут произвести на меня эти странные слова, она бросилась вниз по лестнице и распахнула входную дверь.


Мы быстро последовали за ним, слишком быстро, чтобы самим произнести хоть слово, и поэтому были в холле, когда дверь распахнулась, открывая двух человек, которых я ожидал увидеть. Мистер Тром заговорил первым, очевидно, в ответ на вызов, который читался на лице Люсетты.


"Мисс Ноллис, тысяча извинений. Я знаю, что преступаю границы дозволенного, но, уверяю вас, случай того требует. Я уверен, вы признаете это, когда услышите, в чем заключается мое поручение ".


"Ваше поручение? В чем может заключаться ваше поручение, кроме как ...


Почему она сделала паузу? Мистер Грайс даже не взглянул на нее. И все же в том, что именно под его влиянием она перестала брать на себя обязательства, я убежден настолько, насколько мы можем быть в чем-либо в мире, который наполовину является обманом.


"Позвольте нам выслушать ваше поручение", - вставила Лорин с тем мягким акцентом, который не является признаком слабости.


"Я позволю этому джентльмену говорить за меня", - ответил мистер Тром. "Вы видели его раньше - нью-йоркский детектив, о делах которого в этом городе вы не можете не знать".


Люсетта холодно посмотрела на мистера Грайса и тихо заметила:


"Когда он посетил этот переулок несколько дней назад, он заявил, что ищет ключ к разгадке многочисленных исчезновений, которые, к сожалению, произошли в его окрестностях".


Мистер Тром кивнул в знак согласия. Но Люсетта все еще смотрела на детектива.


"Это теперь ваше дело?" - спросила она, обращаясь непосредственно к мистеру Грайсу.


Его отеческий акцент, с которым он отвечал ей, был большим облегчением после чередования ледяности и огня, с которыми она обращалась к его спутнику и к нему самому.


"Я едва знаю, как ответить, не вызвав вашего справедливого гнева. Если твой брат в ...


"Мой брат столкнулся бы с вами с меньшим терпением, чем мы. Расскажите нам о вашем поручении, мистер Грайс, и не думайте вызывать моего брата, пока мы не ответим на ваши вопросы или не удовлетворим ваши требования."


"Очень хорошо", - сказал он. "В таких случаях самое быстрое объяснение - самое доброе. Я просто хотел бы, как офицер полиции, в обязанности которого входит обнаружение исчезновений, сделавших этот переулок печально известным, и который считает, что самый надежный способ сделать это - выяснить раз и навсегда, где они не имели и не могли иметь места, провести официальный обыск в этих помещениях, поскольку я уже провел обыск в помещениях матушки Джейн и Дикона Спира ".


"И мое поручение здесь, - вмешался мистер Тром, - облегчить все, заверив, что мой дом будет следующим, где будет проведено полное расследование. Поскольку все дома в переулке будут посещены одинаково, никому из нас не нужно жаловаться или чувствовать, что на наше доброе имя покушаются ".


Это, безусловно, было предусмотрительно с его стороны, но, зная, как сильно им приходилось бояться, я не мог ожидать, что Лорин или Люсетта проявят хоть сколько-нибудь заметное чувство его доброты или внимания мистера Грайса. Они были не в том положении, чтобы проводить обыск в своих помещениях, и, какой бы спокойной ни была натура Лорин и какой бы сильной ни была воля Люсетты, опасения, с которыми они работали, были очевидны для всех нас, хотя ни один из них не пытался ни хитрить, ни уклоняться.


"Если полиция желает обыскать этот дом, он открыт для них", - сказала Лорин.


"Но не для мистера Трома", - быстро добавила Люсетта. "Наша бедность должна быть нашей защитой от любопытства соседей".


"Мистер Тром не желает вторгаться", - примирительно заметил мистер Грайс, но мистер Тром ничего не сказал. Он, вероятно, лучше мистера Грайса понимал, почему Люсетта хотела сократить его пребывание в этом доме.


XXIX В ПОДВАЛЕ


Я тем временем молчал. У меня не было причин навязываться, и я был рад этого не делать. Это, однако, не означает, что мое присутствие не было замечено. Мистер Тром удостоил меня более чем одним взглядом в эти трудные моменты, в котором я прочел тревогу, которую он испытывал, чтобы мое душевное спокойствие не было слишком сильно нарушено, и когда в ответ на несомненный отказ, полученный им от Люсетты, он собрался уходить, именно мне он подарил свой последний взгляд и самый почтительный поклон. Это была дань уважения моему положению и характеру, которые все, казалось, чувствовали, и я нисколько не удивился, когда Люсетта, внимательно понаблюдав за его уходом, повернулась ко мне с детской порывистостью, сказав:


"Это, должно быть, очень неприятно для вас, мисс Баттеруорт, но мы должны попросить вас поддержать нашего друга. Видит Бог, он нам нужен ".


"Я никогда не забуду, что занимал такую позицию по отношению к вашей матери", - был мой прямой ответ, и я не забывал об этом ни на мгновение.


"Я начну с подвала", - объявил мистер Грайс.


Обе девушки задрожали. Затем Лорин подняла свою гордую голову и тихо сказала:


"Весь дом в вашем распоряжении. Только я молю вас действовать как можно быстрее. Моей сестре нездоровится, и чем скорее закончится наше унижение, тем лучше будет для нее ".


И, действительно, Люсетта была в состоянии, которое вызвало беспокойство даже у мистера Грайса. Но когда она увидела, что мы все нависли над ней, она с невероятным усилием взяла себя в руки и, отмахнувшись от нас, направилась на кухню, откуда, как я понял, был единственный прямой доступ в подвал. Мистер Грайс немедленно последовал за ней, а за ним вошли мы с Лорин, оба слишком взволнованные, чтобы говорить. В Цветочном салоне мистер Грайс остановился, как будто что-то забыл, но Люсетта лихорадочно подгоняла его, и вскоре мы все стояли на кухне. Здесь нас ждал сюрприз. Там сидели двое мужчин, которые казались незнакомыми Ханне, судя по мрачным взглядам, которые она бросала на них, притворяясь, что возится у плиты. Это настолько не соответствовало ее обычному хорошему настроению, что привлекло внимание даже ее молодой хозяйки.


"В чем дело, Ханна?" - спросила Люсетта. "И кто эти люди?"


"Это мои люди", - сказал мистер Грайс. "Работу, за которую я взялся, невозможно выполнить в одиночку".


От меня не ускользнул быстрый взгляд, которым обменялись две сестры, и спокойная аура смирения, которая медленно овладевала Лорин.


"Они тоже должны идти в подвал?" - спросила она.


Мистер Грайс улыбнулся своей самой отеческой улыбкой, когда сказал:


"Мои дорогие юные леди, этих людей интересует только одно; они ищут ключ к исчезновениям, которые произошли на этом переулке. Поскольку они не найдут этого в вашем подвале, ничто другое, что они могут там увидеть, не останется в их памяти ни на мгновение ".


Люсетта больше ничего не сказала. Даже ее неукротимый дух уступал перед неизбежным открытием, которое угрожало им.


"Не говори Уильяму", - были тихие слова, с которыми она передавала Ханне; но, бросив короткий взгляд на дородную фигуру Уильяма, стоящего в дверях конюшни под охраной двух детективов, я почувствовала, что это предписание было совершенно излишним. Уильям, очевидно, знал.


Я не собирался спускаться по лестнице в подвал, но девочки заставили меня.


"Мы хотим, чтобы вы были с нами", - заявила Лорин необычным тоном, в то время как Люсетта остановилась и не собиралась продолжать, пока я не последовал за ней. Это меня удивило. Казалось, я больше не имел ни малейшего представления об их мотивах; но я был рад быть одним из них.


Ханна, по приказу Лорин, снабдила одного из мужчин зажженным фонарем, и когда мы спустились в темный лабиринт внизу, его обязанностью стало указывать путь, что он и сделал с должной осмотрительностью. Для чего когда-либо использовалось все это подземное пространство, в которое нас таким образом ввели, было бы трудно сказать. В настоящее время он был в основном пуст. Пройдя мимо небольшой коллекции магазинов, винного погреба, сама дверь которого была приоткрыта и лежала поперек дна погреба, мы попали в глухую пустоту, в которой не было ничего, заслуживающего мгновенного изучения, кроме земли у нас под ногами.


Это два ведущих детектива изучили очень тщательно, задерживая нас, как мне казалось, зачастую дольше, чем хотелось мистеру Грайсу или на что хватало терпения Люсетты. Но ничего не было сказано в знак протеста, и старший детектив не отдавал приказа и не проявлял особого интереса к расследованию, пока он не увидел, как мужчины перед входом наклонились и отбросили с дороги моток веревки, когда он немедленно поспешил вперед и призвал группу остановиться.


Девушки, которые были по обе стороны от меня, скрестили взгляды при этой команде, и Люсетта, которая последние несколько минут пошатывалась, упала на колени и спрятала лицо в ладонях. Лорин обошла вокруг и встала рядом с ней, и я не знаю, кто из них являл собой наиболее поразительную картину отчаяния: съежившаяся Люсетта или Лорин с ее дрожащим телом, поднявшимся навстречу стрелам судьбы, не опустив век и не прошептав ни слова. Свет единственного фонаря, который, намеренно или ненамеренно, был сосредоточен на этой жалкой группе, выделял ее из окружающей темноты таким образом, чтобы привлечь к ним пристальный взгляд мистера Грайса. Он посмотрел, и его собственное чело омрачилось. Очевидно, мы были недалеки от причины их страхов.


Приказав поднять свечу, он осмотрел потолок над головой, при виде которого губы Лорин слегка приоткрылись в тайном ужасе и изумлении. Затем он приказал людям медленно двигаться дальше, в то время как сам смотрел скорее наверх, чем под себя, что, казалось, удивило его коллег, которые, очевидно, ничего не слышали о дыре, прорезанной в полу Цветочного салона.


Внезапно я услышал легкий вздох Люсетты, которая не двинулась вперед вместе с остальными из нас. Затем ее стремительная фигура пролетела мимо нас и заняла позицию рядом с мистером Грайсом, который сам остановился и властно указывал указательным пальцем на землю у себя под ногами.


"Вы будете копать здесь", - сказал он, не обращая на нее внимания, хотя я уверен, что он был так же хорошо знаком с ее близостью, как и мы.


"Копать?" - повторила Лорин. В том, что мы все видели, была последняя попытка предотвратить позор и страдания.


"Этого требует мой долг", - сказал он. "Кто-то еще копал здесь в течение нескольких дней, мисс Ноуллис. Это так же очевидно, как и тот факт, что связь с этим местом осуществлялась через отверстие в комнату наверху. Смотрите!" И, взяв фонарь у мужчины, стоявшего рядом с ним, он поднял его к потолку.


Сейчас там не было дыры, но было достаточно свидетельств того, что она была, и это за очень короткое время. Лорин больше не предпринимала попыток остановить его.


"Дом в вашем распоряжении", - повторила она, но я не думаю, что она осознавала, что сказала. Мужчина со свертком в руках уже разворачивал его на дне подвала. На свет появилась лопата вместе с некоторыми другими инструментами. Подняв лопату, он ловко воткнул ее в землю, на которую все еще указывал неумолимый палец мистера Грайса. При виде и звуке, которые это производило, по телу Люсетты пробежал трепет, который сделал ее другим существом. Бросившись вперед, она упала на месте с поднятой головой и раскинутыми руками.


"Останови свою оскверняющую руку!" - закричала она. "Это могила - могила, господа, нашей матери!"


РАССЛЕДОВАНИЕ ХХХ


Шок от этих слов - если они ложные, то самые ужасные; если правдивые, то еще более ужасные - поверг всех нас в замешательство и заставил даже черты лица мистера Грайса принять совершенно необычный для них вид.


"Могила твоей матери?" сказал он, переводя взгляд с нее на Лорин с явным сомнением. "Я думал, твоя мать умерла семь или более лет назад, а эта могила была вырыта в течение трех дней".


"Я знаю", - прошептала она. "Для всего мира моя мать мертва много-много лет, но не для нас. Позавчера ночью мы закрыли ей глаза, и именно для того, чтобы сохранить эту тайну, в которой участвуют другие, затрагивающие честь нашей семьи, мы прибегли к средствам, которые, возможно, привлекли внимание полиции и навлекли на нас это унижение. Я не могу представить никакой другой причины для этого визита, о котором сообщил мистер Тром."


"Мисс Люсетта", - быстро заговорил мистер Грайс; если бы он этого не сделал, я, конечно, не смог бы сдержать эмоций, разбуженных в моей собственной груди этим поразительным открытием, - "Мисс Люсетта, нет необходимости упоминать имя мистера Трома в этом деле или любого другого человека, кроме меня. Я видел, как сюда опускали гроб, в котором, по вашим словам, находилось тело вашей матери. Думая, что это странное место захоронения, и не зная, что это была твоя мать, которой ты отдавал последние почести, я воспользовался своим положением детектива, чтобы убедиться, что за столь загадочной смертью и погребением не кроется ничего плохого. Можете ли вы винить меня, мисс? Был бы я человеком, которому можно доверять, если бы пропустил такое событие, как это, незамеченным?"


Она не ответила. Она услышала только одно предложение из всей этой длинной речи.


"Вы видели, как опускали гроб моей матери? Где ты был, что должен был это увидеть? В некоторые из этих темных коридоров впущен не знаю какой предатель нашего душевного спокойствия ". И ее глаза, которые, казалось, стали почти сверхъестественно большими и яркими под влиянием ее эмоций, медленно вращались в своих глазницах, пока не остановились с чем-то вроде сомнительного обвинения на моих. Но не для того, чтобы оставаться там, потому что мистер Грайс почти мгновенно отозвал их этим коротким, резким негативом.


"Нет, я был ближе к этому. Я вложил свои силы в это погребение. Если бы вам пришло в голову заглянуть под капюшон матушки Джейн, вы бы увидели, что заставило бы дать эти объяснения тогда и там ".


"А ты..."


"Я была матерью Джейн на время. Не по собственному выбору, мисс, а по необходимости. Я изображала старуху, когда твой брат пришел в коттедж. Я не мог выдать свои планы, отказавшись от задания, предложенного мне вашим братом."


"Это хорошо". Люсетта поднялась и теперь стояла рядом с Лорин. "Такая тайна, как наша, не поддается сокрытию. Даже Провидение выступает против нас. То, что вы хотите знать, мы должны рассказать, но уверяю вас, это не имеет никакого отношения к делу, которым, по вашим словам, вы в основном интересуетесь, - вообще ничего."


"Тогда, возможно, вы и ваша сестра уйдете на покой", - сказал он. "Поскольку вы отвлечены семейными горестями, я бы не хотел ни на йоту усугублять ваше горе. Эта леди, к которой вы, кажется, относитесь более или менее благосклонно, как к другу или родственнице, останется, чтобы проследить, чтобы останки вашей матери не были опозорены. Но мы должны увидеть лицо вашей матери, мисс Люсетта, хотя бы для того, чтобы облегчить объяснения, которые вы, несомненно, почувствуете себя обязанными дать."


На этот вопрос ответила Лорин.


"Если это необходимо, - сказала она, - вспомни свою собственную мать и относись с почтением к нашей". Эта мольба и то, как она была произнесена, дали мне первое отчетливое убеждение, что эти девушки говорили правду, и что миниатюрное тело, которое мы пришли откопать, принадлежало Алтее Ноуллис, чей сказочный облик, как я так долго предполагал, смешался с чужой землей.


Эта мысль была почти невыносима для моего самообладания, и я двинулась к Лорин с дюжиной животрепещущих вопросов на устах, когда голос мистера Грайса остановил меня.


"Объяснения позже", - сказал он. "Пока мы хотим, чтобы вы были здесь".


Для меня было нелегкой задачей задерживаться там со всеми моими нерешенными сомнениями, ожидая решающего момента, когда мистер Грайс скажет: "Приходите! Смотрите! Это она?" Но воля, которая уже поддерживала меня в столь многих испытаниях, не подвела меня и сейчас, и, каким бы тяжелым ни было испытание, я стойко прошла через него, будучи в состоянии сказать, хотя и не без некоторого волнения, признаюсь: "Это Алтея Ноуллис! Изменившаяся почти за гранью зачатия, но все еще мать этих девочек!"это был более счастливый конец этого приключения, чем тот, которого мы боялись вначале, каким бы таинственным ни было событие, не только для меня, но, как я мог видеть, и для проницательного детектива.


Девочки удалились задолго до этого, как и желал мистер Грайс, и теперь я ожидала, что мне разрешат присоединиться к ним, но мистер Грайс задержал меня, пока могила не наполнилась и не стала снова приличной, когда он повернулся и, к моему крайнему изумлению - ибо я думала, что все дело закончено и реабилитация этого семейства завершена - тихо и выразительно сказал мне на ухо:


"Наша работа еще не закончена. Те, кто с такой готовностью устраивает могилы в подвалах, должно быть, были более или менее привычны к этой работе. Нам еще предстоит кое-что раскопать ".


СТРАТЕГИЯ XXXI


Я был ошеломлен.


"Что, - спросил я, - ты все еще сомневаешься?"


"Я всегда сомневаюсь", - серьезно ответил он. "Дно этого подвала открывает широкое поле для спекуляций. Возможно, это слишком широко, но тогда у меня есть план."


Здесь он наклонился и прошептал мне на ухо несколько кратких предложений таким тихим тоном, что я должен был бы почувствовать, что предаю его доверие, повторяя их. Но их значение скоро станет очевидным из того, что произошло в настоящее время.


"Проводите мисс Баттеруорт до лестницы", - скомандовал мистер Грайс теперь одному из мужчин, и в таком сопровождении я вернулась на кухню, где Ханна сокрушалась о позоре, постигшем дом.


Я не остановился, чтобы успокоить ее. Это был не мой намек, и он не соответствовал бы моей цели. Напротив, я разразился гневными восклицаниями, проходя мимо нее:


"Какой позор! Этих негодяев невозможно вытащить из подвала. Как вы думаете, что они ожидают там найти? Я оставил их копаться туда-сюда таким образом, что мисс Ноуллис будет очень раздражена, когда она узнает об этом. Интересно, как Уильям это выдерживает ".


Что она сказала в ответ, я не знаю. Я был на полпути по коридору, прежде чем мои собственные слова были закончены.


Моим следующим шагом было пойти в свою комнату и взять из сундука крошечный молоток и несколько очень маленьких, заостренных гвоздей. Вы подумаете, что любопытные статьи для женщины, отправляющейся в путешествие, но я женщина опытная и слишком часто знала, каково это - хотеть этих мелких удобств и не иметь возможности их получить. Теперь они должны были сослужить мне странную службу. Взяв полдюжины кнопок в одну руку и спрятав молоток в сумку, я смело направилась в комнату Уильяма. Я знал, что девочек там не было, потому что слышал, как они разговаривали в гостиной, когда я поднимался. Кроме того, если бы это было так, у меня был готовый ответ на любое их требование.


Отыскав его ботинки, я перевернула их и в подошву каждого вбила по одной из моих маленьких кнопок. Затем я положил их обратно в то же место и в том же положении, в котором я их нашел. Задача номер один была выполнена.


Выйдя из комнаты, я так быстро, как только мог, спустился вниз. Теперь я была готова к беседе с девочками, которых, как я и ожидала, я застала разговаривающими и плачущими вместе в гостиной.


При моем появлении они встали, с явной тревогой ожидая моих первых слов. Они не слышали, как я поднимался по лестнице. Я немедленно дал волю своему беспокойству и глубокому интересу к этому делу.


"Мои бедные девочки! Что все это значит? Твоя мать только что умерла, а дело скрыли от меня, ее друга! Это поразительно - непостижимо! Я не знаю, что думать об этом или о вас."


"Это выглядит странно, - серьезно признала Лорин, - но у нас были причины для этого обмана, мисс Баттеруорт. Наша мать, очаровательная и милая, какой вы ее помните, не всегда поступала правильно, или, что вам будет легче понять, она совершила преступное деяние против человека в этом городе, наказание за которое - государственная тюрьма ".


С трудом выговаривались слова. Она с трудом сдержала прилив стыда, который угрожал захлестнуть ее и действительно захлестнул ее более чувствительную сестру. Но ее самообладание было велико, и она храбро продолжала, в то время как я, в слабой имитации ее мужества, сдерживал свое собственное удивление и невыносимое чувство шока и горькой печали под маской простого сочувствия.


"Это была подделка", - объяснила она. "Это никогда раньше не сходило с наших уст. Хотя она была заботливой женой и любимой матерью, она жаждала многого, чего мой отец не мог ей дать, и в недобрый час она назвалась именем здешнего богача и взяла подписанный таким образом чек на Нью-Йорк. Мошенничество не было раскрыто, и она получила деньги, но в конечном счете богатый человек, чьи деньги она потратила, обнаружил, как она использовала его имя, и, если бы она не сбежала, приказал бы ее арестовать. Но она уехала из страны, и единственная месть, которую он взял, чтобы поклясться, что если она когда-либо снова ступит на X., он вызовет на нее полицию. Да, если бы она умирала, и им пришлось бы оттаскивать ее от края могилы. И он бы сделал это; и зная это, мы жили под тенью этого страха в течение одиннадцати лет. Мой отец погиб под ним, а моя мать - ах, она провела все оставшиеся годы своей жизни под чужим небом, но когда она почувствовала на себе руку смерти, ее привязанность к собственной плоти и крови восторжествовала над благоразумием, и она пришла, признаюсь, тайно, но все еще с тем ужасом, который угрожал ей, к этим дверям, и попросила у нас прощения, легла под крышей, где мы родились, и умерла в ореоле нашей любви вокруг нее ".


"Ах, - сказал я, думая обо всем, что произошло с тех пор, как я вошел в этот дом, и не находя ничего, кроме подтверждения тому, что она говорила, - я начинаю понимать".


Но Люсетта покачала головой.


"Нет, - сказала она, - ты еще не можешь понять. Мы, которые носили траур по ней, потому что мой отец хотел сделать это возвращение невозможным, ничего не знали о том, что нас ожидало, пока не пришло письмо, в котором говорилось, что она будет в участке "Си" в ту самую ночь, когда мы его получили. О том, чтобы признать наш обман, открыто искать и привести ее домой, в этот дом, мы не могли подумать ни на мгновение. Как же тогда мы могли удовлетворить ее предсмертные желания, не подвергая риску ее память и самих себя? Возможно, вы уже догадались, мисс Баттеруорт. У вас было время с тех пор, как мы раскрыли печальную тайну этого дома ".


"Да", - сказал я. "Я догадался".


Люсетта, положив свою руку на мою, с тоской посмотрела мне в лицо.


"Не вините нас!" - воскликнула она. "Доброе имя нашей матери - это все для нас, и мы не знали другого способа сохранить его, кроме как используя единственное суеверие этого места. Увы! наши усилия были напрасны. Карета-призрак благополучно доставила нашу маму к нам, но обстоятельства, которые привели к тому, что наши двери были открыты для посторонних, сделали невозможным для нас осуществление наших планов, о которых мы ничего не подозревали. Ее могила была обнаружена и осквернена, и мы ...


Она остановилась, поперхнувшись. Лорин воспользовалась ее молчанием, чтобы продолжить объяснения, которые, по ее мнению, были необходимы.


"Именно Симсбери взялся доставить нашу умирающую мать из участка Си к нашей двери. За его кротостью скрывается коварный дух, и он одевался так, чтобы придать окраску суеверию, которое он надеялся пробудить. Уильям, который не осмелился сопровождать его, опасаясь вызвать сплетни, был у ворот, когда въехала карета. Именно он вытащил нашу маму, и когда она все еще цеплялась за него, прижавшись лицом к его груди, мы увидели ее впервые. Ах! какое это было жалкое зрелище! Она была такой бледной, такой немощной, и все же такой лучезарно счастливой.


Она посмотрела на Люсетту, и ее лицо стало удивительным в своей неземной красоте. Она была не той матерью, которую мы помнили, а матерью, кульминацией жизни которой было единственное желание снова увидеть и обнять своих детей. Когда она смогла оторвать взгляд от Люсетты, она посмотрела на меня, и тогда навернулись слезы, и мы все заплакали вместе, даже Уильям; и так, рыдая и бормоча слова приветствия и поддержки, мы отнесли ее наверх и положили в большой передней комнате. Увы! мы не могли предвидеть, что произойдет уже на следующее утро - я имею в виду прибытие вашей телеграммы, за которой так скоро последуете вы сами ".


"Бедные девочки! Бедные девочки!" Это было все, что я мог сказать. Я был совершенно ошеломлен.


"В первую ночь после вашего приезда мы перевели ее в комнату Уильяма, поскольку это было более отдаленное и, следовательно, более безопасное убежище для нее. Следующей ночью она умерла. Приснившийся вам сон о том, что вас заперли в вашей комнате, не был сном. Люсетта сделала это из глупой предосторожности против ваших попыток разыскать нас ночью. Было бы лучше, если бы мы посвятили вас в нашу тайну ".


"Да, - согласился я, - так было бы лучше". Но я не сказал, насколько лучше. Это означало бы выдать мой секрет.


Люсетта уже достаточно оправилась, чтобы продолжить рассказ.


"Уильям, который от природы более хладнокровен, чем мы, и менее чувствителен к доброму имени нашей матери, проявил некоторое нетерпение из-за ограничений, наложенных на него ее присутствием, и это было дополнительным бременем, мисс Баттеруорт, но это и все остальные, которые мы были вынуждены нести" (великодушная девушка не стала говорить о своем особом горе и утрате), "все стало бесполезным из-за несчастливой случайности, которая привела в нашу среду этого агента полиции. Ах, если бы я только знал, было ли это Божье провидение, осуждающее нас за годы обмана, или просто злоба человека, стремящегося отнять у нас наше единственное сокровище - незапятнанное имя матери!"


"Мистер Грайс действует без злого умысла-" Начал я, но увидел, что они не слушают.


"Они закончили внизу?" - спросила Люсетта.


"Человек, которого вы называете Грайсом, кажется удовлетворенным?" - спросила Лорин.


Я привел себя в порядок физически и умственно. Вот-вот должно было начаться мое второе задание.


"Я не понимаю этих людей", - сказал я. "Кажется, они хотят заглянуть дальше священного места, где мы их оставили. Если они заполняют анкету, то делают это очень тщательно ".


"Это их долг", - заметила Лорин, но Люсетта отнеслась к этому менее спокойно.


"Это несчастливый день для нас!" - воскликнула она. "Позор за позором, безобразие за безобразием! Я бы хотел, чтобы мы все умерли в детстве. Лорин, я должен увидеть Уильяма. Он совершит какую-нибудь глупость, выругается или ...


"Моя дорогая, позволь мне пойти к Уильяму", - срочно вставила я. "Возможно, я ему не слишком нравлюсь, но я, по крайней мере, докажу ему сдержанность. Ты слишком слаб. Видишь ли, тебе следовало бы лежать на диване, а не пытаться дотащиться до конюшни ".


И действительно, в этот момент силы Люсетты внезапно иссякли, и она без чувств упала в объятия Лорин.


Когда она была восстановлена, я поспешил на конюшню, все еще продолжая выполнять задание, которое еще не завершил. Я обнаружил Уильяма, упрямо сидящего на табурете в открытом дверном проеме и бормочущего короткие фразы двум мужчинам, которые бездельничали по обе стороны от него. Он был зол, но не так, как я видел его много раз прежде. Мужчины были горожанами и с нетерпением слушали его отрывистые предложения. Один или два из них достигли моих ушей.


"Пусть они делают это. Не сейчас и не сегодня они разберутся с этим делом. Это работа дьявола, а дьяволы коварны. Мой дом не выдаст эту тайну, как и любой другой дом, который они, скорее всего, посетят. Место, которое я бы обыскал, Но Лорин сказала бы, что я болтаю. Бог свидетель, человеку нужно о чем-то поговорить, когда к нему приходят его сограждане ". И тут его разразил смех, резкий, жестокий и оскорбительный. Я почувствовал, что это не принесло ему пользы, и поспешил показаться.


Сразу же вся его внешность изменилась. Он был так поражен, увидев меня там, что на мгновение замолчал; затем он снова разразился еще одним громким хохотом, но на этот раз другим тоном.


"Да это же мисс Баттеруорт", - засмеялся он. "Сюда, сарацин! Подойди, засвидетельствуй свое почтение леди, которой ты так нравишься ".


И Сарацин пришел, но я не сдал своих позиций. В одном углу я заметил именно то, что надеялся там увидеть, и присутствие Сарацина дало мне возможность совершить одну или две довольно любопытные выходки.


"Я не боюсь собаки", - заявила я с подчеркнутой надменностью, наклоняясь к ведру с водой, которое уже отметила своим взглядом. "Совсем не боюсь", - продолжила я, хватая ведро и ставя его перед собой, когда собака дико бросилась в мою сторону. "Эти джентльмены не увидят, как мне причинят боль". И хотя все они смеялись - они были бы дураками, если бы не смеялись, - и собака прыгнула на ведро, и я прыгнул - не на ведро, а на ручку от метлы, которая валялась среди всего остального беспорядка на полу, - они не видели, что мне удалось сделать то, что я хотел. пожелание, которое заключалось в том, чтобы поставить это ведро так близко к ногам Уильяма, что - Но подождите минутку; всему свое время. Я сбежал от собаки, а в следующий момент положил на нее глаз. После этого он не двинулся с места, что скорее положило конец смеху, наблюдая за которым, я подошел совсем близко к Уильяму и, сделав двум мужчинам лукавый жест, который они, казалось, поняли, прошептал на ухо грубияну:


"Они нашли могилу твоей матери под Цветочным салоном. Твои сестры просили меня рассказать тебе. Но это еще не все. Они рыщут туда-сюда по всем потайным местам в подвале, вороша землю своими лопатами. Я знаю, что они ничего не найдут, но мы подумали, что вы должны знать ..."


Тут я сделал вид, что испугался, и замолчал. Мое второе задание было выполнено. Остался только третий. К счастью, в этот момент в саду показались мистер Грайс и его последователи. Они только что вышли из подвала и сыграли свою роль в том же духе, что и я. Хотя они были слишком далеко, чтобы можно было расслышать их слова, атмосфера секретности, которую они сохраняли, и подозрительные взгляды, которые они бросали в сторону конюшни, не могли не показать даже тупому пониманию Уильяма, что их расследования привели к сомнению, которое оставило их далеко не удовлетворенными; но, как только это впечатление было произведено, они недолго оставались вместе. Человек с фонарем отошел, а мистер Грайс повернулся к нам, меняя весь свой облик по мере приближения, так что никто не мог выглядеть более жизнерадостным и добродушным.


"Что ж, с этим покончено", - вздохнул он с наигранным видом бесконечного облегчения. "Простая форма, мистер Ноуллис, простая форма. Иногда нам приходится проводить эти мнимые расследования, и таким хорошим людям, как вы, приходится подчиняться; но уверяю вас, это неприятно, и в нынешних обстоятельствах - я уверен, вы понимаете меня, мистер Ноуллис - эта задача вызвала у меня чувство почти раскаяния; но это неотделимо от жизни детектива. Он обязан каждый день своей жизни переживать самые нежные эмоции. Прости меня! А теперь, мальчики, расходитесь, пока я снова не позову вас вместе. Я надеюсь, что наш следующий поиск пройдет без столь печального сопровождения ".


Это удалось. Уильям уставился на него и смотрел на мужчин, медленно удаляющихся по двору, но ни на секунду не был обманут этими переполняющими его эмоциями. Напротив, он выглядел более обеспокоенным, чем когда сидел между двумя мужчинами, явно приставленными его охранять.


"Черт возьми!" - воскликнул он, пожимая плечами, что выражало что угодно, только не удовлетворение. "Люсетта всегда говорила -" Но даже он знал достаточно, чтобы не закончить это предложение, как бы тихо оно ни было произнесено. Наблюдая за ним и за мистером Грайсом, который в этот момент повернулся, чтобы последовать за своими людьми, я подумал, что пришло время действовать. Совершив еще один прыжок, словно в новом ужасе перед Сарацином, который, кстати, смотрел на меня с кротостью ягненка, я опрокинул это ведро с такой внезапностью и с такой ловкостью, что все его содержимое единым потоком вылилось на ноги Уильяма. Моя третья задача была выполнена.


Произнесенная им клятва и многословные оправдания, которые я изливал, не могли достичь ушей мистера Грайса, поскольку он не вернулся. И все же по тому, как тряслись его плечи, когда он исчезал за углом дома, я заключаю, что он был не совсем в неведении об уловке, с помощью которой я надеялся заставить этого нашего неуклюжего болвана сменить ботинки, которые он носил, на одну из пар, в которые я вбил эти маленькие гвоздики.


XXXII ОБЛЕГЧЕНИЕ


План удался. Планы мистера Грайса обычно соответствуют. Уильям немедленно отправился в свою комнату, а через некоторое время спустился и поспешил в подвал.


"Я хочу посмотреть, какое зло они натворили", - сказал он.


Когда он вернулся, его лицо сияло.


"Хорошо", - крикнул он своим сестрам, которые вышли в холл, чтобы встретить его. "Твой секрет раскрыт, но мой ..."


"Ну, ну!" - вмешалась Лорин. - "Вам лучше подняться наверх и приготовиться к ужину. Мы должны поесть, Уильям, или, скорее, мисс Баттеруорт должна поесть, каковы бы ни были наши печали и разочарования."


Он выслушал упрек с ворчанием и избавил нас от своей компании. Насвистывая, поднимаясь по лестнице, он и не думал, что только что показал мистеру Грайсу, где искать то, что может находиться под широким дном этого подвала.


В тот вечер - это было после ужина, который я не стала есть при всем моем природном стоицизме - Ханна ворвалась туда, где мы все сидели молча, поскольку девочки не проявляли склонности распространяться о своей матери, и никакая другая тема не казалась возможной, и, закрыв за собой дверь, сказала быстро и с явным огорчением:


"Эти люди снова здесь. Они говорят, что кое-что забыли. Как вы думаете, что это значит, мисс Лорин? У них есть лопаты, фонари и ...


"Они из полиции, Ханна. Если они что-то забыли, они имеют право вернуть. Не накручивай себя из-за этого. Секрет, который они уже раскрыли, был нашим самым страшным. После этого нечего бояться ". И она отпустила Ханну, просто попросив ее сообщить нам, когда в доме будет совершенно чисто.


Была ли она права? Неужели им нечего было бояться? Я жаждала покинуть этих дрожащих сестер, хотела присоединиться к вечеринке внизу и следовать по следам крошечных отпечатков, оставленных гвоздями, которые я вбила в подошвы Уильяма. Если бы под дном погреба было что-то спрятано, естественное беспокойство привело бы его к тому месту, которого он больше всего боялся; поэтому им пришлось бы копать только в тех местах, где эти впечатления принимали резкий оборот.


Но было ли там что-нибудь спрятано? По словам и действиям сестер я заключил, что ничего серьезного не было, но знали ли бы они? Уильям был вполне способен обмануть их. Сделал ли он это? Это был вопрос.


Это было раскрыто для нас появлением мистера Грайса в комнате примерно через час. С того момента, как свет упал на его добрые черты, я знала, что снова могу дышать свободно. Это было не то лицо, которое он показал в доме преступника, и в его поклоне не было ни капли фальшивого почтения, с которым он иногда пытается скрыть свое тайное сомнение или презрение.


"Я пришел побеспокоить вас в последний раз, дамы. Мы дважды обыскали этот дом и конюшни и считаем совершенно оправданным заявить, что отныне наш долг приведет нас в другое место. Тайны, которые мы раскрыли, принадлежат вам и, по возможности, должны оставаться таковыми. Склонность вашего брата к вивисекции и возвращение и смерть вашей матери так мало касаются реального вопроса, который интересует это сообщество, что мы, возможно, сможем предотвратить их распространение в виде сплетен по городу. Однако, чтобы это можно было сделать добросовестно, я должен знать кое-что еще о последнем обстоятельстве. Если мисс Баттеруорт будет настолько любезна, что предоставит мне несколько минут для беседы с этими дамами, я, возможно, смогу удовлетворить себя до такой степени, что оставлю это дело на месте ".


Я восстал с истинной доброй волей. С меня свалилась огромная тяжесть, явное доказательство того, что я действительно полюбил этих девушек.


Что они сказали ему, было ли это меньше или больше, чем они сказали мне, я не могу сказать, и на данный момент не знал. Было очевидно, что это не поколебало его веру в них, потому что, когда он вышел туда, где я ждал в холле, вид у него был еще более обнадеживающий, чем раньше.


"В этих девушках нет лукавства", - прошептал он, проходя мимо меня. "Ключ, который давало то, что казалось таинственным в этом доме, сошел на нет. Завтра мы возьмемся за другое. Безделушки, найденные в коттедже матушки Джейн, - это нечто настоящее. Сегодня ночью вы можете спать спокойно, мисс Баттеруорт. Ваша роль была хорошо сыграна, но я знаю, вы рады, что она провалилась ".


И я знал, что я тоже был рад, что является лучшим доказательством того, что во мне есть что-то помимо инстинкта детектива.


Едва за ним закрылась входная дверь, как ворвался Уильям. Он сплетничал через забор с мистером Тромом, и его заманили выпить бокал вина в его доме. Это было очевидно и без его слов.


"Эти подонки!" - воскликнул он. "Я слышал, они снова вернулись, копая и переворачивая дно нашего подвала как сумасшедшие. Это потому, что вы такие ужасно застенчивые, девочки. Ты боишься этого, ты боишься того. Вы не хотите, чтобы люди знали, что мать когда-то - Ну, что ж, теперь это так! Если бы вы не пытались сохранить этот проклятый секрет, к этому времени это было бы старым делом, и мои дела остались бы нетронутыми. Но теперь каждый дурак будет кричать на меня в этом степенном, пуританском старом городе, и все потому, что было найдено несколько костей животных, погибших во имя науки. Я говорю, что это все твоя вина! Не то чтобы мне было чего стыдиться, потому что мне нечего стыдиться, но потому что эта другая вещь, эта проклятая серия исчезновений, происходящих, насколько нам известно, в дюжине прутьев от наших ворот (хотя я думаю - но не важно, что я думаю - вам всем нравится, или говорите, что нравится, старина Дикон Спир), сделала каждого в этом фарисейском городе настолько обидчивым, что убить муху стало преступлением, даже если это делается для того, чтобы спастись от яда . Я собираюсь посмотреть, смогу ли я заставить людей косо смотреть на кого-то другого, кроме меня. Я собираюсь выяснить, кто или что является причиной этих исчезновений."


Это было заявление, чтобы заставить нас всех вытаращить глаза и выглядеть немного глупо. Уильям играет детектива! Ну, чего я, возможно, не доживу, чтобы увидеть дальше! Но в следующий момент меня поразила ошеломляющая мысль. Может ли этот Дикон Спир случайно быть тем богатым человеком, враждебность которого пробудила Алтея Ноуллис?


КНИГА IV "ПТИЦЫ НЕБЕСНЫЕ"


XXXIII ЛЮСЕТТА


На следующее утро я встал как жаворонок. Я хорошо выспался, и ко мне вернулась былая бодрость. Передо мной встала новая проблема; проблема, вызывающая чрезвычайный интерес, теперь, когда семья Ноллис была исключена из списка лиц, к которым полиция относилась с подозрением. Мать Джейн и драгоценности должны были стать отправной точкой мистера Грайса для будущего расследования. Должны ли они быть моими? Мое решение по этому поводу приостановилось, и, подумав, что этому может помочь глоток свежего воздуха, я решил прогуляться пораньше, чтобы решить этот важный вопрос.


Когда я проходил через дом по пути к входной двери, в нем царила тишина. Но эта тишина утратила свой ужас, а старый дом - свою поглощающую тайну. И все же это не лишило его интереса. Когда я понял, что Алтея Ноуллис, Алтея моей юности, только что умерла в его стенах, так же не подозревая о моей близости, как я о ее, я почувствовал, что ни романтика старых времен, ни ужас, вызванный порхающим призраком или преследующим привидением, не могут сравниться с чудом этого возвращения и странными и волнующими обстоятельствами, которые его сопровождали. И это еще не было концом. Как бы мирно все сейчас ни выглядело, я все еще чувствовал, что конец не наступил.


Тот факт, что Сарацин разгуливал по двору, вызвал у меня легкое беспокойство, когда я открыла огромную входную дверь и выглянула наружу. Но контроль, под которым я держал его накануне, воодушевил меня в моем предприятии, и после нескольких слов с Ханной, которая была осторожна, чтобы не дать мне ускользнуть незамеченным, я смело вышел вперед и в одиночестве направился к воротам.


Еще не было восьми, и трава все еще была покрыта росой. У ворот я остановился. Я хотел пойти дальше, но мистер Грайс настоятельно запретил мне выходить на улицу в одиночку. Кроме того - Нет, это было не лошадиное копыто. Никто не мог появиться на дороге в такую рань. Я напрасно беспокоился, но все же - Что ж, я держался на своем месте, возможно, немного неловко. Застенчивость всегда вызывает неловкость, и я не мог не испытывать некоторого смущения при столь неожиданной встрече и - Но чем больше я пытаюсь объяснить, тем более запутанным становится мое выражение лица, поэтому я просто скажу, что по очень странной случайности я стоял, перегнувшись через калитку, когда мистер Тром подъехал во второй раз и нашел меня там.


Я не пытался оправдываться. Он достаточно джентльмен, чтобы понимать, что женщина моего темперамента встает рано и должна подышать утренним воздухом. То, что он испытывает такую же потребность, - совпадение, возможно, естественное, но все же совпадение. Так что об этом нечего было сказать.


Но если бы он и был, я бы промолчала, потому что он, казалось, был так доволен, увидев, что я наслаждаюсь природой в этот ранний час, что любые мои слова были бы совершенно излишни. Он не спешился - это свидетельствовало бы о намерениях, - но он остановился, и - что ж, мы оба вышли из возраста романтики, и то, что он сказал, не может представлять интереса для широкой публики, особенно потому, что это не касалось исчезновений или открытий, сделанных в доме Ноллиса накануне, или каких-либо других вопросов, которые до сих пор занимали наше внимание.


Я не могу поверить, что мы были вовлечены в этот разговор более пяти минут. Я всегда был чрезвычайно точен в отношении времени, и все же в то утро я потерял добрых полчаса, за что так и не смог отчитаться. Возможно, это время было потрачено на короткую дискуссию, которой закончилось наше интервью; дискуссия, которая может представлять для вас интерес, поскольку она касалась действий полиции.


"Насколько я понимаю, из расследований, проведенных мистером Грайсом вчера, ничего не вышло", - с некоторой неохотой заметил мистер Тром, собирая поводья, чтобы уехать. "Ну, в этом нет ничего странного. Как он мог надеяться найти ключ к разгадке такой тайны, которую он призван раскрыть, в доме, которым руководит мисс Ноуллис?"


"Как он мог, в самом деле! И все же, - добавил я, решив развеять подозрения этого человека, которые, несмотря на откровенность его замечания, все еще чувствовались в его тоне, - вы говорите это с таким видом, которого я вряд ли ожидал от такого хорошего соседа и друга. Почему это, мистер Тром? Вы, конечно, не ассоциируете преступление с мисс Ноллис?"


"Преступление? О, нет, конечно, нет. Никто не мог связать преступление с мисс Нолли. Если мой тон был неправильным, то, возможно, это было вызвано моим смущением - этой встречей, вашей добротой, красотой дня и чувством, которое все это вызывает. Что ж, прошу прощения, если мой тон не совсем соответствует действительности при обсуждении других тем. Мои мысли были с тем, к кому я обращался ".


"Тогда этот тон сомнения был тем более неуместен", - парировала я. "Я настолько откровенен, что не могу выносить намеки других. Кроме того, мистер Тром, вчера была раскрыта худшая глупость этого дома, чтобы развеять все темные подозрения. Вы знали, что Уильям занимался вивисекцией. Что ж, это плохо, но это нельзя назвать преступлением. Тогда давайте воздадим ему должное и, ради его сестер, посмотрим, как мы можем вернуть ему благосклонность общества ".


Но мистер Тром, который, несмотря на все наше короткое знакомство, не был лишен решительной оценки некоторых черт моего характера, покачал головой и с улыбкой ответил:


"Вы просите невозможного не только от общества, но и от себя. Уильям никогда не сможет восстановить себя. Он слишком груб. Девочки могут восстановить уважение, которое они, кажется, потеряли, но Уильям - Почему, если бы причина этих исчезновений была найдена сегодня, и найдена в самом отдаленном конце этой дороги или даже высоко в горах, где, кажется, никто ее не искал, Уильям все равно был бы известен во всем округе как грубый и жестокий человек. Я пытался поддержать его друга, но это было наперекор обстоятельствам, мисс Баттеруорт. Даже его сестры признают это и демонстрируют свое недоверие к нашей дружбе. Но я хотел бы оказать вам услугу."


Я знал, что он должен уйти. Я знала, что, если бы он просто задержался на пять минут, которые позволяла обычная вежливость, из окна Лорин на меня смотрели бы любопытные глаза, и что в любую минуту я могла ожидать вмешательства Люсетты, которая прочитала во сдержанности этого человека по отношению к Уильяму вполне естественное недоверие, которое он не мог не испытывать к столь сомнительному персонажу. И все же, имея в своем распоряжении такую возможность, как я мог отпустить его, не задав еще одного вопроса?


"Мистер Тром, - сказал я, - у вас самое доброе сердце и самые нежные губы, но вы когда-нибудь думали, что Дикон Спир ..."


Он остановил меня с действительно испуганным взглядом. "Дом дикона Спира был тщательно обследован вчера, - сказал он, - как и мой сегодня. Не намекайте ни на что против него! Оставь это для глупого Уильяма ". Затем, самым очаровательным образом вернувшись к своим старым манерам, ибо я почувствовал себя в какой-то мере упрекаемым, он приподнял шляпу и направил свою лошадь вперед. Но, отступив на шаг или два, он остановился и, сделав едва заметный жест в сторону маленькой хижины, лицом к которой стоял, добавил гораздо более низким тоном, чем все, что он до сих пор использовал: "Кроме того, Дикон Спир находится слишком далеко от коттеджа матушки Джейн. Разве ты не помнишь, что я говорил тебе, что ее никогда нельзя заставить пустить в ход больше сорока розог от собственного порога?" И, перейдя на быстрый галоп, он ускакал прочь.


Мне оставалось подумать над его словами и невозможностью получить какую-либо другую подсказку, кроме той, что дал мне мистер Грайс.


Я поворачивал к дому, когда услышал легкий шум у своих ног. Посмотрев вниз, я встретился взглядом с Сарацином. Он сидел на корточках рядом со мной, и когда я повернулся к нему, его хвост действительно завилял. Это было зрелище, заставившее меня покраснеть; не то чтобы я покраснела от этого знака доброй воли, каким бы удивительным это ни было, учитывая мое отношение к собакам, но от того, что он вообще был там без моего ведома. Столь наглядное доказательство того, что ни одна женщина - я не делаю исключений - не может дольше минуты выслушивать выражения искреннего восхищения мужчины , не теряя при этом ни капли бдительности, не должно было остаться без внимания той, кто столь же неумолим в своих ошибках, как и в ошибках других. Я видела себя жертвой тщеславия, и хотя это открытие несколько смутило меня, я не могла не понимать, что это единственное доказательство женской слабости на самом деле не заслуживает сожаления у той, кто еще не перешел черту, за которой любая подобная демонстрация смешна.


Люсетта встретила меня в дверях, как я и ожидал. Бросив на меня короткий взгляд, она заговорила с нетерпением, но со скрытой тревогой, к которой я был более или менее подготовлен.


"Я рада видеть, что ты так сияешь этим утром", - заявила она. "Мы все чувствуем себя лучше теперь, когда с нас снят покров секретности. Но- - тут она заколебалась, - мне бы не хотелось думать, что вы рассказали мистеру Трому о том, что с нами вчера произошло.


"Люсетта, - сказал я, - возможно, есть женщины моего возраста, которым доставляет удовольствие сплетничать о семейных делах со сравнительно незнакомыми людьми, но я не из таких женщин. Мистеру Трому, как бы дружелюбно он себя ни проявил и как бы он ни был достоин вашего доверия, придется узнать от кого-то другого, а не от меня, все, что вы, возможно, пожелаете от него утаить ".


В ответ она импульсивно поцеловала меня. "Я думала, что могу доверять тебе", - плакала она. Затем, с сомнительным видом, наполовину дерзким, наполовину испуганным, она добавила:


"Когда вы узнаете нас лучше и проникнетесь к нам симпатией, вам будет не так уж важно разговаривать с соседями. Они никогда не могут понять нас или воздать нам должное, особенно мистер Тром ".


Это замечание я не мог пропустить мимо ушей.


"Почему?" Я потребовал. "Как вы думаете, почему мистер Тром питает к вам такую враждебность? Он когда-нибудь ...


Но Люсетта могла проявлять отталкивающее достоинство, когда хотела. Я не закончил предложение, хотя, должно быть, выглядел так, будто расследование, которое я счел нужным не выражать словами.


"Мистер Тром - человек с безупречной репутацией", - призналась она. "Если он позволил себе питать подозрения в наш адрес, у него, несомненно, были на то причины".


И с этими тихими словами она оставила меня наедине с моими мыслями и, должен признаться, с моими сомнениями, которые были тем более болезненными, что я не видел немедленной возможности их развеять.


Ближе к вечеру Уильям ворвался с новостями с другого конца переулка.


"Какая забава!" - воскликнул он. "Расследование в доме Дикона Спира было простым фарсом, и я просто заставил их повторить его с некоторыми изысками. Они раскопали мой подвал, и я был полон решимости, что они должны раскопать его. О, как это было весело! Старик брыкался, но я настоял на своем. Они не могли отказать мне, вы знаете; я не отказал им. Итак, на дне подвала этого человека произошел переполох. Они ничего не нашли, но это принесло мне много пользы, и это уже кое-что. Я действительно ненавижу Дикона Спира - не смог бы ненавидеть его сильнее, если бы он убил и похоронил десять человек под камнем своего очага ".


"В Диконе Спире нет ничего дурного", - быстро сказала Люсетта.


"Они также подвергли обыску дом мистера Трома?" спросила Лорин, стыдясь горячности Уильяма и стремясь предотвратить дальнейшее ее проявление.


"Да, они тоже прошли через это. Я был с ними. Я тоже был рад. Послушайте, девочки, я бы посмеялся, увидев все удобства, которые окружают старого холостяка. Никогда не видел таких исправлений. Да ведь этот дом такой же аккуратный и симпатичный сверху донизу, как у любой старой девы. Конечно, это глупо для мужчины, и я бы предпочел жить в таком старом лежбище, как это, где я могу ходить из комнаты в грязные ботинки, если захочу, и дрессировать своих собак, и жить на свободе, как мужчина, которым я являюсь. И все же я не мог не думать, что это также очень удобно для такого старика, как он, который любит такие вещи и у которого нет цыпочки или ребенка, чтобы вмешиваться. Да ведь у него на всех бюро были подушечки для булавок, а в них были булавки."


Смех, с которым он произнес эту последнюю фразу, можно было услышать за четверть мили. Люсетта посмотрела на Лорин, а Лорин посмотрела на меня, но никто из нас не присоединился к веселью, которое показалось мне очень несвоевременным.


Внезапно Люсетта спросила:


"Они раскопали подвал мистера Трома?"


Уильям перестал смеяться достаточно надолго, чтобы сказать:


"Его подвал? Да ведь он зацементирован так же прочно, как дубовый пол. Нет, они не полировали свои лопаты в его доме, что было еще одним источником удовлетворения для меня. У Дикона Спира нет даже этого, чтобы утешить его. О, как мне понравилось лицо этого старикашки, когда они начали вырывать с корнем его старые грибы!"


Люсетта отвернулась с некоторой странной скованностью, которую я не мог не заметить.


"Это унизительный день для лейн", - сказала она. "И что еще хуже, - внезапно добавила она, - из этого никогда ничего не выйдет. Потребуется нечто большее, чем группа полицейских, чтобы докопаться до сути этого дела ".


Мне показалось странным ее поведение, и, подойдя к ней, я взял ее за руку с фамильярностью родственницы.


"Что заставляет тебя так говорить? Мистер Грайс кажется очень способным человеком."


"Да, да, но способности не имеют к этому никакого отношения. Случай и отвага могут, но ум и опыт - нет. В противном случае тайна была бы раскрыта давным-давно. Хотел бы я...


"Ну?" Ее рука сильно дрожала.


"Ничего. Я не знаю, почему я позволил себе говорить на эту тему. Мы с Лорин однажды заключили соглашение никогда не высказывать никакого мнения по этому поводу. Вы видите, как я его сохранил ".


Она убрала руку и внезапно стала совершенно спокойной. Я переключил свое внимание на Лорин, но она смотрела в окно и не выказывала намерения продолжать разговор. Уильям вышел.


"Что ж, - сказал я, - если когда-либо у девушки была причина нарушить такой договор, то вы, безусловно, эта девушка. Я никогда не смог бы так молчать, как вы, - то есть, если бы у меня были какие-либо подозрения по столь серьезному вопросу. Что ж, ваше собственное доброе имя поставлено под сомнение - ваше и любого другого человека, живущего в этом переулке."


"Мисс Баттеруорт, - ответила она, - я зашла слишком далеко. Кроме того, вы меня неправильно поняли. Я знаю не больше, чем кто-либо другой, об источнике этих ужасных трагедий. Я знаю только, что в основе стольких необъяснимых исчезновений лежит почти сверхчеловеческая хитрость, хитрость настолько великая, что только сумасшедший ...


"Ах, - нетерпеливо пробормотал я, - матушка Джейн!"


Она не ответила. Я мгновенно принял решение.


"Люсетта, - спросил я, - дикон Спир богатый человек?"


Резко вздрогнув, она изумленно посмотрела на меня.


"Если это так, я хотел бы рискнуть предположить, что это тот человек, который годами держал вас в таком рабстве".


"А если бы он был?" сказала она.


"Я мог понять антипатию Уильяма к нему, а также его подозрения".


Она бросила на меня странный взгляд, затем, не ответив, подошла и взяла Лорин за руку. "Тише!" Мне показалось, я услышал ее шепот. Во всяком случае, две сестры молчали больше минуты. Затем Люсетта сказала:


"Дикон Спир в достатке, но ничто и никогда не заставит меня обвинить живого человека в столь ужасном преступлении". И она ушла, увлекая за собой Лорин. В следующий момент она вышла из комнаты, оставив меня в состоянии сильного волнения.


"Эта девушка хранит секрет всей ситуации", - решил я про себя. "Вера в то, что от нее больше ничего нельзя узнать, ложна. Я должен увидеть мистера Грайса. Родомонтады Уильяма - это пустой звук, но молчание Люсетты имеет значение, которое мы не можем позволить себе игнорировать ".


Это произвело на меня такое впечатление, что я воспользовался первой представившейся возможностью увидеть детектива. Это было ранним утром следующего дня. Он и несколько горожан появились в коттедже матушки Джейн с лопатами и кирками, и это зрелище, естественно, привлекло нас всех к воротам, где мы стояли, наблюдая за операцией в тишине, которая была бы сочтена неестественной любым, кто не осознавал противоречивую природу эмоций, лежащих в ее основе. Уильям, для которого смерть его матери казалась великим избавлением, был склонен к большей или меньшей шутливости, но его выходки не встречали отклика, он неторопливо ушел выяснять отношения со своими собаками, оставив меня наедине с двумя девочками и Ханной.


Последняя, казалось, была полностью поглощена образом матери Джейн, которая стояла на пороге своего дома в позе настолько угрожающей, что это было почти трагично. Ее капюшон, впервые на памяти присутствующих, спал с головы, обнажив густые седые волосы, которые ниспадали с головы подобно причудливому ореолу. Черты ее лица мы не могли различить, но эмоции, которые ее вдохновляли, дышали в каждом жесте ее поднятых рук и покачивающегося тела. Это был воплощенный гнев, и все же беспричинный гнев. Было видно, что она настолько же ошеломлена, насколько и возмущена. Ее лары и пенаты подверглись нападению, и она пришла из самого сердца своего одиночества, чтобы защитить их.


"Я заявляю!" Ханна запротестовала. "Это прискорбно. У нее нет ничего в мире, кроме этого сада, и теперь они собираются вырвать его с корнем ".


"Вы думаете, что вид небольшого количества денег успокоил бы ее?" - Спросила я, с нетерпением ожидая повода шепнуть словечко на ухо мистеру Грайсу.


"Возможно", - сказала Ханна. "Она очень любит деньги, но это не избавит ее от страха".


"Так и будет, если ей нечего бояться", - сказала я; и, повернувшись к девочкам, я спросила их, несколько жеманно для меня, думают ли они, что я привлеку к себе внимание, если перейду дорогу по этому поручению, и когда Лорин ответила, что это не остановило бы ее, если бы у нее были деньги, а Люсетта добавила, что зрелище такого несчастья слишком болезненно для каких-либо личных соображений, я воспользовалась их покладистостью и поспешно пробрался к группе, которая обсуждала, в какой момент они будут атаковать первыми.


"Джентльмены, - сказал я, - доброе утро. Я здесь по поручению милосердия. Бедная старушка Джейн наполовину слабоумна и не понимает, почему вы вторгаетесь в ее жилище с этими инструментами. Вы не будете возражать, если я попытаюсь отвлечь ее внимание маленькой золотой монеткой, которая случайно оказалась у меня в кармане? Возможно, она этого не заслуживает, но это облегчит вашу задачу и избавит нас от некоторых возможных забот ".


Половина мужчин разом сняли шляпы. Другая половина подталкивала друг друга локтями, перешептывалась и гримасничала, как дураки, которыми они и были. Первую половину составляли джентльмены, хотя не все из них носили джентльменскую одежду.


Говорил мистер Грайс:


"Конечно, мадам. Делай со старухой все, что тебе заблагорассудится, но-" И тут он подошел ко мне и начал шептать: "Ты хочешь что-то сказать. Что это?"


Я ответил так же быстро: "В шахте, которую вы считали исчерпанной, еще есть возможности. Допросите Люсетту. Это может оказаться более плодотворной задачей, чем вскапывание этой почвы ".


Поклон, который он отвесил, предназначался скорее зрителям, чем моему предложению. И все же он не был неблагодарным за последнее, как я, который начинал его понимать, мог видеть.


"Будьте настолько великодушны, насколько вам заблагорассудится!" - громко воскликнул он. "Мы бы не беспокоили старую каргу, если бы не одно из ее хорошо известных безумств. Ничто не заставит ее покинуть свой дом более чем на сорок розг. Итак, что находится внутри этих сорока стержней? Эти люди думают, что мы должны увидеть."


Пожатие плечами, которое я дал, ответило как на явный, так и на скрытый вопрос. Довольный тем, что он так это поймет, я поспешил отойти от него и подошел к матушке Джейн.


"Смотрите!" - сказал я, пораженный правильностью ее черт теперь, когда у меня была хорошая возможность рассмотреть их. "Я принес тебе деньги. Пусть они выкапывают вашу репу, если хотят ".


Казалось, она не воспринимала меня. Ее глаза были дикими от ужаса, а губы дрожали от страсти, которую я не в силах утешить.


"Лиззи!" - закричала она. "Лиззи! Она вернется и не найдет дома. О, моя бедная девочка! Моя бедная, бедная девочка!"


Это было жалко. Я не мог сомневаться в ее страданиях или ее искренности. Бред разбитого сердца нельзя сымитировать. И это сердце не контролировалось разумом; это было столь же очевидно. Сразу же мое сердце, которое из-за этого гаснет медленно, но тем не менее искренне, было тронуто чем-то большим, чем поверхностное сочувствие момента. Возможно, она воровала, возможно, совершала вещи похуже, возможно, она даже стояла за ужасными преступлениями, которые дали название переулку, в котором мы находились, но ее действия, если это были действия, были результатом затуманенного разума, навсегда сосредоточенного на воображаемых потребностях другого, а не выражения личной порочности или даже личной тоски или алчности. Поэтому я мог пожалеть ее, и я пожалел.


Обращаясь с очередной просьбой, я с силой вдавливал монету в одну из ее рук, пока прикосновение не подействовало на то, чего не смогли сделать мои слова, и она, наконец, посмотрела вниз и увидела, что сжимает. Затем ее облик действительно изменился, и через несколько минут медленно растущего понимания она стала такой тихой и поглощенной, что забыла смотреть на мужчин и даже на меня, который, вероятно, был для нее не более чем мелькающей тенью.


"Шелковое платье", - пробормотала она. "На это Лиззи купит шелковое платье. О! откуда оно взялось, это хорошее, неподражаемое золото, прекрасное золото; такая маленькая вещица, но ее достаточно, чтобы она выглядела прекрасно, моя Лиззи, моя милая, прелестная Лиззи?"


На этот раз никаких цифр. Подарок был слишком ошеломляющим, чтобы она даже вспомнила, что его нужно спрятать.


Я ушел, пока она все еще выражала свой восторг. Каким-то образом мне стало легче от того, что я оказал ей этот маленький акт доброты, и я думаю, что это облегчило умы мужчин тоже. В любом случае, все шляпы были сняты, когда я проходил мимо них на обратном пути к Ноллис гейтвей.


Я оставил там обеих девушек, но обнаружил, что меня ждет только одна. Люсетта вошла, и Ханна тоже. По какому поручению я вскоре узнал.


"Как ты думаешь, чего теперь хочет этот детектив от Люсетты?" - спросила Лорин, когда я снова занял свое место рядом с ней. "Пока вы разговаривали с матерью Джейн, он подошел сюда и одним-двумя словами побудил Люсетту уйти с ним к дому. Смотрите, вон они, в тех густых кустах возле правого крыла. Кажется, он умоляет ее. Как вы думаете, я должен присоединиться к ним и выяснить, к чему он ее так настойчиво подталкивает? Мне не хотелось бы показаться навязчивым, но Люсетта легко возбуждается, вы знаете, и его бизнес не может быть безразличным после всего, что он узнал о наших делах."


"Нет, - согласился я, - и все же я думаю, что Люсетте хватит сил поддержать разговор, судя по тому, как прямо она сейчас держится. Возможно, он думает, что она может подсказать ему, где копать. Кажется, они там немного не в себе, и, живя, как и вы, в нескольких милях от матушки Джейн, он может вообразить, что Люсетта может указать ему, куда в первую очередь браться за лопату."


"Это оскорбление", - запротестовала Лорин. "Все эти разговоры и визиты являются оскорблениями. Конечно, у этого детектива есть какое-то оправдание, но ...


"Не спускай глаз с Люсетты", - перебил я. "Она качает головой и выглядит очень позитивно. Она докажет ему, что это оскорбление. Я думаю, нам не нужно вмешиваться ".


Но Лорин стала задумчивой и не прислушалась к моему предложению. Выражение негодования, с которым она обратилась ко мне, сменилось почти тоскливым взглядом, и когда в следующий момент двое, за которыми мы наблюдали, повернулись и медленно направились к нам, она с решительной энергией бросилась вперед и присоединилась к ним.


"В чем теперь дело?" - спросила она. "Чего хочет мистер Грайс, Люсетта?"


Говорил сам мистер Грайс.


"Я просто хочу, чтобы она, - сказал он, - помогла мне найти ключ к разгадке в своих сокровенных мыслях. Когда я был в вашем доме, - объяснил он с похвальным вниманием ко мне и моим отношениям к этим девушкам, за что я не могу быть слишком благодарен, - я увидел в этой юной леди нечто, что убедило меня в том, что, будучи жительницей этого переулка, она была не без подозрений относительно тайной причины роковых тайн, которые я был послан сюда, чтобы прояснить. Сегодня я откровенно обвинил ее в этом и попросил ее довериться мне. Но она отказывается это делать, мисс Лорин. И все же по ее лицу даже в этот момент видно , что мои старые глаза не ошиблись, когда я прочитал ее. Она действительно кого-то подозревает, и это не матушка Джейн."


"Как ты можешь так говорить?" - начала Люсетта, но взгляд, который Лорин в этот момент обратила на нее, казалось, обеспокоил ее, потому что она не пыталась больше ничего сказать - только выглядела такой же упрямой и огорченной.


"Если Люсетта кого-то подозревает, - теперь уже уверенно заметила Лорин, - тогда, я думаю, она должна сказать вам, кто это".


"Ты знаешь. Тогда, возможно, вы, - начал мистер Грайс, - сможете убедить ее в ее долге, - закончил он, увидев, как она подняла голову в знак протеста против того, что он, очевидно, намеревался потребовать.


"Люсетта не поддастся на уговоры", - был ее тихий ответ. "Ничто, кроме убежденности, не сможет тронуть самого добродушного, но и самого решительного из всех детей моей матери. Она будет делать то, что считает правильным. Я не буду пытаться влиять на нее ".


Мистер Грайс, проведя один всесторонний осмотр этих двоих, больше не колебался. Я увидел, как кровь прилила к его лбу, что всегда предшествует началу одного из его великих ходов, и, охваченный внезапным волнением, я ждал его следующих слов, как новичок ждет первого воплощения плана, который, как он видел, работает в голове у какого-нибудь знаменитого стратега.


"Мисс Люсетта", - сам его тон изменился, изменился таким образом, чтобы заставить нас всех вздрогнуть, несмотря на то, что его кратковременное молчание подготовило нас, - "Я был таким настойчивым и, возможно, грубым в своем обращении из-за того, что мне стало известно нечто такое, что не может не вызвать у вас из всех людей крайнего беспокойства относительно значения этой ужасной тайны. Я старый человек, и вы не будете возражать против моей прямоты. Мне сказали - и ваше волнение убеждает меня, что в этом сообщении есть доля правды, - что у вас есть любовник, некий мистер Острандер ...


"Ах!" - Она осела, словно раздавленная одним сокрушительным ударом о землю. Глаза, губы, все жалкое лицо, обращенное к нам, остаются в моей памяти по сей день как самое ужасное и в то же время самое трогательное зрелище, которое происходило в моей отнюдь не безоблачной жизни. "Что с ним случилось? Быстро, быстро, рассказывай!"


Вместо ответа мистер Грайс достал телеграмму.


"От капитана корабля, на котором он должен был плыть", - объяснил он. "Здесь спрашивается, покидал ли мистер Острандер этот город во вторник прошлого года, поскольку от него не поступало никаких известий".


"Лорин! Лорин! Когда он покинул нас, он прошел той дорогой! " - взвизгнула девушка, поднимаясь, как дух, и указывая на восток, в сторону дома Дикона Спира. "Он ушел! Он потерян! Но его судьба не должна оставаться тайной. Я рискну его разгадать. Я-я-Сегодня-вечером вы снова услышите обо мне ".


И, больше не взглянув ни на кого из нас, она развернулась и побежала к дому.


XXXIV УСЛОВИЯ


Но в следующий момент она вернулась, ее глаза расширились, и все ее существо излучало ужасную целеустремленность.


"Не смотрите на меня, не замечайте меня!" - закричала она, но таким хриплым голосом, что никто, кроме мистера Грайса, не мог ее полностью понять. "Я не для чьих-либо глаз, кроме Божьих. Молитесь, чтобы он сжалился надо мной ". Затем, когда она увидела, что мы все инстинктивно отступили, она взяла себя в руки и, указав на коттедж матушки Джейн, сказала более отчетливо: "Что касается этих людей, пусть они копают. Пусть они копаются целый день. Необходимо хранить тайну, тайну настолько абсолютную, что даже птицы небесные не должны видеть, что наши мысли простираются за пределы сорока прутьев, окружающих коттедж матушки Джейн ".


Она развернулась и убежала бы во второй раз, но мистер Грайс остановил ее. "Вы поставили перед собой задачу, превышающую ваши силы. Ты можешь это исполнить?"


"Я могу это исполнить", - сказала она. "Если Лорин не заговорит, и мне будет позволено провести день в одиночестве".


Я никогда не видел мистера Грайса таким взволнованным - нет, не тогда, когда он отошел от постели Олив Рэндольф после часа тщетных просьб. "Но ждать весь день! Вам обязательно ждать весь день?"


"Это необходимо". Она говорила как автомат. "Сегодня вечером, в сумерках, когда садится солнце, встретимся у большого дерева, как раз там, где дорога поворачивает. Ни минутой раньше, ни часом позже. Тогда я буду спокойнее ". И теперь, ничего не ожидая, ни слова от Лорин, ни удерживающего прикосновения от мистера Грайса, она улетела во второй раз. На этот раз Лорин последовала за ней.


"Что ж, это самое трудное, что мне когда-либо приходилось делать", - сказал мистер Грайс, вытирая лоб и говоря тоном настоящей скорби и беспокойства. "Вы думаете, ее хрупкое тело выдержит это? Переживет ли она этот день и доведет ли до конца то, что поставила перед собой цель?"


"У нее нет органического заболевания, - сказал я, - но она очень любила этого молодого человека, и день будет для нее ужасным".


Мистер Грайс вздохнул.


"Я бы хотел, чтобы мне не приходилось прибегать к подобным средствам, - сказал он, - но такие женщины работают только в состоянии возбуждения, и она действительно знает секрет этого дела".


"Вы хотите сказать, - спросил я, почти ошеломленный, - что вы обманули ее фальшивой телеграммой; что этот клочок бумаги, который вы держите ..."


"Прочти это", - крикнул он, протягивая его мне.


Я действительно читал это. Увы, никакого обмана в нем не было. Все было так, как он сказал.


"Однако..." - начал я.


Но он положил телеграмму в карман и отошел на несколько шагов, прежде чем я закончила предложение.


"Я собираюсь завести этих людей", - сказал он. "Вы ни словом не обмолвитесь мисс Люсетте о моем сочувствии и не позволите своим собственным интересам ослабнуть в расследованиях, которые ведутся у нас под носом".


И с быстрым, резким поклоном он направился к воротам, куда я последовал за ним как раз вовремя, чтобы увидеть, как он ступил на заросли шалфея.


"Вы начнете с этого места, - воскликнул он, - и будете продвигаться на восток; и, джентльмены, что-то подсказывает мне, что мы добьемся успеха".


Почти одновременно дюжина лопат и кирок ударилась о землю. Вскапывание сада матушки Джейн началось всерьез.


XXXV ГОЛУБЬ


Я остался у ворот. Мне было предложено проявить интерес к тому, что происходило в саду матушки Джейн, и вот как я это сделал. Но мои мысли были не с диггерами. Я знал, как тогда, так и позже, что они не найдут ничего, что стоило бы тех усилий, на которые они пошли; и, приняв такое решение, я был волен следовать примеру своих собственных мыслей.


Они не были счастливыми; я не был доволен ни собой, ни перспективой долгого дня жестокого ожидания, который нас ожидал. Когда я решился прийти в "Икс", это было со скрытым ожиданием оказаться полезным в разгадке его тайны. И как мне это удалось? Я был средством, с помощью которого был раскрыт один из его секретов, но не сама тайна; и хотя мистер Грайс был достаточно хорош или мудр, чтобы не показывать уменьшения своего уважения ко мне, я знал, что понизил его оценку из-за сознания того, что я понизил две, если не три, отметки в моей собственной.


Эта мысль меня раздражала. Но это было не единственное, что меня встревожило. К счастью или к несчастью, у меня столько же сердца, сколько и гордости, и отчаяние Люсетты и отчаянная решимость, к которой оно привело, произвели на меня впечатление, от которого я не мог избавиться.


Знала ли она преступника или только подозревала его; пообещала ли в пылу внезапной тоски больше или меньше, чем могла выполнить, факт оставался фактом: мы (под кем я имею в виду в первую очередь и превыше всего мистера Грайса, самого способного детектива в полиции Нью-Йорка, и меня, который, если и не детектив, то, по крайней мере, более или менее важный фактор в расследовании, подобном этому) ожидали действий слабой и страдающей девушки, чтобы узнать, каким должен быть наш собственный опыт способный получить для нас без посторонней помощи.


То, что мистер Грайс считал, что разыгрывает выгодную карту, таким образом привлекая ее отчаяние на нашу службу, меня не утешило. Я не люблю игры, в которых настоящие сердца заменяют нарисованные; и, кроме того, я не был готов признать, что мои собственные возможности по раскрытию этой тайны были совершенно исчерпаны, или что я должен оставаться праздным, пока Люсетта сгибается над задачей, которая ей не по силам. Это последнее соображение произвело на меня такое глубокое впечатление, что я обнаружил, что, несмотря на мой очевидный интерес к тому, что происходило в "Матери" Коттедж Джейн, спрашивающий, обязан ли я смириться с поражением, объявленным моим усилиям мистером Грайсом, и если еще не пришло время вернуться самому и спасти Люсетту. Одна счастливая мысль или умная связь причины со следствием могут привести меня к разгадке, которую мы до сих пор тщетно искали. И тогда у кого было бы больше прав на триумф, чем у Амелии Баттеруорт, или у кого было бы больше причин извиняться, чем у Эбинизера Грайса! Но откуда мне было почерпнуть мою счастливую мысль, и на какой счастливый случай я мог разумно надеяться найти ключ, ускользнувший от проницательного взгляда моего бывшего коллеги? Жест Люсетты и восклицание Люсетты: "Он прошел той дорогой!" - указывали на то, что ее подозрения указывали в направлении коттеджа Дикона Спира; так же как и блуждающие обвинения Уильяма: но это мало помогло мне, поскольку я был ограничен владениями Ноллис, как по приказу мистера Грайса, так и по моему собственному чувству приличия. Нет, я должен осветить что-то более осязаемое; что-то достаточно практичное, чтобы оправдать меня в моих собственных глазах за любое вмешательство, о котором я мог бы подумать. Короче говоря, я должен начать с факта, а не с подозрения. Но какой факт? Да ведь был только один, и это было обнаружение определенных неоспоримых следов преступления в вещах матушки Джейн. Это была зацепка, безусловно, зацепка, которой мистер Грайс, хотя и якобы следовал в своих нынешних действиях, на самом деле чувствовал, что она никуда не ведет, но которая я... - Тут мои мысли остановились. Я не смею обещать себе слишком удовлетворительных результатов моих усилий, даже осознавая тот смутный восторг, который предвещает успех, и который я мог преодолеть, только снова прибегнув к рассуждениям. На этот раз я начал с вопроса. Совершила ли мать Джейн эти преступления сама? Я так не думал; как и мистер Грайс, несмотря на всю настойчивость, которую он проявлял в том, чтобы перевернуть почву вокруг ее скромного жилища. Тогда как кольцо мистера Читтендена оказалось у нее, если, как все сходились во мнении, она никогда не удалялась от дома более чем на сорок миль? Если преступление, в результате которого погиб этот молодой джентльмен, произошло выше по дороге, на что недвусмысленно указывал указующий перст Люсетты, то этот знак соучастия матери Джейн в нем был перенесен через промежуточное пространство иными средствами, чем сама мать Джейн . Другими словами, это было принесено ей преступником, или оно было помещено туда, где она могла до него дотронуться; ни одно предположение не подразумевает вины с ее стороны, она, по всей вероятности, была столь же невиновна в проступках, сколь и в здравом уме. Во всяком случае, таковой должна быть моя теория на данный момент, старые теории взорвались или стали малоэффективными в настоящем аспекте вещей. Итак, чтобы обнаружить источник преступления, я должен выяснить, каким образом это кольцо попало к матери Джейн - задача почти безнадежная, но не отчаиваться в этот рассказ: разве в былые времена я не выжимал правду из этого воплощения упрямой флегматичности уборщицы Ван Бернама? и если бы я мог это сделать, разве я не мог бы надеяться завоевать такое же доверие от этого полусумасшедшего существа, с сердцем настолько страстным, что оно бьется в такт одной мелодии, ее Лиззи? Я намеревался по крайней мере попытаться, и, повинуясь импульсу этой решимости, я покинул свое место у ворот и пересек дорогу к матушке Джейн, фигуру которой я мог смутно различить с другой стороны ее маленького домика.


Мистер Грайс едва поднял глаза, когда я проходила мимо него, а мужчины вообще не посмотрели. Они были погружены в свою работу и, вероятно, не заметили меня. Поначалу мать Джейн тоже не знала. Ей еще не надоело сияющее золото, которое она держала в руках, хотя она снова начала повторять цифры, секрет которых мистер Грайс раскрыл во время своего расследования в ее доме.


Поэтому мне было трудно заставить ее услышать меня, когда я пытался заговорить. Она остановилась на новом номере пятнадцать и, казалось, никогда не уставала его повторять. Наконец я уловил намек из ее речи и выкрикнул слово "десять". Это был номер овоща, в котором было спрятано кольцо мистера Читтендена, и это заставило ее сильно вздрогнуть.


"Десять! Десять!" Я повторил, поймав ее взгляд. "Тот, кто принес это, унес это; зайдите в дом и посмотрите".


Это была отчаянная попытка. Я почувствовала, как внутренне содрогнулась, когда поняла, как близко стоял мистер Грайс, и каков был бы его гнев, если бы он застал меня врасплох этим движением после того, как крикнул "Стой!"


Но ни мое собственное смятение, ни мысль о его возможном гневе не смогли сдержать дух расследования, который вернулся ко мне с вышеупомянутыми словами; и когда я увидел, что они не остались без внимания, но что мать Джейн услышала и в какой-то мере поняла их, я первым вошел в хижину и указал на бечевку, с которой был сорван единственный драгоценный овощ.


Она бросилась к нему с почти маниакальной яростью, и на мгновение мне показалось, что она собирается разорвать воздух одним из своих диких воплей, когда в одном из открытых окон раздалось хлопанье крыльев, влетел голубь и устроился у нее на груди, отвлекая ее внимание настолько, что она уронила пустую шелуху от луковицы, которую только что схватила, и схватила птицу вместо нее. Это было сильное сцепление, настолько сильное, что бедный голубь тяжело дышал и бился под ним, пока его голова не перевернулась, и я посмотрел, чтобы увидеть, как он умирает у нее на руках.


"Стоп!" Я плакала, ужаснувшись зрелищу, которого я была так не готова ожидать от того, кто должен был нежно лелеять этих птиц.


Но она услышала меня не больше, чем увидела жест возмущенного призыва, который я ей сделал. Все ее внимание, а также вся ее ярость были прикованы к голубке, по шее которой и под крыльями она провела дрожащими пальцами с отчаянием человека, ищущего то, чего он не смог найти.


"Десять! десять!" - теперь была ее очередь кричать, когда ее глаза с гневной угрозой перебегали с птицы на пустую оболочку, которая болталась у нее над головой. "Ты принес это, не так ли, и ты забрал это, не так ли? Ну вот! Вы больше никогда не будете приносить или таскать их с собой!" И, подняв руку, она отшвырнула птицу в другой конец комнаты и повернулась бы ко мне, и в этом случае я бы на этот раз встретил достойного противника, если бы, выпуская птицу из ее рук, она одновременно не выпустила монету, которую ей до сих пор удавалось удерживать всеми своими страстными жестами.


Вид этого кусочка золота, о котором она, очевидно, на мгновение забыла, вернул ее мысли к радостям, которые он ей сулил. Вспомнив это еще раз, она снова погрузилась в свой прежний экстаз, после чего я поднял бедную, бесчувственную голубку и покинул хижину с благоговейным чувством благодарности за мое несомненное спасение.


В том, что я сделал это тихо и с голубкой, спрятанной под моей маленькой накидкой, не усомнится ни один, кто хорошо меня знает. Я принес из хижины кое-что, кроме этой жертвы ярости старого идиота, и я не больше желал, чтобы мистер Грайс увидел одно, чем обнаружил другое. Я унес с собой улику.


"Птицы небесные разнесут это". Так гласит Священное Писание. Эта птица, этот голубь, который сейчас лежал, тяжело дыша, у меня на руках, принес ей кольцо, которое в глазах мистера Грайса, казалось, связывало ее с исчезновением молодого мистера Читтендена.


XXXVI ЧАС ПОТРЯСАЮЩИХ СОБЫТИЙ


Только когда я благополучно вернулся на территорию Ноллис, точнее, только после того, как между мной и парой очень любопытных глаз выросли один или два больших и здоровых куста, я вытащил голубя из-под плаща и осмотрел бедную птицу в поисках каких-либо признаков, которые могли бы помочь мне в поисках, к которым я недавно приступил.


Но я ничего не нашел и был вынужден прибегнуть к своему старому плану рассуждений, чтобы хоть что-то сделать из ситуации, в которой я таким образом так неожиданно оказался. Голубка принесла кольцо в руки старой матушки Джейн, но откуда и через чье посредничество? Это было таким же секретом, как и раньше, но чем дольше я размышлял над этим, тем больше понимал, что это не обязательно долго оставаться в секрете; что нам нужно было просто понаблюдать за другими голубями, отметить, куда они садятся, и в дверях чьего сарая им рады, чтобы мы могли сделать выводы, которые могут привести к разоблачениям до конца дня. Если бы Дикон Спир- Но дом Дикона Спира был осмотрен так же, как и дом всех остальных жителей переулка. Это я знал, но это не было изучено мной, и, как бы я ни не хотел оспаривать точность или тщательность поиска, проводимого таким человеком, как мистер Грайс, я не мог не почувствовать, что с таким намеком, какой я получил от эпизода в хижине, для меня было бы большим облегчением подвергнуть эти же помещения моему собственному несколько проницательному осмотру, поскольку, по моему мнению, ни один мужчина не обладает таким острым зрением в вопросах домашнего обихода, как женщина, обученная знать каждый дюйм дома и с точностью до волоска измерять каждое падение драпировки в нем.


Но, во имя всего святого, как я мог получить возможность для этого опроса? Разве нам всем до единого не было приказано сосредоточить наше внимание на том, что происходило в коттедже матушки Джейн, и не было бы изменой по отношению к Люсетте подвергнуться наименьшему риску пробудить опасения в любом, возможно, виновном разуме на другом конце дороги? Да, но при всем этом я не смог бы усидеть на месте, если бы судьба или моя собственная изобретательность предоставили мне хоть малейший шанс воспользоваться уликой, которую я вырвал у нашего слабоумного соседа, рискуя своей жизнью. Это было не в моем характере делать это, так же как и не в моем характере уступать свое нынешнее преимущество мистеру Грайсу, не приложив личных усилий, чтобы его использовать. Я забыл, что однажды потерпел неудачу в своей карьере, или, скорее, я вспомнил об этой неудаче, возможно, и почувствовал острую необходимость восстановить себя.


Поэтому, когда во время неспешной прогулки к дому я столкнулся в кустах с Уильямом, я не мог удержаться, чтобы не задать ему пару вопросов.


"Уильям", - заметила я, осторожно потирая кончик носа нерешительным указательным пальцем и глядя на него из-под опущенных век, - "это был отвратительный трюк, который ты вчера разыграл с Диконом Спиром".


Он стоял пораженный, затем разразился одним из своих громких смехов.


"Ты так думаешь?" он плакал. "Ну, я не знаю. Он получил по заслугам, жестокий, ханжеский подлец!"


"Вы говорите это, - спросил я с некоторым воодушевлением, - потому что вам не нравится этот человек, или потому что вы действительно считаете, что он достоин ненависти?"


Развеселившее Уильяма это мало подкрепляло мои надежды.


"Нас очень интересует Дикон", - предположил он с хитрой усмешкой; этой дерзости я позволил остаться незамеченной, потому что это лучше всего соответствовало моему плану.


"Вы не ответили на мой вопрос", - заметил я с наигранным беспокойством.


"О, нет", - воскликнул он, "значит, я не видел"; и он тоже попытался выглядеть серьезным. "Ну, что ж, справедливости ради, я действительно ничего не имею против этого человека, кроме его подлых поступков. И все же, если бы я собирался рискнуть своей жизнью, чтобы узнать, кто злой дух этого переулка, я бы сказал "Копье" и покончил с этим, у него такие проклятые маленькие глазки ".


"Я не думаю, что у него слишком маленькие глаза", - высокомерно возразил я. Затем, внезапно сменив тон, я с тревогой предположил: "И мое мнение разделяют ваши сестры. Они, очевидно, очень хорошего мнения о нем ".


"О!" - усмехнулся он. "девушки - не судьи. Они не узнают хорошего человека, когда видят его, и они не знают плохого. Вы не должны верить тому, что они говорят ".


У меня вертелся на кончике языка вопрос, не считает ли он, что Люсетта недостаточно хорошо понимала себя, чтобы ей можно было доверять в том, что она намеревалась сделать той ночью. Но это не соответствовало моему плану и не выглядело вполне лояльным по отношению к Люсетте, которая, насколько я знал, не сообщила о своих намерениях этому придурковатому братцу. Поэтому я изменил этот вопрос на повторение моего первого замечания:


"Что ж, я все еще считаю, что трюк, который вы вчера сыграли с Диконом Спиром, был неудачным; и я советую вам, как джентльмен, пойти и попросить у него прощения".


Это было настолько нелепое предложение, что он не мог промолчать.


"Я прошу у него прощения!" - фыркнул он. "Ну, Сарацин, ты когда-нибудь слышал подобное! Я прошу прощения у дьякона Спира за то, что вынуждаю относиться к нему с таким же вниманием, каким был я сам ".


"Если вы этого не сделаете, - невозмутимо продолжал я, - я пойду и сделаю это сам. Я думаю, это то, чего заслуживает моя дружба с вами. Я твердо решил, что, пока я гость в вашем доме, никто не сможет заметить изъян в вашем поведении ".


Он уставился (что вполне мог бы сделать), пытаясь прочесть по моему лицу, затем мои намерения, и, не сумев сделать ни того, ни другого, что не было странным, разразился шумным весельем.


"Ого-го!" - засмеялся он. "Так вот в чем твоя игра, не так ли! Ну, я никогда! Сарацин, мисс Баттеруорт хочет меня перевоспитать; хочет сделать из Уильяма Ноллиса одного из своих лощеных городских парней. Ей придется нелегко, не так ли? Но потом она начинает нам нравиться настолько, что мы позволяем ей попробовать. Мисс Баттеруорт, я пойду с вами к Дикону Спир. За двенадцать месяцев у меня не было столько возможностей повеселиться ".


Я не ожидал такого успеха и был должным образом благодарен. Но я не упоминал об этом вслух. Напротив, я воспринял его покладистость как нечто само собой разумеющееся и, скрывая все признаки триумфа, тихо предложил, чтобы мы создавали как можно меньше шума при выполнении нашего поручения, учитывая, что мистер Грайс был в некотором роде назойливым человеком и мог вздумать вмешаться. Это предложение произвело именно тот эффект, которого я ожидал, ибо при двойной перспективе развлечься за счет Дикона и перехитрить человека, чьим делом было перехитрить нас, он не только захотел, но и загорелся желанием ввязаться в предложенное ему приключение. Итак, понимая, что я должен быть готов отправиться в город, как только он сможет запрячь лошадь, мы расстались в самых дружеских отношениях: он направился к конюшне, а я - к дому, где я надеялся узнать что-нибудь новое о Люсетте.


Но Лорин, от которой одной я мог надеяться получить какую-либо информацию, заперлась в своей комнате и не выходила, хотя я звонил ей несколько раз, что, если и оставляло мое любопытство неудовлетворенным, по крайней мере, позволяло мне выйти из дома, не разбудив ее.


Уильям ждал меня у ворот, когда я спустился. Он был в прекрасном расположении духа и помог мне сесть в коляску, которую он извлек из какого-то уголка старой конюшни, с гримасой сдерживаемого веселья, которая хорошо свидетельствовала о спокойствии нашей предполагаемой поездки. Голова лошади была повернута в сторону от квартала, в который мы направлялись, но поскольку мы якобы направлялись в деревню, это проявило обычную осмотрительность со стороны Уильяма и, как таковое, вызвало мое полное одобрение.


Мистер Грайс и его люди усердно работали, когда мы проходили мимо них. Прекрасно зная детектива и высоко оценивая его несомненный талант разгадывать мотивы окружающих, я не пытался льстить в объяснении нашего внезапного отъезда, а просто сказал в своей старой, повелительной манере, что ожидание у ворот показалось мне настолько утомительным, что я принял приглашение Уильяма съездить в город. Что, хотя и удивило старого джентльмена, на самом деле не вызвало у него подозрений, как могли бы сделать более примирительные манеры и речь. Покончив с этим, мы быстро уехали.


Чувство юмора Уильяма, однажды пробудившееся, было нелегко развеять. Он казался настолько довольным своим поручением, что не мог говорить ни о чем другом и снова и снова поворачивал тему в своей неуклюжей манере, пока я не начал задаваться вопросом, не раскусил ли он цель нашего предполагаемого визита и не выставил ли меня мишенью своего не слишком блестящего остроумия.


Но нет, его действительно забавляла роль, которую ему предстояло сыграть, и, однажды убедившись в этом, я позволил его юмору распространяться без остановки, пока мы не въехали на улицу потерянного человека с другого конца и не увидели низкую покатую крышу старомодного фермерского дома Дикона Спира.


Затем я подумал, что пришло время высказаться.


"Уильям, - сказал я, - Дикон Спир слишком хороший человек и, как я понимаю, обладает слишком большими мирскими преимуществами, чтобы ты враждовал с ним. Помните, что он ваш сосед, а вы землевладелец на этом переулке ".


"Молодец!" - был элегантный ответ, которым этот молодой грубиян удостоил меня чести. "Я не думал, что вы так рассчитываете на главный шанс".


"Дикон Спир богат, не так ли?" Я преследовал его со скрытыми мотивами, о которых он и не подозревал.


"Богатый? Почему, я не знаю; это зависит от того, что вы, городские леди, называете богатым; мне не следовало бы называть его так, но, как вы говорите, я сам землевладелец."


Его смех был неистово громким, и поскольку мы были почти перед домом Дикона, он доносился через открытые окна, вызывая такое удивление, что не одна голова высунулась изнутри, чтобы посмотреть, кто осмелился так смеяться на улице потерянного человека. Пока я отмечала эти головы и различные другие мелочи, касающиеся дома и местности, Уильям привязал лошадь и протянул мне руку, чтобы я спустилась.


"Я начинаю подозревать, - прошептал он, помогая мне выйти, - почему вы так хотите, чтобы я был в хороших отношениях с Диконом". В ответ на этот намек я попытался улыбнуться, но преуспел лишь в том, что мои губы мрачно дернулись, потому что в этот момент, прежде чем я смог сделать один шаг к дому, пара голубей поднялась из-за дома и полетела пчелиной цепью к коттеджу матушки Джейн.


"Ха!" - подумал я. "Мой инстинкт меня не подвел. Взгляните на связь между этим домом и хижиной, в которой были найдены эти следы преступления ", - и на мгновение был настолько ошеломлен этим подтверждением моих тайных подозрений, что совершенно забыл о наступлении и стоял, тупо уставившись вслед этим птицам, которые теперь быстро исчезали вдали.


Голос Уильяма возбудил меня.


"Идем!" - крикнул он. "Не будь застенчивым. Я сам невысокого мнения о Диконе Спире, но если ты так думаешь - почему, в чем теперь дело?" спросил он, испуганно взглянув на меня. Я схватила его за руку.


"Ничего, - запротестовал я, - только ... видишь вон то окно? Я имею в виду тот, что на фронтоне амбара. Мне показалось, что я увидел протянутую руку, белую руку, которая роняла крошки. Есть ли у них ребенок в этом месте?"


"Нет", - ответил Уильям странным голосом и бросил странный взгляд в сторону окна, о котором я упоминал. "Вы действительно видели там руку?"


"Я, безусловно, это сделал", - ответил я с видом безразличия, которого я был далек от чувства. "Кто-то находится на сеновале; возможно, это сам дикон Спир. Если так, ему придется спуститься, потому что теперь, когда мы здесь, я полон решимости, вы должны выполнить свой долг ".


"Дьякон Спир не может взобраться на этот сеновал", - был озадаченный ответ, который я получил в виде едва внятного бормотания. "Я был там, и я знаю; только мальчик или очень проворный молодой человек мог проползти по балкам, которые ведут к этому окну. Это единственное тайное место в этой части переулка; и когда я вчера сказал, что если бы я был полицейским и должен был произвести такой же обыск, как у них, я знал бы, где бы я искал, я имел в виду ту самую маленькую площадку за сеном, единственный вид на которую - вон то окно. Но я забыл, что у вас нет никаких подозрений в отношении нашего доброго Дикона; что вы здесь совсем по другому поручению, чем искать Глупого Руфуса. Так что приходите и ...


Но я сопротивлялся его побуждающей руке. Он был настолько серьезен и так явно взволнован тем, что казалось ему великим открытием, что казался совсем другим человеком. Это сделало мои собственные подозрения менее опасными, а также добавило к ситуации новые трудности, справиться с которыми можно было, только проявив с моей стороны совершенную простодушие.


Возвращаясь к багги, как будто я что-то забыл, и таким образом отчитываясь перед любым, кто мог наблюдать за нами, за задержку, которую мы проявили при входе в дом, я сказал Уильяму: "У тебя есть причины считать этого человека злодеем, иначе ты не был бы так готов подозревать его. А что, если я должен сказать вам, что я согласен с вами, и что именно поэтому я притащил вас сюда этим прекрасным утром?"


"Я должен сказать, что вы были чертовски умной женщиной", - был его готовый ответ. "Но что ты можешь здесь сделать?"


"Что мы уже сделали?" Я спросил. "Обнаружили, что у них есть кто-то, кто прячется в том, что вы называете недоступным местом в сарае. Но разве полиция не осмотрела все место вчера? Они, конечно, сказали мне, что тщательно обыскали помещение ".


"Да, - повторил он с большим презрением, - они говорили и говорили; но они не забрались в единственное тайное место на виду. Этот старина Грайс заявил, что это того не стоит; что только птицы могут добраться до этой лазейки ".


"О, - ответил я, несколько озадаченный, - значит, вы привлекли его внимание к этому?"


На что Уильям ответил энергичным кивком и ворчливыми словами:


"Я не верю в полицию. Я думаю, что они часто в сговоре с теми самыми негодяями, которых они ...


Но здесь необходимость приблизиться к дому стала слишком очевидной для дальнейшего откладывания. Дикон Спир появился у входной двери, и вид его изумленного лица, искаженного гримасой неуверенного приветствия, отогнал все остальные мысли, кроме того, как нам оправдаться на предстоящем собеседовании. Видя, что Уильям был более или менее в замешательстве от сложившейся ситуации, я схватил его за руку и, прошептав: "Давайте придерживаться нашей первой программы", повел его по дорожке с видом торжествующего капитана, выводящего непокорного заключенного.


Мое вступление в этих обстоятельствах могут представить те, кто следил за неуклюжими повадками Уильяма. Но Дикон, который, вероятно, был самым удивленным, если не самым смущенным членом группы, обладал природным запасом тщеславия и самодовольства, которые препятствовали любому внешнему проявлению его чувств, хотя я не мог не заметить тщательно подавляемую враждебность в его взгляде, когда он позволил ей упасть на Уильяма, что побудило меня применить все свое искусство в манипулировании рассматриваемым мной вопросом. Соответственно, я заговорил первым и со всей чопорной вежливостью, которую такой человек, естественно, мог ожидать от незваного гостя моего пола и внешности.


"Дикон Спир", - сказал я, как только мы уселись в его чопорной старомодной гостиной, - "Вы, без сомнения, удивлены видеть нас здесь, особенно после демонстрации враждебности, проявленной по отношению к вам вчера этим моим некрасивым юным другом. Но именно из-за этого прискорбного происшествия мы здесь. После небольшого размышления и нескольких намеков, могу добавить, от того, кто повидал в жизни больше, чем он сам, Уильям почувствовал, что у него есть причины стыдиться себя за свое спортивное поведение во время вчерашнего разбирательства, и, соответственно, он пришел в моей компании, чтобы принести свои извинения и умолять вас проявить терпение. Разве я не прав, Уильям?"


Этот парень - клоун при любых обстоятельствах, и какой бы серьезной ни была наша истинная цель, и какими бы ужасными ни были подозрения, которые, по его словам, он питал к учтивому и, казалось бы, респектабельному члену общества, к которому мы обращались, он не мог удержаться от смеха, когда сбивчиво ответил:


"Вот вы кто, мисс Баттеруорт! Она всегда права, Дикон. Вчера я действительно вел себя как дурак ". И, похоже, решив, что одной этой фразой он безупречно сыграл свою роль, он вскочил и вышел из дома, чуть не сбив с ног при этом двух дочерей хозяина дома, которые прокрались в холл из гостиной, чтобы послушать.


"Так, так!" - воскликнул Дикон. - "Вы сотворили чудо, мисс Баттеруорт, добившись от него даже такого незначительного признания, как это! Он злобный, этот Уильям Ноллис, и если бы я не был таким любителем мира и согласия, он недолго был бы единственным агрессивным. Но я не люблю ссориться, и поэтому вы оба можете считать его извинения принятыми. Но почему вы встаете, мадам? Прошу вас, сядьте и позвольте мне оказать вам честь. Марта! Джемайма!"


Но я бы не позволил ему вызвать своих дочерей. Этот человек внушал мне слишком большую неприязнь, если не страх; кроме того, я беспокоилась за Уильяма. Что он делал, и в какой ошибке он не мог быть виновен без моего разумного руководства?


"Я вам очень обязан", - ответил я. "но я не могу дождаться встречи с вашими дочерьми сейчас. В другой раз, Дикон. На другом конце переулка происходит важное дело, и там может потребоваться присутствие Уильяма ".


"Ах, - заметил он, следуя за мной к двери, - они перекапывают сад матушки Джейн".


Я кивнул, с трудом сдерживаясь.


"Дурацкая работа!" - пробормотал он. Затем, бросив на меня любопытный взгляд, который заставил меня инстинктивно отпрянуть, он добавил: "Эти вещи, должно быть, причиняют вам неудобства, мадам. Я бы хотел, чтобы вы посетили лейн в более счастливые времена ".


На его лице была ухмылка, которая делала его положительно отталкивающим. Я едва мог выразить признательность, его взгляд и отношение сделали интервью таким неприятным. Оглядевшись в поисках Уильяма, я спустился с крыльца. Дикон последовал за мной.


"Где Уильям?" Я спросил.


Дикон окинул взглядом помещение и внезапно нахмурился с плохо скрываемой досадой.


"Козел отпущения!" - пробормотал он. "Какое дело ему в моем сарае?"


Я немедленно выдавил из себя улыбку, которая в давно прошедшие дни (сейчас я их почти забыл) приводила в исполнение.


"О, он мальчик!" Я воскликнул. "Прошу вас, не обращайте внимания на его шалости. Какое у вас здесь уютное местечко!"


В Диконе мгновенно произошла перемена, и он повернулся ко мне с выражением большого интереса, время от времени прерываемого беспокойным взглядом на сарай позади него.


"Я рад, что вам нравится это место", - намекнул он, держась рядом со мной, когда я довольно быстро зашагала по дорожке. "Это милое местечко, достойное похвалы такого компетентного судьи, как вы". (Это была бесплодная, усердно работающая ферма, лишенная одной привлекательной черты.) "Я живу на это уже сорок лет, тридцать два из них с моей любимой женой Кэролайн, а два -" Здесь он остановился и вытер слезу с самого сухого глаза, который я когда-либо видел. "Мисс Баттеруорт, я вдовец".


Я ускорил шаги. Я здесь должным образом и со строжайшим уважением к правде заявляю, что я решительно ускорил свои шаги после этого совершенно ненужного объявления. Но он, еще раз украдкой оглянувшись назад, на сарай, из которого, к моему удивлению и растущей тревоге, Уильям еще не вышел, не отставал от меня и остановился только тогда, когда я остановилась на обочине дороги рядом с багги.


"Мисс Баттеруорт, - начал он, не смущенный напускным видом достоинства, который я приняла, - я подумала, что ваш визит сюда - это упрек в моем недобрососедстве. Но дело, которое занимало лейн в последние несколько дней, поставило всех нас в такое неприятное положение, что было бесполезно пытаться общаться ".


Его голос был таким ровным, а глаза такими маленькими и искрящимися, что если бы я могла думать о чем угодно, кроме возможных открытий Уильяма в амбаре, я бы с удовольствием сравнила свой ум с его эгоизмом.


Но так или иначе, я ничего не сказал, возможно, потому, что я слышал только половину того, что он говорил.


"Я не дамский угодник", - это были следующие слова, которые я услышал, - "но тогда я полагаю, что вы не стремитесь к лести, а предпочитаете откровенные вещи, произнесенные честным человеком без промедления или околичностей. Мадам, мне пятьдесят три, и я вдовец два года. Я не создан для уединенной жизни, но я создан для общества любящей жены, которая будет содержать мой очаг в чистоте, а мои чувства - в рабочем состоянии. Ты будешь этой женой? Вы видите мой дом," - тут его взгляд скользнул за спину с тем беспокойным взглядом в сторону сарая, который присутствие Уильяма в нем, безусловно, оправдывало, - "дом , который я могу предложить вам без ограничений, если вы ..."


"Желание жить в переулке потерянных людей", - вставил я, подавляя свое удивление и отвращение к этому абсурдному предложению, чтобы вложить весь сарказм, на который я был способен, в это единственное предложение.


"О!" - воскликнул он, "тебе не нравится этот район. Ну, мы могли бы пойти в другое место. Я сам не настроен против города ..."


Пораженный его самонадеянностью, рассматривая его как возможного преступника, который пытался обмануть меня в своих собственных целях, я больше не мог сдерживать ни свое возмущение, ни гнев, который, естественно, вызывали у меня такие импровизированные обращения. Прервав его жестом, который заставил его открыть свои маленькие глазки, я воскликнул в продолжение его замечания:


"Как я понимаю, вы также не настроены против небольшого дохода, который, как кто-то сказал вам, у меня был. Я вижу твою бескорыстность, Дикон, но мне было бы жаль извлекать из этого выгоду. Почему, чувак, я никогда в жизни с тобой не разговаривал, и ты думаешь ...


"О!" - учтиво намекнул он с подавленным смешком, который даже его растущее беспокойство по поводу Уильяма не могло полностью подавить, "Я вижу, вы не гнушаетесь лестью, которая нравится другим женщинам. Что ж, мадам, я узнаю потрясающе красивую женщину, когда вижу ее, и с того момента, как я увидел вас проезжающей мимо на днях, я решил, что вы станете второй миссис Спир, если настойчивость и надлежащее отстаивание моего дела смогут этого добиться. Мадам, я собирался навестить вас с этим предложением сегодня вечером, но, увидев вас здесь, искушение было слишком велико для моего благоразумия, и поэтому я обратился к вам на месте. Но вам не обязательно отвечать мне сразу. Мне не нужно знать о вас больше того, что я могу охватить своими двумя глазами, но если вы хотите немного больше познакомиться со мной, почему я могу подождать пару недель, пока мы не сгладим границы нашей странности, когда ...


"Когда вы думаете, что я буду настолько очарован Диконом Спиром, что буду готов поселиться с ним на улице потерянных людей, или, если это не подойдет, увезти его в Грамерси-парк, где он будет предметом восхищения всего Нью-Йорка и Бруклина в придачу. Ну, чувак, если бы меня так легко удовлетворили, я бы не был сегодня в том положении, чтобы ты оказал мне честь этим предложением. Мне нелегко подойти, поэтому я советую вам обратить свое внимание на кого-нибудь, кто гораздо больше хочет жениться, чем я. Но" - и здесь я позволил проявиться некоторым своим настоящим чувствам - "если вы дорожите собственной репутацией или счастьем леди, которую вы собираетесь склонить к союзу с вами, не заходите слишком далеко в супружеских отношениях, пока не рассеется тайна, которая окутывает ужасом Переулок потерянных людей. Если бы вы были честным человеком, вы бы никого не просили делиться вашим состоянием, пока на вашей репутации лежит малейшее сомнение."


"Моя репутация?" Он заметно вздрогнул при этих словах. "Мадам, будьте осторожны. Я восхищаюсь вами, но ...


"Без обид", - сказал я. "Для постороннего человека я был, возможно, излишне откровенен. Я только имею в виду, что любой, кто живет в этом переулке, должен чувствовать себя более или менее окутанным тенью, которая лежит на нем. Когда это пройдет, каждый из вас снова почувствует себя мужчиной. Судя по признакам, которые можно увидеть сегодня на дорожке, это время может быть недалеким. Мать Джейн - вероятный источник волнующих нас тайн. Она знает ровно столько, чтобы не иметь должного представления о ценности человеческой жизни ".


Реплика Дикона последовала мгновенно. "Мадам, - сказал он, щелкнув пальцами, - меня не так уж сильно интересует то, что происходит там, внизу. Если на этом переулке были убиты люди (во что я не верю), старая матушка Джейн к этому не приложила руки. Мое мнение таково - и вы можете ценить это или нет, как вам угодно, - то, что здешние люди называют преступлениями, - это множество совпадений, которые когда-нибудь получат должное объяснение. Каждый, кто исчез в этих окрестностях, исчез естественным образом. Никто не был убит. Это моя теория, и вы убедитесь, что она верна. По этому вопросу я потратил больше, чем немного размышлений."


Я был разгневан. Я также был ошеломлен его дерзостью. Неужели он думал, что я та женщина, которую можно обмануть подобной чушью? Но я плотно сжал губы, чтобы не сказать что-нибудь, и он, не находя это приятным, поскольку сам не был собеседником, выпрямился с напыщенно выраженной надеждой, что увидит меня снова после того, как его репутация будет очищена, когда его внимание, как и мое, было отвлечено, увидев, как сутулая фигура Уильяма появляется в дверях сарая и медленно направляется к нам.


Дикон мгновенно забыл обо мне, увлекшись приближением Уильяма, которое было настолько медленным, что мучило нас обоих.


Когда он был на расстоянии разговора, Дикон Спир направился к нему.


"Ну вот!" - воскликнул он. " Можно подумать, что вы вернулись на дюжину лет назад и снова грабите курятники вашего соседа. Были на сене, а?" добавил он, наклоняясь вперед и отрывая пару клочков от одежды моего спутника. "Ну, и что ты там нашел?"


Дрожа от страха перед тем, что может ответить этот неотесанный человек, я положил руку на поручень коляски и с тревогой пополз к своему месту. Уильям выступил вперед и отвязал лошадь, прежде чем заговорить. Затем с ухмылкой он нырнул в карман и, медленно сказав: "Я нашел это", извлек на свет маленький хлыст для верховой езды, который, как мы оба узнали, он часто носил с собой. "Вчера я швырнул его в сено в одном из приступов смеха, так что просто подумал, что принесу его сегодня. Ты знаешь, Дикон, что я не в первый раз забираюсь на эти стропила, как ты любезно намекнул."


Дикон, явно застигнутый врасплох, окинул молодого парня хитрым взглядом, в котором я увидел нечто более серьезное, чем простое подозрение.


"И это все?" начал он, но, очевидно, подумал, что лучше не заканчивать, в то время как Уильям с беспечностью, которая удивила меня, по ошибке отвел его взгляд и, запрыгнув в коляску рядом со мной, завел лошадь и медленно поехал прочь.


"Та-та-та, Дикон", - крикнул он в ответ, - "если хочешь посмотреть на забаву, подойди к нашему концу переулка; здесь очень мало интересного". И так, со смехом, закончилось интервью, которое, учитывая все обстоятельства, было самым захватывающим, а также самым унизительным, в котором я когда-либо принимал участие.


"Уильям", - начала я, но остановилась. Два голубя, за вылетом которых я наблюдал некоторое время назад, возвращались, и, пока я говорил, вспорхнули к упомянутому выше окну, где они приземлились и начали подбирать крошки, которые, как я видел, были для них разбросаны. "Смотри!" - Внезапно воскликнула я, указывая на них Уильяму. "Я ошибся, когда мне показалось, что я видел руку, роняющую крошки из того окна?"


Ответ был для него очень серьезным.


"Нет, - сказал он, - потому что я видел больше, чем руку, через лазейку, которую я проделал в сене. Я видел ногу мужчины, вытянутую, как будто он лежал на полу головой к окну. Я увидел это лишь мельком, но нога шевельнулась, когда я посмотрел на нее, и поэтому я знаю, что кто-то прячется в этом маленьком уголке под крышей. Теперь это не кто-то из лейн, потому что я знаю, где каждый из нас находится или должен быть в этот благословенный момент; и это не детектив, потому что я услышал звук, похожий на тяжелое рыдание, когда я скорчился там. Тогда кто это? Глупый Руфус, говорю я; и если бы все это сено было поднято, мы увидели бы зрелища, которые заставили бы нас устыдиться извинений, которые мы только что произнесли перед старым пройдохой ".


"Я хочу попасть домой", - сказал я. "Езжай быстро! Твоим сестрам следовало бы это знать ".


"Девочки?" он плакал. "Да, это будет триумф над ними. Они никогда бы не поверили, что у меня есть хоть капля здравого смысла. Но мы им покажем, действительно ли Уильям Ноллис дурак ".


Теперь мы были недалеко от гостеприимных ворот мистера Трома. Учитывая волнения, вызванные моим последним интервью, было облегчением наблюдать, как добродушный владелец этого прекрасного места бродит среди своих лоз и проверяет состояние своих плодов, осторожно прикасаясь к ним то тут, то там. Услышав звук наших колес, он обернулся и, увидев, кто мы такие, вскинул руки в плохо сдерживаемом удовольствии и жизнерадостно двинулся вперед. Ничего не оставалось, как остановиться, поэтому мы остановились.


"Почему, Уильям! О, мисс Баттеруорт, какое удовольствие!" Таково было его дружелюбное приветствие. "Я думал, вы все заняты на своем конце улицы; но я вижу, вы только что приехали из города. У вас там было какое-то поручение, я полагаю?"


"Да", - проворчал Уильям, разглядывая сочную грушу, которую мистер Тром держал в руке.


Этот взгляд вызвал улыбку у этого джентльмена.


"Любуешься первыми плодами?" он наблюдал. "Что ж, это красивый экземпляр", - признал он, вручая его мне со свойственной ему грацией. "Я умоляю вас, возьмите это, мисс Баттеруорт. Вы выглядите усталым; простите, если я упомяну об этом ". (Он единственный человек, которого я знаю, кто замечает какие-либо признаки страдания или усталости с моей стороны.)


"Меня беспокоят тайны этого переулка", - осмелился заметить я. "Мне неприятно видеть, как уничтожают сад матушки Джейн".


"Ах!" - согласился он с явными признаками хорошего настроения. "это печальное зрелище. Я бы хотел, чтобы ее пощадили. Уильям, на дереве, с которого это взято, есть и другие груши. Прошу вас, привяжите лошадь и соберите дюжину или около того таких для ваших сестер. Они никогда не будут в лучшем состоянии для выщипывания, чем сегодня ".


Уильям, у которого рот и глаза наполнились слезами при виде вкусного фрукта, с готовностью подчинился этому приглашению, в то время как я, скорее пораженная, чем довольная, - или, скорее, настолько же пораженная, насколько и довольная, - перспективой кратковременного тет-а-тет с нашим приятным соседом, сидела, неловко разглядывая сочный фрукт в своей руке, и жалела, что не была на десять лет моложе, чтобы румянец, который я почувствовала, медленно проходил по моим щекам. украдкой поглаживая меня по щеке, это могло бы показаться более подходящим случаю.


Но мистер Тром, похоже, не разделял моего желания. Очевидно, он был так доволен мной, что поначалу ему было трудно говорить, а когда он заговорил - Но тут! тут! я уверен, у вас нет желания выслушивать подобные откровения. Выражения восхищения джентльмена средних лет леди средних лет могут отдавать романтикой для нее, но вряд ли для остального мира, поэтому я пропущу этот разговор мимо ушей, признав лишь, что он закончился вопросом, на который я почувствовал себя обязанным ответить неохотным "Нет".


Мистер Тром только оправился от разочарования, вызванного этим, когда Уильям вернулся с полными руками и карманами.


"А!" - хихикнул этот неуклюжий негодяй, подозрительно взглянув на наши опущенные лица, - "воспользовался возможностью, а?"


Мистер Тром, прислонившийся спиной к своему старому бордюру, впервые взглянул на своего молодого соседа с гневом. Но это исчезло почти так же быстро, как и появилось, и он ограничился низким поклоном, в котором я прочел настоящую скорбь.


Это было слишком для меня, и я уже собирался открыть рот, чтобы произнести пару добрых фраз, когда над нашими головами раздалось трепыхание, и два голубя, за полетом которых я не раз наблюдал в течение последнего часа, слетели вниз и уселись на руку и плечи мистера Трома.


"О!" - Воскликнула я, внезапно съежившись, что сама с трудом понимала. И хотя я постарался скрыть восклицание настолько быстрым прощанием, насколько позволяло мое внутреннее волнение, это зрелище и непроизвольное восклицание, которое я издал, были всем, что я видел или слышал во время нашей поспешной поездки домой.


XXXVII Я УДИВЛЯЮ мистера ГРАЙСА, И ОН УДИВЛЯЕТ МЕНЯ


Но когда мы приблизились к группе любопытных людей, которые теперь заполнили всю дорогу перед коттеджем матушки Джейн, я вырвалась из кошмара, в который повергло меня это последнее открытие, и, повернувшись к Уильяму, сказала с решительным видом:


"Вы и ваши сестры не едины во мнениях относительно этих исчезновений. Вы приписываете их Дикону Спир, но они - кому они их приписывают?"


"Я не думаю, что нужна женщина с вашим умом, чтобы ответить на этот вопрос".


Выговор был заслуженным. У меня был ум, но я отказывалась им пользоваться; моя слепая привязанность к человеку приятной внешности и притягательного обращения помешала мне хладнокровно проявить свои обычные суждения, благодаря случаю и доверию, которое оказал мне мистер Грайс. Решив, что это должно закончиться, не важно, какой ценой для моих чувств, я тихо сказал:


"Вы намекаете на мистера Трома".


"Это название", - небрежно согласился он. "Девочки, знаете ли, позволяют своим предрассудкам унести их с собой. Старая обида ...


"Да", - осторожно вставил я. "он преследовал твою мать, и поэтому они думают, что он способен на любое злодеяние".


Рычание, которое издал Уильям, не было выражением несогласия.


"Но меня не волнует, что они думают", - сказал он, глядя на груду фруктов, которая лежала между нами. "Я друг Трома и не верю ни единому слову, которое они намекают на него. Что, если бы ему не понравилось то, что сделала моя мать! Нам это тоже не понравилось, и ...


"Уильям, - спокойно заметила я, - если бы твои сестры знали, что Глупого Руфуса нашли в сарае дикона Спира, они бы больше не поступали так несправедливо по отношению к мистеру Трому".


"Нет; это успокоило бы их; это дало бы мне триумф, который длился бы еще долго после того, как с этим делом было покончено".


"Очень хорошо, тогда, - сказал я, - я собираюсь добиться этого триумфа. Я собираюсь немедленно рассказать мистеру Грайсу о том, что мы обнаружили в амбаре Дикона Спира."


И, не дожидаясь его "ах, да" или "нет", я выпрыгнул из коляски и направился к детективу.


Его прием был несколько неожиданным. "Ах, свежие новости!" - воскликнул он. "Я вижу это в твоих глазах. На что вы случайно наткнулись, мадам, во время вашей бескорыстной поездки в город?"


Я думал, что избавился от всякого выражения на своем лице и что мои слова вызовут определенное удивление. Но бесполезно пытаться удивить мистера Грайса.


"Вы читаете меня как книгу", - сказал я. "У меня есть кое-что добавить к ситуации. Мистер Грайс, я только что пришел с другого конца переулка, где я нашел ключ, который может сократить напряженность этого утомительного дня и, возможно, спасти Люсетту от мучительной задачи, которую она взяла на себя в наших интересах. Кольцо мистера Читтендена...


Я сделал паузу, чтобы услышать ободряющее восклицание, которое он привык произносить в таких случаях, и пока я делал паузу, приготовился к своему обычному триумфу. Он не подвел меня в восклицании, и я не пропустил свой ожидаемый триумф.


"Не был найден матерью Джейн и даже не доставлен ей каким-либо обычным способом или каким-либо обычным посыльным. Это пришло к ней на шее голубя, голубя, которого вы найдете мертвым среди кустов во дворе Ноллис".


Он был поражен. Он сдержался, но был явно поражен. Его восклицания доказали это.


"Мадам! Мисс Баттеруорт! Это кольцо - кольцо мистера Читтендена, чье присутствие в ее хижине мы сочли доказательством вины, было принесено ей одним из ее голубей?"


"Так она мне сказала. Я вызвал ее ярость, показав ей пустую оболочку, в которой это было спрятано. В ярости из-за его потери она раскрыла факт, о котором я только что упомянул. Это любопытная история, сэр, и я немного горжусь тем, что ее обнаружил ".


"Любопытно? Это более чем любопытно; это причудливо, и я могу с уверенностью предсказать, что это будет один из самых замечательных фактов, которые когда-либо украшали анналы полиции. Мадам, когда я говорю, что завидую вам за честь его открытия, вы оцените мою оценку этого - и себя. Но когда вы узнали об этом и какое объяснение вы можете дать присутствию этого кольца на шее голубя?"


"Сэр, на ваш первый вопрос мне нужно только ответить, что я был здесь около двух часов назад, а на второй - что все указывает на тот факт, что кольцо было прикреплено к птице самой жертвой в качестве просьбы о помощи тому, кому посчастливится его найти. К несчастью, он попал не в те руки. Это несчастье, которое часто выпадает на долю заключенных ".


"Заключенные?"


"Да. Можете ли вы представить себе человека, запертого в недоступном месте, делающего подобную попытку общения со своими собратьями?"


"Но в каком недоступном месте мы находимся ..."


"Подожди", - сказал я. "Ты был в амбаре Дикона Спира".


"Конечно, много раз". Но ответ, каким бы бойким он ни был, вызвал шок. Я начал набираться смелости.


"Что ж, - сказал я, - в этом сарае есть тайник, в который, смею заявить, вы не проникали".


"Вы так думаете, мадам?"


"Небольшой чердак под самым карнизом, попасть на который можно, только перелезая через стропила. Разве дикон Спир не говорил вам, что такое место существует?"


"Нет, но ..."


"Тогда Уильям?" Я неумолимо преследовал. "Он говорит, что указал вам на такое место, а вы отмахнулись от него как от недоступного и не стоящего поисков".


"Уильям - это ... мадам, прошу прощения, но Уильяму хватает ума только на то, чтобы создавать проблемы".


"Но там есть такое место", - настаивал я. " и, более того, в нем сейчас кто-то спрятан. Я сам его видел ".


"Вы видели его?"


"Увидел часть его; короче говоря, увидел его руку. Он был занят тем, что разбрасывал крошки для голубей."


"Это не похоже на голодную смерть", - улыбнулся мистер Грайс с первым намеком на сарказм, который он позволил себе использовать в этом интервью.


"Нет, - сказал я, - но, возможно, еще не пришло время наказывать Глупого Руфуса. Он пробыл там всего несколько дней, и - Ну, что я сейчас сказал?"


"Ничего, мэм, ничего. Но что заставило вас подумать, что рука, которую вы видели, принадлежала Глупышке Руфусу?"


"Потому что он был последним человеком, исчезнувшим с этого переулка. Последнее - о чем я говорю? Он был не последним. Любовник Люсетты был последним. Мистер Грайс, могла ли эта рука принадлежать мистеру Острандеру?"


Я был чрезвычайно взволнован; настолько, что мистер Грайс сделал мне предупреждающий жест.


"Тише!" - прошептал он. " ты привлекаешь внимание. Эта рука была рукой мистера Острандера; и причина, по которой я не принял предложение Уильяма Ноуллиса обыскать сарай-мансарду Дикона, заключалась в том, что я знал, что он был выбран в качестве убежища этим пропавшим любовником Люсетты ".


XXXVIII НЕСКОЛЬКО СЛОВ


Никогда еще более острые и противоречивые эмоции не пробуждались в моей груди, чем от этих простых слов. Но, понимая необходимость скрывать свои чувства от окружающих, я ничем не выдал своего удивления, а скорее повернул к человеку, который стал причиной этого, более каменное лицо, чем обычно.


"Убежище?" Я повторил. "Значит, он там по своей собственной воле - или по вашей?" - Саркастически добавила я, не будучи в состоянии полностью подавить этот упрек, вспомнив обман, которому подверглась Люсетта.


"Мистер Острандер, мадам, провел неделю с Диконом Спиром - вы знаете, они старые друзья. То, что он должен провести это время тихо и, в некоторой степени, скрываясь, было таким же его планом, как и моим. Поскольку, хотя он и считал невозможным оставить Люсетту в том сомнительном положении, в котором она и ее семья находятся в настоящее время, он не хотел усугублять ее страдания мыслью, что тем самым подвергает опасности положение, от которого зависели все его надежды на будущее продвижение. Он предпочитал наблюдать и выжидать в тайне, видя это, я сделал все, что мог, чтобы удовлетворить его желания. Обычно он жил с семьей, но когда начались поиски, я предложил ему удалиться в то орлиное гнездо за сеном, где вы были достаточно проницательны, чтобы обнаружить его сегодня.


"Не пытайтесь мне льстить", - запротестовал я. "Они не заставят меня забыть, что со мной обошлись несправедливо. И Люсетта - о! могу я не говорить Люсетте ...


"И испортить всю нашу перспективу разгадки этой тайны? Нет, мадам, вы не можете говорить Люсетте. Когда Судьба сунула нам в руки такую карту, какую я разыграл сегодня с этой телеграммой, мы бы бросили вызов Провидению, если бы не воспользовались ею. Отчаяние Люсетты придает ей смелости; от этой смелости зависит, сможем ли мы обнаружить и привлечь к ответственности великого преступника ".


Я почувствовал, что бледнею; возможно, именно по этой причине я принял еще более суровый вид и спокойно сказал:


"Если мистер Острандер скрывается у Дикона, и вы доверяете ему и его хозяину, то единственный человек, которого вы можете мысленно обозначить этим ужасным титулом, должен быть мистер Тром".


Возможно, я надеялся, что он отшатнется от этого или даст какие-то другие доказательства своего изумления предположением, которое мне показалось абсурдным. Но он этого не сделал, и я увидел, с какими чувствами можно себе представить, что это заключение, которое было наполовину бравадой для меня, было принято им достаточно долго, чтобы за его высказыванием не последовало никаких эмоций.


"О!" Я воскликнул: "Как вы можете совмещать такое подозрение с отношением, которое вы всегда сохраняли к мистеру Трому?"


"Мадам, - сказал он, - не критикуйте мое отношение, не принимая во внимание существующие обстоятельства. Они, несомненно, в пользу мистера Трома ".


"Я рад слышать, что вы так говорите, - сказал я, - Я рад слышать, что вы так говорите. Да ведь вы вообще пришли в X. именно в ответ на его призыв."


В улыбке мистера Грайса сквозил упрек, который, я не мог не признать, я вполне заслужил. Неужели он проводил вечер за вечером в моем доме, развлекая меня рассказами об уловках и многочисленных несоответствиях преступников, чтобы теперь выслушивать такое ребяческое опровержение вроде этого? Но, кроме этой улыбки, он ничего не сказал; напротив, он продолжал, как будто я вообще ничего не говорила.


"Но внешность, - заявил он, - не устоит перед проницательностью такой девушки, как Люсетта. Она признала мужчину виновным, и мы дадим ей возможность доказать правильность своего инстинкта ".


"Но в доме мистера Трома был произведен обыск, и вы ничего не нашли - ничего", - слабо возразила я.


"Именно по этой причине мы вынуждены полагаться в своих суждениях на интуицию Люсетты", - последовал его быстрый ответ. И, улыбнувшись мне с самым любезным видом, он любезно добавил: "Мисс Баттеруорт - женщина со слишком сильным характером, чтобы не перенести это событие со всем присущим ей самообладанием". И с этим последним предложением, я был еще слишком подавлен, чтобы возмущаться, он отправил меня на целый день беспрецедентного напряжения и множества противоречивых эмоций.


XXXIX Под БАГРОВЫМ НЕБОМ


Когда в ходе событий течение моих мыслей подвергается решительной проверке и я оказываюсь вынужденным изменить прежние выводы или привыкнуть к новым идеям и свежей точке зрения, я делаю это, как и все остальное, решительно и с полным пренебрежением к моим собственным предыдущим пристрастиям. Еще до того, как день благополучно закончился, я был готов к любым откровениям, которые могли последовать за планируемым поступком Люсетты, просто сохраняя смутную надежду, что мое суждение все же окажется выше ее инстинкта.


В пять часов диггеры начали расходиться по домам. Под землей в саду матушки Джейн ничего не было найдено, и возбуждение от поисков, которое воодушевляло их в начале дня, уступило место глухому негодованию, направленному главным образом на семью Ноллис, если можно судить о чувствах этих людей по тяжелым хмурым взглядам и многозначительным жестам, с которыми они проходили мимо наших сломанных ворот.


К шести ушел последний человек, освободив мистера Грайса для предстоящей ему работы.


Задолго до этого я удалился в свою комнату, где с лихорадочным нетерпением, совершенно новым для меня, ждал назначенного Люсеттой часа. Поскольку никто из нас не мог есть, стол к ужину не был накрыт, и хотя у меня не было возможности узнать, что нас ожидало, мрачная тишина и угнетение, воцарившиеся во всем доме, казались предзнаменованием, отнюдь не обнадеживающим.


Внезапно я услышал стук в мою дверь. Поспешно поднявшись, я открыла его. Лорин стояла передо мной с приоткрытыми губами и ужасом во всем ее облике.


"Идем!" - крикнула она. "Подойди и посмотри, что я нашел в комнате Люсетты".


"Значит, она ушла?" Я плакала.


"Да, она ушла, но приходите и посмотрите, что она оставила после себя".


Поспешив за Лорин, которая к этому времени прошла половину коридора, я вскоре оказалась на пороге комнаты, которая, как я знала, принадлежала Люсетте.


"Она взяла с меня обещание", - воскликнула Лорин, останавливаясь, чтобы оглянуться на меня, "что я отпущу ее одну и что я не выеду на шоссе раньше, чем через час после ее отъезда. Но с этими доказательствами степени ее страха перед нами, как мы можем оставаться в этом доме?" И, подтащив меня к столу, она показала мне лежащие на нем сложенную бумагу и два письма. Сложенный листок был завещанием Люсетты, и письма были адресованы отдельно Лорин и мне с предписанием не читать их, пока ее не будет шесть часов.


"Она приготовилась к смерти!" - Воскликнула я, потрясенная до глубины души, но решительно скрывающая это. "Но вам не нужно бояться ничего подобного. Разве ее не сопровождает мистер Грайс?"


"Я не знаю; я так не думаю. Как она могла выполнить свою задачу, если не в одиночку? Мисс Баттеруорт, мисс Баттеруорт, она пошла навстречу мистеру Трому, преследователю нашей матери и врагу всей нашей жизни, думая, надеясь, веря, что, поступая так, она пробудит его преступные инстинкты, если они у него есть, и таким образом приведет к раскрытию его преступлений и средств, с помощью которых он мог так долго их совершать незамеченным. Это благородно, это героично, это похоже на мученичество, но -о! Мисс Баттеруорт, я никогда прежде за всю свою жизнь не нарушал ни одного обещания, данного кому-либо, но я собираюсь нарушить то, которое дал ей. Давайте полетим за ней! У нее есть память ее возлюбленного, но у меня нет ничего во всем мире, кроме нее."


Я немедленно развернулся и поспешил вниз по лестнице в состоянии унижения, которое должно было послужить достаточным возмещением за любое проявление высокомерия, которому я, возможно, позволял себя в более удачливые моменты.


Лорин последовала за мной, и когда мы были в нижнем холле, она посмотрела на меня и сказала:


"Я обещал не выезжать на шоссе. Вы бы побоялись следовать за мной другой дорогой - секретной дорогой, - заросшей чертополохом и кустами ежевики, которые не подстригались годами?"


Я подумала о своих тонких туфлях, моем аккуратном шелковом платье, но только для того, чтобы забыть о них в следующий момент.


"Я пойду куда угодно", - сказал я.


Но Лорин уже слишком опередила меня, чтобы ответить. Она была молодой и гибкой и добралась до кухни раньше, чем я прошел мимо Цветочной гостиной. Но когда мы умчались из дома, я обнаружил, что мой прогресс должен был быть таким же быстрым, как и у нее, потому что ее волнение было для нее помехой, в то время как волнение всегда пробуждает мои силы и обостряет мой ум и мои суждения.


Наш путь лежал мимо конюшен, из которых я каждую минуту ожидал увидеть, как выскочат две или три собаки. Но Уильям, которого предусмотрительно отослали с дороги еще днем, забрал с собой Сарацина и, возможно, остальных, так что наше прохождение никого не потревожило, даже нас самих. В следующий момент мы оказались на поле из колючек, через которое мы оба продирались, пока не попали в нечто вроде болота. Дела шли плохо, но мы продолжали, неуклонно продвигаясь к дальнему забору, за которым поднимались симметричные линии фруктового сада - мистер Фруктовый сад Трома, в котором росли те приятные фрукты, которые -Бах! смогу ли я когда-нибудь избавиться от их вкуса во рту!


У крошечных ворот, увитых виноградными лозами, Лорин остановилась.


"Я не верю, что это было открыто в течение многих лет, но это должно быть открыто сейчас". И, навалившись на него всем своим весом, она прорвала его и, велев мне проходить, поспешила за мной по свисающим ветвям и, не говоря ни слова, направилась к извилистой тропинке, которую мы теперь отчетливо видели на краю сада перед нами.


"О!" - воскликнула Лорин, остановившись на мгновение, чтобы перевести дыхание. "Я не знаю, чего я боюсь и к чему приведут нас наши шаги. Я знаю только, что должен искать Люсетту, пока не найду ее. Если там, где она, есть опасность, я должен разделить ее. Вы можете отдохнуть здесь или пройти дальше."


Я пошел дальше.


Внезапно мы оба вздрогнули: из-за живой изгороди, которая тянулась параллельно забору, окружавшему дом мистера Трома, выскочил мужчина.


"Тишина!" - прошептал он, приложив палец к губам. "Если вы ищете мисс Ноуллис", - добавил он, увидев, что мы оба ошеломленно замолчали, - "она на лужайке за домом, разговаривает с мистером Тромом. Если вы подойдете сюда, вы сможете увидеть ее. Ей ничего не угрожает, но если бы это было так, мистер Грайс в первом ряду деревьев сзади, и звонок от меня ...


Это заставило меня вспомнить о своем свистке. Он все еще был у меня на шее, но моя рука, инстинктивно потянувшаяся к нему, снова опустилась в необычайном волнении, когда я осознал ситуацию и сравнил ее с тем утром, когда, ослепленный эгоизмом и глупым предубеждением в пользу этого человека, я съел его фрукт и выслушал его возмутительные обращения.


"Идем!" - позвала Лорин, к счастью, слишком поглощенная собственными эмоциями, чтобы заметить мои. "Давайте подойдем ближе. Если мистер Тром и есть тот злой человек, которого мы боимся, то неизвестно, какие средства он использует, чтобы избавиться от своих жертв. В его доме ничего нельзя было найти, но кто знает, где может таиться опасность, и что, возможно, она не рядом с ней сейчас? Очевидно, она пришла, чтобы отважиться на это, предложить себя в качестве мученицы, чтобы мы могли знать ...


"Тише!" - Прошептала я, контролируя свои собственные страхи, вызванные против моей воли этим проявлением ужаса в этой обычно самой спокойной натуре. "Никакая опасность не может угрожать ей там, где они находятся, если только он не обычный убийца и не носит пистолет ..."


"Никакого пистолета", - пробормотал мужчина, который снова подобрался к нам. "Пистолеты производят шум. Он не воспользуется пистолетом ".


"Боже милостивый!" Прошептала я. "Вы не разделяете опасения ее сестры, что в сердце этого человека желание убить Люсетту?"


"Пятеро сильных мужчин исчезли где-то здесь", - сказал парень, не сводя глаз с пары перед нами. "Почему не одна слабая девушка?"


С криком Лорин бросилась вперед. "Беги!" - прошептала она. "Беги!"


Но как только это слово слетело с ее губ, в полосе деревьев, где, как нам сказали, скрывался мистер Грайс, произошло легкое движение, и мы увидели, как он на мгновение показался в поле зрения, предостерегающе приложив палец, как у его человека, к губам. Лорин задрожала и отшатнулась, заметив это, мужчина рядом с нами указал на изгородь и тихо прошептал:


"Между ним и забором как раз есть место, чтобы человек мог пройти боком. Если вы и эта леди хотите приблизиться к мисс Ноуллис, вы можете пойти по этому пути. Но мистер Грайс ожидает, что вы будете вести себя очень тихо. Перед тем, как прийти в это место, юная леди недвусмысленно заявила, что ничего не сможет предпринять, если по какой-либо причине мистер Тром заподозрит, что они не одни."


"Мы будем вести себя тихо", - заверила я его, стремясь спрятать свое лицо, которое, как я чувствовала, подергивалось при каждом упоминании имени мистера Трома. Лорин уже была за изгородью.


Вечер был одним из тех, которые созданы для мира. Солнце, окрасившееся в багровый цвет, оставило отблеск на ветвях леса, который еще не погрузился в серые сумерки. Лужайка, по которой мы огибали, не утратила мягкого блеска, придававшего ей искристость, а кусты мальв разных оттенков, великолепие которых контрастировало с аккуратной желтизной мирных дверных косяков, ничуть не потускнели в своем великолепии, сравнимом с блеском заходящего солнца. Но хотя я все это видел, это больше не казалось мне желанным. Люсетта и судьба Люсетты, тайна и невозможность ее объяснения здесь, среди дерна и цветов, заполнили все мои мысли и заставили меня забыть о моей собственной тайной причине стыда и унижения.


Лорин, которая пробиралась до тех пор, пока не присела на корточки почти напротив того места, где стояла ее сестра, дернула меня за платье, когда я приблизилась к ней, и, указывая на изгородь, которая подступала так близко, что почти касалась наших лиц, казалось, предлагала мне заглянуть сквозь нее. В поисках места, где было небольшое отверстие, я обратил на это внимание и немедленно отступил.


"Они приближаются к воротам", - я подал знак Лорин, после чего она подкралась на несколько шагов, но так незаметно, что при всей моей бдительности я не услышал, как хрустнула ветка. Я пытался подражать ей, но не с таким успехом, как мог бы пожелать. Чувство ужаса, внезапно охватившее меня, сверхъестественный страх перед чем-то, чего я не мог видеть, но что я чувствовал, впервые охватило меня и сделало багровое небо и широкую полосу бархатистого дерна с тенями, играющими на нем от качающихся верхушек деревьев и гроздей олеандров, более волнующими и устрашающими для меня, чем полутемные залы дома с привидениями семьи Ноллис в тот полуночный час, когда я увидел, как тело выносят для погребения среди беды и тишина, и тайна настолько велика, что устрашила бы большинство духов на всю оставшуюся жизнь.


Сама прелесть сцены превращала ее в ужас. Никогда у меня не было таких ощущений, никогда я так глубоко не ощущал силу невидимого, и все же казалось настолько невероятным, что здесь могло произойти что-либо, что объяснило бы полное исчезновение нескольких человек в разное время, без следа от их судьбы, оставленного глазу, что я мог сравнить свое состояние с кошмаром, где видения занимают место реальности и часто подавляют их.


Я слишком близко прижался к изгороди, борясь с этими чувствами, и звук, который я издал, поразил меня как отчетливый, если не сказать тревожный; но верхушки деревьев шелестели над головой, и, в то время как Люсетта, возможно, услышала, как хрустнули ветки изгороди, ее спутник не подал виду, что сделал это. Мы могли различать, что они говорили сейчас, и, осознав это, мы перестали двигаться и сосредоточили все свое внимание на слушании. Говорил мистер Тром. Я с трудом мог поверить, что это его голос, настолько изменился его тон, и я не мог разглядеть в его чертах, искаженных всеми порочными страстями, некогда спокойное и достойное выражение лица, которое так недавно навязывалось мне.


"Люсетта, моя маленькая Люсетта, - говорил он, - итак, она пришла повидаться со мной, пришла, чтобы подразнить меня потерей своего возлюбленного, которого, по ее словам, я отнял у нее почти на ее глазах! Я грабю ее! Как я могу лишить ее или кого-либо другого человека, у которого голос и рука сильнее моих? Волшебник ли я, чтобы превратить его тело в пар? Но можете ли вы найти это в моем доме или на моей лужайке? Ты дура, Люсетта; как и все эти мужчины здесь, дураки! Это в твоем доме ...


"Тише!" - закричала она, и ее хрупкая фигурка вытянулась, пока мы не забыли, что перед нами слабенькая Люсетта. "Больше никаких обвинений в наш адрес. Теперь их должны ожидать именно вы. Мистер Тром, ваши злодеяния раскрыты. Завтра полиция будет здесь по-настоящему. Они всего лишь играли с тобой, когда были здесь раньше ".


"Ты ребенок!" он ахнул, стараясь, однако, скрыть все признаки шока и ужаса. "Почему, кому это позвонили в полицию и заставили их работать на улице потерянного человека? Разве я не...


"Да, чтобы они не подозревали вас, и, возможно, чтобы они могли подозревать нас. Но это было бесполезно, Обадия Тром. Дети Алтеи Ноллис долго страдали, но предел их терпения был достигнут. Когда ты поднял руку на моего возлюбленного, ты пробудил во мне дух, который не может удовлетворить ничто, кроме твоего собственного уничтожения. Где он, мистер Тром? и где Глупый Руфус и все остальные, которые исчезли между домом Дикона Спира и маленьким домом калек на большой дороге? Они задавали мне этот вопрос, но если кто-нибудь в Переулке Потерянных людей и может ответить, то это ты, преследователь моей матери и клеветник на нас самих, которого я здесь осуждаю перед лицом этих небес, где правит Бог, и этой земли, где живет человек, чтобы оскорблять и осуждать ".


И тогда я увидел, что инстинкт этой девушки совершил то, чего не смогли сделать наши объединенные проницательность и мастерство. Старик - теперь он действительно казался стариком - съежился, и морщины прорезали его лицо, пока оно не стало демонически уродливым.


"Ты, гадюка!" - взвизгнул он. "Как ты смеешь обвинять меня в преступлении - ты, чья мать умерла бы в тюрьме, если бы не мое терпение?" Вы когда-нибудь видели, чтобы я наступал ногой на червяка? Посмотрите на мои фрукты и цветы, посмотрите на мой дом, без единого пятнышка, которое могло бы омрачить его чистоту и пристойность. Может ли человек, который любит все это, смириться с уничтожением мужчины, не говоря уже о глупом, зевающем мальчишке? Люсетта, ты сошла с ума!"


"Сумасшедший или вменяемый, мое обвинение возымеет свои результаты, мистер Тром. Я слишком глубоко верю в вашу вину, чтобы не заставить других сделать то же самое ".


"Ах, - сказал он, - значит, вы еще этого не сделали? Вы верите в то и это, но вы никому не сказали о своих подозрениях?"


"Нет", - спокойно ответила она, хотя ее лицо побледнело до восковой бесцветности, "Я еще не сказала, что я о тебе думаю".


О, какая хитрость прокралась в его лицо!


"Она не сказала. О, маленькая Люсетта, мудрая, осторожная маленькая Люсетта!"


"Но я сделаю это", - воскликнула она, встретив его взгляд с мужеством и постоянством мученицы, - "хотя я навлекаю на себя разрушение. Я разоблачу вас и сделаю это до того, как на нас опустится ночь. У меня есть возлюбленный, за которого нужно отомстить, брат, которого нужно защищать. Кроме того, земля должна быть избавлена от такого монстра, как ты ".


"Такое чудовище, как я? Что ж, моя красавица", - его голос внезапно стал вкрадчивым, на лице отразились смешанные страсти, - "Это мы еще посмотрим. Подойди еще на шаг ближе, Люсетта. Я хочу увидеть, действительно ли ты та маленькая девочка, которую я качал на коленях ".


Теперь они были рядом с воротами. Все это время они переезжали. Его рука лежала на краю старого колодца. Его лицо, повернутое так, что на нем полностью отражались лучи заходящего солнца, склонилось к девушке, оказывая на нее завораживающее влияние. Она сделала шаг, о котором он просил, и, прежде чем мы успели крикнуть "Осторожно!"мы увидели, как он внезапным быстрым движением наклонился вперед, а затем снова выпрямился, в то время как ее фигура, которая всего мгновение назад стояла там во всей своей хрупкой и вдохновенной красоте, пошатнулась, как будто земля прогнулась под ней, и в следующий момент исчезла из нашего потрясенного вида, поглощенная какой-то ужасной пещерой, которая на мгновение разверзлась на гладко подстриженной лужайке перед нами, а затем снова исчезла из виду, как будто ее никогда и не было.


Визг моего свистка смешался с одновременным криком агонии Лорин. Мы услышали, как мистер Грайс бросился к нам сзади, но сами не могли пошевелиться, парализованные видом демонического восторга старика. Он прыгал взад-вперед по газону, выставив пальцы в красном свете заката.


"Шесть!" - взвизгнул он. "Шестеро! и место еще для двоих! О, какую веселую жизнь я веду! Цветы, фрукты и занятия любовью" (о, как я съежилась от этого!), "и время от времени немного такой приправы! Но где же моя прелестная Люсетта? Несомненно, она была здесь минуту назад. Как же тогда она могла исчезнуть так быстро? Я не вижу ее фигуры среди деревьев, на лужайке нет никаких следов ее присутствия, и если они обыщут дом сверху донизу и снизу доверху, они ничего от нее не найдут - нет, даже отпечатка ее шагов или аромата фиалок, которые она так часто носит заправленными в волосы."


Эти последние слова, произнесенные другим голосом, чем остальные, дали ключ ко всей ситуации. Даже когда мы все бросились вперед, чтобы спасти преданную девушку, мы увидели, что он был одним из тех маньяков, которые полностью контролируют себя и сходят за очень порядочных людей, за исключением момента триумфа; и, заметив выражение зловещего восторга на его лице, поняли, что половина его удовольствия и почти единственная награда за совершенные им ужасные преступления заключалась в тайне, окружающей его жертв, и полном иммунитете от подозрений, которым он до сих пор пользовался.


Тем временем мистер Грайс прицелился в негодяя из своего пистолета, а его человек, которому удалось добраться до места даже раньше, чем нам, поскольку нам мешала почти непроходимая изгородь, за которой мы притаились, попытался поднять покрытую травой крышку, которую мы могли смутно разглядеть там. Но это было невозможно, пока я с почти сверхчеловеческим самообладанием, учитывая чрезвычайный характер чрезвычайной ситуации, не нашел спрятанную в бордюре колодца пружину, которая приводила в действие смертоносный механизм. Вопль извивающегося существа, съежившегося под пистолетом детектива бессознательно руководил мной в его действиях, и в следующий момент мы увидели, как роковая крышка откинулась и обнажилось то, что казалось остатками второго колодца, давным-давно высохшего и заброшенного для другого.


Последовало спасение Люсетты. Поскольку она потеряла сознание при падении, она не сильно пострадала, и вскоре мы испытали величайшее наслаждение, увидев, как ее глаза открылись.


"Ах, - пробормотала она голосом, эхо которого пронзило каждое сердце, кроме сердца виновного негодяя, лежащего сейчас в наручниках на лужайке, - мне показалось, я видела Альберта! Он не был мертв, и я...


Но тут мистер Грайс, с видом одновременно раскаивающегося и в то же время странно торжествующего, вставил свое доброжелательное лицо между ней и ее плачущей сестрой и прошептал ей что-то на ухо, отчего ее бледные щеки залились румянцем. Поднявшись, она обвила руками его шею и позволила ему поднять ее. Когда он нес ее - где теперь был его ревматизм?- вдали от этих зловещих мест и вне досягаемости смешанного смеха и криков маньяка, ее лицо было само умиротворение. Но его - ну, у него был кабинет.


ОБЪЯСНЕНИЯ XL


Час, который мы все провели вместе поздно ночью в старом доме, не был похож ни на один час, который это место видело годами. Мистер Острандер, Люсетта, Лорин, Уильям, мистер Грайс и я, все были там, и в качестве особой милости Сарацину было позволено войти, чтобы ни одно лицо собравшихся там не омрачилось. Хотя это мелочь, я добавлю, что эта собака упорно лежала рядом со мной, не поддаваясь даже на уловки своего хозяина, чье веселье по этому поводу сохраняло ее добродушие до последнего прощания.


В доме было слишком мало свечей, чтобы сделать его светлым, но неземная красота Люсетты, покой в мягких глазах Лорин заставили нас забыть о мрачности нашего окружения и скудости развлечений, которые пыталась предложить нам Ханна. Это было обещание грядущей радости, и когда двое наших гостей ушли, я пожелал спокойной ночи девочкам в их мрачном верхнем холле с чувствами, которые нашли свое лучшее выражение в двух письмах, которые я поспешил написать, как только нашел убежище в своей собственной квартире. Я посвящу вас в свои тайны настолько, что позволю прочитать эти письма. Первые из них проходили так:


"Дорогая Олив:


"Делать других счастливыми - лучший способ забыть наши собственные несчастья. В этом доме должна состояться внезапная свадьба. Немедленно закажите для меня в магазинах, которые, как вы знаете, я имею привычку посещать, свадебное платье из изысканной белой тафты (я сделала это, чтобы не слишком мучительно вспоминать о свадебном платье, которое я помогла ей купить, и которое было, как вы, возможно, помните, из кремового атласа), с шифоновой отделкой и свадебную вуаль из тюля. Добавьте к этому платье, подходящее для путешествий по океану, и полдюжины костюмов, адаптированных к южному климату. Пусть все будет подходящим для хрупкой, но энергичной девушки, которая видела неприятности, но которая теперь будет счастлива, если немного внимания и денег смогут сделать ее такой. Не жалейте средств, но и не проявляйте расточительности, ибо она пугливая птичка, ее легко напугать. Размеры, которые вы найдете в приложении; также размеры другой молодой леди, ее сестры, которую также необходимо снабдить белым платьем, материал которого, однако, лучше всего креп.


"Все эти вещи должны быть здесь к вечеру среды, включая мое лучшее платье. В субботу вечером вы можете ожидать моего возвращения. Последнюю юную леди я приведу с собой, так что ваше нынешнее одиночество будет забыто в удовольствии принять приятную гостью. Искренне ваш,


"Амелия Баттерворт".


Второе письмо было более длинным и важным. Письмо было адресовано президенту компании, которая предложила отправить мистера Острандера в Южную Америку. В нем я рассказал достаточно об обстоятельствах, которые удерживали мистера Острандера в Х., чтобы заинтересовать его молодой парой лично, а затем я сказал ему, что если он простит мистеру Острандеру эту задержку и позволит ему отплыть со своей молодой невестой следующим пароходом, я сам возьмусь авансировать любые суммы, которые могли быть потеряны из-за этого изменения условий.


Тогда я не знал, что мистер Грайс уже уладил это дело с этим самым джентльменом.


На следующее утро мы все отправились на прогулку по аллее. (Я ничего не говорю о той ночи. Если я не хотел спать, или если у меня была какая-либо причина не чувствовать себя таким возвышенным духом, как окружающие меня молодые люди, то, конечно, нет причин, почему я должен останавливаться на этом с вами или даже извиняться за слабость, которую вы, я надеюсь, расцените как исключение, подчеркивающее мою обычную силу.)


Прогулка по этому переулку стала событием. Чувствовать себя свободно, прогуливаться среди его теней без страха, знать, что опасность была так локализована, что мы все чувствовали себя свободно, вдыхая осенний воздух и наслаждаясь красотами этого места, не думая об опасности, таящейся в его самых милых уголках и наиболее привлекательных укрытиях, придало этим коротким получасам особое наслаждение, метко выраженное Лорин, когда она сказала:


"Я никогда не знал, что это место такое красивое. Что ж, я думаю, что могу быть счастлива здесь и сейчас ". После чего Люсетта погрузилась в задумчивость, пока я не разбудил ее, сказав:


"Вот вам и конституционность, девочки. Теперь мы должны работать. Этот дом, каким вы его видите сейчас, должен быть подготовлен к свадьбе. Уильям, твоей задачей будет следить за тем, чтобы на этой территории был наведен как можно более хороший порядок за отведенное тебе короткое время. Я возьму на себя расходы, а Лорин...


Но Уильяму было что сказать в свое оправдание.


"Мисс Баттеруорт", - сказал он, - вы действительно хорошая женщина, как выяснил Сарацин, да и мы тоже, в эти последние несколько чумных дней. Но я тоже не такой уж плохой парень, и если мне нравится поступать по-своему, чего не могут делать другие люди, и если я иногда бываю резок с девушками из-за какой-то их чертовой ерунды, во мне тоже есть немного порядочности, и я обещаю исправить это положение, и тоже за свои деньги. Теперь, когда девять десятых нашего дохода не должны уходить за границу, у нас будет достаточно денег, чтобы позволить нам жить в респектабельном ведите себя еще раз в месте, где одна лошадь, если она достаточно хороша, обеспечит парню положение и заставит ему завидовать тех, кто по каким-то другим досадным причинам, возможно, считает себя призванным сражаться, стесняясь его. Я не жалею на несколько долларов за старое заведение, особенно потому, что собираюсь в нем жить и умереть; так что берегитесь, вы, три женщины, и работайте как можно оживленнее внутри старого лежбища, иначе гладкость снаружи вызовет у вас откровенный стыд, а это никогда не понравилось бы Лорин, да и, как я понимаю, мисс Баттеруорт тоже.


Мы были рады принять этот вызов, тем более что по количеству людей, которые, как мы теперь видели, стекались в переулок, было совершенно очевидно, что у нас больше не возникнет трудностей с получением любой помощи, которая может нам понадобиться для выполнения наших обязательств.


Тем временем мои мысли были не совсем сосредоточены на этих приятных планах в пользу Люсетты. В только что завершенном деле еще предстояло прояснить определенные моменты, и мне предстояло сделать признание, без которого я не смог бы предстать перед мистером Грайсом со всем тем непоколебимым самообладанием, которого, казалось, требовали наши своеобразные отношения.


Объяснения были первыми. Они были вызваны мистером Грайсом, с которым я познакомился утром в коттедже матушки Джейн. Эта старая карга была совершенно счастлива всю ночь, засыпая с монетой в руке и просыпаясь, чтобы снова пожирать ее своими жадными, но любящими глазами. Пока я попеременно наблюдал за ней и мистером Грайсом, который рукой руководил движениями мужчин, пришедших привести в порядок ее сад и снова придать ему презентабельный вид, детектив заговорил:


"Я полагаю, вам было трудно в свете этих новых открытий объяснить себе, каким образом у матери Джейн оказались эти безделушки из сумки разносчика, а также каким образом кольцо, которое, как вы вполне естественно подумали, должно было быть доверено голубю самим мистером Читтенденом, оказалось у него на шее, когда он улетал домой в день исчезновения мистера Читтендена. Мадам, мы думаем, что старая матушка Джейн, должно быть, сама выбралась из мешка разносчика, прежде чем его нашли в лесу за ее хижиной, а по поводу другого дела наше объяснение таково:


"Однажды молодой человек, снаряженный для путешествия, остановился выпить стакан воды у знаменитого колодца в саду мистера Трома, как раз в тот момент, когда голуби матушки Джейн подбирали зерно, разбросанное для них первым, вкусы которого не ограничиваются выращиванием фруктов и цветов, но распространяются и на бессловесных животных, к которым он неизменно добр. Молодой человек носил кольцо и, нервничая, теребил его, разговаривая с приятным пожилым джентльменом, который опускал для него ведро. Пока он возился с ним, земля ушла у него из-под ног, и когда дневной свет исчезнув над его головой, кольцо вылетело из его поднятой руки и лежало, единственный признак его теперь исчезнувшего существования, на изумрудной лужайке, которую он всего мгновение назад топтал своими ничего не подозревающими ногами. Он горел - этот рубин горел, как капля крови в траве, когда этот демон снова пришел в себя, и, будучи красноречивым доказательством преступления в глазах того, кто никогда не позволял ничему говорить против него в этих делах, он смотрел на него как на смертельно опасную вещь, направленную против него самого и от которой нужно избавиться немедленно и средствами, которые никоим образом не могли вернуть ему авторство.


"Голуби, крадущиеся поблизости, предложили его ненормально обостренному пониманию единственное решение, которое оставило бы его абсолютно лишенным страха. Он мог бы еще раз распахнуть крышку колодца и швырнуть его вслед за владельцем, но это означало последствия опыта, от которого он отшатнулся, его восторг заключался в мысли, что жертвы, которых он видел исчезающими на его глазах, были таким количеством обуз, которые были стерты с лица земли одним взмахом руки. Увидеть или услышать их снова было бы разрушительно для этого понятия. Он предпочел более тонкий способ и воспользовался особенностями старой матушки Джейн, поэтому он поймал одного из голубей (ему всегда удавалось заманивать птиц в свои руки), и, завязав кольцо на шее птицы травинкой, сорванной с шоссе, он позволил ему улететь, и таким образом избавился от безделушки, которая в глазах матушки Джейн, конечно, была прямым подарком с небес, через которые птица пролетела, прежде чем сесть на у ее порога."


"Замечательно!" - Воскликнула я, почти подавленная унижением, но сохранявшая мужественный вид. "Какая выдумка и какая дерзость! - выдумка и дерзость человека, совершенно безответственного за свои поступки, не так ли?" Я спросил. "Нет никаких сомнений, не так ли, в том, что он абсолютный маньяк?"


"Нет, мадам". Какое облегчение я почувствовал при этом слове! "С тех пор как мы поймали его вчера в ловушку и он обнаружил, что полностью раскрыт, он потерял всякий контроль над собой и наполняет комнату, в которую мы его поместили, безошибочным бредом сумасшедшего. Именно благодаря им я узнал факты, о которых только что упомянул ".


Я глубоко вздохнул. Мы стояли на виду у нескольких мужчин, и их присутствие там казалось невыносимым. Бессознательно я начал отходить. Бессознательно мистер Грайс последовал за мной. Пройдя несколько шагов, мы оба остановились. Нас больше не было видно в толпе, и я почувствовал, что могу произнести слова, которые я горел желанием сказать с тех пор, как увидел, как раскрылась истинная природа характера мистера Трома.


"Мистер Грайс, - сказала я, заливаясь краской, - чего, я здесь торжественно заявляю, со мной не случалось годами, и, если я смогу помочь, это никогда не случится со мной снова, - мне интересно то, что вы говорите, потому что вчера, у его собственных ворот, мистер Тром сделал мне предложение, и ..."


"Вы не приняли его?"


"Нет. Как вы думаете, из чего я сделан, мистер Грайс? Я не приняла его, но отказала мягко, и - это нелегкая работа, мистер Грайс, - я прервала себя, чтобы сказать с подобающей мрачностью, - то же самое произошло между мной и Диконом Спиром, и я ответила ему так, как, по моему мнению, оправдывала его самонадеянность. Дискриминация не является веским аргументом в пользу моей проницательности, мистер Грайс. Видите ли, я не жажду похвалы, которой не заслуживаю. Возможно, вы не можете этого понять, но это часть моей натуры ".


"Мадам, - сказал он, и, должен признать, я счел его поведение безупречным, - если бы я не был так же полностью обманут, как вы, я мог бы найти слова критики за это, возможно, непрофессиональное пристрастие. Но когда такой опытный человек, как я, может выслушать инсинуации маньяка и успокоиться, как, должен сказать, я успокоился, более или менее доверяя заявлениям, которые он решил мне сделать, и которые были достаточно правдивы в отношении фактов, которые он упомянул, но злобно ложны и абсурдно ошибочны в предположениях, у меня не может быть слов осуждения для женщины, которая, независимо от того, что он сказал, я действительно успокоился ее понимание и какой бы ни был ее опыт, неизбежно меньше знакомы с человеческой природой и ее неисчислимыми сюрпризами. Что касается более деликатного вопроса, который вы были так добры доверить мне, мадам, у меня есть только одно замечание. С таким примером женственности, который внезапно привлек их внимание в такой дикой местности, как эта, как вы могли ожидать, что они, в здравом уме или безумии, поступят иначе, чем они поступили? Я знаю многих достойных людей, которые хотели бы последовать их примеру ". И с поклоном, который лишил меня дара речи, мистер Грайс положил руку на сердце и тихо удалился.


ЭПИЛОГ


НЕСКОЛЬКО РАЗРОЗНЕННЫХ ЛИСТКОВ Из СТАРОГО ДНЕВНИКА АЛТЕИ НОЛЛИС, НАЙДЕННЫХ МНОЙ В ПАКЕТЕ, ОСТАВЛЕННОМ НА МОЕ ПОПЕЧЕНИЕ ЕЕ ДОЧЕРЬЮ ЛЮСЕТТОЙ.


Я никогда не думал, что совершу такую глупость, как завести дневник. Когда в дни учебы в школе-интернате (от чего я очень рад избавиться) я привык видеть, как Мили Баттерворт каждый вечер своей жизни просиживала над маленькой книжкой, которую она называла хранилищем своих ежедневных поступков, я думал, что если когда-нибудь я дойду до такой степени идиотизма, то заслужу иметь меньше любовников и больше здравого смысла, как она мне часто советовала. И все же я здесь, с карандашом в руке, записываю мелочи текущего момента, и есть все шансы продолжать делать это по крайней мере в течение двух недель. Для (почему я родилась такой болтушкой!) Я увидел свою судьбу и должен поговорить с кем-нибудь о ней, хотя бы с самим собой, природа никогда не предназначала меня для того, чтобы я хранил молчание на любую живую тему, которая меня интересует.


Да, имея любовников в Бостоне, любовников в Нью-Йорке и самого решительного поклонника по другую сторону стен нашего собственного дома в Пикскилле, я пала жертвой серьезного лица и методичных методов человека, которого мне не нужно называть, поскольку он единственный джентльмен во всем этом городе, кроме - но я не буду никого исключать. Чарльзу Ноуллизу нет равных ни здесь, ни где-либо еще, и это я готов заявить, после всего лишь одного взгляда на его лицо и из его глаз, хотя никому, кроме тебя, моего тайного, ни к чему не обязывающего наперсника, - для того, чтобы признать любому человеческому существу, что мой восхищение, которое мог вызвать или тронуть мое сердце человек, который два года не судился у моих ног, означало бы отречься от власти, к которой я так привык, что не мог без боли наблюдать, как она исчезает. Кроме того, кто знает, как я буду чувствовать себя завтра? Мили Баттерворт никогда не выказывает колебаний, высказывая свое мнение о людях или вещах, но при этом ее мнение никогда не меняется, в то время как мое - это настоящий пушок чертополоха, который носится туда-сюда, пока я сам не могу уследить за его колебаниями. Это одно из моих обаяний, говорят некоторые дураки, но это чушь. Если бы моим щекам не хватало румянца, а в глазах не было блеска, или даже если бы я была на два дюйма выше, вместо того чтобы быть крошечным кусочком смертной плоти, который можно найти среди всех юных леди моего возраста в нашем так называемом обществе, я сомневаюсь, что легкомыслие моего ума встретило бы одобрение даже самых пылких любительниц женщин нашего времени. Как бы то ни было, это просто проходит, и иногда, как, например, сегодняшней ночью, когда я с трудом вижу, чтобы вписать эти строки на эту страницу, чтобы увидеть два серьезных, если не сказать тихо осуждающих взгляда, которые перемещаются между ним и мной, я почти жалею, что у меня нет некоторых ответственных качеств Мили, вместо того, чтобы быть самым воздушным, веселым и непостоянным существом, которое когда-либо пыталось посмеяться над величием этого унылого старого дома с его столетием воспоминаний.


Ах! этот намек дал мне возможность кое-что сказать. Этот дом. Что в нем есть такого, кроме его размеров, что заставляет незнакомца вроде меня постоянно оглядываться через плечо, проходя по длинным коридорам или даже уютно устраиваясь у большого дровяного камина в огромной гостиной? Я не принадлежу к числу ваших фантазеров; но я не могу не делать этого, как не могу не желать, чтобы судья Ноуллис жил в менее просторном особняке с меньшим количеством гулких углов в его бесчисленных коридорах. Я люблю яркость и уют, по крайней мере, в моем окружении. Если мне нужна мрачность или серьезность, которую некоторые назвали бы мрачностью, позвольте мне иметь это в людях, где есть хоть какая-то надежда на то, что веселый, беззаботный маленький карлик внесет изменения, а не в огромных стенах и бесконечных полах, которые никакое количество солнечного света или смеха никогда не смогут сделать уютными или хотя бы удобными.


Но там! Если у кого-то есть мужчина, у кого-то должен быть дом, поэтому мне лучше больше ничего не говорить против дома, пока я не буду совершенно уверена, что этот человек мне не нужен. Ибо - ну, ну, я не дурак, но я услышал кое-что именно тогда, нечто такое, что до сих пор заставляет меня трепетать, хотя я потратил добрых пять минут, наигрывая самые веселые песни, которые я знаю.


Я думаю, что со стороны ведьм очень невнимательно беспокоить таким образом безобидную крошку вроде меня, которая просит любви, света и денег, достаточных только для того, чтобы купить ленту или драгоценность, когда ей приглянется, что случается не так часто, как утверждают мои враги. А теперь вопрос! Почему моих врагов всегда можно найти среди девушек, причем среди самых некрасивых из них? Я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь говорил что-нибудь против меня, хотя иногда меня удивляло выражение их лиц (я видел это сегодня), которое могло бы означать упрек, если бы оно не сопровождалось улыбкой, выражающей что угодно, кроме неудовольствия.


Но это отступление, как сказал бы Мили. Что я хочу сделать, но, похоже, мне очень трудно это сделать, так это рассказать, как я здесь оказался, и что я увидел с тех пор, как приехал. Итак, во-первых, если быть очень кратким, я здесь потому, что старики, то есть мой отец и мистер Ноуллис, решили, что нам с Чарльзом следует познакомиться. Подумав, я соглашаюсь с принятым решением; думаю, мы тоже должны. В то время как многие другие мужчины красивее, или более известны, или имеют больше денег, увы! только у него есть манера держаться на стороне с видом, который завораживает взгляд и заставляет трепетать сердце, более того, сердце, которое никогда раньше не знало, что может трепетать, кроме как в присутствии великого мирского процветания и прекрасных, очень красивых вещей. Итак, поскольку этот опыт для меня в новинку, я искренне признателен за то волнение, которое он мне доставляет, и рад быть здесь, каким бы потрясающим ни было это место, и лишен каких-либо удовольствий, к которым я привык в веселых городах, где я до сих пор проводил большую часть своего времени.


Но там! Я снова сбиваюсь с толку. Я приехал в X., как вы теперь видите, по веским и достаточным причинам, и хотя этот дом является одним из влиятельных и был пристанищем многих известных людей, здесь немного одиноко, нашим единственным соседом является молодой человек с достаточно приятной внешностью, но который уже так явно выказал свое восхищение мной - конечно, он был на дороге, когда я подъезжал к дому, - что я сразу потерял к нему всякий интерес, такая бессмысленная симпатия с первого взгляда была вызвана , как я понимаю, это дань уважения только моему дерзкому маленькому дорожная шляпка и пара локонов, которые упадут мне на щеку, если я слишком быстро поверну голову, за что меня, конечно, нельзя винить, за то, что я поехала в место, где от меня ожидали, что я буду счастлива в течение двух недель.


Итак, он вне этих хроник. Когда я скажу, что его зовут Обадия Тром, вы, вероятно, будете должным образом благодарны. Но он не такой жесткий и библейский, как можно было бы ожидать по его имени. Напротив, он гибкий, грациозный и обходительный до такой степени, что лицо судьи Чарльза Ноллиса радует глаз и вызывает такое мало понимания, какого удостоился я.


Я не могу написать больше ни слова. Уже двенадцать часов, и хотя у меня самая уютная комната в доме, вся в ситце и разукрашенном фарфоре, я ловлю себя на том, что прислушиваюсь и вглядываюсь точно так же, как внизу, в их огромном сарае, похожем на гостиную. Интересно, случались ли когда-нибудь в этом доме какие-нибудь ужасные вещи? Завтра я спрошу старого мистера Ноллиса или-или мистера Чарльза.


Мне жаль, что я был таким любознательным; истории, которые рассказывал мне Чарльз - я подумал, что мне лучше не беспокоить старого джентльмена, - послужили лишь для людей, живущих в тени этого беспорядочного старого дома, с фигурами, знакомство с которыми я, вероятно, буду более или менее стеснительным. Одна история, в частности, повергла меня в дрожь. Речь шла о матери и дочери, которые обе любили одного и того же мужчину (это кажется невероятным, девочки так редко видят глазами своих матерей), и именно дочь вышла за него замуж, в то время как мать с разбитым сердцем сбежала со свадьбы и была доставлена к парадному входу, здесь, в карете, мертвой. Говорят, что карета все еще ездит по дороге незадолго до того, как в семье случилось какое-то несчастье, - призрачная карета, которая плывет в тени, превращая воздух вокруг в туман, от которого у несчастного, который это видит, пробирает до мозга костей. Когда-нибудь я сам это увижу, я имею в виду настоящую карету, в которой произошло это трагическое событие. Чарльз сказал мне, что он все еще в конюшне. Интересно, хватит ли у меня смелости сидеть там, где эта бедная преданная мать закончила свое жалкое существование. Я попытаюсь сделать это, хотя бы для того, чтобы бросить вызов судьбе, которая, похоже, приближается ко мне.


Чарльз - способный юрист, но его доводы в пользу тесных шляпок против очаровательных маленьких шляпок с одной-двумя розами спереди, как мне показалось, сегодня были очень слабыми. Через некоторое время он, похоже, и сам так подумал; потому что, когда в качестве единственного средства убедить его в слабости дела, которое он защищал, я побежал наверх и нанес тычок, подобный вышеупомянутому, он сразу отказался и оставил дело без рассмотрения. За что я и the poke выразили подобающую признательность, к большому удовольствию папы Ноллиса, который с самого начала был на моей стороне.


Сегодня мало что происходит. И все же я никогда не чувствовал себя веселее. О, вы, отвратительные, голые старые стены! Разве я не заставлю тебя позвонить, если--


Я этого не потерплю! Я не потерплю, чтобы этот мягкий, настойчивый лицемер навязывался в мое присутствие, когда все мое сердце и внимание принадлежат мужчине, который любил бы меня, если бы только мог получить на это свое разрешение. Обадия Тром был здесь сегодня, под тем или иным предлогом, три раза. Однажды он пришел, чтобы принести несколько отборных яблок - как будто я люблю яблоки! Во второй раз у него был вопрос огромной важности, который, без сомнения, нужно было задать Чарльзу, а поскольку Чарльз был в моей компании, все интервью длилось, скажем, добрых полчаса как минимум. В третий раз он пришел, чтобы повидаться со мной, что, поскольку был вечер, означало разговоры, разговоры, разговоры в большой гостиной, время от времени вставляя песню, вместо уютной беседы на подоконнике в красивом Цветочном салоне, где только одна пара ушей, чтобы радовать, и одна пара глаз, чтобы наблюдать. Мастер Тром был навязчив, и если никто, кроме меня, этого не почувствовал, то это потому, что Чарльз Ноллис создал для себя идеал женственности, которому я противоречу. Но это не повлияет на финал. Женщина может быть таким противоречивым существом и все же победить, если ее сердце находится в борьбе, и, кроме того, у нее есть определенная индивидуальность, которая привлекает глаз и сердце, если не понимание. Я не отчаиваюсь видеть, как лоб Чарльза Ноллиса сильно хмурится при виде его красивого и самого внимательного соседа. Привет! почему я не отвечаю на последнее письмо Мили Баттеруорт? Стыжусь ли я сказать ей, что мне приходится ограничивать свои излияния всего четырьмя страницами, потому что я начал вести дневник?


Я заявляю, что начинаю считать несчастьем иметь ямочки на щеках. Я никогда раньше так не расценивал это, когда видел, как один человек за другим поддавались им, но теперь они стали моим проклятием, потому что привлекают двух поклонников, как раз в то время, когда они должны привлекать только одного, и чаще всего они выпадают не на того мужчину; почему, я предоставляю объяснять это всем истинным любителям. Как следствие, мастер Тром начинает напускать на себя вид превосходства, а Чарльз, который, возможно, не верит в ямочки на щеках, но который, возможно, именно из-за этого, кажется, всегда в поиске они более или менее отходят на второй план, как не подобает человеку с таким количеством претензий на уважение, если не на любовь. Я хочу чувствовать, что каждый из этих драгоценных четырнадцати дней содержит в себе все, что только можно, восторга и удовлетворения, и как я могу, когда Обадия - о, очаровательное и романтичное имя! - держит меня за руки вместо Чарльза и шепчет слова, которые, слетев с других губ, сделали бы больше, чем просто разбудили бы мои ямочки на щеках!


Но если мне нужен поклонник, именно тогда, когда поклонник никому не нужен, позвольте мне, по крайней мере, сделать его полезным. Чарльз прочтет в страсти этого человека свое собственное сердце.


Не знаю почему, но мне не понравился Цветочный салон. В моем пренебрежении он теперь соперничает с большой гостиной. Вчера, пересекая его, я почувствовал холод, такой внезапный и пронизывающий, что невольно вспомнил старую поговорку: "Кто-то ходит по моей могиле". Моя могила! где это лежит, и почему я должен дрожать от этого сейчас? Суждено ли мне рано умереть? Бурлящая жизнь в моих венах говорит "нет". Но мне никогда больше не понравится та комната. Это заставило меня задуматься.


Я не только сидел в старой карете, но у меня было (позвольте мне медленно подбирать слова, они так драгоценны) Я- мне подарили поцелуй там. Чарльз подарил мне этот поцелуй; он ничего не мог с собой поделать. Я сидела на переднем сиденье, в каком-то наигранном веселье, на которое он пытался нахмуриться, как вдруг я подняла глаза, и наши взгляды встретились, и - Он говорит, что это из-за дерзости моих ямочек (о, эти старые ямочки! кажется, они в конце концов сослужили мне хорошую службу); но я говорю, что его привлекла моя искренняя привязанность, потому что он наклонился, как человек, забывающий обо всем на свете, кроме маленького дрожащего, задыхающегося существа перед ним, и одарил меня одной из тех ласк, которые навсегда решают судьбу женщины, и сделал меня, легкомысленную кокетку, рабыней этого широкомысленного и искреннего мужчины на всю жизнь в будущем.


Почему я должен быть так рад этому событию, выше моего понимания. То, что он должен быть на седьмом небе от восторга, вполне ожидаемо, но то, что я оказалась в этом мрачном старом доме, словно ступая по воздуху, - загадка, разгадке которой я могу посвятить только свои ямочки на щеках. Мой разум ничего не может с этим поделать. Я, которая не думала ни о чем, кроме великолепного заведения в Бостоне, денег, слуг и мужа, который слепо любил бы меня, несмотря на все мои недостатки, отдала свою верность - скажете моими устами, но одно означает другое - человеку, который никогда не будет известен за пределами своего графства, никогда не будет богатым, даже никогда не будет слепым, потому что он хмурится на меня так же часто, как и улыбается, и, что хуже всего, который живет в таком огромном доме, полном трагическое предположение, что это вполне может пробудить печальные предчувствия у гораздо более серьезно настроенных людей, чем я.


И все же я счастлив, настолько счастлив, что даже попытался познакомиться с мрачными старыми портретами и тусклыми пастельными тонами, которые украшают стены многих из этих спален. Старый мистер Ноуллис только что застал меня за любезностями перед одной из этих красавиц-предков, в лице которой, казалось, таилось слабое пророчество, подобное моему собственному, и, поняв по моему румянцу, что это нечто большее, чем просто детская причуда с моей стороны, он потрепал меня за подбородок и со смехом спросил, сколько времени пройдет, прежде чем он сможет удостоиться чести добавить мое хорошенькое личико в коллекцию. Что должно было бы привести меня в негодование, только я сейчас не в настроении возмущаться.


Почему я был таким глупым? Почему я с самого начала не дал понять своему чрезмерно любящему меня соседу, что я его ненавижу, вместо того, чтобы- Но что я все-таки сделал? Улыбка, кивок, смешливое слово ничего не значат. Когда у кого-то глаза так и пляшут, несмотря на все усилия сохранять их скромными, мужчины, которые становятся дураками, склонны называть такую женщину кокеткой, хотя немного здравого смысла научило бы их, что у женщины, которая улыбается, всегда есть какой-нибудь другой способ выразить свое уважение мужчине, который ей действительно нравится. Я не мог не быть в хороших отношениях с мистером Тромом, если бы только чтобы скрыть эффект, который оказывает на меня чужое присутствие. Но он думает иначе, и сегодня у меня было достаточно оснований видеть, почему его приятная внешность и непринужденные манеры неизменно вызывали во мне скорее недоверие, чем восхищение. Мастер Тром мстителен, и я бы его боялась, если бы не заметила в нем присутствие другой страсти, которая вскоре поглотит все его внимание и заставит забыть меня, как только я стану женой Чарльза. Деньги - его кумир, и поскольку фортуна, похоже, благоволит ему, он скоро будет счастлив от простого удовольствия накопления. Но это не относится к тому, что произошло сегодня.


Мы гуляли в кустах (под "мы" я, естественно, подразумеваю Чарльза и себя), и он говорил вещи, которые делали меня одновременно счастливой и немного серьезной, когда я внезапно почувствовала, что нахожусь под чарами какого-то пагубного влияния, которое наполнило меня тревогой, которую я не могла ни понять, ни избежать.


Поскольку это не могло исходить от Чарльза, я повернулась, чтобы осмотреться, когда встретилась взглядом с Обадией Тромом, который стоял, облокотившись на забор, отделяющий его территорию от территории мистера Ноуллиса, и смотрел прямо на нас. Если я вздрогнул от этого наблюдения, то это было всего лишь естественным выражением моего негодования. На его лице было выражение, рассчитанное на то, чтобы напугать любого, и хотя он не отреагировал на мой жест, я почувствовала, что мой единственный шанс избежать сцены - это заставить Чарльза уйти от меня, прежде чем он увидит то, что я увидела в мрачном выражении лица его назойливого соседа. Поскольку ситуация требовала самообладания и проявления остроумия, а поскольку я не совсем лишен этих качеств, мне удалось осуществить свое намерение даже раньше, чем я ожидал. Чарльз поспешил покинуть меня при первых словах и направился к дому, не заметив Трома, а я, дрожа от страха, повернулась к мужчине, которого скорее почувствовала, чем увидела, приближающимся ко мне.


Он встретил меня взглядом, который я никогда не забуду. У меня были любовники - их было слишком много, - и это не первый мужчина, с которым мне приходилось сталкиваться с отказом и презрением, но никогда за все время моего не слишком продолжительного существования я не сталкивалась с такой страстью и не была ошеломлена такими горькими взаимными обвинениями. Он казался человеком вне себя, и все же он был тих, слишком тих, и хотя его голос не возвышался выше шепота, и он подошел не ближе, чем того требовала вежливость, он произвел на меня такой ужасающий эффект , что мне захотелось позвать на помощь, и я бы так и сделала, но от страха у меня перехватило горло, и я смогла лишь булькнуть что-то вроде протеста, слишком слабое даже для того, чтобы он услышал.


"Вы играли с лучшими чувствами человека", - сказал он. "Вы заставили меня поверить, что мне стоило только заговорить, чтобы заполучить вас в свои руки. Вы просто глупы или вы порочны? Я тебе вообще был небезразличен, или это было только твое желание увеличить количество мужчин в твоей свите? Этот (здесь его рука дрожащим жестом указала на дом) "наслаждался счастьем, которого мне было отказано. Его рука касалась вашей, его губы-" Здесь его слова стали почти неразборчивыми, пока его цель не придала ему сил, и он не воскликнул: "Но, несмотря на это, несмотря на любые ваши клятвы в обмен у меня к вам претензии, которые я не уступлю. Я, который до тебя не любил ни одной женщины, приложу такую руку к твоей судьбе, что ты никогда не сможешь отделиться от влияния, которое я буду оказывать на тебя. Я не стану вмешиваться между вами и вашим возлюбленным; Я не буду изображать неприязнь или нарушать вашу внешнюю жизнь каким-либо тщетным проявлением моей ненависти или моей страсти, но я буду воздействовать на ваши тайные мысли и создавать медленно нарастающий ужас во внутреннем святилище вашего сердца, пока вы не пожалеете, что призвали самого смертоносного из змеи на вашем пути, а не скрытая ярость Обадайи Трома. Сейчас ты девушка; когда ты выйдешь замуж и станешь матерью, ты поймешь меня. На данный момент я покидаю вас. Тень этого старого дома, в котором никогда не было много счастья, скоро ляжет на вашу легкомысленную голову. Чего это не сделает, сделает ваша собственная врожденная слабость. У женщины, которая шутит с сильным мужским сердцем, есть недостаток в ее натуре, который со временем приведет к ее собственному разрушению. Я могу позволить вам спокойно насладиться вашим предполагаемым медовым месяцем. После этого... - Он бросил угрожающий взгляд на разрушающееся строение позади меня и замолчал. Но это молчание не развязало мне язык. Я был абсолютно безмолвен.


"Десять невест переступили вон тот порог", - вскоре продолжил он низким задумчивым тоном, наполненным ужасной обреченностью. "Одна из них - и это была та девушка, мать которой была привезена мертвой к этим дверям, - выжила, чтобы подержать своих внуков на коленях. Остальные умерли рано, и большинство из них к несчастью. О, я изучил традиции вашего будущего дома! Ты будешь жить, но из всех невест, которые одержали победу под честным именем Ноллис, ты проживешь самую печальную жизнь и встретишь самый мрачный конец, несмотря на то, что ты стоишь сейчас передо мной с распущенными локонами, развевающимися по ветру, и сердцем таким веселым, что даже мое отчаяние едва может побледнеть розами на твоих щеках ".


Это был бред сумасшедшего. Я узнал это как таковое и немного приободрился. Как он мог заглянуть в мое будущее? Как он мог пророчествовать зло тому, над кем у него не будет контроля? для той, за кем присматривает и кого любит такой человек, как Чарльз? Он мечтатель, фанатик. Его разговоры о недостатке в моей натуре - чепуха, а что касается судьбы, нависшей над моей головой, в тенях, падающих от разрушающегося старого дома, в котором я, вероятно, поселюсь, - это всего лишь безумие, и я был бы недостоин счастья, если бы прислушался к этому. Когда я осознал это, мое возмущение возросло, и, произнеся несколько презрительных слов, я поспешил прочь, когда он остановил меня последним предупреждением.


"Подождите!" - сказал он. "Такие женщины, как вы, не могут держать ни свои радости, ни свои несчастья при себе. Но я советую вам не посвящать Чарльза Ноллиса в свои тайны. Если вы это сделаете, последует дуэль, и если у меня нет юридической проницательности вашего суженого, у меня есть глаз и рука, перед которыми он должен пасть, если наши страсти дойдут до конфликта. Так что будьте осторожны! никогда, пока вы живы, не выдавайте того, что произошло между нами во время этого интервью, если только к вам не придет усталость от неуместной привязанности, а вместе с ней и желание избавиться от вашего мужа ".


Страшная угроза, которая, к сожалению, возможно, запечатала мои уста. О, зачем таким монстрам жить!


Сегодня я обошел весь дом со старым мистером Ноллизом. Каждая комната была открыта для моего осмотра, и мне было предложено выбрать, какую из них следует переоборудовать для моей пользы. Это была ужасная поездка, из которой я вернулся в свой собственный маленький уголок из ситца, как в убежище. Большие комнаты, которые годами были обителью пауков, мне не очень нравятся, но я выбрала две, в которых, по крайней мере, есть камины, и их следует сделать настолько уютными, насколько позволят обстоятельства. Я надеюсь, что когда я снова увижу их, это будет не при свете угасающего Ноябрьский полдень, когда немногие листья, еще оставшиеся трепетать на деревьях, бьются, промокшие, о стекла единственных окон или лежат промокшими массами у подножия голых стволов, которые так густо растут на лужайке, что закрывают весь вид на шоссе. Я был создан для смеха и радости, сверкающих огней и великолепия бальных залов. Тогда почему я решил отказаться от большого мира и поселиться в этом самом мрачном из мрачных старых домов в не слишком оживленной деревне? Я думаю, это потому, что я люблю Чарльза Ноллиса, и поэтому, как бы мое сердце ни погружалось в тусклые тени, которые преследуют каждое место, куда я забредаю, я буду весел, буду думать о Чарльзе, а не о себе, и так воплотю в жизнь несчастные пророчества, произнесенные негодяем, который своими ядовитыми словами лишил будущее того очарования, которое моя любовь могла бы придать ему. Тот факт, что этот человек сегодня уехал из города в длительную поездку за границу, должен поднять мне настроение больше, чем есть. Если бы мы отправились туда сейчас, Чарльз и я - Но зачем мечтать о Рае, двери которого остаются закрытыми для вас? Именно здесь суждено пройти нашему медовому месяцу; в этих стенах и на виду у голых ветвей, которые в этот момент стучат по стеклам.


Я допустил ошибку, когда сказал, что сегодня днем побывал во всех комнатах дома. Я не заходил в цветочный салон.


Я был женат месяц, и, как я думал, этот дурацкий дневник мне больше не пригодился. Итак, однажды вечером, когда Чарльза не было дома, я попыталась сжечь его.


Но когда я бросился перед пылающими поленьями в камине моей спальни (я был тогда достаточно молод, чтобы часами сидеть на ковре в своей одинокой комнате, ища в тлеющих углях все, что мне нравилось и к чему я стремился), какой-то инстинкт, или это было предчувствие? заставил меня воздержаться от уничтожения записей, которые предстоящие события могли бы сделать достойными сохранения. Это было пять лет назад, и сегодня я вновь открыл потайной ящик, в котором так долго лежала нетронутая эта простая книга, и снова пишу строки, которым, возможно, суждено кануть в лету вместе с другими. Почему? Я не знаю. В моей семейной жизни ничего не изменилось. У меня нет ни проблем, ни беспокойств, ни причин для страха; и все же - что ж, что ж, некоторые женщины созданы для выполнения простых домашних обязанностей, а другие так же неуместны в детской и на кухне, как бабочки в зернохранилище. Я хочу как раз то, чего Чарльз не может мне дать. У меня есть дом, любовь, дети, все, чего больше всего жаждут некоторые женщины, и хотя я боготворю своего мужа и не знаю ничего милее своих малышей, у меня все же бывают приступы такой ужасной усталости, что это для меня было бы облегчением чувствовать себя немного менее комфортно, если бы только я мог наслаждаться более блестящим существованием. Но Чарльз не богат; иногда я думаю, что он беден, и как бы сильно я ни желала перемен, я не могу этого получить. Привет! и, что еще хуже, у меня уже год не было нового платья; я, которая так люблю одеваться, и мне это так идет! Почему, если мне выпал жребий одеваться поношенно и подвязывать свои танцующие локоны выцветшими лентами, я была создана с фигурой феи и наделена темпераментом, который без каких-либо усилий с моей стороны делает меня, при всей моей миниатюрности, центром любой группы, в которую я вхожу? Если бы я была некрасивой, или застенчивой, или даже замкнутой, я могла бы быть счастлива здесь, но сейчас - Там! вот! Я пойду поцелую маленького Уильяма, положу детскую ручку Лорин себе на шею и посмотрю, улетят ли злые демоны. Чарльз слишком занят, чтобы я могла вторгаться к нему в эту ужасную Цветочную гостиную.


Я никогда не была суеверной, пока не вошла в этот дом; но теперь я верю во все то, во что не должна верить здравомыслящая женщина. Вчера, после пятилетнего забвения, я достал свой дневник. Сегодня я должен записать в нем, что для моего поступка была причина. Обадия Тром вернулся домой. Я видела его этим утром, перегнувшимся через забор, на том же месте и почти в той же позе, что и в тот день, когда он так напугал меня, за месяц до моей свадьбы.


Но сегодня он меня не испугал. Он просто посмотрел на меня очень пристально и с менее оскорбительным восхищением, чем в первые дни нашего знакомства. На что я оказал ему свою самую большую любезность. Я не собиралась напоминать ему о прошлом в наших новых отношениях, и он, возможно, благодарный за это, снял шляпу с улыбкой, которую я все еще пытаюсь объяснить даже самой себе. Затем мы начали разговаривать. Он путешествовал повсюду, а я нигде не была; он носил одежду и демонстрировал манеры большого света, в то время как у меня было только страстное желание сделать то же самое. Что касается моды, мне понадобилась вся моя красота и угасающий блеск моей прежней одушевленности, чтобы я могла высоко держать голову перед ним.


Но что касается того, что он мне понравился, то нет. Я мог восхищаться его внешностью, но сам он привлекал меня не больше, чем когда у него на языке вертелись слова гневной ярости. Он джентльмен и тот, кто повидал мир, но в остальном его можно сравнить с моим Чарльзом не больше, чем его дерзкий новый дом, построенный в его отсутствие, с величественным старым сооружением, разрушением которого он когда-то угрожал мне.


Я не думаю, что он хочет угрожать мне катастрофой сейчас. Время очень эффективно залечивает такие раны, как у него. Жаль, что у нас нет немного его денег.


Я всегда слышал, что жены Нолли, какими бы ни были их несчастья, всегда любили своих мужей. Не думаю, что я являюсь исключением из правил. Когда у Чарльза появляется свободное время, чтобы уделить мне часок от своих старых книг, наполненных плесенью, здешнее место кажется достаточно оживленным, а детские голоса звучат не так пронзительно. Но такие часы бывают так редко. Если бы не дневник мистера Трома (я упоминал, что он одолжил мне дневник своих путешествий?) Мне часто следовало бы разрывать свое сердце от одиночества. Этот человек начинает мне нравиться все больше, когда я следую за ним из города в город старого света. Если бы он когда-нибудь упомянул меня на его страницах, я бы не прочел в нем больше ни строчки, но он, кажется, израсходовал и свою любовь, и злобу, когда прощался со мной в саду под этими мрачными старыми стенами.


Я так же хорошо знакомлюсь с почерком мистера Трома, как и со своим собственным. Я читаю, читаю и перечитываю его дневник и останавливаюсь только тогда, когда наступает страшный полуночный час с его призрачными намеками и необъяснимыми звуками, которые делают это старое жилище таким жутким. Чарльз часто застает меня склонившейся над этой книгой, и когда он это делает, он вздыхает. Почему?


Я учил Лорин танцевать. О, как это меня развеселило! Думаю, теперь я буду счастливее. У нас есть большой верхний холл, в котором мы делаем шаги, и когда она делает неверный шаг, мы смеемся, и это приятный звук, который можно услышать в этом старом месте. Если бы у меня было только немного денег, чтобы купить ей свежее платье и несколько лент, я бы чувствовала себя совершенно удовлетворенной; но я действительно верю, что Чарльз с каждым днем становится все беднее и беднее; содержание дома обходится так дорого, говорит он, а когда умер его отец, нужно было выплачивать долги, что поставило нас, его невинных наследников, в очень стесненное положение. У мастера Трома таких трудностей нет. У него достаточно денег. Но мне не нравится этот человек за все это, каким бы вежливым он ни был со всеми нами. Кажется, он просто обожает Лорин, а что касается Уильяма, то он ласкает его так, что временами мне становится почти неловко.


Что мне делать? Меня пригласили в Нью-Йорк, я, и Чарльз говорит, что я тоже могу пойти - только мне нечего надеть. О, за какие-то деньги! немного денег! я имею право иметь немного денег; но Чарльз говорит мне, что у него может быть только столько, чтобы оплатить мои расходы, что мое воскресное платье выглядит очень хорошо, и что, даже если бы это было не так, я достаточно хорошенькая, чтобы обойтись без изысканной одежды, и прочая ерунда в этом роде, - достаточно милая, но на самом деле совершенно бессмысленная. Если я хорошенькая, тем более мне нужно немного нарядов, чтобы выделиться, и, кроме того, ехать в Нью-Йорк без денег - что ж, я была бы совершенно несчастна. Сам Чарльз должен был бы это понимать и быть готовым продать свои старые книги, прежде чем он позволил бы мне окунуться в этот водоворот искушения без единого доллара, который можно было бы потратить. Поскольку он этого не делает, я должна разработать какой-нибудь собственный план, чтобы раздобыть немного денег, потому что я не откажусь от своей поездки - первой предложенной мне с тех пор, как я вышла замуж, - и я также не уеду и не вернусь без подарка для моих двух девочек, которые выросли до женственности без драгоценностей, чтобы украсить их, или шелкового платья, чтобы они выглядели как дети джентльменов. Но как раздобыть деньги так, чтобы Чарльз об этом не знал? Мистер Тром - такой хороший друг, что он мог бы одолжить мне немного, но я не знаю, как попросить его, не вызвав у него в памяти некоторые слова, которые он, возможно, давно забыл, но которые никогда не будут забыты мной, легкомысленной, как многие люди обо мне думают. Есть ли кто-нибудь еще?


Интересно, действительно ли некоторые вещи так злы, как о них говорят люди? Я--


Здесь дневник резко обрывается. Но мы знаем, что последовало. Подделка, ее раскрытие ее учтивым, но тайным врагом, его противоестественная месть и неумирающая вражда, которая привела к трагическим событиям, о которых мне, к несчастью, посчастливилось рассказывать так подробно. Бедная Алтея! твоим именем я заканчиваю эти страницы. Пусть пыль слегка осядет на твоей груди в тени Цветочного салона, через который с таким ужасом проходили твои шаги в былые дни твоей юной красоты и невинности!


КОНЕЦ


Круговое исследование


Круговое исследование


КНИГА I "СТРАННОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ"


ГЛАВА I КРАСНЫЙ СВЕТ


Мистер Грайс был меланхоличен. Он достиг того периода в жизни, когда бодрость духа и энтузиазм нуждаются в постоянной подпитке, а в последнее время не хватало особого возбуждения, и он чувствовал себя унылым и постаревшим. Он даже подумывал о том, чтобы оставить свою должность в полиции и удалиться на маленькую ферму, которую он купил для себя в Вестчестере; и это само по себе не располагало к веселью, поскольку он был из тех, для кого действие было необходимостью, а проявление его умственных способностей вдохновляло больше, чем любая возможная выгода, которую он мог бы извлечь из их использования.


Но ему пока не суждено было осуществить этот порыв. Ибо как раз в разгар его тайного недовольства в штаб-квартиру пришло телефонное сообщение, которое пробудило в старике что-то вроде былой бодрости и придало завершению этого серого осеннего дня интерес, который он не ожидал снова почувствовать ни в этот, ни в какой другой день. Оно было отправлено из известной аптеки Картера и заключалось в том, что леди только что послала мальчика с улицы сказать, что в особняке ... за углом было совершено странное преступление. Мальчик не знал леди и стеснялся показывать деньги, которые она ему дала, но то, что у него были деньги, было совершенно очевидно, а также то, что он был достаточно напуган, чтобы его история была правдивой. Если полиция пожелает связаться с ним, его можно найти в Carter's, где он будет содержаться под стражей до получения приказа о его освобождении.


Странное преступление! Это слово "странный" поразило мистера Грайса и заставило его забыть о годах, проведенных в размышлениях о том, что оно означает. Тем временем мужчины вокруг него обменивались замечаниями о доме, который так неожиданно привлек их внимание. Поскольку это была одна из немногих сохранившихся достопримечательностей прошлого века, более того, она привлекала к себе внимание благодаря магазинам, клубам и ресторанам, примыкающим к ней с обеих сторон, она долгие годы была заметным местом даже для тех, кто ничего не знал о ее истории или традициях.


И теперь в нем произошло преступление! Мистеру Грайсу, в ушах которого слово "странный" звучало с тихой настойчивостью, стоило только попасться на глаза ответственному инспектору, чтобы получить приказ расследовать это дело. Он начал сразу и первым делом направился в аптеку. Там он нашел мальчика, которого взял с собой в дом, указанный в сообщении. По дороге он заставил его заговорить, но бедному беспризорнику нечего было добавить к истории, уже переданной по телефону. Он настаивал на том, что леди (он не сказал "женщина") подошла к его поймали, когда он рассматривал какие-то игрушки в витрине, и, дав ему монетку, увлекли его по улице до аптеки. Здесь она показала ему еще одну монету, пообещав добавить ее к той, которую он уже положил в карман, если он побежит к телефонному клерку с сообщением для полиции. Он хотел денег, и когда он схватился за них, она сказала, что все, что ему нужно было сделать, это сказать клерку, что в старом доме на ... улице было совершено странное преступление. Это напугало его, и он уже соскальзывал, когда она снова поймала его и трясла, пока к нему не вернулось сознание, после чего он побежал в магазин и передал сообщение.


В тоне мальчика была искренность, и мистер Грайс был склонен поверить ему; но когда его попросили описать леди, он показал, что его наблюдательность была не лучше, чем у большинства представителей его класса. Все, что он мог сказать, это то, что она была сногсшибательна, носила блестящую одежду и драгоценности, и мистер Грайс, осознав ограниченность возможностей парня в тот самый момент, когда он оказался в поле зрения дома, к которому направлялся, перестал задавать ему вопросы и направил все свое внимание на здание, к которому он приближался.


Ничто во внешности не указывало на преступление или даже беспорядки. Закрытая дверь, чистое крыльцо, плотно занавешенные окна (некоторые из которых были дополнительно прикрыты плотно задернутыми шторами) красноречиво свидетельствовали о внутренней тишине и домашней респектабельности, в то время как спокойный кирпичный фасад с отделкой из коричневого камня создавал приятный контраст с соседними зданиями, выступающими по обе стороны, пестрящими вывесками и гудящими от бизнеса.


"Какая-то ошибка", - пробормотал Грайс себе под нос, когда идеальное спокойствие, царившее во всем заведении, вновь поразило его. Но прежде чем он решил, что стал жертвой розыгрыша, в зоне под крыльцом произошло движение, и оттуда вышел офицер с выражением лица, достаточным для того, чтобы мистер Грайс вернул его обратно с поспешным вопросом: "Что-то не так?" Пролилась ли кровь? Кажется, здесь все спокойно ".


Офицер, узнав старого детектива, прикоснулся к шляпе. "Не могу войти", - сказал он. "Зазвонили во все колокола. Я бы подумал, что дом пуст, если бы не заметил что-то похожее на шевеление в одном из окон над головой. Может, мне попробовать проникнуть на задний двор через одно из нижних окон магазина "Кнапп и Ко." по соседству?"


"Да, и возьми этого мальчика с собой. Заприте его в каком-нибудь из их кабинетов, а затем каким-нибудь образом проникните в этот дом. Это должно быть достаточно просто с заднего двора ".


Офицер кивнул, взял мальчика за руку и в мгновение ока исчез с ним в соседнем магазине. Мистер Грайс остался в этом районе, где его вскоре окружила толпа прохожих, жаждущих добавить свое любопытство к неприятностям, которые они так быстро почуяли. Открывшаяся дверь изнутри быстро положила конец назойливым просьбам, на которые у него пока не было ответа, и он смог проскользнуть внутрь, где оказался в почти абсолютной тишине. Перед ним лежал подвальный холл, ведущий к кухне, которая, как он заметил, даже в тот момент была в лучшем состоянии, чем обычно, когда делается много домашней работы, но он не увидел ничего, что указывало бы на трагедию или даже на нарушение обычного распорядка жизни, наблюдаемого в домах подобного размера и претенциозности.


Удовлетворенный тем, что здесь не было того, что он искал, он последовал за офицером наверх. Когда они вышли на этаж гостиной, последний обронил следующую информацию:


"Мистер Раффнер из фирмы по соседству говорит, что человек, который здесь живет, - странный тип личности, которого никто не знает; кажется, они называют его "книжный червь". Он занимает дом шесть месяцев, но они никогда никого не видели в помещении, кроме него самого и странного старого слуги, такого же странного и необщительного, как его хозяин ".


"Я знаю", - пробормотал мистер Грайс. Он знал, все знали, что в этом доме, некогда бывшем резиденцией одной из самых аристократических семей Нью-Йорка, в настоящее время проживает некий мистер Адамс, известный не только своей привлекательностью, но и богатством и нетрадиционным характером, который исключал всякое общение с такими, как он. Именно это знание придало изюминку этому расследованию. Войти в дом такого человека было событием само по себе: войти туда с поручением о жизни и смерти - Что ж, именно под вдохновением от таких возможностей жизнь пробуждается в старых жилах, особенно когда эти вены соединяют сердце и мозг проницательного, пусть и восьмидесятилетнего, детектива.


Холл, в котором они сейчас оказались, был просторным, старомодным и скудно обставленным в старинной манере, присущей таким освященным временем сооружениям. В этот зал вели две двери, обе из которых сейчас были открыты. Воспользовавшись этим фактом, они вошли в ближайший, который находился почти напротив верха лестницы, по которой они только что поднялись, и оказались в комнате, пустой, как приемная врача. Здесь не было ничего, заслуживающего их внимания, и они покинули бы это место так же бесцеремонно, как вошли, если бы не заметили проблески богатства, которое обещало необычайную элегантность интерьера, за наполовину опущенными складками портьеры в дальнем конце комнаты.


Проходя через указанный таким образом дверной проем, они оглянулись и замерли в ужасе. Ничто в их опыте (а они оба испытали многое) не подготовило их к захватывающему, торжественному характеру того, что они были призваны здесь обдумать.


Должен ли я попытаться его описать?


Небольшая комната круглой формы, увешанная странными гобеленами, кое-где украшенная бесценными диковинками, и освещенная, хотя было еще светло, струей розового света, сконцентрированного не на рядах книг в нижней части комнаты или на одной большой картине, которая в другое время могла бы привлечь внимание, а на запрокинутом лице человека, лежащего на ковре из медвежьей шкуры с кинжалом в сердце и на его груди крест, золотые линии которого резко выделялись на фоне его длинной, темной, облегающей одежды, придавал ему вид святого, приготовленного в каком-то святом месте к погребению, за исключением того, что кинжал говорил о насильственной смерти, а его лицо выражало муку, которой мистер Грайс, несмотря на свой жизненный опыт, не нашел названия, настолько мало это соответствовало ощущению страха, боли или удивления, или любой из эмоций, обычно видимых на лицах тех, кто пал от неожиданного удара убийцы.


ГЛАВА II ТАЙНЫ


Прошло мгновение нерешительности, даже благоговения, прежде чем мистер Грайс пришел в себя. Тусклый свет, устрашающая тишина, неожиданное окружение, напоминающее о романтической эпохе, неподвижная фигура того, кто так недавно был хозяином дома, распростертого, как в могиле, со священным символом на груди, так резко противоречащим земной страсти, которая привела кинжал в цель, было достаточно, чтобы взволновать даже испытанный дух этого старого служителя закона и смутить разум, который за годы его долгой связи с полицией пережил множество серьезных проблемы, над которыми нужно работать, но никогда не такие, как эта.


Впрочем, это длилось всего мгновение. Прежде чем мужчина позади него высказал свое собственное недоумение и удивление, мистер Грайс вошел и занял позицию рядом с распростертой фигурой.


Он ни на секунду не мог усомниться в том, что это был человек, который давным-давно перестал дышать; и все же его первым действием было удостовериться в этом факте, положив руку на пульс и изучив глаза, выражение упрека в которых было таким, что ему пришлось призвать на помощь все свое профессиональное хладнокровие, чтобы встретиться с ними взглядом.


Он нашел тело еще теплым, но вне всякого сомнения мертвым, и, убедившись в этом, он воздержался от вытаскивания кинжала из раны, хотя и не преминул уделить ему самое пристальное внимание, прежде чем обратить свой взор в другое место. Это было необычное оружие. Это была антикварная вещица из какого-то восточного магазина. Это само по себе, казалось, указывало на самоубийство, но направление, в котором лезвие вошло в тело, и положение раны были не такими, какие можно было бы искать в случае самоубийства.


Других зацепок было немного. Хотя на месте преступления было кровопролитие и смерть, несомненный результат внезапного и жестокого нападения, в хорошо прибранной квартире не было обнаружено никаких следов борьбы. Если не считать нескольких лепестков роз, разбросанных по полу, комната была местом тишины и безмятежной роскоши. Даже большой стол, занимавший центр комнаты и возле которого стоял хозяин дома, когда его ударили, не выдавал трагедии, разыгравшейся рядом с ним. То есть не на первый взгляд; потому что, хотя его большая крышка была покрыта предметами обихода и украшениями, все они стояли нетронутыми и предположительно на своих местах, как будто шок, повергший их владельца в депрессию, не передался его вещам.


Содержимое стола было разнообразным. Только человек со сложными вкусами и достижениями мог собрать и разложить в одном маленьком компасе трубки, ручки, портреты, гири, меры, римские лампы, венецианское стекло, редкий фарфор, медали, грубую работу по металлу, рукопись, нотный лист, горшок с растущими цветами и ... и... (это казалось самым странным из всего) ряд электрических кнопок, к которым мистер Грайс не успел прикоснуться, как лампочка, ярко горевшая в резной металлической решетке над головой, изменилась в мерцающий зеленоватым светом, наполняющий комнату такими жуткими оттенками, что мистер Грайс поспешно отыскал другую кнопку и, нажав на нее, с радостью увидел, как слабое белое сияние сменило болезненный оттенок, который добавил свой собственный ужас к и без того мрачным ужасам этого места.


"Детские проделки для человека его возраста и положения", - размышлял мистер Грайс; но, еще раз мельком взглянув на лицо, лежащее кверху ногами у его ног, он почувствовал сомнение относительно того, мог ли обладатель этого лица обладать инстинктом, который в любом случае был детским, настолько сильными и целеустремленными были его резко очерченные черты. Действительно, это лицо производило впечатление при любых обстоятельствах. В данном случае, с таким выражением лица, запечатленным на нем, он вызывал восхищение, которое нарушало течение мыслей детектива всякий раз, когда он случайно позволял этому встать между ним и его долгом. Приписывать глупость человеку с таким ртом и таким подбородком означало признавать себя плохим судьей человеческой природы. Следовательно, лампа над головой, с ее электрическим подключением и сменными слайдами, имела значение, которое в настоящее время можно было искать только в свидетельствах научных исследований, наблюдаемых в книгах и аппаратуре повсюду вокруг него.


Позволив белому свету зажечься, мистер Грайс характерным усилием переключил свое внимание на стены, увешанные, как я уже сказал, гобеленами и диковинками. В них не было ничего, что могло бы помочь ему в расследовании тайны этого преступления, если только - да, там что-то было, загнутый гвоздь, вырванный со своего места, гвоздь, на котором висел крест, который теперь покоился на сердце мертвеца. Веревка, на которой он был подвешен, все еще цеплялась за крест и смешивала свои красные нити с другой алой нитью , которая тянулась к нему из раненой груди жертвы. Кто снес этот крест? Не сама жертва. С такой раной любое подобное движение было бы невозможно. Кроме того, гвоздь и пустое место на стене были настолько удалены от того места, где он лежал, насколько это было возможно в несколько ограниченной области этой круглой квартиры. Значит, чья-то рука сняла этот символ мира и прощения и поместила его там, где на нем будет отражаться прерывистое дыхание умирающего, своеобразное проявление религиозной надежды или безумного раскаяния, значение которого мистер Грайс не мог уделить этому больше мимолетной мысли, настолько золотыми были моменты, когда он оказывался один на месте преступления.


Позади стола и на полпути к стене висела картина, единственная большая картина в комнате. Это был портрет молодой девушки чрезвычайно интересной и трогательной красоты. Судя по ее одежде и прическе, она явно была нарисована в конце нашей гражданской войны. В нем можно было наблюдать то же навязчивое качество интеллектуального обаяния, что и в мужчине, лежащем ничком на полу, и хотя она была белокурой, а он темноволосым, между ними было достаточное сходство, чтобы утверждать о каких-то отношениях между ними. Под этой картинкой были прикреплены шпага, пара эполет и медаль, подобная той, которой награждали за доблесть в гражданской войне.


"Сувениры, которые могут помочь нам в нашей задаче", - задумчиво произнес детектив.


Проходя дальше, он неожиданно наткнулся на узкую занавеску, такого темного оттенка и настолько похожую по рисунку на драпировки на соседних стенах, что до сих пор она ускользала от его внимания. Это было не окно, поскольку те окна, которые можно было увидеть в этой уникальной квартире, находились высоко на стене, фактически, почти под потолком. Следовательно, он должен закрывать проход в еще одну смежную комнату. И он обнаружил, что так оно и было. Отодвинув занавеску, он вошел в узкий чулан, в котором стояли кровать, комод и маленький столик. Кровать была узкой койкой холостяка, а комод - человека с роскошными вкусами и безупречными привычками. Кровать и комод были в идеальном порядке, за исключением гребня с серебряной оправой, который был взят у последнего и который он вскоре обнаружил лежащим на полу в другом конце комнаты. Это, а также наличие зонтика с перламутровой ручкой на маленькой подставке у двери свидетельствовали о том, что в течение короткого промежутка времени там побывала женщина. Личность этой женщины вскоре утвердилась в его глазах благодаря небольшому, но безошибочный знак, связывающий ее с тем, кто был средством подачи сигнала тревоги в полицию. Знаком, о котором я говорю, была маленькая черная блестка, называемая модистками и мастерицами мантуи "пайетками", которая лежала на пороге, отделяющем эту комнату от кабинета; и когда мистер Грайс, привлеченный ее блеском, наклонился, чтобы рассмотреть ее, его взгляд привлекла похожая на полу за дверью и еще одна в нескольких шагах дальше. Последнее письмо лежало рядом с большим центральным столом, перед которым он только что стоял.


Изящный след, образованный этими яркими сверкающими каплями, казалось, странно подействовал на него. Он знал, внимательный наблюдатель, каким бы он ни был, что при изготовлении этого украшения блестки нанизаны на нитку, которая, если ее порвать, позволяет им выпадать одна за другой, пока вы не сможете почти следовать за женщиной, так нарядно украшенной блестками, которые с нее ниспадают. Возможно, ему понравилась деликатная природа предложенного таким образом ключа к разгадке, возможно, это было признанием иронии судьбы в том, что она таким образом устроила ловушку для неосторожных смертных из их тщеславия. Что бы это ни было, улыбка, с которой он перевел взгляд на стол, к которому его таким образом подвели, была очень красноречивой. Но прежде чем более внимательно изучить этот предмет мебели, он попытался выяснить, где оборвалась нитка, из-за которой упали блестки. Зацепился ли он за какой-нибудь выступ в дверном проеме или мебели? Он никого не видел. Все стулья были с подушками и - Но подождите! там был крест! У его основания была золотая резьба. Не могла ли эта нитка зацепиться за ее платье, когда она снимала крест со стены, и таким образом начать ниточку, которая дала ему эту изысканную зацепку?


Поспешив к тому месту, где висел крест, он осмотрел пол у своих ног, но не нашел ничего, что подтверждало бы его догадку, пока не добрался до ковра, на котором лежал распростертый человек. Там, среди длинных волосков медвежьей шкуры, он наткнулся на еще одну блестку и понял, что женщина в блестящей одежде склонилась перед ним.


Удовлетворенный этим пунктом, он вернулся к столу и на этот раз подверг его тщательному осмотру. То, что результат был не совсем неудовлетворительным, было очевидно по улыбке, с которой он посмотрел на свой палец, проведя им по определенному месту рядом с чернильницей, а также по осторожности, с которой он поднял эту чернильницу и поставил ее точно на то же место, откуда взял. Ожидал ли он найти что-то спрятанное под ним? Кто может сказать? Лицо детектива редко выдает его секреты.


Он довольно сосредоточенно размышлял перед этим столом, когда быстрые шаги позади него заставили его обернуться. Стайлз, офицер, который к этому времени осмотрел дом, вернулся и стоял перед ним в позе человека, которому есть что сказать.


"Что это?" - спросил мистер Грайс, делая быстрое движение в его сторону.


Вместо ответа офицер указал на лестницу, видневшуюся через дверь прихожей.


"Поднимайся!" - было обозначено его жестом.


Мистер Грайс возразил, окидывая взглядом комнату, которая в тот момент так глубоко его заинтересовала. При этих словах мужчина выказал некоторое волнение и, нарушив молчание, сказал:


"Приди! Я напал на след виновной стороны. Он в комнате наверху."


"Он"?" Мистер Грайс был явно удивлен местоимением.


"Да, в этом не может быть сомнений. Когда вы видите его - но что это? Он спускается? Я уверен, что в доме больше никого нет. Разве вы не слышите шаги, сэр?"


Мистер Грайс кивнул. Кто-то определенно спускался по лестнице.


"Давайте отступим", - предложил Стайлз. "Не потому, что этот человек опасен, а потому, что вам крайне необходимо увидеть его до того, как он увидит вас. Он очень странно ведет себя, сэр; и если он войдет сюда, то обязательно сделает что-нибудь, чтобы себя уличить. Где мы можем спрятаться?"


Мистер Грайс вспомнил о маленькой комнате, которую он только что покинул, и повел офицера туда. Оказавшись внутри, он опустил занавес так, что осталась лишь небольшая лазейка. Шаги, которые постепенно становились все громче, продолжали приближаться; и вскоре они могли слышать дыхание незваного гостя, которое было одновременно быстрым и затрудненным.


"Знает ли он, что кто-то входил в дом? Он видел вас, когда вы наткнулись на него наверху?" прошептал мистер Грайс на ухо мужчине рядом с ним.


Стайлз покачал головой и нетерпеливо указал на противоположную дверь. Мужчина, появления которого они ждали, только что поднял портьеру и через мгновение предстал на виду у всех за порогом.


Мистер Грайс и сопровождающий его коллега оба уставились на него. Был ли это убийца? Этот бледный, худощавый слуга с подносом в руке, на котором стоял единственный стакан воды?


Мистер Грайс был так поражен, что посмотрел на Стайлза в поисках объяснений. Но этот офицер, скрывая собственное удивление, поскольку он не ожидал увидеть эту мирную фигуру, шепотом призвал его набраться терпения, и оба, снова повернувшись к мужчине, увидели, как он приблизился, остановился, бросил один взгляд на фигуру, лежащую на полу, а затем выпустил стакан с тихим криком, который сразу же сменился чем-то вроде воя.


"Посмотри на него! Посмотрите на него!" - торопливым шепотом убеждал Стайлз. "Смотрите, что он сейчас сделает. Вы увидите убийцу за работой."


И, конечно же, в следующее мгновение это странное существо, потеряв всякое подобие своего прежнего "я", приступило к серии пантомимических действий, которые двум наблюдавшим за ним мужчинам показались одновременно объяснением и иллюстрацией преступления, только что разыгравшегося здесь.


Со всем видом страсти он стоял, созерцая пустое пространство перед собой, а затем, держа одну руку вытянутой за спиной в необычно сжатом положении, он бросился другой к столу, с которого он сделал ложный выпад, схватив что-то, что он не успел схватить, как нанес быстрый боковой удар, все еще в пустой воздух, который, казалось, задрожал в ответ, настолько энергичным было его действие и настолько очевидным его намерение.


Реакция, последовавшая за этим ударом; медленное разжатие его руки с воображаемым кинжалом; покачивание его тела назад; затем момент, когда с широко открытыми глазами он, казалось, в ужасе созерцал результат своего собственного поступка; - это не нуждалось в объяснении, кроме того, что давали его искаженные черты и дрожащее тело. Постепенно уступая угрызениям совести или ужасу от собственного преступления, он опускался все ниже и ниже, пока, хотя одна рука все еще была вытянута, он не лежал неподвижной кучей на полу.


"Это то, что я видел, как он делал наверху", - пробормотал Стайлз на ухо изумленному детективу. "Очевидно, он сошел с ума из-за собственного поступка".


Мистер Грайс ничего не ответил. Перед ним стояла проблема, для решения которой он не нашел прецедентов за весь свой прошлый опыт.


ГЛАВА III НЕМОЙ СЛУГА


Тем временем человек, который, судя по всему, только что разыграл перед ними трагедию, совсем недавно разыгравшуюся в этой комнате, поднялся на ноги и с ошеломленным видом, настолько непохожим на его прежнее свирепое выражение, насколько это было возможно, наклонился за стаканом, который он уронил, и выносил его, когда мистер Грайс окликнул его:


"Подожди, чувак! Вам не нужно убирать этот стакан. Сначала мы хотим услышать, как ваш хозяин оказался лежащим здесь мертвым."


Это было требование, рассчитанное на то, чтобы напугать любого мужчину. Но этот показал, что его это совершенно не тронуло, и проходил мимо, когда Стайлз положил задерживающую руку ему на плечо.


"Остановитесь!" - сказал он. "Что вы имеете в виду, когда вот так соскальзываете?" Разве ты не слышишь, как к тебе обращается джентльмен?"


На этот раз обращение рассказало. Стакан снова выпал из руки мужчины, смешав звон (на этот раз он ударился об пол и разбился) с криком, который он издал - который тоже был не совсем криком, а странным звуком между стоном и визгом. Он заметил людей, которые пытались его задержать, и его изможденный вид и съежившаяся фигура свидетельствовали о том, что он наконец осознал весь ужас своего положения. В следующую минуту он попытался сбежать, но Стайлз, схватив его еще крепче, потащил его обратно туда, где мистер Грайс стоял рядом с ковром из медвежьей шкуры, на котором лежало тело его мертвого хозяина.


Мгновенно, при виде этой лежащей фигуры, в пойманном дворецком произошла еще одна перемена. Радость - эта самая адская из страстей в присутствии насилия и смерти - осветила его блуждающий взгляд и исказила рот; и, не пытаясь скрыть испытываемое им удовлетворение, он издал низкий, но волнующий смех, который нечестивым эхом разнесся по комнате.


Мистер Грайс, невольно движимый отвращением, которое безответственное состояние этого человека, казалось, только подчеркивало, дождался, пока последние слабые звуки этого дьявольского веселья затихнут в высоких нишах помещения наверху. Затем, остановив сверкающий взгляд этого странного существа своим собственным, который, как мы знаем, так редко останавливался на глазах своих собратьев, он строго сказал:


"Ну вот! Говорите! Кто убил этого человека? Вы были с ним в доме и должны знать."


Губы дворецкого открылись, и из них вырвался ряд странных гортанных звуков, в то время как одной свободной рукой (поскольку другую Стайлз прижимал к его боку) он коснулся ушей и губ и яростно замотал головой.


Этому можно было дать только одно толкование. Мужчина был глухонемым.


Шок от этого открытия был слишком велик для Стайлза. Его рука выпала из рук другого, и мужчина, почувствовав себя свободным, вернулся на свое прежнее место в комнате, где он снова и с большей живостью начал разыгрывать сначала убийство, а затем оплакивание своего хозяина, что всего несколько мгновений назад произвело на них такое внушительное впечатление. Покончив с этим, он стоял и ждал, но на этот раз с тем блеском адской радости в глубине его быстрых, беспокойных глаз, из-за которого само его присутствие в этой комнате смерти казалось святотатством и ужасом.


Стайлз не выдержал. "Ты не можешь говорить?" - крикнул он. "Ты что, не слышишь?"


Мужчина только улыбнулся, злобной и злорадной улыбкой, которую мистер Грайс счел своим долгом пресечь.


"Уведите его!" - закричал он. "Тщательно осмотрите его на предмет следов крови. Я поднимаюсь в комнату, где вы увидели его впервые. Он слишком тесно связан с этим преступлением, чтобы не унести с собой некоторые его следы ".


Но на этот раз даже испытанный временем детектив оказался виноват. На старом слуге не было обнаружено никаких следов, равно как и в комнатах над ними не удалось обнаружить никаких признаков, по которым этот единственный оставшийся в доме жилец мог бы быть напрямую связан с совершенным в нем преступлением. Вслед за этим мистер Грайс очень задумался и приступил к еще одному осмотру двух комнат, которые, по его мнению, содержали все ключи, которые когда-либо будут приведены к этому странному преступлению.


Результат был плачевным, и он как раз собирался снова погрузиться в созерцание обращенного к нему лица, чей неподвижный рот и навязчивое выражение рассказывали такую историю страдания и решимости, когда из темных ниш над его головой донесся крик, который, сформировавшись в два слова, прозвучал с поразительной ясностью в этом самом неожиданном из обращений:


"Помни Эвелин!"


Помните Эвелин! Кем была Эвелин? И кому принадлежал этот голос в доме, который уже тщетно обыскивали в поисках других жильцов? Казалось, что звук доносился с крыши, и, действительно, когда мистер Грайс поднял глаза, он увидел, как в клетке, подвешенной почти к самому верху одного из окон, о которых я упоминал, раскачивается английский скворец, который, по-видимому, осознав, какое внимание он привлек к себе, вытянул шею, когда мистер Грайс поднял глаза, и снова закричал, с еще большей настойчивостью, чем раньше:


"Помни Эвелин!"


Это был последний сверхъестественный штрих в череде сверхъестественных событий. Охваченный странным ощущением ночного кошмара, мистер Грайс наклонился вперед над столом в кабинете, пытаясь получше рассмотреть эту птицу, когда без предупреждения белый свет, который с момента его последнего контакта с электрическим устройством распространился по комнате, снова сменился на зеленый, и он понял, что непреднамеренно нажал на кнопку и тем самым привел в действие еще один слайд в любопытной лампе над его головой.


Раздраженный, поскольку эти меняющиеся оттенки создавали проблему, которую он был пока слишком поглощен другими делами, чтобы предпринимать какие-либо попытки решить, он отошел от стола и собирался покинуть комнату, когда услышал голос Стайлза, доносившийся из соседней прихожей, где Стайлз охранял старого дворецкого:


"Должен ли я отпустить его, мистер Грайс? Он кажется очень встревоженным; не опасным, знаете ли, но встревоженным; как будто он что-то забыл или вспомнил о каком-то невыполненном долге ".


"Да, отпустите его", - был быстрый ответ детектива. "Только смотри и следуй за ним. Каждое его движение вызывает интерес. Подсознательно он, возможно, дает нам бесценные ключи ". И он подошел к двери, чтобы самому оценить, что может сделать этот человек.


"Помни об Эвелин!" - раздался испуганный крик сверху, когда детектив проходил между занавесками. Он непреодолимо оглянулся назад и вверх. Кому был столь повелительно адресован этот призыв из птичьего горла? Ему или человеку на полу внизу, чьи уши были навсегда закрыты? Это может быть делом незначительных последствий, и оно может быть связано с самим секретом этой трагедии. Но важно это было или нет, он не мог обращать на это внимания в данный момент, потому что старый дворецкий, выходивший из прихожей, куда он поспешил после того, как Стайлз освободил его, в этот момент приближался к нему, неся в одной руке шляпу его хозяина, а в другой зонтик его хозяина.


Не зная, что может означать это новое движение, мистер Грайс остановился на месте и подождал, пока мужчина приблизится. Увидев это, немой, к лицу и осанке которого вернулась почтительная неподвижность вышколенного слуги, передал принесенные им предметы, а затем бесшумно и с видом человека, оказавшего ожидаемую услугу, ретировался на свое старое место в прихожей, где он снова сел и почти сразу же впал в свое прежнее ошеломленное состояние.


"Хм! разум совершенно потерян, память нечиста, показания бесполезны ", - таковы были недовольные размышления разочарованного детектива, когда он вешал шляпу и зонт мистера Адамса на вешалку в прихожей. "Довела ли его до такого состояния трагедия, которая только что здесь произошла, или его нынешнее безумное состояние является ее предвестником и причиной?" Мистер Грайс мог бы сам найти ответ на этот вопрос, если бы в этот момент прерывистое звяканье дверного колокольчика, которое до сих пор свидетельствовало о нетерпении любопытной толпы снаружи, не было прервано властным стуком, который сразу положил конец всякому общению с самим собой.


Коронер или какая-то не менее важная персона были рядом, и золотой час детектива закончился.


ГЛАВА IV НОВЫЙ ОПЫТ Для МИСТЕРА ГРАЙСА


Мистер Грайс чувствовал себя в более невыгодном положении в своей попытке раскрыть тайну этого дела, чем в любом другом, за которое он брался за последние годы. Во-первых, жертвой был одинокий мужчина, у которого не было семьи, кроме своего мастера на все руки, немого. Во-вторых, он жил в той части города, где соседи были невозможны; и у него даже не было, как теперь казалось, каких-либо очень активных друзей. Хотя прошло несколько часов с тех пор, как о его смерти заговорили за границей, никто не появился у дверей с запросами или информацией. Это казалось странным, учитывая, что он уже несколько месяцев был заметной фигурой в этом квартале города. Но, с другой стороны, все в этом человеке было странным, и это не соответствовало бы его окружению и своеобразному образу жизни, если бы у него были обычные ассоциации людей его класса.


Отсутствие обычных средств вытягивания информации из окружающих людей скорее усилило, чем уменьшило интерес, который мистер Грайс должен был испытывать к делу, и он с чувством облегчения увидел, как незадолго до полуночи армия репортеров, медиков, чиновников и других лиц, следовавших по пятам за коронером, вышла из парадной двери и снова оставила его, по крайней мере на несколько часов, хозяином положения.


Потому что оставались еще два момента, которые он хотел уладить, прежде чем отправиться на столь необходимый отдых. Первое сразу привлекло его внимание. Проходя мимо стула в холле, на котором дремал маленький мальчик, он разбудил его замечанием:


"Давай, Джейк, пришло время выглядеть бодро. Я хочу, чтобы вы отправились со мной в то самое место, где эта леди столкнулась с вами сегодня."


Мальчик, полумертвый от сна, огляделся в поисках своей шляпы.


"Сначала я хотел бы увидеть свою мать", - взмолился он. "Она, должно быть, устала от меня. Я никогда раньше не отсутствовал так долго ".


"Твоя мать знает, где ты. Я отправил ей сообщение несколько часов назад. Она дала очень хороший отзыв о тебе, Джейк; говорит, что ты послушный мальчик и что ты никогда не говорил ей неправды."


"Она хорошая мать", - тепло заявил мальчик. "Я был бы таким же плохим, таким же плохим, каким был мой отец, если бы не относился к ней хорошо". Тут его рука легла на кепку, которую он надел на голову.


"Я готов", - сказал он.


Мистер Грайс сразу же вывел нас на улицу.


Час был поздний, и только в определенных частях города наблюдалась какая-либо реальная активность. Вскоре они вышли на один из этих переулков и остановились перед затемненной витриной одного из магазинов поменьше, пока Джейк указывал на двух плюшевых лягушек, сцепившихся миниатюрными мечами в смертельной схватке, на которые он смотрел, когда леди подошла и заговорила с ним.


Мистер Грайс смотрел на мальчика, а не на лягушек, хотя, вероятно, первый мог бы поклясться, что его внимание никогда не покидал этот миниатюрный конфликт.


"Она была хорошенькой леди?" он спросил.


Мальчик в некотором замешательстве почесал в затылке.


"Она заставила меня сильно ее бояться", - сказал он. "У нее была великолепная одежда; о, великолепная!" - воскликнул он, как будто в этом вопросе не могло быть сомнений.


"И она была молода, и несла букет цветов, и казалась обеспокоенной? Что! немолодой, без цветов - и даже не был встревожен и трепетал?"


Мальчик, который качал головой, выглядел озадаченным.


"Я думаю, поскольку она была тем, кого можно назвать проблемным. Но она не плакала, и когда она заговорила со мной, в ее пожатии было больше чувства, чем в голосе. Она просто потащила меня в аптеку, сэр. Если бы она сначала не дала мне денег, я бы вывернулся назло ей. Но я люблю деньги, сэр; я не получаю их слишком много ".


Мистер Грайс к этому времени двигался дальше. "Не молод", - повторил он про себя. "Значит, какая-то старая страсть мистера Адамса; они склонны быть опасными, очень опасными, более опасными, чем молодые".


Перед аптекой он остановился. "Покажите мне, где она стояла, когда вы вошли".


Мальчик указал на то же место. Он казался таким же нетерпеливым, как и детектив.


"И она стояла там, когда вы вышли?"


"О, нет, сэр; она ушла, пока я был внутри".


"Вы видели, как она уходила? Можете ли вы сказать мне, она пошла вверх по улице или вниз?"


"Я одним глазом следил за ней, сэр; я боялся, что она войдет в магазин следом за мной, а моя рука слишком болела, чтобы я хотел, чтобы она снова схватилась за нее. Итак, когда она начала уходить, я сделал шаг ближе и увидел, как она направилась к бордюрному камню и подняла руку. Но это была не та машина, за которой она охотилась, потому что в течение нескольких минут ни одна не проезжала мимо."


Складка между глаз мистера Грайса заметно разгладилась.


"Тогда это был какой-то извозчик, которого она окликнула. Были ли какие-нибудь пустые кареты, которые вы видели?"


Мальчик этого не заметил. Он достиг предела своих наблюдений, и никакие дальнейшие расспросы не могли добиться от него ничего большего. Вскоре мистер Грайс понял это и, передав его на попечение одного из своих помощников, который дежурил в этом месте, отправился обратно в зловещий дом, где произошла сама трагедия.


"Меня кто-нибудь ждет?" - спросил он у Стайлза, который подошел к двери.


"Да, сэр; молодой человек; зовут Хайнс. Говорит, что он электрик."


"Это мужчина, которого я хочу. Где он?"


"В гостиной, сэр".


"Хорошо! Я увижу его. Но больше никого не впускайте. Кто-нибудь наверху?"


"Нет, сэр, все пропали. Мне подняться наверх или остаться здесь?"


"Вам лучше подняться наверх. Я присмотрю за дверью ".


Стайлз кивнул и направился к лестнице, на которой вскоре исчез. Мистер Грайс проследовал в гостиную.


Ему навстречу поднялся щеголеватый молодой человек с умным взглядом. "Вы посылали за мной", - сказал он.


Детектив кивнул, задал несколько вопросов и, по-видимому, удовлетворившись полученными ответами, направился в кабинет мистера Адамса, из которого тело было перенесено в комнату наверху. Когда они вошли, их встретил мягкий свет свечи, которая по приказу мистера Грайса была установлена на маленьком приставном столике у двери. Но, войдя, мистер Грайс подошел к большому столу в центре комнаты и, положив руку на одну из кнопок перед собой, попросил своего спутника быть настолько любезным, чтобы задуть свечу. Он сделал это, на мгновение оставив комнату в полной темноте. Затем, с внезапной вспышкой света, изумительное сияние глубокого фиолетового цвета озарило всю комнату, и двое мужчин повернулись и посмотрели друг на друга с вопросом во взгляде, настолько неожиданным был этот театральный эффект для одного и настолько необъяснимыми были его причина и назначение для другого.


"Это всего лишь один слайд", - заметил мистер Грайс. "Теперь я нажму другую кнопку, и цвет изменится на розовый, как вы видите. У этого получается зеленый, у этого белый, а у этого желчный желтый, который, я уверен, не идет ни одному из нас. Теперь, может быть, вы изучите связь и посмотрите, есть ли в ней что-нибудь необычное?"


Мистер Хайнс сразу же приступил к работе. Но помимо того факта, что все это было делом рук любителя, он не нашел в этом ничего странного, за исключением того факта, что это сработало так хорошо.


Мистер Грайс изобразил разочарование.


"Значит, он сделал это сам?" он спросил.


"Несомненно, или кто-то другой, столь же незнакомый с новейшим методом подключения".


"Не могли бы вы взглянуть на эти книги и посмотреть, можно ли из них почерпнуть достаточно знаний, чтобы позволить любителю организовать такое устройство, как это?"


Мистер Хайнс взглянул на полку, на которую указал мистер Грайс, и, не доставая книг, коротко ответил:


"Человек с ловкой рукой и научным складом ума мог бы с помощью всего этого сделать все, что вы видите здесь, и даже больше. Способности - это все ".


"Тогда, боюсь, у мистера Адамса были способности", - последовал сухой ответ. В тоне было разочарование. Почему, его следующие слова послужили доказательством. "Человек, увлекающийся механическими приспособлениями, часто тратит много времени и денег на бесполезные игрушки, годные только для детских игр. Посмотрите на эту птичью клетку сейчас. Расположенный на высоте, совершенно недоступной никому без лестницы, он, должно быть, обязан своей очевидной полезностью (поскольку, как вы видите, в нем находится довольно подвижный обитатель) какому-то приспособлению, с помощью которого его можно поднимать и опускать по желанию. Где это изобретение? Ты можешь найти это?"


Эксперт думал, что сможет. И, конечно же, после некоторых безрезультатных поисков он наткнулся на другую кнопку, хорошо спрятанную среди гобелена на стене, при нажатии на которую что-то отключалось, что постепенно опускало клетку в пределах досягаемости руки мистера Грайса.


"Мы больше не отправим эту бедную птичку в полет", - сказал он, снимая клетку и подержав ее мгновение в руке. "Английский скворец не слишком распространен в этой стране. Слушайте! он собирается говорить ".


Но остроглазая птичка, предупрежденная, возможно, выразительным жестом детектива о том, что в данный момент было бы уместнее помолчать, чем его обычное обращение "помни об Эвелин", на мгновение заметалась в своей клетке, а затем погрузилась в дремоту, которая, возможно, была реальной, а возможно, напускной под чарующим взглядом пожилого джентльмена, который его держал. Мистер Грайс поставил клетку на пол и лениво, или потому, что игра понравилась ему, старому и степенному, каким бы он ни был, нажал другую кнопку на столе - кнопку, к которой он до сих пор не прикасался - и огляделся, чтобы посмотреть, какой цвет теперь примет подсветка.


Но желтый блеск остался. Расследование, которому подвергся аппарат, вероятно, привело к повреждению проводов. Пожав плечами, он уже собирался уходить, как вдруг сделал торопливый жест, привлекая внимание эксперта к факту, к которому ни один из них не был готов. Отверстие, которое вело в прихожую и которое было единственным средством сообщения с остальной частью дома, медленно закрывалось. Из ширины ярда он превратился в фут; из фута он превратился в дюйм; из дюйма--


"Ну, это, безусловно, изобретение ленивого человека", - засмеялся эксперт. "Сидя здесь в своем кресле, он может закрыть дверь по своему желанию. Никаких криков вслед глухому слуге, никаких неловких спотыканий о ковры, чтобы закрыть его самому. Я не знаю, но я одобряю это изобретение, только... - тут он уловил довольно серьезное выражение на лице мистера Грайса. - слайд, кажется, имеет несколько странную конструкцию. Она сделана не из дерева, какой должна быть любая разумная дверь, а из ...


"Сталь", - закончил мистер Грайс странным тоном. "Это самая странная вещь на сегодняшний день. Начинает казаться, что мистер Адамс был помешан на электрических приспособлениях."


"И как будто мы здесь пленники", - дополнил другой. "Я не вижу никаких способов вернуть этот слайд назад".


"О, для этого, конечно, есть еще одна кнопка", - небрежно заметил мистер Грайс.


Но им не удалось найти ни одного.


"Если вы не возражаете, - заметил мистер Грайс после пяти минут бесполезных поисков, - я представлю сцену в более веселом свете. Желтый цвет, похоже, не подходит к случаю ".


"Отдайте нам Розу, потому что, если у вас нет кого-нибудь по ту сторону этой стальной пластины, мы, скорее всего, останемся здесь до утра".


"Наверху находится человек, которого мы, возможно, заставим выслушать, но что предвещает это изобретение? На мой взгляд, это выглядит серьезно, если учесть, что каждое окно в этих двух комнатах построено почти под крышей ".


"Да, очень странный взгляд. Но прежде чем приступить к его рассмотрению, я хотел бы глотнуть свежего воздуха. Я ничего не могу сделать, находясь в заключении. Мой мозг не будет работать ".


Тем временем мистер Грайс был занят осмотром огромной стальной пластины, которая служила барьером на пути к их выходу. Он обнаружил, что его изготовили - конечно, за большие деньги - с учетом изгиба стен, через которые он проходил. Это было открытие, имевшее определенные последствия, заставившее мистера Грайса стать еще более задумчивым и с выраженным недоверием взглянуть на гладкую стальную пластину под его рукой.


"Мистер Адамс довел свой вкус к механике до крайности", - заметил он слегка встревоженному мужчине рядом с ним. "Этот предметный столик очень тщательно подогнан, и, если я не ошибаюсь, он выдержит некоторые удары, прежде чем нас выпустят".


"Хотел бы я, чтобы его интерес к электричеству побудил его прикрепить такую простую вещь, как звонок".


"Верно, мы не наткнулись ни на один звонок".


"Это было бы слишком заурядно, чтобы доставить ему удовольствие".


"Кроме того, его единственный слуга был глухим".


"Попробуйте эффект удара, быстрого удара этим альпенштоком в серебряной оправе. Кто-то должен услышать и прийти к нам на помощь ".


"Сначала я попробую свой свисток; так будет понятнее".


Но хотя мистер Грайс и свистел, и много раз громко стучал по барьеру перед ними, прошел час, прежде чем он смог привлечь внимание Стайлза, и пять часов, прежде чем в стене удалось проделать отверстие, достаточно большое, чтобы позволить им сбежать, настолько прочно эта стальная преграда была перекрыта единственным выходом из этой замечательной комнаты.


ГЛАВА V ПЯТЬ МАЛЕНЬКИХ БЛЕСТОК


Такой опыт не мог не подчеркнуть интерес мистера Грайса к делу и усилить сформировавшуюся у него решимость проникнуть в его тайны и объяснить все его необычные особенности. Прибыв в управление, где его присутствия, несомненно, с некоторой тревогой ожидали те, кто ничего не знал о причине его длительного содержания под стражей, он первым делом поинтересовался, пришел ли в себя Бартоу, дворецкий, ночью.


Ответ был разочаровывающим. Не только не было никаких изменений в его состоянии, но и эксперт по невменяемости, которого вызвали для передачи его дела, выразил мнение, неблагоприятное для его немедленного выздоровления.


Мистер Грайс выглядел трезвым и, вызвав офицера, который руководил арестом Бартоу, спросил, как вел себя немой, когда его задержали.


Ответ был кратким, но очень по существу.


"Удивлен, сэр. Покачал головой и сделал несколько странных жестов, затем изобразил пантомиму. Это настоящее зрелище, сэр. Бедный дурак, он продолжает убирать руку, так что."


Мистер Грайс заметил этот жест; это был тот же жест, который сделал Бартоу, когда впервые осознал, что у него есть зрители. Смысл этого был не совсем ясен. Он сделал это правой рукой (не было никаких доказательств того, что немой был левшой), и он продолжал делать это, как будто этим движением он ожидал привлечь внимание к какому-то факту, который освободил бы его из-под стражи.


"Он хандрит? На его лице отражается страх или гнев?"


"Это по-разному, сэр. Только что он выглядел как человек, который вот-вот заснет; в следующий момент он вскакивает в ярости, трясет головой и колотит по стенам. Зрелище не из приятных, сэр. За ним придется следить днем и ночью ".


"Оставь его в покое и отмечай каждую перемену в нем. Его показания могут быть недействительными, но в каждом его движении есть намек. Завтра я сам навещу его ".


Офицер вышел, а мистер Грайс несколько мгновений посидел, общаясь сам с собой, во время чего он достал из кармана маленький сверток и, высыпав на стол пять маленьких блесток, которые в нем находились, внимательно их рассматривал. Ему всегда нравилось смотреть на какой-нибудь маленький и, казалось бы, незначительный предмет, размышляя. Без сомнения, это помогло ему сконцентрировать свои мысли. В любом случае, что-то подобное, по-видимому, последовало за созерцанием этих пяти блесток, поскольку, некоторое время с сомнением покачивая головой над ними, он сделал внезапное движение и, смахнув их в конверт, из которого достал, он взглянул на часы и быстро прошел в приемную, где остановился перед шеренгой ожидающих мужчин. Поманив того, кто следил за его движениями с интересом, который не ускользнул от глаз этого старого знатока человеческой природы, он повел его обратно в свою комнату.


"Вы хотите помочь в этом деле?" вопросительно произнес он, когда дверь за ними закрылась, и они остались одни.


"О, сэр -" - начал молодой человек, сияя, что делало его более чем простые черты интересными для созерцания, - "Я не предполагаю ..."


"Хватит!" - вмешался другой. "Вы находитесь здесь уже шесть месяцев, и пока у вас не было возможности проявить какую-либо особую приспособляемость. Теперь я предлагаю проверить ваши способности с помощью чего-то действительно сложного. Ты справишься с этим, Суитуотер? Достаточно ли хорошо вы знаете город, чтобы попытаться найти иголку в этом огромном стоге сена?"


"Я бы хотел хотя бы попытаться", - последовал нетерпеливый ответ. "Если я добьюсь успеха, это будет большим пером на моей шляпе, чем если бы я всегда жил в Нью-Йорке. Я надеялся на подобную возможность. Посмотрим, не приложу ли я разумных усилий, хотя бы из благодарности ".


"Что ж, посмотрим", - заметил старый детектив. "Если вы хотите столкнуться с трудностями, вы, скорее всего, получите от них все, что захотите. Действительно, я прошу о невозможном. Найдена женщина, о которой мы ничего не знаем, за исключением того, что, когда ее видели в последний раз, на ней было платье, сильно расшитое черным, и что во время визита к мистеру Адамсу, во время убийства или до него, у нее был зонтик, на который я могу дать вам взглянуть, прежде чем вы отправитесь в путь. Она пришла, я не знаю откуда, и она ушла - но это то, что вам предстоит выяснить. Вы не единственный мужчина, которому поручили эту работу, которая, как вы видите, почти безнадежна, если только женщина не выйдет вперед и не заявит о себе. Действительно, я бы совершенно отчаялся в вашем успехе, если бы не один маленький факт, который я сейчас сообщу вам как моему специальному и конфиденциальному агенту в этом деле. Когда эта женщина собиралась исчезнуть из единственного глаза, который наблюдал за ней, она подошла к бордюрному камню перед фруктовым магазином Хадсона на 14-й улице и подняла правую руку, так. Это не большая зацепка, но это все, что есть в моем распоряжении, за исключением этих пяти блесток, упавших с ее платья, и моего убеждения, что ее нельзя найти среди сомнительных женщин города, но среди тех, кто редко или никогда не попадается на глаза полиции. И все же не позволяйте этому убеждению мешать вам. Приговоры, как правило, - это плохо, и они скорее препятствуют, чем вдохновляют."


Суитуотер, для которого песня сирен звучала бы менее сладко, слушал с восторгом и ответил откровенной улыбкой и веселым:


"Я сделаю все, что в моих силах, сэр, но не показывайте мне зонтик, только опишите его. Я бы не хотел, чтобы ребята высмеивали меня, если я потерплю неудачу; я бы предпочел спокойно приступить к работе и не возбуждать глупых ожиданий ".


"Ну, тогда это одна из тех изящных, бессмысленных вещиц из серого шифона, с перламутровой ручкой и бантиками из розовой ленты. Я не верю, что им когда-либо пользовались раньше, и, судя по тому, какое значение женщины обычно придают таким персонажам, он мог быть оставлен только под воздействием экстраординарных эмоций или страха. Имени владельца на нем не было."


"Как и у создателя?"


Мистер Грайс ожидал этого вопроса и был рад, что не был разочарован.


"Нет, это бы нам слишком помогло".


"И в котором часу эту леди видели на бордюрном камне у Хадсона?"


"Половина пятого; момент, когда поступило телефонное сообщение".


"Очень хорошо, сэр. Это самая сложная задача, за которую я когда-либо брался, но я не против. Когда я увижу тебя снова?"


"Когда тебе есть чем поделиться. Ах, подождите минутку. У меня есть подозрение, что имя этой женщины - Эвелин. Но имейте в виду, это всего лишь подозрение."


"Хорошо, сэр", - и с видом некоторой уверенности молодой человек исчез.


Мистер Грайс не выглядел так, как будто разделял жизнерадостность молодого Суитуотера. Туман, окружавший это дело, был для него пока непроницаем. Но тогда ему не было двадцати трех, и за плечами у него были только триумфальные воспоминания.


Его следующая надежда заключалась в информации, которую, вероятно, можно будет получить из опубликованных отчетов об этом преступлении, которые теперь распространяются по всей стране. У человека с таким богатством и культурой, как у мистера Адамса, обязательно должно было быть много знакомых, которых удивительная новость о его внезапной смерти, естественно, вывела бы на свет, тем более что не делалось секрета из его средств и многих ценных вещей. Но как будто это дело, которому суждено было стать одним из последних, в котором задействованы силы этого проницательного старика, именно по этой причине отказывалось дать какие-либо немедленные результаты его расследование, целый день прошел без появления какого-либо претендента на состояние мистера Адамса или прибытия на место происшествия кого-либо из друзей, способных приоткрыть завесу, которая окутывала жизнь этого странного существа. Конечно, его банкир и адвокат выступили в течение дня, но им нечего было сообщить, кроме того факта, что его денежные дела были в хорошем состоянии и что, насколько им было известно, у него не было семьи или родственников.


Даже его домовладелец мало что мог добавить к общим знаниям. Впервые он услышал о мистере Адамсе от адвоката из Филадельфии, ныне покойного, который заверил его в респектабельности своего клиента и несомненной способности платить за квартиру. Когда они собрались вместе и мистеру Адамсу представили его, он был поражен, во-первых, аскетичной внешностью своего потенциального жильца, и, во-вторых, его сдержанными манерами и спокойным интеллектом. Но каким бы замечательным он его ни находил, ему так и не удалось завести с ним знакомство. Арендная плата была равномерно внесена с большой точностью в тот самый день, когда она была назначена, но его собственные визиты никогда не поощрялись, и его авансы не встречались ничем, кроме холодной вежливости лощеного и абсолютно равнодушного человека. Действительно, он всегда смотрел на своего жильца как на книжного червя, поглощенного учебой и научными экспериментами, которые можно было проводить без чьей-либо помощи, кроме помощи его глухонемого слуги.


На вопрос, знает ли он что-нибудь об этом слуге, он ответил, что его знакомство с ним ограничивалось двумя случаями, когда тот приводил его к своему хозяину; что он ничего не знал о его характере и общем расположении и не мог сказать, было ли его отношение к хозяину лояльным или враждебным.


И так путь в этом направлении был перекрыт.


Оказавшись в комнате, где умер мистер Адамс, он с изумлением осмотрел огромную стальную плиту, которая все еще закрывала дверной проем, и высокие окна, сквозь которые пробивались лишь редкие солнечные лучи.


Указывая на окна, он заметил:


"Они были заполнены по просьбе мистера Адамса. Первоначально они распространялись вплоть до обшивки стен."


Ему показали, где использовались рейка и гипс, а также как была подготовлена плита и установлена в качестве барьера. Но он не мог дать этому объяснения или догадаться, с какой целью его поместили туда за такие большие деньги.


Лампа была еще одной диковинкой, а ее меняющийся свет вызывал все большее удивление. На самом деле он ничего не знал об этих приготовлениях, поскольку был принят в гостиной, когда посещал дом, где не было ничего, что могло бы привлечь его внимание или подчеркнуть хорошо известные странности его жильца.


Ему не показали скворца. Эта болтливая птичка была переведена в полицейское управление для особого услаждения мистера Грайса.


Другие расследования также не увенчались успехом. Ни в пенсионном отделении, ни на любом из постов Г.А.Р. в городе нельзя было получить ключ к разгадке владельца эмблемы, найденной на стене. Не было известно и имя художника, написавшего портрет, который украшал столь большую часть стены в Нью-Йорке. В противном случае через него можно было бы получить ключ к прошлому мистера Адамса. Были обысканы все ящики и емкости в кабинете мистера Адамса, но не было найдено ни завещания, ни каких-либо деловых документов. Казалось, что этот странный человек стремился скрыть свою личность, или, скорее, как будто он перерос всякий интерес к себе подобным или к чему-либо за пределами стен, в которых он замуровал себя.


Ближе к вечеру начали поступать сообщения от различных торговцев, с которыми мистер Адамс вел дела. Всем им было что сказать об особенностях его привычек и причудах его немого слуги. Их обоих описывали как отшельников, отличающихся от остальных себе подобных только тем, что они не отказывали себе ни в какой разумной роскоши и, казалось, приняли замкнутый образ жизни из чистой любви к уединению. Мастера никогда не видели в магазинах. Покупки совершал слуга, и это при помощи жестов, которые часто были странно многозначительными. Действительно, казалось, что он обладал огромной способностью выражать себя взглядами и действиями и редко совершал ошибки. Он не терпел обмана и всегда покупал самое лучшее.


В его здравомыслии до дня смерти его хозяина не было сомнений; но не один человек, с которым он имел дело, был готов засвидетельствовать, что за последние несколько недель в его поведении произошла перемена - какое-то сдержанное возбуждение, совершенно непохожее на его прежнюю методичность. Он проявлял склонность к раздражительности, и ему было не так легко угодить, как раньше. По отношению к одному продавцу он проявил отвратительный характер при очень незначительной провокации, и его терпели в магазине только из-за его хозяина, который был слишком хорошим покупателем, чтобы они могли его обидеть. Mr. Келли, бакалейщик, зашел так далеко, что сказал, что вел себя как человек с обидой, который горел желанием выместить свою злобу на ком-нибудь, но держал себя в руках насильно.


Возможно, если бы в доме на ... улице не произошла трагедия, эти разные люди не были бы так склонны столь неблагоприятно интерпретировать нервозность, вполне простительную для человека, столь отрезанного от всякого общения с себе подобными. Но учитывая жестокий конец его хозяина и его собственную необъяснимую связь с этим, кто мог бы не вспомнить, что в его взгляде часто читалась недоброжелательность?


Но это не было доказательством решительности характера, требуемой законом, и мистер Грайс уже собирался считать день потерянным, когда Суитуотер вновь появился в управлении. Выражение его лица вдохнуло новую жизнь в мистера Грайса.


"Что! - воскликнул он. - вы ее не нашли?"


Суитуотер улыбнулся. "Не спрашивайте меня, сэр, пока нет. Я пришел узнать, есть ли какая-либо причина, по которой мне не следует одалживать этот зонтик примерно на час. Я верну это обратно. Я только хочу провести с ним определенный тест ".


"Какое испытание, мой мальчик? Могу я спросить, какой тест?"


"Пожалуйста, извините меня, сэр; у меня совсем немного времени, чтобы действовать, прежде чем респектабельные деловые дома закроются на ночь, а проверка, о которой я говорю, должна проводиться в респектабельном доме".


"Тогда вам никто не будет препятствовать. Подождите здесь, и я принесу вам зонтик. Вот! верни это скорее, мой мальчик. У меня нет того терпения, которое было раньше ".


"Час, сэр; дайте мне час, а потом..."


Захлопнувшаяся дверь за его летящей фигурой оборвала его фразу.


Это был долгий час для мистера Грайса, или был бы долгим, если бы его милосердно не прервало возвращение Суитуотера в еще более возбужденном состоянии духа, чем он был до этого. В руке он держал зонтик.


"Мой тест провалился, - сказал он, - но, несмотря на это, зонтик принес мне удачу. Я нашел леди, сэр, и ...


Ему пришлось глубоко вздохнуть, прежде чем продолжить.


"И она такая, как я сказал, - начал детектив, - респектабельный человек в респектабельном доме".


"Да, сэр; очень респектабельный, более респектабельный, чем я ожидал увидеть. Настоящая леди, сэр. Не молод, но ...


"Ее имя, мальчик. Это - Эвелин?"


Суитуотер покачал головой с таким же наивным видом, как и вопрос старого детектива.


"Я не могу сказать, сэр. Действительно, у меня не хватило смелости спросить. Она здесь ...


"Сюда!" мистер Грайс сделал один торопливый шаг к двери, затем с серьезным видом вернулся. "Я могу сдерживаться", - сказал он. "Если она здесь, она не уйдет, пока я ее не увижу. Вы уверены, что не ошиблись; что это та женщина, за которой мы охотимся; женщина, которая была в доме мистера Адамса и послала нам предупреждение?"


"Вы выслушаете мою историю, сэр? Это займет всего мгновение. Тогда вы можете судить сами ".


"Ваша история? Должно быть, симпатичный. Как вам удалось так быстро выйти на след этой женщины? Используя ключ, который я тебе дал?"


И снова выражение лица Суитуотера приобрело оттенок наивности.


"Простите, сэр; но я был достаточно эгоистичен, чтобы следовать своей собственной идее. Потребовалось бы слишком много времени, чтобы выследить всех водителей хаков в городе, и я даже не мог быть уверен, что она воспользовалась общественным транспортом. Нет, сэр; я подумал о другом способе, которым я мог бы связаться с этой женщиной. Ты показывал мне эти блестки. Это были фрагменты очень богатой отделки; отделки, которая только недавно вошла в моду и которая настолько дорогая, что ее носят в основном состоятельные женщины и продаются только в магазинах, где можно найти изысканные украшения. Я видел платья с такой отделкой в определенных витринах и на определенных дамах; и прежде чем вы показали мне блестки, которые вы подобрали в кабинете мистера Адамса, я мог бы рассказать вам, как, на мой взгляд, они были разложены. Они вышиты на черной сетке в виде фигурок, сэр; в виде завитков, или венков, или как бы вы их ни называли; и эти венки или фигурки настолько бросаются в глаза благодаря блеску составляющих их блесток, что любой разрыв в их целостности отчетливо виден, особенно если сетка надета поверх цветной, как это часто бывает. Вспоминая это, а также тот факт, что эти блестки, несомненно, упали с одного из передних карманов, где их потеря привлекла бы внимание не только окружающих, но и самой обладательницы, я сказала себе: "Что она, скорее всего, сделает, когда обнаружит, что ее платье так изуродовано?" И ответ пришел сразу: "Если она та леди, за которую ее принимает мистер Грайс, она постарается восстановить эти пропавшие блестки, особенно если они были потеряны на месте преступления. Но где она может взять их, чтобы пришить? Из дополнительного куска сети того же стиля. Но у нее вряд ли будет лишний кусок сети. Поэтому она будет вынуждена купить это, и, поскольку не хватает всего нескольких блесток, она купит самую настоящую полоску. " Вот, значит, мой ключ или, по крайней мере, основа для действий. Обойдя несколько ведущих магазинов на Бродвее, 23-й улице и Шестой авеню, мне удалось заинтересовать некоторых продавцов моими усилиями, так что я быстро убедился, что если леди зайдет в эти магазины за очень небольшой частью этой запутанной сети, они обратят внимание на ее личность и, по возможности, раздобудут какой-нибудь ключ к ее адресу. Затем я занял свое место в Arnold's emporium. Почему Arnold's? Я не знаю. Возможно, мой добрый гений хотел, чтобы я преуспел в этом деле; но, благодаря удаче или чему-то еще, я добился успеха, потому что еще до того, как прошла половина дня, я поймал многозначительный взгляд одного из мужчин за прилавком и, подойдя к нему, увидел, как он сворачивает небольшой сверток, который он передал очень хорошенькой и розовощекой молодой девушке, которая сразу же ушла с ним. "Для одного из наших ведущих клиентов", - прошептал он, когда я подошел ближе. "Я не думаю, что она тот человек, который вам нужен". Но я бы не стал рисковать. Я последовал за молодой девушкой, которая унесла посылку, и таким образом добрался до прекрасного фасада из коричневого камня в одном из наших самых уединенных и аристократических кварталов. Когда я увидел, как она вошла в дверь подвала, я позвонил в колокольчик наверху, а потом - Ну, я просто прикусил губу, чтобы сдержать растущее волнение. Такая попытка вполне могла закончиться разочарованием, и я знал, что если бы я был разочарован сейчас, - Но меня не ждало такое испытание. Горничная, которая подошла к двери, оказалась той же девушкой с веселыми глазами, которую я видел выходящей из магазина. Действительно, у нее в руке был идентичный пакет, который был связующим звеном между внушительным домом, у дверей которого я стоял, и странным убийством на ... улице. Но я не позволил своему интересу к этой посылке проявиться, и к тому времени, когда я обратился к ней, я настолько овладел собой, что не вызвал ни у кого подозрений о важности моего поручения. Вы, конечно, предвидите вопрос, который я задам молодой девушке. "Ваша хозяйка потеряла зонтик? Найден один... - Я не закончил предложение, потому что по ее взгляду понял, что ее хозяйка пережила такую потерю, и поскольку это было все, что я хотел знать в тот момент, я крикнул: - Я принесу его. Если это ее, хорошо", - и сбежала по ступенькам.


"Моим намерением было сообщить вам о том, что я сделал, и попросить вашего совета. Но мой эгоизм взял верх надо мной. Я чувствовал, что должен убедиться, что я не стал жертвой совпадения. Такой респектабельный дом! Такая респектабельная служанка! Если бы она узнала зонтик, принадлежащий ее хозяйке, тогда я действительно мог бы похвастаться своим успехом. Поэтому, умоляя вас одолжить мне эту статью, я вернулся и снова позвонил в звонок. К двери подошла та же девушка. Я думаю, что сегодня мне улыбнулась удача. "Вот зонтик", - сказал я, но прежде чем слова слетели с моих губ, я понял, что девушка подняла тревогу или что была допущена какая-то ужасная ошибка. "Это не тот, который потеряла моя хозяйка", - сказала она. "Она никогда не носит ничего, кроме черного". И дверь уже собиралась закрыться между нами, когда я услышал голос изнутри, повелительно позвавший: "Покажите мне этот зонтик. Подождите, молодой человек. Вот! у подножия лестницы. Ах!'


"Если когда-либо восклицание и было красноречивым, то это простое "ах!" было. Я не мог видеть говорившую, но знал, что она перегнулась через перила с лестничной площадки наверху. Я прислушался, чтобы услышать, как она ускользает. Но она не двигалась. Она, очевидно, собиралась с силами для экстренной ситуации. Вскоре она заговорила снова, и я был поражен ее тоном: "Вы пришли из полицейского управления", - было замечанием, которым она приветствовала меня.


"Я опустил зонтик. Я не счел нужным говорить "да".


"От человека по имени Грайс", - продолжила она все тем же странным тоном, который я с трудом могу описать, сэр.


"Поскольку вы спрашиваете меня, - теперь ответил я, - я признаю, что нахожусь здесь по его указанию. Он стремился вернуть вам вашу утраченную собственность. Разве этот зонтик не ваш? Разве я не должен оставить это с этой молодой девушкой?'


"Ответ был сухим, почти скрипучим: "Мистер Грайс совершил ошибку. Зонтик не мой; и все же он, безусловно, заслуживает похвалы за то, что использовал его в своих поисках. Я хотел бы сказать ему об этом. Он у себя в офисе, и как вы думаете, меня примут?'


"Он был бы в восторге", - ответил я, не представляя, что она говорит всерьез. Но она была, сэр. Прошло меньше времени, чем вы можете себе представить, и я увидел, как по лестнице спускается очень величественная, почти суровая леди. Она была одета для улицы и разговаривала со мной довольно повелительным тоном. "У вас есть такси?" - спросила она.


"Нет", - сказал я.


"Тогда возьми одного ".


"Перед нами стояла дилемма. Должен ли я оставить ее и тем самым дать ей возможность сбежать, или я должен довериться ее порядочности и честности ее взгляда, что было необычно, сэр, и повиноваться ей, как, очевидно, привыкли делать все вокруг нее?


"Я решил довериться ее честности и пошел ловить такси. Но это был риск, сэр, который я обещаю не повторять в будущем. Она ждала меня на крыльце, когда я вернулся, и сразу же села в машину с приказом немедленно ехать в полицейское управление. Я увидел ее, когда только что вошел, сидящей в приемной и ожидающей вас. Вы готовы сказать, что я хорошо поработал?"


Мистер Грайс с неописуемым выражением зависти и снисхождения пожал протянутую ему руку и отключился. Его любопытство больше нельзя было сдерживать, и он сразу же отправился туда, где его ждала эта таинственная женщина. Ему показалось странным, что она знала его, что она искала его? Если так, то он не выдал этого своей манерой поведения, которая вызывала большое уважение. Но его манера поведения внезапно изменилась, когда он столкнулся лицом к лицу с леди, о которой шла речь. Не то чтобы это утратило уважение, но выдавало изумление более выраженного характера, чем обычно проявлял этот опытный детектив. Дама, стоявшая перед ним, была ему хорошо известна; фактически, она была его почти коллегой в некоторых прошлых делах; другими словами, не кто иная, как самая уважаемая из дам, мисс Амелия Баттерворт из Грамерси-парка.


ГЛАВА VI ПРЕДЛОЖЕНИЯ СТАРОГО ДРУГА


Взгляд, с которым эта любезная старая дева встретила его взгляд, был таким, который постороннему человеку было бы трудно понять. Ему было трудно понять себя, возможно, потому, что он никогда раньше не видел эту леди, когда она придерживалась мнения о себе, отличающегося от абсолютного самодовольства.


"Мисс Баттеруорт! Что это значит? Вы ...


"Вот!" Слово прозвучало с некоторой резкостью. "Вы раскусили меня на моих старых уловках, и мне соответственно стыдно, а вы торжествуете. Серый зонтик, который вы были настолько любезны, что прислали в мой дом, не мой, но я был в комнате, где вы его подобрали, как вы так умно заключили, и поскольку мне бесполезно уклоняться от вашей проницательности, я пришел сюда, чтобы признаться ".


"А!" Детектив сразу же проявил глубокий интерес. Он придвинул стул к мисс Баттеруорт и сел. "Вы были там!" - повторил он; "и когда? Я не осмеливаюсь спрашивать, с какой целью."


"Но мне придется объяснить свою цель, чтобы не оказаться в слишком невыгодном положении", - ответила она с мрачной решимостью. "Не то чтобы мне нравилось демонстрировать собственную слабость, но я осознаю остроту ситуации и полностью ценю ваше удивление, обнаружив, что я, незнакомый с мистером Адамсом, и без оправдания, которое привело к моему предыдущему вмешательству в дела полиции, должен был настолько забыться, чтобы оказаться в моем нынешнем положении перед вами. Это не было делом моего непосредственного соседа, и он не искал меня. Я искал этого, сэр, и таким образом. Жаль, что я сначала не поехал в Иерихон; это могло бы означать более длительное путешествие и гораздо большие расходы; но это привело бы к меньшему унижению и возможной огласке. Мистер Грайс, я никогда не хотел быть замешанным в еще одном деле об убийстве. Я продемонстрировал свои способности к детективной работе и до сих пор получал определенные знаки вашего одобрения; но они не вскружили мне голову - по крайней мере, я думал, что нет, - и я был вполне искренен в своей решимости в будущем придерживаться своих собственных взглядов и не позволять соблазнять себя никакими стимулами, которые вы могли бы предложить, к использованию подарков, которые могут в прошлом они приносили мне похвалу, но, конечно, не приносили счастья. Но искушение пришло не из-за тебя, иначе я мог бы ему противостоять, а из-за стечения обстоятельств, которые сделали меня слабым и, в какой-то мере, неподготовленным. Другими словами, я был удивлен, проявив интерес к этому делу. О, мне стыдно за это, так стыдно, что я приложил все усилия, чтобы скрыть свое участие в этом деле, и, думая, что мне это удалось, поздравлял себя с принятыми мерами предосторожности, когда обнаружил, что зонтик ткнули мне в лицо, и понял, что вы, если никто другой, знали, что Амелия Баттеруорт была в комнате смерти мистера Адамса до вас. И все же я думал, что не оставил за собой никаких следов. Могли бы вы видеть ...


"Мисс Баттеруорт, вы уронили пять маленьких блесток со своего халата. На тебе было платье, усыпанное черными блестками, не так ли? Кроме того, вы передвинули чернильницу, и - ну, я больше никогда не буду доверять косвенным уликам. Я видел эти признаки присутствия женщины, слышал, что мальчик сказал о хорошо одетой леди, которая послала его в аптеку с сообщением в полицию, и пришел к выводу - я могу признать это перед вами, - что именно эта женщина владела кинжалом убийцы, а не глухонемой дворецкий, который до сих пор несет вину за это. Поэтому я стремился найти ее, мало осознавая, каким будет результат моих усилий, или что мне придется принести ей свои самые смиренные извинения ".


"Не извиняйся передо мной. Я не имел права находиться там или, по крайней мере, оставлять пять блесток, о которых вы говорите, позади меня на жалком полу мистера Адамса. Я просто проходила мимо дома; и если бы я была той женщиной, которой была когда-то, то есть женщиной, которая никогда не погружалась в тайны, я бы продолжила свой путь, вместо того, чтобы сворачивать в сторону. Сэр, это любопытное ощущение - обнаружить, что целый город, полный людей, считает вас, каким бы невиновным вы ни были, причиной или мотивом ужасного убийства, особенно когда вы потратили некоторое время, как я, на изучение преступности и преследование преступников. Признаюсь, мне это не нравится. Но я сам во всем виноват. Если бы я не был таким любопытным - Но я чувствовал не любопытство. Я никогда не признаюсь, что мною движет простое любопытство; все дело было в выражении лица молодого человека. Но я забываюсь. Я путаюсь во всех направлениях, когда мне следовало бы рассказывать историю подряд. Не в моих обычных привычках, сэр; вы это знаете; но в данный момент я не совсем в себе. Я заявляю, что это открытие моей неосмотрительности расстроило меня больше, чем мистер Признание Трома в любви на улице потерянного человека! Дайте мне время, мистер Грайс; через несколько минут я буду более внятен ".


"Я даю вам время", - ответил он с одним из своих нижайших поклонов. "Полдюжины вопросов, которые я жажду задать, еще не слетели с моих губ, и я сижу здесь, как вы сами должны признать, памятник терпения".


"Значит, вы думали, что это деяние совершил посторонний", - внезапно вмешалась она. "Большинство журналов - я очень внимательно прочитал их сегодня утром - приписывали преступление человеку, которого вы упомянули. И, похоже, для этого есть веские причины. Дело не из простых, мистер Грайс; в нем есть осложнения - я сразу это понял, и вот почему, - но я больше не буду тратить время на извинения. Вы имеете право на любой маленький факт, который я, возможно, узнал во время моего неудачного визита, и есть один, который я не смог найти включенным ни в один отчет об убийстве. Мистер В те несколько роковых минут, предшествовавших его смерти, у Адамса были и другие посетители, помимо меня. С ним были молодые мужчина и женщина. Я видел, как они выходили из дома. Это было в тот момент, когда я проходил мимо ...


"Расскажите свою историю проще, мисс Баттеруорт. Что первым привлекло ваше внимание к дому?"


"Вот! Это второй раз, когда вам приходится напоминать мне быть более прямым. Вам не придется делать это снова, мистер Грайс. Для начала я обратил внимание на дом, потому что я всегда его замечаю. Я никогда не прохожу мимо него, не задумавшись о его древней истории и не потворствуя более или менее предположениям о его нынешних обитателях. Поэтому, когда я оказался перед ним вчера днем по дороге на художественную выставку, я, естественно, поднял глаза, и - по воле провидения или нет, я не могу сказать - именно в этот момент внутренняя дверь вестибюля распахнулась, и молодой человек вошел в вестибюль. появился в холле, неся на руках молодую женщину. Он, казалось, был в состоянии сильного возбуждения, а она в глубоком обмороке; но прежде чем они привлекли внимание толпы, он поставил ее на ноги и, взяв под руку, потащил вниз по ступенькам в толпу прохожих, среди которых они вскоре исчезли. Я, как вы можете себе представить, застыл как вкопанный от изумления и не только попытался увидеть, в каком направлении они пошли, но и задержался достаточно надолго, чтобы заглянуть в освященный веками интерьер этого старого дома, который был оставлен открытым для обозрения из-за того, что молодой человек забыл закрыть за собой входную дверь. Когда я это сделал, я услышал крик изнутри. Звук был приглушенным и отдаленным, но безошибочно выражал ужас и тоску: и, ведомый импульсом, о котором я, возможно, буду сожалеть всю жизнь, поскольку, похоже, это может ввергнуть меня во множество неприятностей, я взбежал по ступенькам и вошел, закрыв за собой дверь, чтобы не побудить других последовать за мной.


"До сих пор я действовал исключительно инстинктивно; но, оказавшись в том полутемном холле, я остановился и спросил, по какому делу я здесь и какое оправдание я должен привести своему вторжению, если столкнусь с одним или несколькими обитателями дома. Но повторение крика, донесшегося, как я готов поклясться, из самой дальней комнаты на первом этаже гостиной, вместе с острым воспоминанием о блуждающем взгляде и осунувшемся лице молодого человека, которого я видел мгновение назад уходящим отсюда с почти теряющей сознание женщиной на руках, привлекло меня, несмотря на мою женственность. инстинкты; и не успел я опомниться, как оказался в круглом кабинете перед распростертым телом, по-видимому, умирающего человека. Он лежал так, как вы, вероятно, нашли его немного позже, с крестом на груди и кинжалом в сердце; но его правая рука дрожала, и когда я наклонился, чтобы поднять его голову, он вздрогнул, а затем погрузился в вечную неподвижность. Я, незнакомец с улицы, был свидетелем его последнего вздоха, в то время как молодой человек, который вышел ...


"Вы можете описать его? Вы встречались с ним достаточно близко, чтобы узнать?"


"Да, я думаю, я бы узнал его снова. Я могу, по крайней мере, описать его внешность. Он был одет в клетчатый костюм, очень опрятный, и был более чем обычно высоким и симпатичным. Но его главная особенность заключалась в выражении лица. Я никогда не видел ни на одном лице, нет, не на сцене, в кульминации самой душераздирающей трагедии, большего скопления смертной страсти, борющейся с настоятельной необходимостью сдерживаться. Молодая девушка, чья белокурая головка лежала у него на плече, выглядела как святая в когтях демона. Она видела смерть, но он ... Но я предпочитаю не быть толкователем этого выразительного выражения лица. Он почти сразу пропал из моего поля зрения и, вероятно, успокоился перед лицом толпы, в которую он вошел, иначе мы бы услышали о нем сегодня. Девушка, казалось, была лишена почти всех чувств. Я не должен ее помнить ".


"И это было все? Вы просто посмотрели на этого лежащего человека и исчезли? Разве вы не сталкивались с дворецким? Разве у вас нет каких-то определенных сведений, которыми вы могли бы поделиться в его отношении, чтобы доказать его невиновность или установить его вину?"


"Я знаю о нем не больше, чем вы, сэр, за исключением того, что его не было в комнате к тому времени, когда я туда добрался, и он не заходил в нее во время моего присутствия там. И все же именно его крик привел меня на место; или вы думаете, это был крик птицы, которую я позже услышал, кричащей в клетке над головой мертвеца?"


"Возможно, это была птица", - признал мистер Грайс. "Его призыв очень ясен, и он кажется на удивление разумным. Что там говорилось, пока вы стояли там?"


"Кое-что о Еве. "Прекрасная Ева, сводящая с ума Ева! Я люблю Еву! Ева! Ева!"


"Ева? Разве это не была Эвелин? Бедная Эвелин?"


"Нет, это была Ева. Я подумал, что он может иметь в виду девушку, которую я только что видел, как уносили. Это был неприятный опыт - слышать, как эта птица выкрикивает эти крики в лицо человеку, лежащему мертвым у моих ног ".


"Мисс Баттеруорт, вы не просто стояли над этим человеком. Ты опустился на колени и заглянул ему в лицо."


"Я признаю это и зацепилась платьем за крестную нить. Естественно, я бы не стал стоять неподвижно, когда человек испускает дух у меня на глазах ".


"И что еще ты сделал? Ты подошел к столу ...


"Да, я подошел к столу".


"И передвинул чернильницу?"


"Да, я передвинул чернильницу, но очень осторожно, сэр, очень осторожно".


"Не так тщательно, но я мог видеть, где он стоял до того, как вы его взяли: квадрат, оставленный его основанием в пыли стола, не совпадал с местом, которое он впоследствии занимал".


"Ах, это потому, что ты надел очки, а я нет. Я постарался положить его точно на то место, с которого взял ".


"Зачем вы вообще взялись за это? Что вы искали?"


"Для разгадки, мистер Грайс. Вы должны простить меня, но я искал ключи. Я перевез несколько вещей. Я искал строчку, которая должна была бы объяснить это убийство."


"Линия письма?"


"Да. Я не рассказал вам, что сказала молодая девушка, когда она со своим спутником проскользнула в толпу."


"Нет, вы не говорили ни о каких словах. Есть ли у вас подобная зацепка? Мисс Баттеруорт, вам повезло, очень повезло."


Взгляд и жест мистера Грайса были красноречивы, но мисс Баттеруорт с достоинством тихо заметила:


"Я не был виноват в том, что оказался на пути, когда они проходили, и не мог не слышать, что она сказала".


"И что это было, мадам? Она упоминала статью?"


"Да, она воскликнула тоном, который, как я теперь помню, был испуганным: "Вы оставили эту строчку позади!" Тогда я не придал особого значения этим словам, но когда я наткнулся на умирающего мужчину, который, очевидно, был жертвой убийства, я вспомнил, что сказал его покойный посетитель, и огляделся в поисках этого клочка бумаги ".


"И вы нашли это, мисс Баттеруорт? Как видите, я готов к любому откровению, которое вы можете сейчас сделать ".


"За то, что могло бы опозорить меня? Если бы я нашел какую-нибудь бумагу, объясняющую эту трагедию, я был бы обязан привлечь к ней внимание полиции. Я уведомил их о самом преступлении."


"Да, мадам; и мы вам признательны; но как насчет вашего молчания в отношении того факта, что два человека покинули этот дом сразу после или незадолго до смерти его хозяина?"


"Я приберег эту часть информации. Я ждал, не пронюхает ли полиция об этих людях без моей помощи. Я искренне хотел, чтобы мое имя не упоминалось в этом расследовании. И все же я чувствую определенное облегчение теперь, когда я сделал свое признание. Я никогда не мог нормально отдохнуть после стольких событий, и...


"Ну?"


"Размышляя о том, что я видел, если бы я оказался вынужден обуздать свой язык, пока следовали ложным следам, а тонкие зацепки упускались из виду или отбрасывались без должного внимания. Я рассматриваю это убийство как самую сложную проблему, которая когда-либо вставала на моем пути, и, следовательно ...


"Да, мадам".


"Я не могу не задаться вопросом, была ли мне предоставлена возможность восстановить себя в ваших глазах. Меня не волнует чье-либо мнение относительно моих способностей или осмотрительности; но я хотел бы заставить вас забыть о моем последнем позорном провале в "Переулке потерянных людей". Для меня это болезненное воспоминание, мистер Грайс, которое ничто, кроме нового успеха, не может заставить меня забыть ".


"Мадам, я понимаю вас. Вы сформулировали какую-то теорию. Вы считаете молодого человека с красноречивым лицом виновным в смерти мистера Адамса. Что ж, это вполне возможно. Я никогда не думал, что дворецкий репетировал преступление, которое совершил сам ".


"Вы знаете, кто тот молодой человек, которого я видел так поспешно выходящим из того дома?"


"Ни в малейшей степени в мире. Вы первый, кто обратил на него мое внимание ".


"А молодая девушка со светлыми волосами?"


"Я тоже впервые о ней слышу".


"Я не разбрасывал листья роз, которые были найдены на том полу".


"Нет, это была она. Вероятно, она носила букет на поясе ".


"И этот дурацкий зонтик тоже не был моим, хотя в тот день я где-то потерял хороший, крепкий, исправный".


"Это была ее работа, я в этом не сомневаюсь".


"Оставлено ею в маленькой комнате, где она коротала время, в течение которого джентльмены беседовали друг с другом, возможно, о том фрагменте письма, на который она впоследствии намекнула".


"Конечно".


"Она не ожидала ничего дурного, потому что она приглаживала волосы, когда случился шок ..."


"Да, мадам, я понимаю вас".


"И их пришлось вынести из этого места после ..."


"Что?"


"Она надела этот крест на грудь мистера Адамса. Это был женский поступок, мистер Грайс."


"Я рад слышать, что вы так говорите. Должен признаться, что размещение этого креста на груди непрофессионала было для меня загадкой и до сих пор остается. Это может быть вызвано только сильными угрызениями совести или сильным испугом ".


"В этом деле вы найдете много загадок, мистер Грайс".


"Это самое большое количество, с которым я когда-либо сталкивался".


"Я должен добавить кое-что".


"Еще один?"


"Это касается старого дворецкого".


"Я думал, вы его не видели".


"Я не видел его в комнате, где лежал мистер Адамс".


"Ах! Тогда где?"


"Наверху. Мой интерес не ограничивался местом убийства. Желая поднять тревогу и будучи не в состоянии никого разбудить внизу, я прокрался наверх и так наткнулся на этого беднягу, разыгрывающего многозначительную пантомиму, которая была так красочно описана в газетах ".


"Ах! Неприятно для вас, очень. Я полагаю, вы не остановились, чтобы поговорить с ним."


"Нет, я сбежал. К тому времени я был чрезвычайно потрясен и знал только одно, что можно сделать, и это - сбежать. Но я носил с собой еще одну неразгаданную загадку. Как получилось, что я услышал крики этого человека в кабинете мистера Адамса и все же обнаружил его на втором этаже, когда пришел обыскивать дом? У него не было времени подняться по лестнице, пока я проходила по коридору ".


"Это случай ошибочного впечатления. Твои уши обманули тебя. Крики доносились сверху, а не из кабинета мистера Адамса."


"Мои уши не привыкли обманывать меня. Вы должны искать другое объяснение ".


"Я обыскал дом; задней лестницы нет".


"Если бы и были, исследование с ними не общается".


"И вы слышали его голос в кабинете?"


"Ясно".


"Что ж, вы задали мне задачку, мадам".


"И я дам тебе еще один. Если он был исполнителем этого преступления, как получилось, что молодые люди, которых я видел выходящими, не обнаружили и не донесли на него? Если, напротив, он был просто свидетелем удара другого человека - удара, который привел его в такой ужас, что лишил рассудка, - как получилось, что он смог отодвинуться от двери, где он, должно быть, стоял, не привлекая внимания и не навлекая на себя месть виновного убийцы?"


"Возможно, он из тех, кто бесшумен, или, скорее, был таким до того, как это потрясение выбило его из колеи".


"Верно, но его бы увидели. Вспомните положение дверного проема. Если мистер Адамс упал там, где его ударили, нападавший, должно быть, имел эту дверь прямо перед собой. Он не мог не видеть, что в нем кто-то стоит ".


"Это правда; ваши наблюдения совершенно верны. Но эти молодые люди находились в смятенном состоянии ума. Состояние, в котором они вышли из дома, доказывает это. Они, вероятно, не беспокоились об этом человеке. Побег был всем, чего они искали. И, как видите, они действительно сбежали."


"Но ты их найдешь. Мужчина, который может найти женщину в нашем великом городе, не имея никакой другой зацепки, кроме пяти блесток, упавших с ее платья, наверняка заставит этот зонтик назвать имя его владелицы ".


"Ах, мадам, заслуга в этом подвиге принадлежит не мне. Это был первый удар молодого человека, которого я предлагаю принять в свой дом и сердце; того самого, который привел вас сюда сегодня вечером. Смотреть особо не на что, мадам, но многообещающе, очень многообещающе. Но я сомневаюсь, что даже он сможет обнаружить юную леди, которую вы имеете в виду, без какой-либо иной помощи, кроме этого зонтика. Нью-Йорк - большое место, мэм, большое место. Вы знаете, как Суитуотер пришел, чтобы найти вас? Благодаря вашим добродетелям, мэм; благодаря вашим аккуратным и методичным привычкам. Если бы вы были легкомысленны и не стремились починить свои платья, когда вы их порвали, он, возможно, измучился бы в тщетных поисках леди, которая уронила пять блесток в кабинете мистера Адамса. На этот раз удача, или, скорее, ваша собственная похвальная привычка, была на его стороне; но в предполагаемом розыске, о котором вы упомянули, у него, вероятно, не будет такой помощи."


"И ему это не понадобится. Я безгранично верю в ваш гений, который, в конце концов, стоит за мастерством этой вашей новой ученицы. Вы каким-то образом узнаете леди с сизыми перьями, а через нее и молодого джентльмена, который сопровождал ее."


"Мы, по крайней мере, приложим все усилия, чтобы работать в этом направлении. У Суитуотера может быть идея ...


"И у меня может быть один".


"Ты?"


"Да, прошлой ночью я почти не спал. Эта ужасная комната с ее неразгаданной тайной всегда была передо мной. Приходили мысли; возможности напрашивались сами собой. Я представил, как докопаюсь до его тайн до самого дна и...


"Подождите, мадам, сколько из его так называемых секретов вы знаете? Ты ничего не сказал о фонаре."


"Когда я вошел, там горел красный огонек".


"Вы не прикасались к кнопкам, расположенным вдоль столешницы?"


"Нет; если есть что-то, к чему я не прикасаюсь, так это все, что наводит на мысль об электрическом устройстве. Я чрезвычайно женственна, сэр, во всех своих инстинктах, и механизмы любого рода вызывают у меня тревогу. Ко всем подобным вещам я отношусь с большим уважением. У меня в доме нет даже телефона. Следует учитывать природную робость женщины."


Мистер Грайс подавил улыбку. "Жаль", - заметил он. "Если бы вы пролили другой свет на эту сцену, вас, возможно, осенила бы идея на тему, которая столь же загадочна, как и любая другая, связанная со всем этим делом".


"Вы не слышали, что я должна сказать по еще более важному вопросу", - сказала она. "Когда мы исчерпаем одну тему, нам обоим, возможно, захочется включить новый свет, о котором вы говорите. Мистер Грайс, от чего зависит эта тайна? О клочке бумаги, который эти молодые люди были так встревожены тем, что оставили после себя ".


"Ах! Именно с этого вы бы работали! Что ж, с этого стоит начать. Но мы не нашли ничего подобного ".


"Вы искали это? До сих пор вы не знали, что клочку бумаги, на котором написано с полдюжины слов, может быть придано какое-то значение."


"Верно, но детектив ищет точно так же. Мы обыскали эту комнату, как мало в каких комнатах обыскивали за последние годы. Не за известную улику, а за неизвестную. В первую очередь казалось необходимым узнать, кем был этот человек. Впоследствии были изучены его бумаги. Но они ничего не рассказали. Если бы в поле зрения или в его столе был клочок бумаги ...


"Это было не при нем? Вы обыскали его карманы, его одежду...


"Человека, который умер от насилия, всегда ищут, мадам. Я не оставляю камня на камне в таком загадочном деле, как это ".


Лицо мисс Баттеруорт приняло неопределенное выражение удовлетворения, что не ускользнуло от взгляда мистера Грайса, хотя этот член был прикован, по своей старой привычке, к миниатюрному портрету ее отца, который она носила, вопреки моде, у шеи.


"Интересно, - сказала она задумчивым тоном, - вообразила ли я или действительно увидела на лице мистера Адамса самое необычное выражение; нечто большее, чем удивление или мука после смертельного удара?" Решительный взгляд, свидетельствующий о какой-то сверхчеловеческой решимости, проявленной в момент смерти, или - вы можете прочесть это лицо для меня? Или вы не поняли ничего из того, что я сказал? В этот момент мне действительно было бы полезно узнать ".


"Я заметил этот взгляд. Это было необычно. Но я не могу прочитать это за вас ...


"Интересно, может ли молодой человек, которого вы называете Суитуотер. Я, конечно, думаю, что это имеет решающее отношение к этой тайне; такая складка у губ, такой взгляд смешанной скорби и - что это вы сказали? Суитуотер не был допущен в комнату смерти? Что ж, что ж, тогда мне придется высказать свое собственное предложение. Мне придется расстаться с идеей, которая, возможно, совершенно бесполезна, но которая произвела на меня такое впечатление, что она должна быть реализована, если я хочу сегодня вечером иметь хоть какой-то покой. Мистер Грайс, позвольте мне прошептать вам на ухо. Некоторые вещи теряют силу, когда их произносят вслух."


И, наклонившись вперед, она прошептала ему на ухо короткую фразу, которая заставила его вздрогнуть и посмотреть на нее с изумлением, быстро переросшим в восхищение.


"Мадам!" - воскликнул он, вставая, чтобы лучше почтить ее одним из своих низких поклонов. "Ваша идея, бесполезная или нет, достойна проницательной леди, которая ее предлагает. Мы будем действовать в соответствии с этим, мэм, действовать немедленно. Подождите, пока я не отдам приказы. Я не задержу вас надолго."


И, еще раз поклонившись, он вышел из комнаты.


ГЛАВА VII СЫН АМОСА


Мисс Баттеруорт воспитывалась в строгой школе хороших манер. Когда она сидела, она сидела неподвижно; когда она двигалась, она двигалась быстро, твердо, но без ненужного беспокойства. Непоседы были ей незнакомы. И все же, когда она оказалась одна после этого интервью, ей с трудом удалось сдержаться от некоторых из тех внешних проявлений беспокойства, которые она всю свою жизнь осуждала у более нервных представителей своего пола. Она была встревожена и показала это, как разумная женщина, которой она и была, и была достаточно рада, когда мистер Грайс наконец вернулся и, обратившись к ней с улыбкой, сказал почти весело:


"Что ж, об этом позаботились! И все, что нам нужно сделать сейчас, это дождаться результата. Мадам, у вас есть какие-нибудь дальнейшие идеи? Если это так, я был бы рад воспользоваться ими ".


К ней сразу вернулось самообладание.


"Ты бы сделал это?" она повторила, глядя на него с некоторым сомнением. "Я хотел бы быть уверенным в ценности того, что я уже изложил, прежде чем отважусь на другое. Давайте вместо этого проведем конференцию; сравним заметки; скажем, например, почему никто из нас не считает Бартоу виновным ".


"Я думал, мы исчерпали эту тему. Ваши подозрения вызвала молодая пара, которую вы видели выходящей из дома, в то время как мои - что ж, мадам, по крайней мере для вас, я могу признать, что в жестах немого и его манерах в целом есть что-то такое, что, на мой взгляд, создает впечатление, что он занят репетицией чего-то, что он видел, а не того, что он сделал; и пока я не вижу причин сомневаться в правдивости этого впечатления ".


"На меня это подействовало точно так же, и подействовало бы, даже если бы мои подозрения уже не повернулись в другом направлении. Кроме того, для человека более естественно сходить с ума из-за поступка другого, чем из-за своего собственного ".


"Да, если он любил жертву".


"А разве Бартоу не был?"


"Он не оплакивает мистера Адамса".


"Но он больше не хозяин своим эмоциям".


"Совершенно верно; но если мы примем какое-либо из его действий за ключ к ситуации, мы должны взять все. Судя по его жестам, мы полагаем, что он дает нам буквальную копию действий, которые он видел в исполнении. Тогда зачем упускать из виду отблеск адской радости, который освещает его лицо после того, как все закончилось? Как будто он радовался содеянному или, по крайней мере, находил в этом неизмеримое удовлетворение ".


"Возможно, это все еще копия того, что он видел; убийца, возможно, радовался. Но нет, на лице молодого человека, которого я видел убегающим от этой сцены насилия, не было радости. Совсем наоборот. Мистер Грайс, мы по уши в дерьме. Я чувствую, что они меня полностью поглотили ".


"Поднимите голову, мадам. У каждого наводнения есть свой отлив. Если ты позволишь себе пойти ко дну, что станет со мной?"


"Вы склонны к юмору, мистер Грайс. Это хороший знак. Вы никогда не проявляете юмора, когда озадачены. Где-то вы должны увидеть дневной свет ".


"Давайте продолжим наш спор. Озарение часто приходит с самой неожиданной стороны."


"Очень хорошо, тогда давайте запишем радость старика как одну из загадок, которые будут объяснены позже. Вы думали о нем как о возможном сообщнике?"


"Безусловно; но это предположение вызывает те же возражения, что и то, что сделало его движущей силой в этом убийстве. Ожидаемый ужас не сводит с ума. Требуется шок, чтобы выбить мозг из колеи. Он не искал смерти своего хозяина."


"Верно. Мы можем считать этот вопрос решенным. Бартоу был невинным свидетелем этого преступления, и, поскольку ему нечего бояться, можно быть уверенным, что он воспроизведет в своем пантомимическом действии его точные черты ".


"Очень хорошо. Продолжайте, мадам. Аргумент, представленный мисс Баттеруорт, скорее всего, не принесет ничего, кроме прибыли."


Тон старого детектива был серьезен, его манеры безупречны; но мисс Баттеруорт, всегда ожидавшая сарказма из его уст, немного сдержалась, хотя ничем другим не выказала своего неудовольствия.


"Давайте тогда вспомним его точные жесты, помня, что он, должно быть, застал нападавшего врасплох, стоя в дверях кабинета, и поэтому наблюдал за нападением из-за плеча своего хозяина".


"Другими словами, прямо перед ним. Итак, каким был его первый шаг?"


"Его первое движение, как теперь видно, состоит в том, чтобы поднять правую руку и вытянуть ее за спину, одновременно наклоняясь вперед за воображаемым кинжалом. Что это значит?"


"Мне было бы трудно сказать. Но я не видел, чтобы он это делал. Когда я наткнулся на него, он наносил удары левой рукой поперек собственного тела - жестокий удар левой рукой. В этом есть смысл, мистер Грайс."


"Да, тем более что врачи согласны с тем, что мистер Адамс был убит ударом левой руки".


"Ты не говоришь! Неужели вы не понимаете, в чем сложность?"


"В чем сложность, мадам?"


"Бартоу стоял лицом к лицу с нападавшим. Подражая ему, особенно в своем неразумном состоянии ума, он поднимал руку, противоположную той, чье действие он имитирует, что в данном случае было бы правом нападавшего. Попытайтесь на данный момент подражать моим действиям. Смотрите! Я поднимаю эту руку, и инстинктивно (нет, я уловил движение, сэр, быстро, как только вы вспомнили себя) вы поднимаете ту, что прямо напротив нее. Это все равно, что видеть себя в зеркале. Вы поворачиваете голову вправо, но ваше изображение поворачивается влево."


Смех мистера Грайса прозвучал помимо его воли. Его не часто заставали врасплох, но эта женщина временами оказывала на него своего рода очарование, и это скорее забавляло, чем обижало его, когда он был вынужден признать себя побежденным.


"Очень хорошо! Вы вполне удовлетворительно доказали свою точку зрения; но какие выводы следует из этого сделать? Что мужчина не был левшой или что он стоял не на том месте, которое вы ему указали?"


"Должны ли мы пойти против врачей? Говорят, что удар был нанесен левой рукой. Мистер Грайс, я бы все отдал за час, проведенный с вами в кабинете мистера Адамса, когда Бартоу мог свободно передвигаться по своему усмотрению. Я думаю, мы узнали бы больше, наблюдая за ним в течение короткого промежутка времени, чем разговаривая, как мы делаем в течение часа ".


Это было сказано неуверенно, почти робко. Мисс Баттеруорт в какой-то степени осознавала безрассудство, заключенное в этом предложении, даже если, по ее собственному признанию, она не испытывала любопытства. "Я не хочу быть неприятной", - улыбнулась она.


Она была настолько далека от того, чтобы быть таковой, что мистер Грайс был захвачен врасплох и впервые в жизни стал импульсивным.


"Я думаю, с этим можно справиться, мадам; то есть после похорон. В доме сейчас слишком много чиновников, и ...


"Конечно, конечно", - согласилась она. "Мне не следует думать о том, чтобы навязываться в данный момент. Но дело настолько интересное, а моя связь с ним настолько своеобразная, что я иногда забываюсь. Вы думаете, - тут она занервничала из-за своего подчеркнутого самообладания, - что я открыла себя для вызова коронера?


Мистер Грайс задумался, посмотрел на добрую леди, или, скорее, на ее сложенные руки, с видом некоторого сострадания и, наконец, ответил:


"Факты, касающиеся этого дела, поступают так медленно, что я сомневаюсь, что расследование продлится несколько дней. Тем временем мы можем сами пролить свет на этих двух молодых людей. Если это так, коронер может не заметить вашу долю в доведении их до нашего сведения ".


В слове был хитрый акцент, а во взгляде - тонкий юмор, который показал старого детектива в его худшем проявлении. Но мисс Баттеруорт это не возмутило; она была слишком переполнена новым признанием, которое ей предстояло сделать.


"Ах, - сказала она, - если бы они были единственными людьми, которых я там встретила. Но их не было. Еще один человек вошел в дом до того, как я его покинул, и, возможно, мне придется рассказать о нем ".


"О нем? На самом деле, мадам, вы кладезь интеллекта ".


"Да, сэр", - последовал кроткий ответ; кроткий, если учесть, из чьих уст он исходил. "Мне следовало бы рассказать о нем раньше, но я никогда не люблю смешивать темы, а этот пожилой джентльмен ..."


"Старый джентльмен!"


"Да, сэр, очень пожилой и во многом джентльменский, похоже, не имел никакого отношения к преступлению, кроме знакомства с убитым человеком".


"Ах, но это большая связь, мэм. Чтобы найти кого-нибудь, кто знал мистера Адамса - на самом деле, мадам, терпение имеет свои пределы, и я должен заставить вас высказаться ".


"О, я буду говорить! Время для этого пришло. Кроме того, я вполне готов обсудить эту новую тему; это очень интересно ".


"Тогда предположим, что мы начнем с подробного отчета о ваших приключениях в этом доме смерти", - сухо предложил детектив. "Все ваши приключения, мадам, ничего не упущено".


"Я ценю сарказм, но ничего не упущено, кроме того, что я собираюсь рассказать вам. Это случилось как раз в тот момент, когда я выходил из дома ".


"Что сделал? Мне неприятно просить вас быть более откровенным. Но, в интересах правосудия ...


"Вы совершенно правы. Затем, когда я выходил, я столкнулся с пожилым джентльменом, входящим. Его рука только что коснулась ручки звонка. Вы признаете, что это был озадачивающий момент для меня. На его лице, которое хорошо сохранилось для его лет, было выражение ожидания, почти веселое. Он с удивлением взглянул на мой, который, каким бы ни был его обычный безмятежный вид, определенно должен был нести на себе следы глубоких эмоций. Никто из нас не произнес ни слова. Наконец он вежливо осведомился, можно ли ему войти, и сказал что-то о назначенной встрече с кем-то в кабинете. На этом я достаточно быстро отступил в сторону, уверяю вас, поскольку это может означать - Что вы сказали? Я закрыл дверь? Я, несомненно, это сделал. Должен ли был я позволить всей улице окунуться в ужасы этого дома в тот момент, когда бедный старик ... Нет, я не выходил сам. Почему я должен? Должен ли я был оставить мужчину на пороге восьмидесяти - простите, не каждый восьмидесятилетний мужчина так крепок и энергичен, как вы, - чтобы в одиночку ввязаться в подобную сцену? Кроме того, я не предупредил его о состоянии единственного живого обитателя дома ".


"Сдержанный, очень. Именно этого от вас и следовало ожидать, мисс Баттеруорт. Более того. Вы, без сомнения, следовали за ним по коридору под тщательным присмотром."


"Безусловно! Что бы вы подумали обо мне, если бы я этого не сделал? Он находился в незнакомом доме; там не было слуги, который мог бы проводить его, он хотел узнать дорогу в кабинет, и я вежливо проводил его туда ".


"Вы добры, мадам, - очень. Должно быть, это был интересный момент для вас ".


"Очень интересно! Слишком интересно! Я признаю, что я сделан не совсем из стали, сэр, и потрясение, которое он испытал, обнаружив ожидающего его мертвеца вместо живого, было более или менее передано мне. И все же я стоял на своем ".


"Восхитительно! Я и сам не смог бы справиться лучше. И так этот человек, у которого была назначена встреча с мистером Адамсом, был шокирован, действительно шокирован, обнаружив его лежащим там, под крестом, мертвым?"


"Да, в этом не было сомнений. Потрясен, удивлен, напуган и нечто большее. Это нечто большее, что доказало мою растерянность. Я не могу понять этого, даже когда обдумываю. Было ли это очарование, которое все ужасные зрелища оказывают на нездоровых, или это было внезапное осознание какой-то опасности, которой он избежал, или каких-то трудностей, которые его еще ожидают? Трудно сказать, мистер Грайс, трудно сказать; но вы можете поверить мне на слово, что на этой встрече для него было нечто большее, чем неожиданная встреча с мертвецом там, где он ожидал найти живого . И все же после того первого крика он не издал ни звука и почти не пошевелился. Он просто уставился на фигуру на полу; затем на его лицо, которое он, казалось, пожирал взглядом, сначала с любопытством, затем с ненавистью, затем с ужасом и, наконец, - как бы это выразить? - с каким-то дьявольским юмором, который в другой момент мог бы перерасти во что-то вроде смеха, если бы птица, которую я до этого момента не замечал, не проснулась в своей высокой клетке и, просунув клюв между прутьями, не пронзительно закричала самым тревожным тоном: "Вспомни Эвелин! Это поразило старика даже больше, чем вид на полу. Он обернулся, и я увидел, как его кулак поднялся, словно для удара по какому-то угрожающему незваному гостю, но быстро опустился снова, когда его глаза наткнулись на картину, которая висела перед ним, и, съежившись, что больно видеть в его годы, он бочком отступил назад, пока не достиг дверного проема. Здесь он сделал минутную паузу, чтобы еще раз взглянуть на человека, распростертого у его ног, и я услышал, как он сказал:


"Это сын Амоса, а не сам Амос! Это случайность, или он спланировал эту встречу, думая ...'


"Но тут он заметил мою фигуру в прихожей за дверью и, мгновенно вернув себе прежнюю любезность, очень низко поклонился и открыл рот, как будто собирался задать вопрос. Но он, очевидно, передумал, потому что прошел мимо меня и направился к входной двери, не говоря ни слова. Будучи сам незваным гостем, мне не хотелось его останавливать. Но сейчас я сожалею о том внимании, которое я к нему проявил; ибо как раз перед тем, как он вышел, его эмоции - особый характер которых, признаюсь вам, я нахожу невозможным понять - достигли кульминации во взрыве хриплого смеха, который добавил заключительного ужаса в это удивительное приключение. Затем он вышел, и в последний раз, когда я видел его перед тем, как закрылась дверь, на его лице было то же выражение легкого самодовольства, с которым он вошел в это место смерти примерно пятнадцать минут назад ".


"Замечательно! Там какая-то тайная история! Этот человек должен быть найден. Он может пролить свет на прошлое мистера Адамса. "Сын Амоса", как он его называл? Кто такой Амос? мистера Адамса звали Феликс. Феликс, сын Амоса. Возможно, эта связь имен может к чему-то привести. Это необычная история, и если она попадет в газеты, то может привести к тому, что мы получим ключ к тайне, которая кажется непроницаемой. Ваше пребывание в доме мистера Адамса было весьма продуктивным, мэм. Вы продлевали его после ухода этого старика?"


"Нет, сэр, я был сыт по горло таинственным и ушел сразу после него. Пристыженный духом расследования, который побудил меня войти в дом, я сделал уличного мальчишку средством общения с полицией и был бы рад, если бы таким образом смог избежать всякой ответственности в этом деле. Но ирония судьбы преследует меня, как и других. От моего присутствия осталась ниточка, которая вовлекает меня в это дело, хочу я того или нет. Была ли в этом рука Провидения? Возможно. Будущее покажет. А теперь, мистер Грайс, поскольку мой бюджет совершенно пуст, а час поздний, я откланяюсь. Если вы услышите из этого клочка бумаги ..."


"Если я узнаю об этом так, как вы предлагаете, я дам вам знать. Это будет наименьшее, что я могу сделать для леди, которая так много для меня сделала ".


"Теперь вы мне льстите - несомненное доказательство того, что я задержался на минуту дольше, чем было разумно. Добрый вечер, мистер Грайс. Что? Я не слишком задержался? Ты хочешь спросить еще кое о чем."


"Да, и на этот раз это касается вашего личного вопроса. Могу я узнать, была ли на вас вчера та же шляпка, что и сегодня?"


"Нет, сэр. Я знаю, что у вас есть веская причина для этого вопроса, и поэтому не буду выражать своего удивления. Вчера я была в костюме для приема, и моя шляпка была из гагата ..."


"С длинными нитками, завязанными под подбородком?"


"Нет, сэр, короткие нити; длинные нити больше не в моде".


"Но вы носили что-то, что свалилось с вашей шеи?"


"Да, боа - боа из перьев. Как вы узнали об этом, сэр? Я оставил свое отражение в одном из зеркал?"


"Вряд ли. Если так, то мне не следовало ожидать, что он заговорит. Вы просто написали факт на столе в кабинете. По крайней мере, так я осмеливался думать. Вы или молодая леди - она тоже носила ленты или серпантин?"


"Этого я не могу сказать. Я видел только ее лицо и юбку шелкового платья сизого цвета ".


"Тогда вы должны разрешить этот вопрос для меня таким образом. Если на кончиках вашего боа вы обнаружите малейшее свидетельство того, что оно было пропитано кровью, я буду знать, что полосы, обнаруженные на крышке стола, о котором я говорю, были доказательством вашего присутствия там. Но если ваше боа чистое или было недостаточно длинным, чтобы коснуться умирающего, когда вы склонились над ним, тогда у нас есть доказательства, что молодая леди с перьями голубого цвета также трогала этот стол, вместо того, чтобы сразу впасть в то состояние, в котором вы видели, как ее уносили ".


"Я боюсь, что мой боа расскажет историю: еще одно доказательство ошибочности мужчины, или, скорее, женщины. В тайных поисках ключей я оставил за собой следы собственного присутствия. Я действительно чувствую себя униженным, сэр, и у вас передо мной немалое преимущество ".


И с этим проявлением смирения, которое, возможно, было не совсем искренним, эта достойная леди удалилась.


Страдал ли мистер Грайс от каких-либо угрызений совести из-за того, что так много выяснил и так мало сообщил? Я сомневаюсь в этом. совесть мистера Грайса была весьма уязвлена в определенных местах.


ГЛАВА VIII На ЛЕСТНИЧНОМ ВИТКЕ


На следующее утро мистер Грайс получил небольшое сообщение от мисс Баттеруорт в то самое время, когда она получила его от него. Ее:


Вы были совершенно правы. Насколько мне известно, я был единственным человеком, склонившимся над рабочим столом мистера Адамса после его прискорбной смерти. Мне пришлось обрезать концы моего боа.


Он был столь же лаконичен:


Мои комплименты, мадам! Челюсти мистера Адамса были раздвинуты. У него в зубах был найден маленький клочок бумаги. Этот документ был обнаружен и будет зачитан на следствии. Возможно, нескольким избранным людям будет предоставлена возможность прочитать его до этого, в частности вам.


Из двух писем последнее, естественно, вызвало у получателя большее волнение. Самодовольство мисс Баттеруорт было превосходным, и, будучи результатом чего-то, о чем нельзя было сообщить окружающим, вызвало в доме много предположений относительно его причины.


В полицейском управлении не один человек был занят, выслушивая досужие россказни толпы потенциальных информаторов. Результаты, которые не последовали за публикацией преступления в первый день, быстро пришли во второй. Было бесчисленное множество людей всех возрастов и состояний, которые были готовы рассказать, как они видели то или иное издание из дома мистера Адамса в день его смерти, но когда их попросили дать описание этих людей, они сбились с общих слов, столь же утомительных, сколь и бесполезных. Одна словоохотливая пожилая женщина наблюдала, как леди благородной наружности открыла дверь пожилому джентльмену в пальто; и модно одетая молодая женщина вошла, запыхавшись, чтобы рассказать, как молодой человек с очень бледной молодой леди под руку столкнулся с ней, когда она проходила мимо этого дома в тот самый час, когда, по слухам, был убит мистер Адамс. Она не была уверена, что снова узнала молодого человека, и не могла сказать, была ли молодая леди блондинкой или брюнеткой, только то, что она была ужасно бледной и у нее было красивое серое перо на шляпе.


Другие были готовы с подобными историями, которые подтверждали, но не дополняли, уже известные факты, и наступила ночь, так и не достигнув особого прогресса в разгадке этой грозной тайны.


На следующий день состоялись похороны мистера Адамса. Поскольку никакие родственники или близкие друзья не объявились, его домовладелец присутствовал на этих обрядах, а его банкир играл роль главного скорбящего. Когда его тело выносили из дома, полдюжины детективов смешались с толпой, перегородившей улицу перед входом, но ни здесь, ни на кладбище, куда быстро перенесли останки, из их наблюдения ничего не вышло. Проблема, поставленная перед полицией, должна была решаться на основе тех материалов, которые уже были под рукой; и, вынужденно признавая этот факт, мистер Однажды вечером Грайс, извинившись, отлучился из управления и совершенно один отправился пешком в темный и, по-видимому, закрытый дом, в котором произошла трагедия.


Он вошел с ключом и, оказавшись внутри, осветил весь дом. Покончив с этим, он осмотрел кабинет, увидел, что крест на стене был заменен, птичья клетка снова висела на крюке под потолком, и все было приведено в привычный порядок, за исключением сломанных наличников, которые все еще зияли в аварийном состоянии по обе стороны от дверного проема, ведущего в кабинет. Стальная пластина была засунута обратно в место, подготовленное для нее мистером Адамсом, но проблески ее голубой поверхности все еще видны через отверстие отверстие в стене прихожей не придавало этой сцене ничего привлекательного, и мистер Грайс, руководствуясь инстинктом и большей частью ловкостью домохозяйки, поднял с пола в гостиной пару ковриков и натянул их на эти отверстия. Затем он взглянул на часы и, обнаружив, что до девяти осталось меньше часа, занял позицию за занавесками на окне гостиной. Вскоре, поскольку ожидаемый человек оказался таким же расторопным, как и он сам, он увидел, как остановилась карета и из нее вышла леди, и поспешил к парадной двери, чтобы встретить ее. Это была мисс Баттеруорт.


"Мадам, ваша пунктуальность не уступает моей", - сказал он. "Вы приказали своему кучеру уехать?"


"Только до угла", - ответила она, следуя за ним по коридору. "Там он будет ждать вашего свистка".


"Ничего не могло быть лучше. Вы боитесь остаться на мгновение в одиночестве, пока я наблюдаю из окна за прибытием других людей, которых мы ожидаем? В настоящее время в доме нет никого, кроме нас самих ".


"Если бы я был подвержен страху в деле такого рода, меня бы здесь вообще не было. Кроме того, дом очень весело освещен. Я вижу, вы выбрали малиновый светильник для освещения кабинета."


"Потому что в момент смерти мистера Адамса горел багровый свет".


"Вспомни Эвелин!" - раздался голос.


"О, вы вернули птицу!" - воскликнула мисс Баттеруорт. "Это не тот крик, которым он приветствовал меня раньше. Это было "Ева! Прекрасная Ева!" Как ты думаешь, Ева и Эвелин - одно и то же лицо?"


"Мадам, перед нами так много загадок, что мы пока оставим эту. Я ожидаю, что камердинер мистера Адамса прибудет через минуту."


"Сэр, вы снимаете с меня огромный груз. Я боялся, что привилегия присутствовать при проверке, которую вы предлагаете провести, мне не будет предоставлена ".


"Мисс Баттеруорт, вы заслужили место на этом эксперименте. Бартоу получил ключ, и он войдет, как и прежде, с полной свободой поступать, как пожелает. Мы просто должны следить за его передвижениями ".


"В этой комнате, сэр? Не думаю, что мне это понравится. Я бы предпочел не встречаться с этим безумцем лицом к лицу ".


"Вам не придется этого делать. Мы не хотим, чтобы он испугался, встретив чей-либо бдительный взгляд. Каким бы безответственным он ни был, ему нужно позволить передвигаться, чтобы ничто не отвлекало его внимания. Ничто не должно помешать ему следовать тем импульсам, которые могут дать нам ключ к разгадке его привычек и обычаев этого своеобразного семейства. Я предлагаю поместить вас туда, где меньше всего шансов, что он вас увидит, - в эту гостиную, мадам, которая, как у нас есть все основания полагать, редко открывалась при жизни мистера Адамса."


"Тогда вы должны потушить газ, иначе непривычный свет привлечет его внимание".


"Я не только выключу газ, но и задерну портьеры, проделав это маленькое отверстие для вашего глаза, а это - для моего. Обычный прием, мадам; но полезный, мадам, полезный."


Фырканье, которое издала мисс Баттеруорт, оказавшись в темноте перед занавесом в компании этого правдоподобного старика, слабо передавало ее ощущения, которые, естественно, были сложными и немного озадачивали ее саму. Если бы она была обладательницей живого любопытства (но мы знаем из ее собственных уст, что это не так), она могла бы найти некоторое удовольствие в сложившейся ситуации. Но, находясь там, где она находилась, исключительно из чувства долга, она, вероятно, покраснела за своей ширмой из-за положения, в котором оказалась во имя правды и справедливости; или покраснела бы, если бы открывшаяся в этот момент входная дверь не подсказала ей, что наступил критический момент и что в дом только что ввели глухонемого камердинера.


Едва слышное "Тише!" от мистера Грайса предупредило ее, что ее предположение верно, и, напрягая все силы, чтобы слушать, она ожидала появления этого человека в прихожей бывшего кабинета мистера Адамса.


Он пришел даже раньше, чем она была готова его видеть, и, положив шляпу на столик у двери, с деловитым видом направился к портьере, которую, несомненно, имел привычку поднимать по двадцать раз на дню. Но на этот раз он едва прикоснулся к нему. Что-то видимое или невидимое помешало ему войти. Было ли это воспоминанием о том, что он видел там в последний раз? Или он заметил коврики, непривычно висящие по обе стороны от поврежденных корпусов? По-видимому, ни то, ни другое, потому что он просто отвернулся с кротким видом, совершенно механически, и, снова взяв шляпу, вышел из прихожей и тихо поднялся по лестнице.


"Я последую за ним", - прошептал мистер Грайс. "Не бойтесь, мэм. Этот свисток сразу приведет человека с улицы ".


"Я не боюсь. Мне было бы стыдно ...


Но ей было бесполезно заканчивать это заявление об отказе. Мистер Грайс уже был в холле. Он быстро вернулся и, сказав, что эксперимент, скорее всего, провалится, поскольку старик ушел в свою комнату и готовится ко сну, он первым прошел в кабинет и с целью или без цели - кто знает? - лениво коснулся кнопки на крышке стола, тем самым пролив новый свет на сцену. Мисс Баттеруорт впервые столкнулась с такой сменой освещения, и она наблюдала за эффектом, производимым фиолетовым сиянием, которое теперь падало на картину и другие ценные предметы в комнате, когда ее восхищение было прервано, а также полусказанное замечание мистера Грайса было прервано слабым звуком спускающихся шагов камердинера.


Действительно, они едва успели занять свои прежние позиции за портьерами в гостиной, когда Бартоу был замечен спешащим из холла со своим прежним деловитым видом, который на этот раз остался невозмутимым.


Направляясь в кабинет своего хозяина, он на бесконечно малое время задержался на пороге, как будто почувствовав что-то неладное, затем прошел в соседнюю комнату и, даже не взглянув в сторону ковра, который был аккуратно расстелен на том месте, где упал его хозяин, начал готовить все к ночи, как он обычно делал в этот час. Он достал из буфета бутылку вина и поставил ее на стол, а затем стакан, который сначала тщательно протер. Затем он достал халат и тапочки своего хозяина и, положив их под руку, прошел в спальню.


К этому времени двое наблюдателей подкрались из своего укрытия достаточно близко, чтобы заметить, что он делал в спальне. Он склонился над расческой, которую мистер Грайс оставил лежать на полу. Этот маленький предмет в таком месте, казалось, удивил его. Он взял его, покачал головой и положил обратно на комод. Затем он отказался от постели своего хозяина.


"Бедный дурачок!" - пробормотала мисс Баттеруорт, когда они с компаньонкой крались обратно на свое старое место за занавесками в гостиной. "Он забыл все, кроме своих старых рутинных обязанностей. Мы ничего не добьемся от этого человека ".


Но она внезапно остановилась; они оба остановились. Бартоу стоял посреди кабинета, устремив вопросительный взгляд на пустое кресло своего хозяина, который говорил о многом. Затем он повернулся и пристально посмотрел на ковер, где он в последний раз видел того мастера, лежащего распростертым и бездыханным; и, осознав, что произошло, впал в самое свирепое состояние и продолжил совершать серию действий, которые они теперь обязаны были рассматривать как воспроизведение того, что он ранее видел, что там происходило. Затем он тихо вышел и прокрался наверх.


Мистер Грайс и мисс Баттеруорт сразу вышли на свет и посмотрели друг на друга с выражением явного разочарования. Затем последняя, с внезапным проблеском энтузиазма, быстро воскликнула:


"Включите другой цвет, и давайте посмотрим, что произойдет. У меня есть идея, что это снова приведет старика в чувство ".


Брови мистера Грайса поползли вверх.


"Ты думаешь, он может видеть сквозь пол?"


Но он нажал кнопку, и насыщенный синий цвет занял место фиолетового.


Ничего не произошло.


Мисс Баттеруорт выглядела встревоженной.


"Я уверен в ваших теориях", - начал мистер Грайс, - "но когда они подразумевают возможность того, что этот человек видит сквозь глухие стены и подчиняется сигналам, которые не могут иметь значения ни для кого на верхнем этаже ..."


"Слушайте!" - воскликнула она, подняв палец с торжествующим видом. Были слышны удаляющиеся шаги старика.


На этот раз он приблизился с заметной слабостью, медленно прошел в кабинет, приблизился к столу и протянул руки, как будто хотел поднять что-то, что ожидал там найти. Ничего не видя, он в изумлении взглянул на книжные полки, затем снова на стол, покачал головой и, внезапно обмякнув, задремал на ближайшем стуле.


Мисс Баттеруорт глубоко вздохнула, с некоторым любопытством посмотрела на мистера Грайса, а затем торжествующе воскликнула:


"Вы можете прочесть значение всего этого? Я думаю, что смогу. Разве вы не видите, что он пришел, ожидая найти на столе стопку книг, которые, вероятно, его обязанностью было расставить по полкам?"


"Но откуда он может знать, какой свет горит здесь? Вы можете сами убедиться, что нет никакой возможной связи между этой комнатой и той, в которой его всегда находил кто-либо, идущий наверх ".


В поведении мисс Баттеруорт чувствовалась нерешительность, которая была почти наивной. Она улыбнулась, и в ее улыбке было извинение, хотя в ее голосе его не было, как она заметила со странными перерывами:


"Когда я поднялся наверх - вы знаете, я поднимался наверх, когда был здесь раньше, - я увидел маленькую вещь - очень маленькую вещь - которую вы, несомненно, наблюдали сами и которая может объяснить, хотя я и не знаю как, почему Бартоу может видеть эти огни этажом выше".


"Я буду очень рад услышать об этом, мадам. Я думал, что тщательно обыскал те комнаты ...


"А залы?"


"И залы; и что ничто в них не могло ускользнуть от моих глаз. Но если у вас более терпеливое видение, чем у меня ...


"Или пусть это будет моим делом - смотреть ниже ..."


"Как?"


"Смотреть ниже; смотреть, скажем, на пол".


"На полу?"


"Пол иногда многое раскрывает: показывает, куда человек чаще всего ступает и, следовательно, где у него больше всего дел. Вы, должно быть, заметили, как обветшала деревянная отделка по краям коврового покрытия на этой маленькой лестничной площадке наверху."


"На лестничном пролете?"


"Да".


Мистер Грайс не счел нужным отвечать. Возможно, у него не было времени; потому что, оставив камердинера там, где он был, и мисс Баттеруорт там, где она была (только она не хотела уходить, а следовала за ним), он поднялся наверх и остановился в указанном ею месте, с любопытством глядя на пол.


"Видите ли, здесь было немало протоптано", - сказала она; при этом мягком напоминании о ее присутствии он вздрогнул; возможно, он не услышал ее за спиной, а после шестидесяти лет напряженной службы даже детективу можно простить легкую нервозность. "Итак, почему это должно быть растоптано здесь? Нет никаких видимых причин, по которым кто-то должен шаркать взад-вперед в этом углу. Лестница широкая, особенно здесь, и здесь нет окна ...


Мистер Грайс, чей взгляд блуждал по стене, потянулся через ее плечо к одной из дюжины картин, висевших через равные промежутки времени от основания до верха лестницы, и, сняв ее со стены, на которой она висела явно криво, обнаружил круглое отверстие, через которое лился луч голубого света, который мог исходить только из подвала соседнего кабинета.


"Окна нет", - повторил он. "Нет, но отверстие в стене кабинета отвечает той же цели. Мисс Баттеруорт, вашему глазу всегда можно доверять. Я только удивляюсь, что вы сами не убрали эту фотографию в сторону. "


"Тогда это не висело криво. Кроме того, я спешил. Я только что вернулся после встречи с этим сумасшедшим человеком. Поднимаясь наверх, я заметил следы на лестничной площадке и потертые края ковра. Я был не в том состоянии, чтобы наблюдать за ними по пути вниз ".


"Я понимаю".


Мисс Баттеруорт водила ногой взад-вперед по полу, который они осматривали.


"Очевидно, у Бартоу была привычка постоянно приходить сюда, - сказала она, - вероятно, чтобы узнать, не нуждается ли в нем его хозяин. Мистеру Адамсу удалось изобретательно придумать сигналы для общения с этим человеком! Он, безусловно, отлично использовал своего глухонемого слугу. Итак, одна тайна раскрыта!"


"И если я не ошибаюсь, мы можем, взглянув через эту лазейку, получить ответ на другой. Я полагаю, вам интересно, как Бартоу, если он следил за движениями нападавшего с порога, смог нанести удар левой рукой, а не правой. Теперь, если он и видел трагедию с этой точки, он видел ее через плечо нападавшего, а не лицом к лицу. Что следует? Он буквально имитировал движения человека, которого видел, поворачивался в том же направлении и наносил удар той же рукой ".


"Мистер Грайс, мы начинаем распутывать нити, которые казались такими сложными. Ах, что это? Да это же та птица! Его клетка, должно быть, находится почти под этой дырой."


"Немного в стороне, мадам, но достаточно близко, чтобы вы могли вздрогнуть. О чем он тогда плакал?"


"О, эти сочувственные слова о Еве! "Бедная Ева!"


"Что ж, взгляните на Бартоу. Отсюда его очень хорошо видно ".


Мисс Баттеруорт снова посмотрела в начало и хмыкнула, очень решительно хмыкнула. У нее хрюканье было значительным от удивления.


"Он потрясает кулаком; он весь полон страсти. Он выглядит так, как будто хотел бы убить птицу ".


"Возможно, именно поэтому существо было подвешено так высоко. Вы можете быть уверены, что у мистера Адамса были какие-то основания для его идиосинкразии."


"Я начинаю так думать. Я не уверен, что мне хочется возвращаться туда, где находится этот человек. У него очень убийственный взгляд ".


"И очень слабая рука, мисс Баттеруорт. Вы в безопасности под моей защитой. У меня не слабая рука ".


[Иллюстрация: Таблица А. Б-Маленький стенд. C-Дверь в спальню. D-Фотография Эвелин E-Лазейка на лестничной площадке. F-Вход в кабинет.] [1]


[1] Поскольку мои читатели, возможно, не понимают, как отверстие над лестницей может сообщаться с кабинетом мистера Адамса, я здесь представляю аналогичную схему. Стены кабинета были очень высокими, образуя округлую пристройку в задней части дома.


ГЛАВА IX ВЫСОКИЕ И НИЗКИЕ


У подножия лестницы мистер Грайс извинился и, позвав двух или трех человек, которых он оставил снаружи, приказал камердинеру удалиться, прежде чем отвести мисс Баттеруорт обратно в кабинет. Когда все снова стихло, и они нашли возможность поговорить, мистер Грайс заметил:


"Эксперимент, который мы только что провели, прояснил одну очень важную вещь. Бартоу оправдан за участие в этом преступлении."


"Тогда мы сможем уделить все наше внимание молодежи. Я полагаю, вы о них ничего не слышали?"


"Нет".


"И не от старика, который смеялся?"


"Нет".


Мисс Баттеруорт выглядела разочарованной.


"Я подумал - это казалось весьма вероятным, - что найденный вами обрывок письма сообщит вам, кто это были. Если это было настолько важно, чтобы умирающий попытался это проглотить, это, безусловно, должно дать какой-то ключ к разгадке того, кто на него напал ".


"К сожалению, это не так. Это были настоящие каракули, мадам, примерно такие: "Я возвращаю вам вашу дочь. Она здесь. Ни она, ни ты меня больше никогда не увидишь. Помни Эвелин!" И подпись: "Сын Амоса".


"Сын Амоса! Это сам мистер Адамс."


"Итак, у нас есть все основания полагать".


"Странно! Необъяснимо! И бумага с этими словами была найдена зажатой у него в зубах! Был ли узнаваем почерк?"


"Да, как его собственное, если мы можем судить по образцам его подписи, которые мы видели на форзацах его книг".


"Что ж, загадки углубляются. И сохранение этой бумаги было для него настолько важно, что даже в предсмертной агонии он сунул ее в это самое странное из всех тайников, как единственное, которое можно было считать безопасным от обыска. И девушка! Ее первыми словами, когда она пришла в себя, были: "Вы оставили эту строчку позади". Мистер Грайс, в этих словах, какими бы немногочисленными и необъяснимыми они ни были, содержится ключ ко всей ситуации. Не могли бы вы повторить их еще раз, пожалуйста, предложение за предложением?"


"С удовольствием, мадам; я достаточно часто повторял их про себя. Во-первых, тогда: "Я возвращаю вам вашу дочь!"


"Итак! У мистера Адамса была чья-то дочь на попечении, которую он возвращает. Чья дочь? Конечно, не дочь этого молодого человека, поскольку для этого потребовалось бы, чтобы она была маленьким ребенком. Кроме того, если эти слова предназначались нападавшему, зачем прилагать такие невероятные усилия, чтобы скрыть их от него?"


"Совершенно верно! Я говорил себе то же самое ".


"И все же, если не для него, то для кого тогда? Для пожилого джентльмена, который пришел позже?"


"Это возможно; с тех пор как я услышал о нем, я позволил себе рассматривать это как одну из возможностей, тем более что следующие слова этого странного сообщения: "Она здесь". Итак, единственной женщиной, которая была там за несколько минут до визита этого пожилого джентльмена, была светловолосая девушка, которую, как вы видели, уносили".


"Совершенно верно; но почему вы рассуждаете так, как будто эта статья только что была написана? Возможно, это была старая заметка, относящаяся к прошлым горестям или секретам ".


"Эти слова были написаны в тот день. Бумага, на которой они были нацарапаны, была оторвана от листа почтовой бумаги, лежащего на столе, а ручка, которой они были надписаны, - вы, должно быть, заметили, где она лежала, совершенно не на своем естественном месте, на самом краю стола."


"Конечно, сэр; но я плохо представлял, какое значение мы можем придавать этому. Значит, эти слова связаны с девушкой, которую я видел. И она не Эвелин, иначе он не повторил бы в этой заметке крылатое птичье слово: "Помни Эвелин!" Интересно, это Эвелин?" - продолжила мисс Баттеруорт, указывая на одну большую картину, украшавшую стену.


"Мы можем называть ее так на этот раз. Столь меланхоличное лицо вполне может свидетельствовать о какой-то болезненной семейной тайне. Но как объяснить жестокую роль, сыгранную молодым человеком, который не упоминается в этих отрывистых и наспех написанных предложениях! Это все тайна, мадам, тайна, на разгадку которой мы тратим время ".


"И все же я ненавижу бросать это без усилий. Эти слова, сейчас. Были и другие слова, которые вы мне не повторили ".


"Они пришли до того, как прозвучал судебный запрет: "Помни об Эвелин!" Они говорили о решительности. "Ни она, ни ты меня больше никогда не увидишь ".


"Ах! но эти несколько слов очень важны, мистер Грайс. Мог ли он сам нанести этот удар? Может, он все-таки был самоубийцей?"


"Мадам, у вас есть право задавать вопросы; но из пантомимы Бартоу вы, должно быть, поняли, что он имитирует не нанесенный самому себе удар, а безумный выпад оскорбленной руки. Давайте придерживаться наших первых выводов; только - чтобы быть справедливыми ко всем возможным - состояние дел мистера Адамса и отсутствие всех семейных бумаг и тому подобных документов, которые обычно можно найти в письменном столе богатого человека, доказывают, что он как-то готовился к возможной смерти. Возможно, это произошло раньше, чем он ожидал, и по-другому, но это была мысль, которую он увлекался, и - мадам, я тоже должен сделать признание. Я был не совсем справедлив к своему самому ценному коллеге. Кабинет - самая замечательная из комнат - содержит тайну, которая не была открыта вам; очень своеобразная, мадам, которая была открыта мне довольно поразительным образом. Эта комната может быть, или, скорее, могла быть, полностью отрезана от остальной части дома; превращена в смертельную ловушку или, скорее, в могилу, в которой этот непостижимый человек, возможно, намеревался умереть. Посмотрите на эту стальную пластину. Он приводится в действие механизмом , который проталкивает его через этот открытый дверной проем. Прошлой ночью я был за этой стальной пластиной, и пришлось проделать эти отверстия, чтобы меня выпустили ".


"Ha! У вас, детективов, есть свой опыт! Мне не следовало получать удовольствие от того особенного вечера с тобой. Но какую старомодную трагедию мы здесь раскрываем! Я заявляю", - и добрая леди действительно потерла глаза, - "Я чувствую себя так, словно перенеслась обратно в средневековье. Кто сказал, что мы живем в Нью-Йорке, недалеко от канатной дороги и пения телеграфных проводов?"


"Некоторые мужчины вполне способны привнести средневековье на Уолл-стрит. Я думаю, что мистер Адамс был одним из таких людей. Романтизм пронизывал все его поступки, даже смерть, которой он умер. И это не прекратилось с его смертью. Это последовало за ним в могилу. Посмотрите на крест, который мы нашли у него на груди ".


"Это было делом чьих-то рук, результатом чьего-то суеверия. Это показывает присутствие священника или женщины в момент его смерти ".


"И все же, - продолжал мистер Грайс с несколько удивленным видом, - в его характере, должно быть, была крупица здравого смысла. Все его ухищрения сработали. Он был гением механики, а также любителем тайн ".


"Странное сочетание. Странно, что мы не чувствуем, как его дух пропитывает саму атмосферу этого кабинета. Я почти мог бы пожелать, чтобы это произошло. Тогда мы, возможно, сможем найти ключ к разгадке этой тайны ".


"Этого, - заметил мистер Грайс, - можно добиться только одним способом. Вы уже указали на это. Мы должны проследить за молодой парой, которая присутствовала при его смертельной схватке. Если их не удастся найти, дело безнадежно ".


"Итак, - сказала она, - мы подходим к тому, с чего начали, - убедительное доказательство того, что мы заблудились в лесу". И мисс Баттерворт Роуз. Она чувствовала, что на данный момент, по крайней мере, ее ресурсы исчерпаны.


Мистер Грайс не пытался ее задержать. Действительно, он, казалось, стремился сам покинуть это место. Они, однако, остановились достаточно надолго, чтобы бросить последний взгляд вокруг. Когда они это сделали, палец мисс Баттеруорт медленно поднялся.


"Смотрите!" - сказала она. "С этой стороны стены едва ли можно разглядеть отверстие, образовавшееся в результате удаления той картины с лестничной площадки. Не могли бы вы сказать, что это было посреди складок темного гобелена вон там, наверху?"


"Да, я уже определил это место как единственное. Если повесить картину с другой стороны, она была бы совершенно незаметна ".


"В таком деле, как это, нужно смотреть в оба. Эту картинку, должно быть, несколько раз отодвигали в сторону, пока мы были в этой комнате. И все же мы этого не заметили ".


"Это было из-за того, что я недостаточно высоко смотрел. Высоко и низко, мистер Грайс! То, что происходит на уровне глаз, очевидно каждому ".


В улыбке, с которой он приветствовал этот прощальный снимок и приготовился проводить ее до двери, было меньше иронии, чем печали. Начинал ли он понимать, что годы сказываются даже на самых проницательных, и что ни высокие, ни низкие места не ускользнули бы от его внимания дюжину лет назад?


ГЛАВА X РОЗЫ ДЛЯ НЕВЕСТЫ


"Вы сказали, блондинка, сэр?"


"Да, Суитуотер; не обычного типа, но одно из тех хрупких, неземных созданий, которых нам так трудно связать с преступностью. Он, напротив, согласно описанию мисс Баттеруорт (а на ее описания можно положиться), является одним из тех джентльменских спортсменов, чьи высокие головы и мощные фигуры привлекают всеобщее внимание. Увидев их вместе, вы наверняка узнаете их. Но какие у нас основания думать, что их найдут вместе?"


"Как они были одеты?"


"Нравятся люди моды и респектабельности. На нем был костюм в коричневую клетку, явно только что от портного; на ней - платье голубоватого цвета с белой отделкой. Зонтик отражает цвет ее шляпы и перьев. Оба были молоды и (по словам мисс Баттеруорт, по-прежнему) обладали чувствительным темпераментом и не привыкли к преступлениям; поскольку она была в обмороке, когда ее выносили из дома, а он, несмотря на все призывы к сдержанности, оказался жертвой таких сильных эмоций, что его немедленно окружили бы и допрашивали, если бы он не поставил свою ношу в вестибюле и сразу же не нырнул с девушкой в проходящую толпу. Как ты думаешь, Суитуотер, ты сможешь их найти?"


"У вас нет никаких зацепок к их личности, кроме этого зонтика?"


"Никаких, Суитуотер, если не считать этих нескольких увядших лепестков роз, подобранных с пола кабинета мистера Адамса".


"Тогда вы задали мне проблему, мистер Грайс", - с сомнением заметил молодой детектив, глядя на протянутый ему зонтик и небрежно роняя розовые листья сквозь пальцы. "Почему-то я не чувствую той уверенности в успехе, которая была у меня раньше. Возможно, я более полно осознаю трудности любого подобного поиска теперь, когда вижу, как много в этих делах зависит от случая. Если бы мисс Баттеруорт не была точной женщиной, я потерпел бы неудачу в своей предыдущей попытке, как, вероятно, потерплю неудачу и в этой. Но я приложу еще одну попытку найти владельца этого зонтика, хотя бы для того, чтобы научиться своему делу на собственном опыте. А теперь, сэр, как вы думаете, куда я отправлюсь в первую очередь? В цветочный магазин с этими увядшими листьями роз. Просто потому, что любой другой молодой человек в полиции начал бы с зонтика, я собираюсь попробовать сделать его из этих розовых листьев. Возможно, я эгоист, но ничего не могу с этим поделать. Я ничего не могу поделать с зонтиком ".


"И что вы надеетесь сделать с розовыми листьями?" Как флорист может помочь вам найти эту молодую женщину с их помощью?"


"Возможно, он сможет сказать, с какой розы они упали, и как только я это узнаю, мне, возможно, удастся найти конкретный магазин, из которого букет был продан этой более или менее заметной паре".


"Вы можете. Я не тот человек, чтобы обливать холодной водой чьи-либо планы. У каждого человека свои методы, и пока они не доказали свою бесполезность, я молчу ".


Юный Суитуотер, который теперь был полон нервов, энтузиазма и надежды, поклонился. Он был доволен тем, что ему позволили работать по-своему.


"Возможно, я вернусь через час, и вы не увидите меня неделю", - заметил он, уходя.


"Удачи в ваших поисках!" - последовал короткий ответ. На этом интервью закончилось. Через несколько минут Суитуотер был освобожден.


Прошел час; он не вернулся; прошел день, а Суитуотера все еще не было. Прошел еще один день, оживленный лишь обменом заметками между мистером Грайсом и мисс Баттеруорт. Ее книгу старый детектив прочел с улыбкой. Возможно, потому, что это было так кратко; возможно, потому, что это было так характерно.


Дорогой мистер Грайс:


Я не берусь диктовать или даже предлагать что-то полиции Нью-Йорка, но спрашивали ли вы почтальона в определенном районе, может ли он вспомнить почтовый штемпель на каком-либо из писем, которые он доставил мистеру Адамсу?


А. Б.


Его, напротив, требовательный коллега из Грэмерси-парка хмуро прочитал. Причина очевидна.


Дорогая мисс Баттеруорт:


Предложения всегда в порядке вещей, и от вас можно выслушать даже диктовку. Почтальон доставляет слишком много писем в этот квартал, чтобы беспокоиться о почтовых штемпелях. Извините, что закрываю еще одну магистраль.


Например, Дж.


Между тем, беспокойство обоих было велико; беспокойство мистера Грайса было чрезмерным. Поэтому он испытал огромное облегчение, когда на третье утро обнаружил Суитуотера, ожидающего его в офисе, с довольной улыбкой, озаряющей его некрасивые черты. Он приберег свою историю для своего особого покровителя, и как только они остались вдвоем, он повернулся с сияющими глазами к старому детективу, плача:


"Новости, сэр, хорошие новости! Я нашел их; Я нашел их обоих, и таким счастливым образом! Это был слепой след, но когда флорист сказал, что эти лепестки могли упасть с розы невесты - ну, сэр, я знаю, что любая женщина может носить розы невесты, но когда я вспомнил, что одежда ее спутницы выглядела так, как будто ее только что купили у портного, и что она была одета в серое с белым, - что ж, это натолкнуло меня на мысль, и я начал поиски этой неизвестной пары в Бюро статистики жизнедеятельности."


"Блестяще!" - воскликнул старый детектив. "То есть, если бы это сработало".


"И это произошло, сэр; это произошло. Возможно, я родился под счастливой звездой, возможно, так и было, но, начав этот поиск, я пошел прямо до конца. Рассказать вам, как? Просматривая список лиц, которые были женаты в пределах города в течение последних двух недель, я наткнулся на имя некоей Евы Пойндекстер. Ева! это имя было хорошо известно в доме на ... улице. Я решил проследить за этой Евой."


"Мудрый вывод! И как вы к этому приступили?"


"Ну, я пошел прямо к священнику, который проводил церемонию. Он был добрым и приветливым домини, сэр, и у меня не было проблем с разговором с ним ".


"И вы описали невесту?"


"Нет, я повел разговор так, чтобы он описал ее".


"Хорошо; и какой женщиной он ее изобразил? Деликатный? Бледный?"


"Сэр, он годами не читал "Службу по столь прекрасной невесте". Очень худенькая, почти хрупкая, но красивая, с нежным румянцем, который свидетельствовал о том, что у нее лучшее здоровье, чем можно было судить по ее изящной фигуре. Это была частная свадьба, сэр, отмечавшаяся в гостиной отеля; но с ней был ее отец ...


"Ее отец?" Теория мистера Грайса подверглась первому потрясению. Тогда старик, который смеялся, покидая дом мистера Адамса, не был отцом, которому были адресованы эти несколько строк, написанных почерком мистера Адамса. Или эта молодая женщина не была тем человеком, о котором говорится в этих строках.


"В этом есть что-то неправильное?" - поинтересовался Суитуотер.


Мистер Грайс снова стал бесстрастным.


"Нет; я не ожидал, что он будет присутствовать на свадьбе ; вот и все".


"Извините, сэр, но нет никаких сомнений в том, что он там был. Жених...


"Да, расскажи мне о женихе".


"Это был тот самый мужчина, которого вы описали мне как выходящего из дома мистера Адамса вместе с ней. Высокий, прекрасно сложенный, с величественным видом и джентльменскими манерами. Даже его одежда соответствует тому, что вы говорили мне ожидать: клетчатый костюм коричневого цвета новейшего покроя. О, он тот самый мужчина!"


Мистер Грайс, внезапно проявив интерес к крышке своей чернильницы, вспомнил строки, написанные мистером Адамсом непосредственно перед смертью, и оказался в полной растерянности. Как примирить столь диаметрально противоположные факты? Какой намек может содержаться в этих строках на новоиспеченную невесту другого мужчины? Они читают, скорее, так, как если бы она была его собственной невестой, как свидетель:


Я возвращаю вам вашу дочь. Она здесь. Ни она, ни ты меня больше никогда не увидишь. Помните Эвелин!


Сын Амоса.


Должно быть, что-то не так. Суитуотер, должно быть, был сбит с толку серией экстраординарных совпадений. Опустив крышку чернильницы, чтобы вызвать у молодого человека улыбку, он поднял глаза.


"Боюсь, это была глупая погоня, Суитуотер. Факты, которые вы сообщаете в отношении этой пары, тот факт, что они вообще были женаты, так мало согласуются с тем, что мы были вынуждены ожидать от некоторых других доказательств, которые поступили в ...


"Простите, сэр, но вы меня выслушаете? В отеле "Империал", где они поженились, я узнал, что отец и дочь зарегистрировались как выходцы из маленького городка в Пенсильвании; но я ничего не смог узнать о женихе. Он не появлялся на сцене до начала церемонии, а после бракосочетания было замечено, как он увозил свою невесту в одной карете, в то время как старый джентльмен отбыл в другой. Последнее меня мало волновало; мне поручили найти молодую пару. Используя обычные средства поиска, я проследил за ними до Уолдорфа, где я узнал, что делает меня уверенным, что я следил за правильной парой. Днем в тот самый день, когда умер мистер Адамс, эти молодые муж и жена вышли из отеля пешком и не вернулись. Всю их одежду, которая была оставлена, забрал два дня спустя пожилой джентльмен, который сказал, что он ее отец и чья внешность совпадает с внешностью человека, зарегистрировавшегося в качестве такового в Imperial. Все это выглядит благоприятно для моей теории, не так ли, особенно если вспомнить, что имя жениха ...


"Вы этого не рассказали".


"Это Адамс, Томас Адамс. Видите ли, из той же семьи, что и убитый мужчина. По крайней мере, у него такое же имя."


Мистер Грайс с восхищением оглядел молодого человека, но пока не был расположен полностью доверять ему.


"Хм! Неудивительно, что вы сочли нужным проследить за этой парой, если одну из них зовут Адамс, а другую Ева. Но, Суитуотер, чем дольше вы служите в полиции, тем больше вы узнаете, что такие странные и неожиданные совпадения иногда случаются, и их необходимо учитывать при выяснении сложной проблемы. Как бы мне ни было жаль обливать холодной водой ваши надежды, есть основания полагать, что молодые мужчина и женщина, которых мы разыскиваем, не те, о ком вы беспокоились в течение последних двух дней. Некоторые факты, которые стали известны, по-видимому, показывают, что если бы у нее вообще был муж, его звали бы не Томас Адамс, а Феликс, и поскольку факты, которые я должен привести, самые прямые и безупречные, я боюсь, что вам придется начать все сначала и с новой точки зрения ".


Но Суитуотер остался непоколебим и смотрел на своего начальника со смутной улыбкой, играющей на его губах.


"Вы не спросили меня, сэр, где я провел все время, прошедшее с тех пор, как я видел вас в последний раз. Расследования, о которых я упоминал, заняли не более дня."


"Совершенно верно. Где ты был, Суитуотер?"


"В Монтгомери, сэр, в тот маленький городок в Пенсильвании, где зарегистрировались мистер Пойндекстер и его дочь".


"А, понятно! И что вы там узнали? Что-нибудь прямо по делу?"


"Я узнал вот что: у Джона Пойндекстера, отца Евы, в молодости был друг по имени Амос Кэдваладер".


"Амос!" - повторил мистер Грайс со странным выражением лица.


"Да, и что у этого Эймоса был сын Феликс".


"Ах!"


"Видите ли, сэр, мы, должно быть, на правильном пути; совпадения не могут распространяться на полдюжины имен".


"Вы правы. Это я допустил ошибку, придя к слишком поспешным выводам. Давайте послушаем об этом Эймосе. Вы, без сомнения, узнали кое-что из его истории."


"Все это было возможно, сэр. Он тесно переплетен с романом Пойндекстера и представляет одну особенность, которая, возможно, вас не удивит, но которая, признаюсь, чуть не поставила меня в тупик. Хотя Феликс был отцом, его фамилия была не Адамс. Я говорю "не был", потому что он мертв уже шесть месяцев. Это был Кэдуоладер. И Феликс тоже носил фамилию Кадваладер, в первые дни, о которых я должен рассказать, он и сестра, чье имя ...


"Ну?"


"Была Эвелин".


"Суитуотер, ты замечательный парень. Итак, тайна принадлежит нам ".


"История, а не тайна; это все еще актуально. Должен ли я рассказать, что я знаю об этих двух семьях?"


"Сразу скажу: я так волнуюсь, как будто мне снова двадцать три и последние три дня я был на вашем месте, а не на своем".


"Очень хорошо, сэр. Джон Пойндекстер и Амос Кэдваладер в молодости были закадычными друзьями. Они вместе приехали из Шотландии и поселились в Монтгомери в тридцатых. Оба женились там, но Джон Пойндекстер с самого начала был преуспевающим человеком, в то время как у Кэдваладера было мало возможностей содержать семью, и он был на грани банкротства, когда началась война за восстание, и он завербовался солдатом. Пойндекстер остался дома, заботясь о своей семье и о двух детях Кэдваладера, которых он взял в свой дом. Я говорю о его собственной семье, но у него не было семьи, кроме жены, вплоть до весны 80-го. Затем у него родилась дочь, Ева, которая только что вышла замуж за Томаса Адамса. Кэдваладер, который был подготовлен к армейской жизни, дослужился до капитана; но, к несчастью, он был взят в плен в одном из последних сражений и заключен в тюрьму Либби, где терпел пытки проклятых, пока не был освобожден в 1865 году в результате принудительного обмена пленными. Сломленный, старый и раздавленный, он вернулся домой, и никто из живущих в то время в городе никогда не забудет день, когда он сошел вышли из машин и направились вверх по главной улице. За то, что ему не посчастливилось или, возможно, не повезло настолько, чтобы получать какие-либо сообщения из дома, он продвигался с веселой поспешностью, не зная, что его единственная дочь тогда лежала мертвой в доме его друга, и что именно на ее похороны люди собрались на зеленой площади в конце улицы. Он был таким бледным, сломленным и дряхлым, что мало кто его знал. Но был один пожилой сосед, который узнал его и был достаточно любезен, чтобы отвести его в тихое место и там сказать ему, что он прибыл слишком поздно, чтобы увидеть его дорогая дочь жива. Потрясение, вместо того чтобы повергнуть старого солдата ниц, казалось, взбодрило его заново и придало новые силы его конечностям. Он почти бегом направился к дому Пойндекстера и прибыл как раз в тот момент, когда похоронный кортеж выходил из дверей. И вот теперь произошла странная вещь. Молодую девушку положили на открытые носилки, и шестеро крепких парней несли ее к месту последнего упокоения. Когда взгляд отца упал на ее юное тело под черным покрывалом, у него вырвался крик смертельной муки, и он упал на колени прямо в линии процессии.


"В ту же минуту раздался еще один крик, на этот раз из-за носилок, и было видно, как Джон Пойндекстер пошатнулся рядом с Феликсом Кадваладером, который единственный из всех присутствующих (хотя он был самым молодым и худшим), казалось, сохранил самообладание в этот болезненный момент. Тем временем убитый горем отец, бросившись к краю гроба, начал срывать покров в своем желании взглянуть на лицо той, которую он оставил в таком розовом здравии четыре года назад. Но его остановил не Пойндекстер, который исчез с места преступления, а Феликс, холодный, сурового вида мальчик, который стоял как страж за спиной своей сестры. Протянув руку, настолько белую, что это само по себе было шоком, он определенным запретительным образом положил ее на стол, как бы говоря "нет". И когда его отец хотел продолжить борьбу, именно Феликс контролировал его и постепенно подтянул к месту рядом с собой, где минуту назад стояла внушительная фигура Пойндекстера; после чего носильщики снова подняли свою ношу и двинулись дальше.


"Но драматическая сцена на этом не закончилась. Когда они приблизились к церковному двору, с соседней улицы появилась другая процессия, внешне похожая на их собственную, и молодого любовника Эвелин, который умер почти одновременно с ней, внесли и положили рядом с ней. Но не в одной могиле: это заметили все, хотя большинство глаз и сердец было приковано к Кэдуоладеру, который сбежал из своей отвратительной тюрьмы и вернулся в место своей привязанности ради этого.


"Понял ли он тогда и там все значение этого двойного захоронения (молодой Киссам застрелился, услышав о смерти Эвелин), или все объяснения были отложены до тех пор, пока они с Феликсом вместе не отойдут от могилы, так и не выяснено. С той минуты и до того, как они оба уехали из города на следующий день, никто не перекинулся с ним ни словом, кроме Пойндекстера, к которому он однажды зашел повидаться, и матери юного Киссама, которая однажды пришла повидаться с ним. Как призрак он воскрес при виде добрых людей Монтгомери, и как призрак он исчез, никто из них больше никогда их не увидит, если только, в чем многие сомневаются, история, рассказанная около двадцати лет назад одним из маленьких деревенских парней, не правдива. Он говорит (это было через шесть лет после трагической сцены, которую я только что описал), что однажды вечером, когда он спешил по церковному двору, в сильном беспокойстве добраться домой до наступления темноты, он наткнулся на фигуру мужчины, стоящего у могилы с маленьким ребенком на руках. Этот человек был высоким, длиннобородым и наводящим ужас. Его отношение, как описывает его парень, было вызывающим, если не ругательством. Высоко в правой руке он держал ребенка, как будто собирался швырнуть его в деревню, лежащую под холмом, на котором расположено церковное кладбище; и хотя момент пролетел быстро, мальчик, ставший мужчиной, никогда не забывал представшую таким образом картину и не признавал, что она была какой угодно, только не реальной. Поскольку описание, которое он дал этому человеку, соответствовало внешности Амоса Кэдуоладера, и поскольку на следующее утро на могиле дочери Кэдуоладера, Эвелин, была найдена детская туфелька, многие думали, что мальчик действительно увидел этого старого солдата, который по какой-то таинственной причине выбрал сумерки для этого мимолетного визита к месту упокоения своей дочери. Но для других это было всего лишь плодом воображения парня, на которое сильно повлияло чтение романов. Ибо, как рассуждали эти последние, если бы это действительно был Кэдуоладер, почему он не появился в доме Джона Пойндекстера - старого друга, у которого теперь была маленькая дочь, а жены не было, и который мог бы устроить его так уютно? Среди них был сам Пойндекстер, хотя некоторым показалось, что он выглядел странно, когда делал это замечание, как будто он говорил больше по привычке, чем от сердца. Действительно, после несчастной смерти Эвелин в его доме он никогда не проявлял такого же интереса к Кэдуоладерам. Но тогда он был человеком, сильно занятым великими делами, в то время как Кэдуоладеры, за исключением их многочисленных горестей и несчастий, считались сравнительно незначительными людьми, если не считать Феликса, который с самого раннего детства внушал страх даже взрослым людям, хотя он никогда не проявлял резкости и не выходил за рамки приличий в речи или жесте. Год назад в Монтгомери пришли новости о смерти Амоса Кэдваладера, но никаких подробностей о его семье или месте захоронения. И это все, что я смог почерпнуть о Кадваладерах ".


Мистер Грайс снова задумался.


"У вас есть какие-либо основания полагать, что смерть Эвелин не была естественной?"


"Нет, сэр. Я взял интервью у престарелой матери молодого человека, который застрелился от горя из-за приближающейся смерти Эвелин, и если бы существовали какие-либо сомнения относительно причины, приведшей ее сына к насильственной смерти, она не смогла бы скрыть это от меня. Но, похоже, ничего подобного не было. Эвелин Кэдуоладер всегда отличалась хрупким здоровьем, и когда ее унесла быстрая чахотка, никто не удивился. Ее возлюбленный, который обожал ее, просто не мог без нее жить, поэтому застрелился. В трагическом происшествии не было никакой тайны, за исключением того, что оно, казалось, разорвало старую дружбу, которая когда-то была прочной как скала. Я имею в виду отношения между Пойндекстерами и Кэдуоладерами."


"И все же в этой трагедии, которая только что произошла на ... улице, мы видим, как они снова собрались вместе. Томас Адамс женится на Еве Пойндекстер. Но кто такой Томас Адамс? Вы не упомянули его в этой истории."


"Нет, если только он не был тем ребенком, которого держали над могилой Эвелин".


"Хм! Это кажется довольно притянутым за уши. Что вы узнали о нем в Монтгомери? Его там знают?"


"Таким же, каким может быть любой незнакомец, который тратит свое время на ухаживания за молодой девушкой. Он приехал в Монтгомери несколько месяцев назад из какого-то иностранного города - кажется, из Парижа - и, будучи наделен всем личным обаянием, рассчитанным на то, чтобы понравиться образованной молодой женщине, быстро завоевал расположение Евы Пойндекстер, а также уважение ее отца. Но их благоприятное мнение разделяют не все в городе. Есть те, кому есть что сказать о его тревожном и беспокойном взгляде ".


"Естественно; он не мог жениться на всех их дочерях. Но эта история, которую вы мне рассказали: она скудна, Суитуотер, и, хотя она намекает на что-то глубоко трагическое, не дает нужного нам ключа. Девушка, которая умерла около тридцати лет назад! Отец, который исчез! Брат, который из Кэдуоладера превратился в Адамса! Ева, чье имя, как и имя давно похороненной Эвелин, постоянно повторялось в том месте, где лежал убитый Феликс с этими непостижимыми строчками, написанными его собственным почерком, стиснутыми зубами! Это уловка, идеальная уловка, из которой нам пока не удалось вытянуть нужную нить. Но мы еще доберемся до этого. Я не собираюсь в старости сталкиваться с трудностями, над которыми посмеялся бы дюжину лет назад ".


"Но это правильная тема? Как мы узнаем об этом среди пятидесяти человек, которых я вижу замешанными в этом деле?"


"Сначала выясните местонахождение этой молодой пары - но разве вы не говорили мне, что сделали это; что вы знаете, где они?"


"Да. Я узнал от почтмейстера в Монтгомери, что с его почтового отделения в Бельвиль, Лонг-Айленд, было отправлено письмо, адресованное миссис Томас Адамс."


"Ах! Я знаю это место."


"Желая убедиться, что письмо не было притворством, я отправил телеграмму начальнику почты в Бельвиль. Вот его ответ. Это однозначно: "Мистер Пойндекстер из Монтгомери, Пенсильвания. Мистер Томас Адамс и миссис Адамс из того же места находятся в доме Беделл в этом месте пять дней ".


"Очень хорошо; тогда они у нас в руках! Будьте готовы отправиться в Бельвиль ровно к часу дня. И учти, Суитуотер, держи свой ум начеку, а язык за зубами. Помните, что пока мы идем ощупью с завязанными глазами и должны продолжать это делать, пока какая-нибудь добрая рука не сорвет повязку с наших глаз. Вперед! Мне нужно написать письмо, за которым вы можете прислать мальчика через пять минут."


Это письмо было адресовано мисс Баттеруорт и через полчаса вызвало настоящий переполох в прекрасном старом особняке в Грэмерси-парке. Это выглядело так:


Достаточно ли вы заинтересованы в исходе определенного дела, чтобы совершить короткое путешествие за город? В 13:00 я уезжаю из города в Бельвиль, Лонг-Айленд. Если вы решите сделать то же самое, вы найдете меня в доме Беделл, в этом городе, рано после полудня. Если вам нравятся романы, возьмите один с собой, и позвольте мне увидеть, как вы читаете его на пьяцца отеля в пять часов. Возможно, я тоже читаю; если да, и мой выбор - книга, то все хорошо, и вы можете спокойно проглотить свою историю. Но если я отложу книгу и возьму в руки газету, то одним глазом посмотрю на вашу историю, а другим - на людей, которые проходят мимо вас. Если после того, как вы это сделаете, вы оставите свою книгу открытой, я пойму, что вы не узнаете этих людей. Но если вы закроете книгу, то можете ожидать, что я тоже сложу свою газету; ибо тем самым вы подадите мне сигнал, что опознали молодых мужчину и женщину, которых вы видели выходящими из дома мистера Адамса в тот роковой день, когда вы впервые появились. Например,


ГЛАВА XI СТРАДАНИЯ


Остается надеяться, что хорошо одетая леди неопределенного возраста, которую можно было увидеть поздно вечером в отдаленном уголке отеля "Пьяцца" в Бельвиле, не выбрала историю, требующую большой концентрации ума, поскольку ее глаза (по-своему довольно красивые, демонстрирующие как проницательность, так и добродушие), казалось, больше интересовались открывшейся перед ней сценой, чем страницами, которые она так усердно переворачивала.


Сцена, несомненно, была рассчитана на то, чтобы заинтересовать праздный ум. Сначала было море, широкое синее пространство, усеянное многочисленными парусами; затем пляж, оживленный группами молодых людей, одетых, как поп-джеи, во все цвета; затем деревенская улица и, наконец, лужайка, по которой время от времени прогуливались молодые пары с теннисными ракетками в руках или клюшками для гольфа подмышкой. Дети тоже - но дети, похоже, не интересовали эту любезную старую деву. (Не могло быть никаких сомнений в том, что она старая дева.) Она едва взглянула на них дважды, в то время как молодая супружеская пара или даже пожилой джентльмен, если бы он был только высоким и властного вида, неизменно отвлекали ее взгляд от книги, которую, кстати, она держала слишком близко, чтобы видеть, иначе это могло вызвать критику со стороны осторожного наблюдателя.


Эта критика, если это можно назвать критикой, могла исходить не от нарядного, а скорее от немощного восьмидесятилетнего старика с другого конца площади. Он, очевидно, был поглощен романом, который держал в столь явно открытых руках, и который, судя по улыбкам, время от времени нарушавшим обычное спокойствие его доброжелательных черт, мы можем считать само собой разумеющимся, был достаточно забавным. И все же прямо посреди всего этого, и, конечно же, до того, как он закончил свою главу, он закрыл книгу и достал газету, которую развернул на всю ширину, прежде чем сесть и просмотреть колонки. В тот же момент было видно, как леди на другом конце площади смотрит поверх очков на двух джентльменов, которые как раз в этот момент вышли из большой двери, открывающейся между ней и пожилым человеком, о котором только что говорилось. Знала ли она их, или это было вызвано только ее любопытством? Судя по тому, как она сложила книгу и встала, казалось, что она обнаружила старых знакомых в изысканно выглядящей паре, которая теперь медленно приближалась к ней. Но если так, она не могла быть вне себя от радости, увидев их, потому что после первого намека на их приближение в ее сторону она повернулась с видом некоторого смущения и вышла на лужайку, где встала спиной к этим людям, лаская маленькую собачку таким образом, который выдавал ее полное отсутствие симпатии к этим животным, которые, очевидно, были ее ужасом, когда она была достаточно собой, чтобы поддаться своим естественным порывам.


Двое джентльменов, напротив, с видом полного безразличия к ее близости продолжали свою прогулку, пока не достигли конца площади, а затем повернулись и механически пошли обратно по своим следам.


Теперь, когда их лица оказались в поле зрения пожилого человека, который был так поглощен своей газетой, последний слегка сдвинул страницу, возможно, потому, что солнце слишком сильно било ему в глаза, возможно, потому, что он хотел разглядеть двух очень примечательных людей. Если так, то возможность была хорошей, поскольку они остановились в нескольких футах от его кресла. Один из них был пожилым, таким же, если не старше, как человек, наблюдавший за ним; но он принадлежал к той знаменитой шотландской породе, представители которой в восемьдесят лет крепки и невредимы. Эта жесткость проявлялась не только в его фигуре, которая была прямой и грациозной, но и во взгляде его спокойных, холодных глаз, которые безучастно смотрели на всех и вся, в то время как взгляд его молодого, но не менее крепкого товарища, казалось, с особой чувствительностью избегал каждого встречного, за исключением очень кроткого пожилого читателя новостей, возле которого они сейчас остановились, чтобы перекинуться парой слов.


"Не думаю, что это приносит мне какую-то пользу", - мрачно заметил молодой человек. "Я несчастен, когда с ней, и вдвойне несчастен, когда пытаюсь на мгновение забыться вне поля ее зрения. Я думаю, нам лучше вернуться. Я предпочел бы сидеть там, где она может меня видеть, чем позволять ей удивляться - О, я буду осторожен; но вы должны помнить, как нервирует само молчание, которое я обязан хранить о том, что разрушает всех нас. Я почти так же болен, как и она ".


Здесь они замолчали, и их явно незаинтересованный слушатель перевернул страницу своей статьи. Прошло пять минут, прежде чем они вернулись. На этот раз говорил пожилой джентльмен, и поскольку он был более сдержан, чем его собеседник, или менее находился под влиянием своих чувств, его голос был тише, а слова не так легко было разобрать.


"Сбежать? Южное побережье - она забудет следить за тобой -цепкий характер - импульсивный, но глупо любящий - ты это знаешь-никакой опасности -вовремя опомнился -веселый дом-смелость-счастье - все забыто ".


Жест молодого человека, когда он уходил, показал, что он не разделяет этих надежд. Тем временем у мисс Баттеруорт - вы наверняка узнали мисс Баттеруорт - тоже были свои возможности. Она все еще склонилась над собакой, которая извивалась у нее под рукой, но не предлагала убежать, возможно, очарованная этим нерешительным прикосновением, о котором он мог знать, а мог и не знать, которое никогда раньше не касалось собаки. Но ее уши и внимание были обращены к двум девушкам, болтающим на скамейке рядом с ней так свободно, как будто они были совершенно одни на лужайке. Они сплетничали о соседке по большому отелю, и мисс Баттеруорт внимательно слушала, услышав, как они упомянули фамилию Адамс. Вот некоторые из слов, которые она уловила:


"Но она такая! Я говорю вам, что она достаточно больна, чтобы пригласить медсестру и врача. Я мельком увидел ее вчера, когда проходил мимо ее комнаты, и я никогда не видел таких больших глаз или таких бледных щек. Тогда взгляните на него! Он, должно быть, просто обожает ее, потому что не разговаривает с другой женщиной и просто весь день ходит по этой маленькой жаркой комнате. Интересно, они жених и невеста? Они достаточно молоды, и если вы обратили внимание на ее одежду ...


"О, не говори об одежде. Я увидела ее в первый день, когда она приехала, и была жертвой отчаяния, пока она внезапно не заболела и не смогла носить эти замечательные платья с талией и жакеты. Я почувствовала себя неряхой, когда увидела этот бледно-голубой ...


"О, ну, голубые становятся блондинками. В нем вы выглядели бы устрашающе. Меня не волновала ее одежда, но я чувствовал, что все зависит от нас, если она захочет поговорить или даже улыбнуться нескольким мужчинам, которые достаточно хороши, чтобы остаться на неделю в этом месте. И все же она не красавица; у нее нет ни хорошего носа, ни красивых глаз, ни даже безупречного цвета лица. Должно быть, дело в ее губах, которые прекрасны, или в ее походке - вы обратили внимание на ее походку? Это было так, как если бы она парила; то есть до того, как упала в обморок. Интересно, почему она упала в обморок. Никто ничего не делал, даже ее муж. Но, возможно, именно это ее и беспокоило. Я заметила, что по какой-то причине он выглядел очень серьезным - и когда она два или три раза попыталась привлечь его внимание и потерпела неудачу, она просто упала со стула на пол. Это пробудило его. С тех пор он почти не расставался с ней ".


"Я не думаю, что они выглядят очень счастливыми, не так ли, для такой богатой и красивой пары?"


"Возможно, он рассеян. Я заметил, что пожилой джентльмен никогда не расстается с ними."


"Ну, что ж, он может быть рассеянным; красивые мужчины очень склонны к этому. Но мне было бы все равно, если бы ...


Тут собака взвизгнула и убежала. Мисс Баттеруорт неосознанно ущипнула его, возможно, в негодовании из-за того, какой оборот приняла беседа этих взбалмошных юных леди. Это отвлекло внимание, и молодые девушки ушли, оставив мисс Баттеруорт без работы. Но молодой человек, который в тот момент перешел ей дорогу, дал ей достаточно пищи для размышлений.


"Вы узнаете их? Ошибки нет?" он прошептал.


"Никого; тот, кто идет этим путем, - молодой человек, которого я видел выходящим из дома мистера Адамса, а другой - пожилой джентльмен, который вошел позже".


"Мистер Грайс советует вам вернуться домой. Он собирается арестовать молодого человека." И Суитуотер ушел из жизни.


Мисс Баттеруорт подошла к креслу и села. Она чувствовала слабость; казалось, она видела, как эта молодая жена, больная, подавленная, борющаяся со своим огромным страхом, тонет под этим сокрушительным ударом, когда рядом с ней нет женщины, способной проявить хоть малейшее сочувствие. Отец не произвел на нее впечатления человека, способного поддержать ее падающую в обморок голову или облегчить ее разбитое сердце. Под его безупречной внешностью скрывался ледяной взгляд, который отталкивал эту старую деву с проницательным взглядом, и, вспомнив холодность его поведения, она почувствовала непреодолимое желание быть рядом с этим юным созданием, когда обрушился удар, хотя бы для того, чтобы ослабить напряжение в ее собственном сердце, которое в тот момент остро болело из-за роли, которую она чувствовала себя обязанной сыграть в этом деле.


Но когда она поднялась, чтобы поискать мистера Грайса, она обнаружила, что его нет; а обыскав площадь в поисках двух других джентльменов, она увидела, что они просто исчезают за углом в направлении маленькой комнаты для курения. Поскольку она не могла последовать за ними, она поднялась наверх и, встретив горничную в верхнем холле, спросила миссис Адамс. Ей сказали, что миссис Адамс больна, но указали на дверь ее комнаты, которая находилась в конце длинного коридора. Поскольку все коридоры заканчивались окном, под которым должен был находиться диван, она почувствовала, что обстоятельства складываются в ее пользу, и села на диван перед ней в состоянии величайшего самодовольства. В тот же миг через открытую фрамугу двери, за которой уже были сосредоточены ее мысли, послышался приятный голос.


"Где Том? О, где Том? Почему он бросает меня? Я боюсь того, что он может поддаться искушению сделать или сказать в одиночестве на этих огромных площадях ".


"С ним мистер Пойндекстер", - ответил голос, размеренный, но добрый. "Мистер Адамс очень устал, и твой отец убедил его спуститься вниз и покурить."


"Я должен встать; действительно, я должен встать. О! камфара - это ...


Началась суматоха; эта бедная молодая жена, очевидно, снова упала в обморок.


Мисс Баттеруорт бросала очень несчастные взгляды на дверь.


Тем временем в этой маленькой уединенной курительной разыгрывалась ужасная сцена. Двое джентльменов закурили свои сигары и сидели в определенных натянутых позах, свидетельствовавших об отсутствии у них удовольствия от травки, которую каждый употреблял из любезности к другому, когда вошел старик, странно серьезный, странно чувствующий себя как дома, но такой же странный гость в доме, как и они сами, и закрыл за собой дверь.


"Джентльмены, - сразу же объявил он, - я детектив Грайс из нью-йоркской полиции, и я здесь, но я вижу, что один из вас, по крайней мере, знает, почему я здесь".


Один? Они оба! Это стало очевидно в одно мгновение. Никакое отрицание, никакая уловка были невозможны. При первом же слове, произнесенном странным, властным тоном, который старые детективы приобретают после многих лет такого опыта, молодой человек внезапно упал в обморок, в то время как его спутник, не поддаваясь полностью своим эмоциям, показал, что он не был безучастен к удару, который в один момент разрушил все их надежды.


Когда мистер Грайс увидел, что его полностью поняли, он больше не сомневался в своем долге. Обратив все свое внимание на мистера Адамса, он сказал, на этот раз с некоторым чувством, поскольку страдания этого молодого человека произвели на него впечатление:


"Вас разыскивает в Нью-Йорке коронер Д., в обязанности которого входит проведение дознания по останкам мистера Феликса Адамса, о чьей поразительной смерти вы, несомненно, проинформированы. Поскольку вас и вашу жену видели выходящими из дома этого джентльмена за несколько минут до того, как он скончался, вы, естественно, считаетесь ценными свидетелями при определении того, была ли его смерть самоубийством или убийством."


Это было обвинение, или настолько близкое к обвинению, что мистер Грайс нисколько не удивился, увидев, как темная краска стыда сменила мертвенно-бледный ужас, который всего мгновение назад делал человека перед ним похожим на одного из тех заблудших духов, которых мы иногда представляем порхающими через открытую пасть ада. Но он ничего не сказал, по-видимому, у него не было на это сил, и его тесть собирался предпринять некоторые усилия, чтобы отразить этот удар, когда в холле снаружи послышался голос, спрашивающий о мистере Адамсе, сказавший, что его жена снова упала в обморок и ей требуется его помощь.


Молодой муж вздрогнул, бросил полный отчаяния взгляд на мистера Пойндекстера и, упершись рукой в дверь, как будто хотел удержать ее закрытой, опустился на колени перед мистером Грайсом со словами:


"Она знает! Она подозревает! Ее натура такая чувствительная ".


Это ему удалось произнести, задыхаясь, когда детектив сочувственно склонился над ним. "Не, не тревожьте ее! Она ангел, святая с небес. Позволь мне взять вину на себя - он был моим братом - позволь мне пойти с тобой, но оставь ее в неведении ..."


Мистер Грайс, с живым чувством справедливости, положил руку на плечо молодого человека.


"Ничего не говори", - приказал он. "У меня хорошая память, и я предпочел бы ничего не слышать из твоих уст. Что касается вашей жены, то мой ордер никоим образом не распространяется на нее; и если вы пообещаете пройти со мной тихо, я даже позволю вам попрощаться с ней, чтобы вы сделали это в моем присутствии."


Перемена, произошедшая на лице молодого человека при этих многозначительных словах, удивила мистера Грайса. Медленно поднявшись, он занял позицию рядом с мистером Пойндекстером, который, верный своему негибкому характеру, с тех пор, как вошел мистер Грайс, почти не двигался ни телом, ни чертами лица.


"Что ты имеешь против меня?" он потребовал. И в его голосе прозвучали неожиданные нотки, как будто смелость пришла вместе с необходимостью момента. "В чем меня обвиняют? Я хочу, чтобы ты рассказал мне. Я бы предпочел, чтобы вы рассказали мне об этом в двух словах. Я не могу уйти с миром, пока вы этого не сделаете ".


Мистер Пойндекстер сделал движение при этих словах и бросил наполовину подозрительный, наполовину предупреждающий взгляд на своего зятя. Но молодой человек не обратил внимания на его вмешательство. Он не спускал глаз с детектива, который спокойно достал свой ордер.


В этот момент дверь затряслась.


"Запри это!" - хрипло приказал обвиняемый. "Не позволяйте никому проходить через эту дверь, даже если это принесет весть о смерти моей жены".


Мистер Грайс протянул руку и повернул ключ в замке. Молодой Адамс развернул бумагу, которую он взял из рук детектива, и пока его налитые кровью глаза тщетно пытались разобрать несколько написанных там строк, мистер Пойндекстер привлек внимание мистера Грайса и, не сводя с него глаз, произнес губами три беззвучных слова:


"За убийство? Он?"


Поклон детектива и очень протяжный вздох его зятя ответили ему одновременно. Странно приподняв верхнюю губу, из-за чего на мгновение несколько неприятно обнажились зубы, он отступил на шаг и погрузился в свою прежнюю неподвижность.


"Я в долгу перед вами", - заявил молодой человек. "Теперь я знаю, где я нахожусь. Я вполне готов пойти с вами и предстать перед судом, если официальные лица Нью-Йорка сочтут это необходимым. Вы, - воскликнул он, поворачиваясь с почти командным видом к пожилому джентльмену рядом с ним, - будете присматривать за Евой. Не как отец, сэр, а как мать. Вы будете рядом с ней, когда она проснется, и, по возможности, оставите ее только тогда, когда она заснет. Не позволяйте ей страдать - не слишком сильно. Никаких газет, никаких сплетниц. Смотрите! смотрите! как я бы наблюдал, и когда я вернусь обратно - ведь я вернусь, не так ли?"он обратился к мистеру Грайсу: "Мои молитвы благословят вас и ..." Рыдание застряло у него в горле, и он отвернулся на минуту в сторону; затем он совершенно спокойно взял детектива за руку и заметил:


"Я не хочу прощаться со своей женой. Я не могу этого вынести. Я предпочел бы уйти прямо отсюда, больше не глядя на ее бесчувственное лицо. Когда я расскажу свою историю, ибо я расскажу ее первому человеку, который меня спросит, я, возможно, наберусь смелости написать ей. А пока увези меня отсюда как можно быстрее. Достаточно времени, чтобы мир узнал о моем позоре завтра ".


Мистер Грайс постучал в окно, выходящее на площадь. В комнату вошел молодой человек.


"Вот джентльмен, - воскликнул он, - который вынужден в большой спешке вернуться в Нью-Йорк. Проследите, чтобы он добрался до поезда вовремя, без суеты и без малейших комментариев. Я продолжу с его чемоданом. Мистер Пойндекстер, теперь вы можете навестить свою страдающую дочь ". И, повернув ключ, он отпер дверь, и одна из самых болезненных сцен в его долгой жизни закончилась.


ГЛАВА XII ТОМАС ОБЪЯСНЯЕТ


Мистер Грайс был не прочь применить немного изящества. Он выразил намерение следовать за мистером Адамсом, и он действительно последовал за ним, но так немедленно, что не только сел в тот же поезд, но и сел в тот же вагон. Он хотел на досуге отметить поведение этого молодого человека, который заинтересовал его совсем не так, как он ожидал, способом, который смутно затронул его собственную совесть и заставил его почувствовать свои годы так, как он не имел права чувствовать их, когда он только что завершил запутанное и трудное расследование.


Сидя поодаль, он с возрастающим интересом наблюдал за изменениями, произошедшими с красивым лицом его пленника. Он отметил спокойствие, которое теперь отразилось на чертах лица, которые он совсем недавно видел корчащимися в глубочайшей агонии, и задался вопросом, из какого источника черпалась сила, позволившая этому молодому человеку так стоически сидеть под взглядами людей, от взгляда которых час назад он съежился с таким очевидным страданием. Было ли так, что мужество приходит с отчаянием? Или он был слишком поглощен собственным несчастьем, чтобы заметить тень, которую оно отбрасывало на него? Его задумчивый лоб и отсутствующий взгляд говорили о том, что он был оторван от нынешнего окружения. В какие глубины раскаяния, кто мог бы сказать? Конечно, не этот старый детектив, хотя он всю жизнь общался с преступниками, некоторые из которых имели такое же социальное положение и культурный аспект, как этот молодой человек.


В участке в Бруклине он присоединился к своему заключенному, который едва поднял глаза, когда он приблизился. Еще через час они были в полицейском управлении, и начался серьезный допрос мистера Адамса.


Он не пытался уклониться от этого. Действительно, казалось, ему не терпелось поговорить. На его душе лежал груз, и он страстно желал сбросить его. Но бремя было совсем не того характера, на который рассчитывала полиция. Он не признал, что убил своего брата, но признался, что был случайной причиной смерти этого брата. История, которую он рассказал, была такой:


"Меня зовут Кэдваладер, а не Адамс. Мой отец, шотландец по происхождению, был натурализованным гражданином Пенсильвании, поселившись в местечке под названием Монтгомери, когда молодым женатым человеком. Тогда у него было двое детей, один из которых умер в раннем возрасте; другим был мой брат Феликс, чью насильственную смерть под именем Адамс вы вызвали меня сюда, чтобы объяснить. Я плод более позднего брака, заключенного моим отцом через несколько лет после отъезда из Монтгомери. Когда я родился, он жил в Гаррисберге, но, поскольку он уехал оттуда вскоре после того, как у меня когда мне исполнился третий год, у меня не осталось никаких воспоминаний, связанных с этим городом. Действительно, в моих воспоминаниях все сцены очень отличаются от тех, что можно увидеть в этой стране. Моя мать умерла, когда я был еще младенцем, и меня очень рано отправили в Старый свет, откуда родом был мой отец. Когда я вернулся, а это было только в этом году, я обнаружил, что мой отец умирает, а мой брат - взрослый мужчина с деньгами - очень большими деньгами, - которыми, как мне показалось, он был готов поделиться со мной. Но после того, как моего отца похоронили, Феликс" (с каким усилием он произнес это имя!) "Феликс пришел в Нью-Йорк, и я был оставлен бродяжничать без определенных надежд или какого-либо определенного обещания средств, на которых можно было бы построить будущее или начать карьеру. Во время блужданий я набрел на город, где мой отец жил в ранней юности, и, разыскивая его старых друзей, я встретил в доме одного из тех, кто приехал из Шотландии с моим отцом, молодую леди" (как дрожал его голос и с каким пронзительным акцентом он произнес это любимое имя), "которой я быстро заинтересовался до такой степени, что захотел жениться на ней. Но у меня не было ни денег, ни бизнеса, ни дома, чтобы подарить ей, и, как я был вынужден признать, не перспективы. И все же я не мог отказаться от надежды сделать ее своей женой. Итак, я написал своему брату Феликсу Кэдуоладеру, или, скорее, Феликсу Адамсу, как он предпочитал, чтобы его называли в последующие годы по семейным обстоятельствам, совершенно не связанным с его внезапной кончиной, и, сообщив ему, что заинтересовался молодой девушкой из хорошей семьи и с некоторым достатком, попросил его выделить мне определенную сумму, которая позволила бы мне жениться на ней с некоторым чувством самоуважения. Моим единственным ответом было повторение туманного обещания, которое он бросил раньше. Но молодость полна надежд, даже смелости, и я решил сделать ее своей без дальнейших переговоров, в надежде, что ее красота и располагающие качества с первого взгляда заставят его пойти на уступки, в которых он мне так упорно отказывал.


"Это я сделал, и ошибка, в которой я больше всего могу упрекнуть себя, заключается в том, что я вступил в этот союз, не посвятив ее или ее отца в свою тайну. Они считали меня состоятельной, возможно, богатой, и хотя мистер Пойндекстер, я уверена, человек со средствами, если бы он знал, что у меня нет ничего, кроме одежды, которую я носила, и самой незначительной мелочи в виде карманных денег, он бы закричал, чтобы я прекратила этот брак, потому что он очень амбициозный человек и считает, что его дочь достойна преданности миллионера - такой, какая она есть.


"Феликс (вы должны простить меня, если я не проявляю привязанности к своему брату - он был очень странным человеком) был уведомлен о моей свадьбе, но не захотел быть свидетелем этого, равно как и не захотел запрещать это; так что это было тихо, с незнакомцами в качестве свидетелей, в гостиной отеля. Затем, со смутными надеждами, а также некоторыми смутными страхами, я приготовился отвести свою молодую невесту в присутствие моего брата, который, каким бы закаленным он ни был годами холостяцкой жизни, не мог быть настолько невосприимчивым к женским чарам, чтобы не признать в моей жене женщину, заслуживающую всяческого внимания.


"Но я рассчитывал без моего хозяина. Когда через два дня после церемонии, которая сделала нас единым целым, я отвел ее в дом, который с тех пор приобрел печальную известность, я обнаружил, что мой брат показал мне лишь одну грань своей многогранной натуры, причем наименее упрямую.


"Блестящий как сталь, он был таким же твердым, и не только заявлял, что его не трогают многочисленные чары моей жены, но и совершенно не сочувствовал таким безумствам, как любовь и брак, которые, по его словам, были плодом незанятых умов и времяпрепровождением, совершенно недостойным людей, хвастающихся такими талантами и достижениями, как мы. Затем он повернулся к нам спиной, и я, движимый гневом, граничащим с безумием, начал оскорблять его, к чему он был так плохо подготовлен, что он согнулся, как человек под ударами, и, поминутно теряя самообладание, наконец схватил кинжал, лежавший под рукой, и закричал: "Вам нужны мои деньги? Что ж, тогда возьми это!" нанес себе удар в сердце одним отчаянным ударом.


"Боюсь, мне не поверят, но такова история этого преступления, джентльмены".


ГЛАВА XIII ОТЧАЯНИЕ


Было ли это? Такие непреднамеренные трагедии, как эта, несомненно, происходили, и несоответствия в характерах проявлялись с похожей стремительностью с незапамятных времен и по сей день. И все же среди присутствующих не было ни одного человека, помнящего пантомиму Бартоу, которая, как вы помните, совершенно не соответствовала этому рассказу о насильственном конце мистера Адамса, который в большей или меньшей степени не выказал бы своего недоверия к этой истории, с такой словоохотливостью изложенной перед ними.


Молодой человек, одаренный самой острой восприимчивостью, понял это, и его голова поникла.


"Я ничего не добавлю и ничего не уберу из того, что я сказал", - было его упрямое замечание. "Делайте из этого что хотите".


Инспектор, проводивший расследование, с сомнением посмотрел на мистера Грайса, когда эти слова слетели с губ Томаса Адамса; после чего детектив сказал:


"Нам жаль, что вы приняли такое решение. Еще многое предстоит объяснить, мистер Адамс; например, почему, если ваш брат покончил с собой таким непредвиденным образом, вы так поспешно покинули дом, не подняв тревогу и даже не объявив о своем родстве с ним?"


"Знаете, вам не обязательно отвечать", - вмешался голос инспектора. "Ни один человек не призван свидетельствовать против самого себя в этой свободной и независимой стране".


Улыбка, самая печальная из когда-либо виденных, на минуту блуждала по бледным губам заключенного. Затем он поднял голову и ответил с некоторым отчаянием:


"Сейчас я боюсь не разоблачения. По тому, как вы все смотрите на меня, я понимаю, что я заблудился, поскольку у меня нет средств доказать свою историю ".


Это признание, которое могло бы сойти за отчаянный крик невинного человека, заставило следователя вытаращить глаза.


"Вы забываете, - предположил этот джентльмен, - что с вами была ваша жена. Она может подтвердить ваши слова и, без сомнения, окажется бесценным свидетелем в вашу пользу ".


"Моя жена!" - повторил он, задыхаясь, так что его слова едва можно было разобрать. "Неужели ее нужно втягивать в это - такую больную, такую слабую женщину? Это убило бы ее, сэр. Она любит меня - она...


"Была ли она с вами в кабинете мистера Адамса? Видела ли она, как он приставил кинжал к собственной груди?"


"Нет". И с этим отрицанием молодой человек, казалось, обрел новую смелость. "Она упала в обморок несколькими минутами ранее, когда ссора между моим братом и мной была в самом разгаре. Она не видела финальный акт, и - джентльмены, я мог бы также сказать правду (я ничего не выиграю от молчания), ей так же трудно, как и вам, поверить, что мистер Адамс ударил себя. Я-я пытался всеми своими способностями донести до нее правду, но, о, на что я могу надеяться от мира, когда жена моего сердца - тоже ангел, который любит меня - о, господа, она никогда не сможет быть свидетелем в мою пользу; она слишком добросовестна, слишком верна своим собственным убеждениям. Я должен проиграть - она умрет ..."


Мистер Грайс пытался остановить его; его было не остановить.


"Пощадите меня, господа! Пощадите мою жену! Запишите меня виновным, как вам угодно, но не заставляйте это юное создание говорить ...


Здесь инспектор прервал эти призывы, которые разрывали сердце каждого присутствующего. "Вы читали газеты за последние несколько дней?" он спросил.


"Я? Да, да, сэр. Что я мог поделать? Кровь есть кровь; этот человек был моим братом; я оставил его умирать - естественно, я был встревожен, естественно, видел собственную опасность, и я, конечно, прочитал их ".


"Тогда вы знаете, что его нашли с большим крестом на груди, крестом, который когда-то был на стене. Как получилось, что его снесли? Кто положил это ему на грудь?"


"Я, сэр. Я не католик, но Феликс был католиком, и, видя, как он умирает без отпущения грехов, без особого помазания, я подумал о святом кресте, сорвал единственный, который увидел, и вложил ему в руки ".


"Благочестивый поступок. Он узнал это?"


"Я не могу сказать. Мне нужно было позаботиться о своей падающей в обморок жене. Она занимала все мои мысли ".


"Понятно, и вы вынесли ее и были так поглощены заботой о ней, что не заметили, как камердинер мистера Адамса ..."


"Он невиновен, сэр. Что бы люди ни думали, он не имеет никакого отношения к этому преступлению ..."


"Я говорю, вы не заметили, как он стоял в дверях и наблюдал за вами?"


Теперь инспектор знал, что Бартоу стоял не там, а у лазейки наверху; но возможность заманить свидетеля в ловушку была слишком хороша, чтобы ее упускать.


Мистер Адамс попался в ловушку, по крайней мере, так можно было судить по капелькам пота, которые в этот момент выступили на его бледном лбу. Но он изо всех сил пытался отстаивать свою позицию, горячо плача:


"Но этот человек сумасшедший, к тому же глухонемой! по крайней мере, так пишут газеты. Конечно, его показания не имеют ценности. Ты бы не стал сталкивать меня с ним?"


"Мы ни с кем не противопоставляем вас. Мы всего лишь задали вам вопрос. Значит, вы не заметили камердинера?"


"Нет, сэр".


"Или разгадать тайну разноцветных огней?"


"Нет, сэр".


"Или о стальной пластине и других приспособлениях, с помощью которых ваш брат скрашивал свое одиночество?"


"Я не понимаю вас, сэр". Но в его тоне произошла перемена.


"Я вижу, - сказал инспектор, - что осложнения, которые встревожили нас и сделали необходимой эту длительную задержку в сборе свидетельских показаний, не имеют отношения к преступлению, описанному вами. Теперь это возможно; но все еще есть обстоятельство, требующее объяснения; маленькое обстоятельство, которое, тем не менее, имеет значение, поскольку ваша жена упомянула об этом вам, как только пришла в сознание. Я ссылаюсь на полдюжины или более слов, которые были написаны вашим братом непосредственно перед его смертью. Бумага, на которой они были написаны, была найдена, и то, что это стало причиной вашей ссоры, очевидно, поскольку она сожалела, что она была оставлена у вас, а он - Вы знаете, где мы нашли эту бумагу?"


В глазах, которые молодой Адамс поднял на этого допрашивающего, не было интеллекта. Вид этого клочка бумаги, казалось, в одно мгновение лишил его всех способностей, с которыми он вел эту неравную борьбу. Он покачал головой, попытался протянуть руку, но не смог схватить клочок бумаги, который протянул инспектор. Затем он разразился громким криком:


"Хватит! Я не могу удержаться, не имея никакой другой поддержки, кроме злобной лжи. Я убил своего брата по таким же веским причинам, какие были у любого человека, убивающего другого. Но я не буду ими делиться. Я бы предпочел, чтобы меня судили за убийство и повесили ".


Это был полный срыв, вызывающий жалость из-за контраста с геркулесовым телосложением мужчины и тонкими, хотя и суженными, чертами лица. Если конец, то это был печальный конец, и мистер Грайс, на лбу которого пролегла глубокая складка между бровями, медленно поднялся и занял позицию рядом с молодым человеком, который, казалось, был готов упасть. Инспектор, напротив, не пошевелился. Он начал набивать пальцами на столе татуировку и, казалось, был обречен довести дело до конца, когда еще один внезапный крик сорвался с губ молодого человека:


"Что это?" - требовательно спросил он, не сводя глаз с двери, и все его тело сильно затряслось.


"Ничего", - начал инспектор, когда дверь внезапно открылась, и фигура женщины, белой, как привидение, и прекрасной, исполненной какой-то святой страсти, вырвалась из рук мужчины, который пытался ее задержать, и встала перед ними, дрожа от протеста, который на мгновение она, казалось, была бессильна произнести.


Это была молодая жена Адамса-инвалид, которую он бросил три часа назад в Бельвилле. У нее были такие хрупкие формы, такие изысканные черты лица, что она могла бы показаться неземной гостьей, если бы не человеческая мука, которая сквозила в ее взгляде и вскоре нашла выход в этом трогательном возгласе:


"Что он говорит? О, я прекрасно понимаю, о чем он говорит. Он говорит, что убил своего брата, что у него был кинжал, который избавил мир от монстра, о злобности которого никто не знал. Но вы не должны обращать на него внимания. Действительно, вы не должны обращать на него внимания. Он невиновен; я, его жена, проехала двадцать миль, покинув одр слабости и страданий, чтобы сказать вам об этом. Он...


Но тут чья-то рука мягко, но твердо зажала ей рот. Она подняла глаза, встретилась с глазами своего мужа, полными почти безумной мольбы, и, ответив ему взглядом, который запал в сердце каждого мужчины, который видел это, положила свою руку на его руку и мягко отвела ее.


"Слишком поздно, Том, я должен говорить. Мой отец, моя собственная слабость или ваши собственные безапелляционные приказы не смогли удержать меня в Бельвилле, когда я узнал, что вас привезли сюда. И должен ли я остановиться сейчас, в присутствии этих людей, которые слышали ваши слова и, возможно, верят им? Нет, это было бы трусостью, недостойной нашей любви и настоящей жизни, которую мы надеемся вести вместе. Господа!" и каждый присутствующий затаил дыхание, чтобы уловить слова, которые все тише и тише срывались с ее губ: "Я знаю, что мой муж невиновен, потому что рука, державшая кинжал, была моей. Я убил Феликса Кадваладера!"


Ужас такого момента полностью осознается только впоследствии. Ни один мужчина там не пошевелился, даже ее муж, но на всех щеках медленно проступала бледность, что свидетельствовало о том, какой эффект произвели такие слова, слетевшие с губ, созданных для улыбки и демонстрирующих в каждом изгибе привычку к мягким мыслям и самым возвышенным инстинктам. До тех пор, пока кто-то не крикнул с порога: "Поймайте ее! она падает!" кто-нибудь шевельнулся или выпустил сдерживаемый вздох, который благоговейный трепет и изумление до сих пор сдерживали на устах. Затем он, в чьем очевидном отчаянии все могли прочесть истинную причину великого страха, который побудил его к ложному признанию, прыгнул вперед и с новой силой, проявляющейся в каждой черте лица, подхватил ее на руки. Когда он, пошатываясь, добрался с ней до дивана и мягко уложил ее, он казался другим мужчиной по внешнему виду и осанке; и мистер Грайс, который наблюдал за всем этим замечательным событием с величайшим интересом, сразу понял значение перемены, произошедшей с его заключенным в тот момент его памятного ареста, когда он впервые осознал, что они пришли за ним, а не за действительно виновным человеком, обожаемым объектом его привязанностей.


Тем временем он стоял лицом ко всем, нежно положив руку на голову без сознания.


"Не думайте, - воскликнул он, - что из-за того, что эта молодая девушка обагрила руку кровью, она злая женщина. На земле нет более чистого сердца, чем у нее, и нет более достойного поклонения настоящего мужчины. Смотрите! она убила моего брата, сына моего отца, любимого моей матерью, и все же я могу поцеловать ее руку, лоб, глаза, ноги не потому, что я ненавижу его, а потому, что я поклоняюсь ей, самой чистой, самой лучшей..." Он оставил ее, подошел и встал перед этими изумленными мужчинами. "Господа!" он воскликнул: "Я должен попросить вас выслушать странную, ужасную историю".


ГЛАВА XIV МЕМОРАНДУМЫ


"Это похоже и непохоже на то, что я вам только что рассказал", - начал юный Адамс. "В моем предыдущем признании я смешал правду и ложь, и чтобы полностью объясниться и помочь вам правильно понять поступок моей жены, мне придется начать все сначала и говорить так, как будто я уже ничего вам не говорил ".


"Подождите!" - властно воскликнул мистер Грайс. "Мы вас сейчас выслушаем"; и, наклонившись к инспектору, он прошептал несколько слов, после чего достал карандаш и набросал несколько предложений, которые передал этому джентльмену.


Поскольку они имели вид меморандума, и поскольку инспектор не раз просматривал их, пока мистер Адамс (или Кэдуоладер, как его теперь по праву следует называть) продолжал свой рассказ, я представлю их вам в письменном виде.


Мистер Адамс разъясняет некоторые моменты в своем отчете об этом преступлении:


1. Почему женщина, которая была достаточно спокойна, чтобы остановиться и привести в порядок волосы в начале интервью, должна быть доведена до такой степени неистовства еще до того, как оно закончилось, что готова собственноручно убить человека, на которого она, очевидно, раньше не имела зла. (Помните расческу, найденную на полу спальни мистера Адамса.)


2. Что означали следующие слова, написанные незадолго до этого интервью убитым таким образом человеком: "Я возвращаю вам вашу дочь. Ни ты, ни она никогда больше меня не увидите. Вспомни Эвелин!"


3. Почему в этом сообщении использовалось местоимение "я"? Какую позицию мистер Феликс Адамс занимал по отношению к этой молодой девушке, позволившей ему использовать такие выражения после ее замужества с его братом?


4. И, использовав его, почему он, подвергшись нападению с ее стороны, попытался проглотить бумагу, на которой он написал эти слова, фактически умирая с зажатым между зубами?


5. Если он был убит в гневе и умер так, как это делают монстры (ее собственные слова), почему на его лице отразилась печаль, а не ненависть, и решимость, насколько это возможно, отстраненная от порыва переполняющих эмоций, которые, вероятно, последуют за получением смертельного удара от руки неожиданного противника?


6. Почему, если у него хватило сил схватить вышеупомянутую бумагу и поднести ее к губам, он не использовал эту силу для включения света, рассчитанного на то, чтобы принести ему помощь, вместо того, чтобы оставить гореть малиновое свечение, которое, согласно кодексу сигналов, как мы теперь понимаем, означает: "Сейчас больше ничего не требуется. Держитесь подальше."


7. Что означала огромная стальная пластина, найденная между наличниками дверного проема, и почему она оставалась неподвижной в своем гнезде в этот кульминационный момент его жизни?


8. Объяснение того, как старина Пойндекстер появился на сцене так скоро после события. Подслушанные им слова были: "Это сын Амоса, а не сам Амос!" Неужели он не знал, с кем ему предстояло встретиться в этом доме? Было ли состояние человека, лежащего перед ним с крестом на груди и кинжалом в сердце, для него меньшим сюрпризом, чем личность жертвы?


9. Помните выводы, которые мы сделали из пантомимы Бартоу. Мистер Адамс был убит ударом левой руки. Следите за подтверждением того, что молодая женщина левша, и не забывайте, что необходимо объяснить, почему она так долго держала другую руку вытянутой за спиной.


10. Почему птица, чей главный крик "Помни об Эвелин!", иногда меняла его на "Бедная Ева! Прекрасная Ева! Кто мог ударить Еву?" История этой трагедии, чтобы быть правдивой, должна показать, что мистер Адамс давно и хорошо знал невесту своего брата.


11. Если Бартоу, как мы думаем, невиновен в какой-либо связи с этим преступлением, кроме как в качестве свидетеля, почему он так радуется его результату? Возможно, разумно ожидать, что это не подпадет под рамки признания Томаса Адамса, но мы не должны игнорировать это. Этот глухонемой слуга был сведен с ума фактом, который вызвал у него радость. Почему?


12. Обратите внимание на следующее расписание. Он был составлен после неоднократных экспериментов с Бартоу и различными предметными стеклами странной лампы, из-за которой в кабинете мистера Адамса горит так много разных огней:


Белый свет - требуется вода.Необходимо взять с собой зеленое легкое пальто и шляпу. Синий свет - Верните книги на полки.Фиолетовый свет - Организуйте исследование на ночь.Желтый свет - следите за следующим светом.Красный свет - Ничего не требуется; держись подальше.


Последнее было показано в финальной сцене. Обратите внимание, можно ли объяснить этот факт рассказом мистера Адамса о том же самом.


Помня об этих моментах, давайте внимательно изучим историю этого преступления и отдаленных и, возможно, сложных причин, которые привели к нему.


КНИГА II ПОМНИ ЭВЕЛИН


ГЛАВА I ТАЙНА КАДВАЛАДЕРОВ


Томас Кэдваладер скорее предположил, чем рассказал свою историю. Мы не осмеливаемся подражать ему в этом, и было бы только в ваших интересах изложить эти факты со всей небрежностью и недостатком деталей, навязанных этому несчастному человеку спешкой и беспокойством по поводу события. Замечательные трагедии рождаются в замечательных фактах, и поскольку такие факты являются всего лишь результатом человеческих страстей, мы должны проникнуться этими страстями, если хотим понять либо факты, либо их ужасающие последствия. В данном случае первое звено цепи, которая привела к насильственной смерти Феликса Адамса, было подделано до рождения женщины, которая его ударила. Итак, мы должны начать с "почти забытых дней" и рассказать историю, как это сделал ее защитник, с точки зрения Феликса и Томаса Кэдваладеров.


Томас Кэдваладер, которого теперь зовут Адамс, никогда не знал своей матери; она умерла, когда он был ранним младенцем. Нельзя сказать, что он знал своего отца, поскольку воспитывался во Франции у старого шотландского адвоката, который, будучи родственником его матери, иногда говорил о ней, но никогда об отце, пока Томасу не исполнилось пятнадцать лет. Затем он дал ему в руки определенные книги с этим замечательным предписанием:


"Вот романы, Томас. Прочтите их; но помните, что ни одна из них, какой бы захватывающей по содержанию или эффекту она ни была, никогда не сравнится с историей жизни вашего отца, которого жестоко обижали и который страдал."


"Мой отец!" - воскликнул он. "Расскажите мне о нем; я никогда не слышал".


Но его опекун, удовлетворенный намеком, который, как он знал, должен был принести плоды в чрезвычайно восприимчивом характере этого изолированного мальчика, в тот день больше ничего не сказал, и Томас вернулся к книгам. Но ничто после этого не могло отвлечь его мысли от отца. Он почти не вспоминал о нем в течение многих лет, но теперь, когда этот отец предстал перед ним в образе обиженного человека, он обнаружил, что постоянно ищет в самых глубоких уголках своей памяти какое-нибудь давно забытое воспоминание о чертах этого отца, рассчитанное на то, чтобы восстановить его образ в своих глазах. Иногда ему это удавалось, или он думал, что ему это удается; но этот образ, если это был образ, так быстро терялся в ощущении чего-то странного и внушающего благоговейный трепет, окутывающего его, что он обнаружил, что его больше поглощают неосязаемые впечатления, связанные с этим воспоминанием, чем само воспоминание. Каковы были эти впечатления и из чего они возникли? Тщетно он пытался определить. Они были столь же расплывчатыми, сколь и настойчивыми. Полоса темноты - две полосы оранжевого света, всегда сияющие, всегда одинаковые - черные линии на фоне этих полос, как верхушки далеких фронтонов - и внутренний трепет - смутный испуг - порыв ветра вокруг него - все это пришло вместе с образом его отца, только чтобы исчезнуть вместе с ним, оставив его обеспокоенным, неловким и озадаченным. Обнаружив, что эти впечатления не покидают его, и не получив никакого объяснения им в его собственном сознании, он, наконец, спросил своего опекуна, что они означают. Но этот опекун был таким же невежественным в этой теме, как и он сам; и, довольный тем, что разбудил воображение мальчика, ограничился намеками, время от времени оброненными с рассудительностью, которая доказывала существование обдуманной цели, какого-то долга, который ожидал его на по ту сторону океана, долг, который объяснил бы его долгое изгнание от единственного родителя и к которому он должен соответствовать, изучая и приобретая такие достижения, которые придают молодому человеку позитивную силу в обществе, будь то общество Старого Света или Нового. Он проявил свою проницательность, таким образом справившись с этой податливой и глубоко любящей натурой. С этого времени Томас почувствовал, что ведет жизнь, полную загадок и интереса.


Ощущение, что его назначили для работы, неизвестный персонаж которой только усиливал ее важность, придавало смысл всем усилиям, которые сейчас предпринимал этот молодой человек, и придавало его занятиям тот смутный оттенок романтики, который делал их восхитительными, а его самого знатоком во многих вещах, которые в противном случае могли бы его мало волновать. В восемнадцать лет он был выпускником Сорбонны и к тому же музыкальным виртуозом. Он умел фехтовать, ездить верхом и забирать призы в играх, требующих физического мастерства, а также умственной подготовки. На самом деле он был во многих отношениях вундеркиндом, и так считали его сокурсники. Он, однако, не был совершенен; ему не хватало социального обаяния, и пока ему не удавалось быть настоящим джентльменом. Это его заставили осознать следующим образом:


Однажды утром его опекун пришел к нему с письмом от его отца, в котором, наряду с несколькими словами похвалы за его нынешние достижения, этот отец выражал определенное недовольство его общим поведением как слишком резким и самодовольным с представителями своего пола и слишком робким и уничижительным с представителями другого. Томас почувствовал критику и признал ее справедливость; но как его отец, чье письмо доказало, что он больше не миф, познакомился с недостатками, которые, как инстинктивно чувствовал Томас, никогда не привлекли бы внимания его далеко не безупречного опекуна?


Его вопросы по этому поводу вызвали ответ, который привел его в замешательство. Он был не единственным сыном своего отца; у него был живой брат, и этот брат, старше его лет на двадцать или больше, только что был в Париже, где, по всей вероятности, он встретил его, поговорил с ним и, возможно, пожал ему руку.


Это открытие было рассчитано на то, чтобы усилить впечатление, уже произведенное на разум Томаса. Только цель величайшей важности могла стать причиной такой загадочности. Что бы это могло быть? Что ему было суждено сделать, сказать или быть? Ему не сказали, но в ожидании просветления он был полон решимости не разочаровывать две встревоженные души, которые с таким нетерпением следили за его карьерой и требовали от него такого совершенства. Впоследствии он смягчил свои манеры и в течение следующего года благодаря постоянному общению с окружавшей его золотой молодежью приобрел то неописуемое очарование идеального джентльмена, которое, как ему внушали, только и могло заслужить одобрение тех, кому он теперь чувствовал себя обязанным понравиться. В конце года он обнаружил, что стал законченным светским человеком. Насколько это на самом деле так, он начал понимать, когда заметил румянец, с которым его присутствие приветствовали женщины, и уважение, выказываемое ему мужчинами его круга. В разгар испытанного таким образом удовлетворения его опекун нанес ему последний визит.


"Теперь вы готовы, - сказал он, - к вызову вашего отца. Это выйдет через несколько недель. Тогда будь осторожен. Не создавайте связей, которые вы не могли бы легко разорвать; поскольку, однажды отозванный из Франции, вы вряд ли вернетесь сюда. Я не знаю, какова цель твоего отца в отношении тебя, но она необычна. У вас будут деньги, благоустроенный дом, семейная привязанность, все то, чего вы до сих пор тщетно жаждали, а взамен вы принесете утешение сердцу, которое ждало вашего исцеляющего прикосновения в течение двадцати лет. Мне приказано сказать так много; остальное ты услышишь из собственных уст твоего отца ".


Возбужденный, воодушевленный, воодушевленный самыми смелыми надеждами, самыми экстравагантными предвкушениями, Томас с лихорадочным нетерпением ждал звонка своего отца, и когда он раздался, поспешил откликнуться на него немедленной поездкой в Америку. Это было примерно за шесть месяцев до трагедии на ... Улице. По прибытии на пристань в Нью-Йорке его встретил не его брат, как у него были все основания ожидать, а посыльный, по лицу которого были видны дурные вести еще до того, как он заговорил. Вскоре Томас познакомился с ними. Его отец, которого, как он теперь узнал, звали Кэдваладер (сам он всегда носил фамилию Адамс), был болен, возможно, умирал. Поэтому ему следовало поторопиться, и, получив подробные инструкции относительно пути следования, он сразу же сел на поезд до маленькой деревушки на севере Пенсильвании.


Все, что последовало за этим, было для него сном. Он спешил сквозь ночь, когда движение корабля все еще было у него в крови, чтобы встретиться - с чем? Он не смел думать. Он погрузился в настоящий кошмар. Затем последовала остановка, спешка с поезда, остановка на платформе, пропитанной дождем (потому что ночь была ненастной), чей-то призыв поторопиться, вид тяжело дышащей лошади, от которой шел пар под лампой, чье колеблющееся пламя он часто видел по ночам, толчок убедительной руки, затем поездка по проселочной дороге, темнота которой казалась непроницаемой, и, наконец, потрясающее видение открытой двери, в которой стоит женщина в образе Мег Меррилис, держащая в руке горящую свечу. Свеча погасла, пока он смотрел на нее, и остался только голос, который вел его - голос, дрожащий от холода или чувства, он не мог сказать, от чего, нетерпеливый крик:


"Это ты, парень? Заходите. Заходите. Не обращайте внимания на дождь. Хозяин целый день по тебе плачет. Я рад, что вы не слишком опоздали."


Он спустился, пошел на голос и, спотыкаясь, поднялся на одну или две ступеньки, вошел в узкую дверь, которую с трудом удержали открытой позади него и которая с громким шумом распахнулась, как только он переступил порог. Это или унылость места, в котором он оказался, сильно беспокоили его. Голые полы, покрытые пятнами стены, убогие дверные проемы и обычная сосновая лестница, освещаемая лишь жалкой свечой, которую старуха зажгла заново, - было ли это убранством роскошного дома, которого он ожидал? И это окружение, это жилище того, кто добился такого совершенства со своей стороны, и для удовлетворения чьих стандартов он посвятил годы ежечасных, ежедневных усилий во всех областях искусства и науки? Им овладело тошнотворное отвращение, усугубленное улыбками пожилой женщины, которая склонялась перед ним в старческом восторге. Возможно, она угадала его чувства, потому что, затащив его внутрь, она сняла с него пальто, не переставая плакать, с экстравагантным приемом, более отталкивающим, чем все остальное:


"О, прекрасный парень! Если бы твоя мама могла видеть, что ты не-е-ет! Красавица и умница! Никакой Авы, дочери твоего отца! Все готово, парень, все готово!"


Комната была не лучше прихожей.


"Где мой отец?" - спросил он авторитетно, стараясь подавить сильное отвращение.


"Ты что, не слышишь его? Он плачет по тебе. Парень, он устал тебя видеть."


Слышали его? Он едва мог ее слышать. Из-за проливного дождя, шуршания огромных сучьев о дом, дребезжания створок и дверей и завывания ветра в дымоходе все остальные звуки были почти неслышны. И все же, пока он слушал, ему казалось, что он улавливает интонации далекого голоса, зовущего, то задумчиво, то повелительно: "Томас! Томас!" И, охваченный эмоциями, почти суеверными по своей интенсивности, он поспешно направился к лестнице.


Но пожилая женщина была там до него. "Na! Нет!" - воскликнула она. "Сначала зайдите и что-нибудь съешьте".


Но Томас покачал головой. В тот момент ему казалось, что он никогда больше не сможет есть или спать, настолько горьким было разочарование, настолько сильным было его разочарование.


"Ты будешь на? Тогда поторопись -поторопись. Но, похоже, ты ничего не ел. Тебе это понадобится, парень, тебе это понадобится."


"Томас! Томас!" - завопил голос.


Он оторвался от себя. Он заставил себя подняться наверх, следуя за криком, который с каждым мгновением становился все громче. Наверху он бросил последний взгляд вниз. Пожилая женщина стояла у подножия лестницы, прикрывая свечу от сквозняка рукой, которая дрожала от чего-то большего, чем возраст. Она смотрела ему вслед со смутным испугом, и тень этого страха, омрачавшая ее изможденное лицо, создавала картину, от которой он был рад избавиться.


Углубившись в изучение, он оказался перед окном, с маленьких стекол которого капало и стонало под дождем, который быстро превращался в поток. Похолодев от этого зрелища, он повернулся к двери, смутно очерченной рядом с ней, и в полумраке взялся за старомодную защелку, дребезжащую на ветру, который проникал во все проходы, и тихо поднял ее.


Мгновенно дверь распахнулась, и два глаза, пылающих лихорадкой и тем огнем души, простым физическим символом которого является лихорадка, приветствовали его с огромной кровати, придвинутой к противоположной стене. Затем поднялись две руки, и раздался жалобный крик "Томас! Томас!" - крик сменился криком, и он понял, что находится в присутствии своего отца.


Упав на колени в безмолвном волнении, он схватил протянутые к нему исхудалые руки. Такое лицо, каким бы суровым оно ни было и далекое от выполнения обещаний, данных ему в его мечтах, не могло не тронуть любого мужчину. Когда он заглянул в него и пожал руки, в которых, казалось, оставалась живая кровь только для этого последнего, единственного объятия, все его сыновние инстинкты пробудились, и он забыл обычное окружение, удручающий дождь, собственную усталость и горькое разочарование, в своей пожизненной жажде любви и признания семьи.


Но старик, на грудь которого он упал, демонстрировал иные эмоции, чем те, которыми он сам был движим. Он жаждал не объятий, а возможности удовлетворить почти безумное любопытство относительно внешности и качеств сына, который возмужал на чужих глазах. Мягко оттолкнув его, он велел ему встать в свете лампы, горевшей на маленьком сосновом столике, и оглядел его, так сказать, с порога его собственной быстро угасающей жизни, со стонами смешанной боли и усталости, среди которых Томасу показалось, что он слышит нотки высшего удовлетворения.


Между тем у самого Томаса, когда он стоял там, чувство полного опустошения наполнило его грудь почти до разрыва. Вернуться домой ради этого! Найти отца только для того, чтобы быть взвешенным на весах суждения этого отца! Чтобы тобой восхищались, а не любили!


Осознав свое положение и прислушиваясь к вою ветра и дождя, он почувствовал, что завывание стихии лишь вторит крику его собственных чувств, таким образом задушенных при их рождении. Действительно, ощущения того момента произвели на него такое глубокое впечатление, что впоследствии он никогда не мог слышать яростный порыв ветра или дождя без того, чтобы перед ним не вставала картина этой огромной пустой комнаты с дрожащей фигурой его отца, борющегося со смертью и сдерживающего ее, в то время как он с житейской мудростью оценивает физические, умственные и моральные преимущества сына, так долго изгнанного и так недавно возвращенного в его объятия.


Поток порывистых слов, за которыми последовало падение тела его отца на подушку, показал, что допрос окончен. Бросившись вперед, он снова схватил отца за руки, но вскоре отпрянул, ошеломленный услышанным и открывшейся перед ним перспективой. Несколько слов его отца объяснят остальное. Они пришли наводнением, и среди прочих Томас поймал этих:


"Возблагодарим милость Божью! Наши усилия не увенчались успехом. Красивый, сильный, благородный внешне и по характеру, мы не могли ничего больше просить, ни на что больше надеяться. Моя месть увенчается успехом! Джон Пойндекстер обнаружит, что у него есть сердце, и что это сердце можно вырвать. Мне не нужно доживать до того, чтобы увидеть это. Для меня это существует сейчас; это существует здесь!" И он ударил себя в грудь руками, которые, казалось, приберегли последние силы для этого высочайшего жеста.


Джон Пойндекстер! Кем он был? Для Томаса это было новое имя. Осмелившись сказать это, он пошатнулся под взглядом, которым наградил его отец.


"Вы не знаете, кто такой Джон Пойндекстер и что он сделал со мной и моими близкими? Они хорошо сдержали свое обещание, слишком хорошо, но Бог даст мне силы рассказать вам то, что они оставили недосказанным. Он не поднял бы меня до этого часа, чтобы позволить мне погибнуть, прежде чем вы услышите историю, которой суждено сделать вас мстителем за невинность этого врага вашей расы. Послушай, Томас. Рука смерти сжимает мое сердце, я говорю, и если история застанет вас равнодушным - Но этого не произойдет. Тебя зовут Кэдуоладер, и этого не будет."


Обуреваемый страстями, каких он никогда не представлял даже в мечтах, Томас упал на колени. Он не мог слушать иначе. Его отец, задыхаясь, уставился на него своими ввалившимися глазами, в которых последние проблески жизни вспыхивали прерывистой яркостью.


"Томас", - пауза была короткой, - "ты не мой единственный ребенок".


"Я знаю это", - сорвалось с побелевших губ Томаса. "У меня есть брат; его зовут Феликс".


Отец покачал головой с выражением нетерпения.


"Только не он! Только не он! " - закричал он. "Сестра! сестра, которая умерла до твоего рождения - красивая, добрая, с ангельским голосом и сердцем - она должна была быть сегодня рядом со мной, и она была бы, если бы- если бы он - Но ничего из этого. Я не могу тратить дыхание. Факты, факты, только факты! Потом могут прийти эмоции, ненависть, осуждение, не сейчас. Это моя история, Томас.


"Джон Пойндекстер и я были друзьями. С детства мы делили друг с другом постель, еду и удовольствия, и когда он приехал искать счастья в Америку, я сопровождал его. Он был способным человеком, но холодным. Я был любящей натурой, но без каких-либо деловых способностей. В доказательство этого, за пятнадцать лет он стал богатым, уважаемым хозяином прекрасного дома и владельцем полудюжины лошадей; в то время как я был тем же никем, каким был вначале, или был бы, если бы Провидение не подарило мне двух прекрасных детей и не благословило, или, скорее, прокляло, меня дружбой этого преуспевающего человека. Когда Феликсу было четырнадцать, а Эвелин на три года старше, их мать умерла. Вскоре после этого те небольшие деньги, которые у меня были, исчезли в неудачном предприятии, и жизнь стала сулить неприятности как мне, так и моим подрастающим детям. Джон Пойндекстер, который тогда был достаточно честен, по крайней мере, позвольте мне на это надеяться, и у которого не было своих детей, хотя он давно был женат, предложил взять на воспитание одного из моих. Но я не соглашался на это, пока не разразилась война за восстание; тогда я отправил к нему обоих сыновей и дочь и пошел в армию. В течение четырех лет я боролся за флаг, перенося все, что может выстрадать человек, и будучи, наконец, освобожден из тюрьмы Либби, вернулся домой с сердцем, полным благодарности, и со всей нежностью, вызванной долгой чередой невыразимых переживаний, чтобы поприветствовать моего сына и еще раз сжать в своих истощенных руках обожаемую фигуру моей глубоко любимой дочери. Что я нашел? Похороны на улицах - ее похороны - и Феликс, твой брат, идущий как страж между ее безмолвным трупом и человеком, под защиту которого я отдал ее юность и невинность.


"Предали!" - взвизгнул теперь уже взбешенный родитель, приподнимаясь на подушке. "Ее невиновность! Ее прелесть! И он, холодный, как камень, который мы положили на ее могилу, видел, как она умирала от боли и стыда, без малейшего признака горя или слова раскаяния ".


"О Боже!" сорвалось с губ старика, наблюдавшего за происходящим с безумной хитростью.


"О боже!" - повторил отец, качая головой, словно бросая вызов, прежде чем откинуться на подушку. "Он позволил это, и я - Но это не рассказывает историю. Я должен придерживаться фактов, как это делал Феликс - Феликс, которому было всего пятнадцать лет, и все же он оказался единственным доверенным лицом и утешением этой юной девушки, преданной своим защитником. Это было после ее похорон ...


"Прекратите!" - раздался голос, ровный, свежий и в то же время странно повелительный, из-за плеча Томаса. "Позвольте мне рассказать остальное. Ни один мужчина не сможет рассказать остальное так, как это могу я ".


"Феликс!" - еле слышно воскликнул Амос Кэдваладер.


"Феликс!" - повторил Томас, потрясенный до глубины души этим новым присутствием. Но когда он попытался встать, чтобы повернуться, он почувствовал давление руки на своем плече и снова услышал тот голос, говорящий мягко, но повелительно:


"Подождите! Подождите, пока не услышите, что я хочу сказать. Не думай обо мне, думай только о ней. Именно за нее вы призваны отомстить; за свою сестру, Эвелин."


Томас уступил ему, как когда-то своему отцу. Он опустился под этой настойчивой рукой, и его брат продолжил рассказ.


"У Эвелин был голос, как у птицы. В те дни, до возвращения отца, она наполняла дом старого Джона Пойндекстера мелодиями. Я, который в детстве был скорее прилежным, чем артистичным, думал, что она слишком много поет для девочки, чей отец гнил в тюрьме на Юге. Но когда я собирался сделать ей выговор, я вспомнил Эдварда Киссама и промолчал. Потому что именно его любовь делала ее счастливой, и ему я желала всякого счастья, потому что он был хорошим, честным и добрым ко мне. Тогда ей было восемнадцать, и она была красива, по крайней мере, я был вынужден в это поверить, поскольку каждый мужчина выглядел на нее смотрел даже старый Джон Пойндекстер, хотя он никогда не смотрел ни на какую другую женщину, даже на собственную жену. И она тоже была хороша и чиста, клянусь, потому что ее голубые глаза ни разу не дрогнули, когда посмотрели в мои, пока однажды, когда - Боже мой! как хорошо я это помню! - они не только дрогнули, но и съежились передо мной в таком ужасе, что, хоть я и был мальчишкой, я понял, что произошло что-то ужасное, что-то беспрецедентное, и, думая о своей единственной мысли, я спросил, получила ли она плохие новости от отца. Ее ответом был полный ужаса стон, но это мог быть и вопль. "Отче наш! Молись Богу, чтобы мы никогда больше не увидели его и не услышали о нем снова. Если ты любишь его, если ты любишь меня, молись, чтобы он скорее умер в тюрьме, чем вернулся сюда, чтобы увидеть меня такой, какая я сейчас.'


"Я подумал, что она сошла с ума, и, возможно, так оно и было на мгновение; потому что при моем испуганном взгляде в ней произошла перемена. Она вспомнила мою юность и, смеясь или пытаясь смехом заглушить свое безумие, произнесла несколько торопливых слов, которых я не смог понять, а затем, опустившись у меня на коленях, прижалась головой ко мне и заплакала, что ей нехорошо; что она долгое время испытывала тайные боли и большое внутреннее расстройство, и что иногда она боялась, что долго не проживет, несмотря на все ее песни, веселые манеры и кажущееся здоровье и бодрость духа.


"Не в прямом эфире, Эвелин?" Для меня, мальчика, это была непостижимая мысль. Я посмотрел на нее, и, увидев, какой бледной, какой непостижимо бледной она была, мое сердце дрогнуло, потому что ничто, кроме смертельной болезни, не могло так изменить любого человека за неделю, за день. И все же, как смерть могла добраться до нее, такой любимой Эдвардом, ее отцом и мной. Думая разбудить ее, я произнес имя первого. Но это было последнее слово, которое я должен был произнести. Присев, как будто я ее ударил, она вытянула обе руки, слабо вскрикнув: "Только не это! Никогда такого! Не произносите его имя. Пусть я никогда больше не услышу о нем и не увижу его. Я мертва - ты меня не понимаешь? - мертва для всего мира с этого дня - кроме тебя! - она внезапно всхлипнула. - Кроме тебя! - И я все еще не понимал ее. Но когда я понял, что о ее болезни не следует упоминать, что ее дверь должна быть закрыта и никому не позволено входить, даже миссис Пойндекстер или ее опекуну - и меньше всего ее опекуну, - я начал улавливать первые признаки того ужаса, который должен был положить конец моей юности и наполнить всю мою последующую жизнь одной мыслью - месть. Но я ничего не сказал, только наблюдал и ждал. Видя, что она действительно больна, я назначила себя ее сиделкой и сидела рядом с ней день и ночь, пока ее симптомы не стали настолько тревожными, что подняли на ноги всю семью и мы больше не могли скрывать от нее доктора. Затем я сидел у ее двери и, повернув одно ухо, чтобы уловить ее самый легкий стон, прислушивался к шагам, которых она больше всего боялась, но которые, хотя иногда приближались, никогда не проходили мимо входа в коридор, ведущий в ее комнату. Целую неделю я сидел там, наблюдая, как ее жизнь медленно угасает, как пламя, и нечем ее подпитывать; затем, когда упала огромная тень, и жизнь, казалось, рушилась во мне, я бросился вон из того места и столкнулся с ним там, где я нашел его идущим, бледного и встревоженного, в его собственном холле, сказал ему, что мой отец идет; что мне приснился сон, и в этом сне я видел своего отца, повернувшегося лицом к этому месту. Был ли он готов встретиться с ним? Был ли у него готов ответ, когда Амос Кэдваладер спросит его, что стало с его ребенком?


"Я хотел шокировать этого человека правдой, и я это сделал. Когда я упомянул имя моего отца, Пойндекстер побледнел, и мои страхи превратились в уверенность. Отбросив свои юношеские манеры, поскольку я уже не был мальчиком, я швырнул его преступление ему в лицо и умолял его отрицать это, если он сможет. Он не мог, но он сделал то, чего ни он, ни любой другой мужчина не смог бы сделать в моем присутствии сейчас и при жизни - он улыбнулся. Затем, когда он увидел, что я пригнулся для прыжка - ибо, каким бы молодым я ни был, у меня было только одно побуждение, и оно заключалось в том, чтобы вцепиться ему в горло, - он протянул свою мощную руку и прижав меня к земле, произнес несколько коротких фраз мне на ухо.


"Они были ужасными. Они заставили меня увидеть, что ничто из того, что я мог бы тогда сделать, не смогло бы стереть тот факт, что она была потеряна, если бы мир узнал то, что знал я, или хотя бы заподозрил это; что любое предательство с моей стороны или акт раскаяния с его стороны только засыпали бы землей ее невинную грудь и погружали бы ее все глубже и глубже в могилу, которую она тогда копала для себя; что все мечты были ложью; что южные тюрьмы редко выдают своих жертв живыми; и что, если бы мой отец избежал челюстей дьявола, я бы сказал, что он не виноват. Либби и вернусь, я должен был быть рад, если он вместо обесчещенной дочери нашли тихую могилу. Далее, если бы я перечил ему, который был самой властью, любым мальчишеским проявлением ненависти, я обнаружил бы, что любая ненависть, которую я мог бы вызвать, обрушилась бы на нее, а не на него, вызывая отвращение не только у всего мира, но и у того самого отца, в интересах которого я мог бы притворяться, что действую.


"Я был молод и не имел житейского опыта. Я уступил этим аргументам, но проклял его на месте. Когда его рука сильно надавила на меня, я проклял его в лицо; затем я вернулся к своей сестре.


"Слышала ли она каким-то сверхъестественным образом наш разговор, или ее действительно посетил какой-то сон, из-за которого она так изменилась? В ее глазах горел лихорадочный огонек, а на губах играла тень улыбки. С ней была миссис Пойндекстер; миссис Пойндекстер, чье лицо было маской, за которую мы никогда не пытались проникнуть. Но когда она снова оставила нас одних, Эвелин заговорила, и я увидел, какой была ее мечта.


"Феликс, - воскликнула она, когда я подошел к ней, дрожа от собственных эмоций и наполовину боясь ее, - для меня все еще есть одна надежда. Это пришло ко мне, пока тебя не было. Эдвард -он любит меня - сделал -возможно, он бы простил. Если бы он взял меня под свою защиту (я вижу, ты все это знаешь, Феликс), тогда я могла бы снова стать счастливой - здоровой-сильной-хорошей. Ты думаешь - о, ты ребенок, что ты знаешь?-но-но прежде чем я навсегда отвернусь лицом к стене, попробуй, попробуй, с твоим мальчишеским остроумием, с твоими хитроумными планами, заманить его сюда безвестно к ... к ... тому, кого я боюсь, ненавижу - и тогда, тогда, если он прикажет мне жить, я буду жить, и если он прикажет мне умереть, я умру; и все будет кончено.'


"Я был невежественным мальчиком. Я знала мужчин не больше, чем женщин, и, уступая ее настойчивости, я пообещала встретиться с Эдвардом и спланировать интервью без ведома ее опекуна. В те дни я, как и сказала Эвелин, был увлечен и полон ресурсов, и я легко справлялся с этим. Эдварда, который наблюдал за происходящим из сада, как и я из-за двери, было легко убедить перелезть через решетку в поисках того, что, как он имел все основания полагать, станет его последней земной встречей со своей любимой. Когда его нетерпеливая фигура ворвалась в комнату, я, пошатываясь, вышла вперед, неся с мне представилось ее лицо, когда она поднялась навстречу - чему? Я не смел думать или пытаться предвидеть. Упав на колени, я ждал выпуска. Увы! Это было быстро. Ее сдавленный стон, его хриплое прощание сказали мне, что его любовь подвела ее, и что ее судьба предрешена. Подползая к ней так быстро, как позволяло мое слабеющее мужество, я обнаружил, что ее лицо повернуто к стене, с которой оно больше никогда не оглядывалось; в то время как вскоре, прежде чем прошел час, по городу разнеслись крики, возвещающие, что молодой Киссам застрелился. Она услышала и умерла той ночью. В свой последний час у нее были фантазии. Ей показалось, что она видит своего отца, и ее мольбы о пощаде были душераздирающими. Затем ей показалось, что она увидела его, этого демона, своего палача, съежилась и застонала, прислонившись к стене.


"Но хватит об этом. Два дня спустя я встал между ним и ее безмолвной фигурой, распростертой для погребения. Я обещал, что ни один глаз, кроме моего, не должен смотреть на нее, ни одна другая рука не прикоснется к ней, и я сдержал свое слово, даже когда случилось невозможное и ее отец восстал на улице перед нами. Тихо и с почестями ее унесли в могилу, и тогда -тогда, в уединении убежища, которое я нашла для него, я рассказала нашему отцу все, и почему я отказала ему в единственном утешении, которое, казалось, у него осталось, - в последнем взгляде на лицо его любимой дочери ".


ГЛАВА II КЛЯТВА


За этими словами из груди Амоса Кэдваладера вырвался вздох. Яснее слов в нем говорилось о все еще свежем горе и неутоленной агонии, хотя с того несчастливого часа, о котором говорил Феликс, прошло тридцать лет.


Феликс, вторя ему, быстро продолжил:


"Когда я рассказывал свою историю, были сумерки, и от темноты до рассвета мы сидели, не сводя глаз друг с друга, без сна и без отдыха. Затем мы искали Джона Пойндекстера.


"Если бы он избегал нас, мы могли бы проявить милосердие, но он встретил нас открыто, спокойно и со всем безразличием человека, который не может измерить чувства, потому что не способен испытать их сам. Его первое предложение свидетельствовало об этом. "Избавьте себя, избавьте меня от всех бесполезных обвинений. Девушка мертва; я не могу позвать ее снова. Наслаждайтесь своей жизнью, своей едой и питьем, своими приобретениями и своими расходами; это в лучшем случае еще на несколько лет. Зачем вспоминать старые "горести"? Его последним словом был триумф. "Когда человеку нет дела ни до чего или ни до кого, бесполезно проклинать его".


"Ах, вот оно что! В этом был секрет его власти. Он ни о чем и ни для кого не заботился, даже о себе. Мы почувствовали удар и согнулись под ним. Но прежде чем покинуть его и город, мы с твоим отцом поклялись, что все же заставим это холодное сердце почувствовать; что однажды, каким-то образом, мы заставим эту бесстрастную натуру страдать так же, как он заставил страдать нас, каким бы счастливым он ни казался и как бы тесно ни было связано с ним процветание. Это было тридцать лет назад, и эта клятва до сих пор не выполнена."


Феликс сделал паузу. Томас поднял голову, но старик не дал ему заговорить. "Есть мужчины, которые забывают через месяц, другие - через год. Я никогда не забывал, как и Феликс здесь. Когда ты родился (я женился снова, в надежде на возобновление радости) Я чувствовал, сам не знаю почему, что пришел мститель Эвелин. И когда примерно через год после этого события мы услышали, что Бог забыл грехи Джона Пойндекстера или, возможно, вспомнил о них, и что ему также был дан ребенок, после восемнадцати лет супружеской жизни, я посмотрел на твое милое личико и увидел- или подумал, что увидел - возможное средство осуществления мести, которой мы с Феликсом посвятили наши жизни.


"Ты вырос; твоя пылкая натура, великодушный нрав и легкий ум обещали стать зрелым мужчиной, и когда умерла твоя мать, оставив меня во второй раз вдовцом, я без колебаний посвятил тебя цели, для которой ты, казалось, был рожден. Томас, ты помнишь начало того путешествия, которое в конце концов привело тебя далеко от меня? Как я нес тебя на плече по пыльной дороге, пока не оказался в пределах видимости его дома, я поднял тебя из могил и, показав тебе те далекие фронтоны, вырисовывающиеся черным на фоне золота сумерек, посвятил тебя в разрушение того счастья, которое могло бы возникнуть в будущем под его детской улыбкой? Вы делаете? Я не думал, что ты сможешь забыть; и теперь, когда пришло время исполнить обещание того часа, я снова обращаюсь к тебе, Томас. Отомсти за наши обиды, отомсти за свою сестру. Дочь Пойндекстера выросла до женственности ".


Услышав предложение, прозвучавшее в этих словах, Томас в ужасе отшатнулся. Но старик не сумел правильно истолковать его эмоции. Схватив его за руку, он страстно продолжил:


"Добивайся ее! Завоюйте ее! Они вас не знают. Для них вы будете Томасом Адамсом, а не Томасом Кэдуоладером. Прижмите этот распускающийся цветок к своей груди, и тогда - о, он должен любить своего ребенка! Благодаря ей мы положим руку на его сердце. Заставь ее страдать - она всего лишь деревенская девушка, а ты жила в Париже - заставь ее страдать, и если, поступая так, ты заставишь его покраснеть, тогда поверь, что я смотрю на тебя из могилы, в которую я отправляюсь, и будь счастлив; потому что ты жил не напрасно, и я не умру не напрасно ".


Он остановился, чтобы перевести дыхание, но его неукротимая воля восторжествовала над смертью и удержала Томаса во власти чар, которые заглушили его инстинкты и сделали его марионеткой чувств, которые накопили свою силу, чтобы за один час наполнить его ненавистью, которую его отцу и брату потребовалось четверть века, чтобы довести до состояния активной мести.


"Я умру; я умираю сейчас", - задыхаясь, продолжал старик. "Я никогда не доживу до вашего триумфа; я никогда не увижу, как глаза Джона Пойндекстера остекленеют от тех страданий, которые разрывают внутренности и заставляют человека усомниться в том, есть ли Бог на небесах. Но я узнаю это там, где нахожусь. Никакие насыпи земли не смогут успокоить мой дух, когда Джон Пойндекстер чувствует свою обреченность. Я осознаю его страдания и буду радоваться; и когда в глубинах тьмы, в которую я иду, он, спотыкаясь, идет по моему пути--


"Мальчик, мальчик, тебя воспитывали для этого. Бог создал тебя красивой; мужчина сделал тебя сильной; ты стала умной и совершенной. Вам нужно только показать себя этой деревенской девушке, чтобы стать хозяином ее воли и привязанности, и они когда-то были вашими, помните меня! Вспомни Эвелин!"


Никогда Томас не был свидетелем такой страсти. Это захлестнуло его жгучим потоком, с которым он пытался бороться и не мог. Подняв руку в ответ на это обращение, он попытался заговорить, но потерпел неудачу. Его отец неправильно истолковал его молчание и горько заплакал:


"Ты тупой! Вам не нравится эта задача; возможно, вы добродетельны - вы, кто годами жил в Одиночестве и без помех в Париже. Или у вас есть инстинкты чести, привычки к великодушию, которые закрывают вам глаза на несправедливости, которые дольше, чем ваша жизнь, громко взывают к небесам об отмщении. Томас, Томас, если ты сейчас меня подведешь...


"Он вас не подведет", - раздался голос Феликса, спокойный, учтивый и вкрадчивый. "Я наблюдал за ним; я знаю его; он вас не подведет".


Томас содрогнулся; он забыл Феликса, но, услышав эти слова, он больше не мог смотреть на человека, который предложил поручиться за совершение нечестивого поступка, которого от него потребовал его отец. Обернувшись, он увидел человека, который в любом месте и под любой крышей привлек бы к себе внимание, пробудил бы восхищение и - да, страх. Он не был крупным мужчиной, не таким крупным, как он сам, но воля, которая выражалась в неистовстве на устах его отца, отражалась в спокойных и непреклонных серых глазах, устремленных на него с силой, которой он никогда не надеялся избежать. Когда он смотрел и осмысливал, казалось, стальной обруч сжал его сердце; но в то же время он сознавал, что личность, перед которой он таким образом преклонился, была такой же элегантной, как и его собственная, и так же прекрасно разбиралась во всех отношениях мужчин и жизни. Здесь не было заметно даже той атмосферы бедности, которая шокировала его в лице отца и его окружении. Феликс был хорошо и со вкусом одет и мог постоять за себя как старший брат во всех отношениях, на которых больше всего настаивал парижский джентльмен. Длинный и, по мнению Томаса, таинственный занавес из темно-зеленой саржи, который тянулся позади него от пола до потолка, с поразительной отчетливостью подчеркивал его бледные черты, и на мгновение Томас задумался, не был ли он повешен там с целью создания такого эффекта. Но требование на лице его брата привлекло его внимание, и, склонив голову, он, запинаясь, произнес:


"Я в твоем распоряжении, Феликс. Я в твоем распоряжении, отец. Я не могу сказать больше. Помни только, что я никогда не видел Эвелин, что она умерла до моего рождения, и что я ...


Но тут вмешался голос Феликса, добрый, но размеренный:


"Возможно, есть какое-то препятствие, на которое мы не рассчитывали. Возможно, вы уже любите какую-то женщину и хотите на ней жениться. Если так, то это не должно быть препятствием ..."


Но тут возмущение Томаса обрело голос.


"Нет, - сказал он, - мое сердце цело, за исключением нескольких затаенных фантазий, которые быстро превращаются в исчезающие мечты".


Казалось, что он прожил годы с тех пор, как вошел в эту комнату.


"Теперь твое сердце не будет потревожено", - прокомментировал Феликс. "Я видел девушку. Я специально ездил туда год назад. Она бледна, как снежинка, и такая же вялая. Вам не придется вспоминать веселые улыбки парижских дам, чтобы устоять перед ее чарами ".


Томас пожал плечами.


"Ей нужно дать познать все опьянение надеждой", - продолжил Феликс своим чистым и резким голосом. "Чтобы осознать отчаяние, она должна сначала испытать все радости, которые приходят с удовлетворенной любовью. Хватит ли у вас умения и сердца сыграть до конца роль, которая потребует терпения и притворства, мужества и тонкости, а также того союза воли и непреклонности, который находит себе пищу в слезах и скорее усиливается, чем уменьшается, страданиями его жертвы?"


"У меня есть навыки, - пробормотал Томас, - но..."


"Тебе не хватает стимула", - закончил Феликс. "Хорошо, хорошо, мы должны набраться терпения к вашим сомнениям и неуверенности. Наша ненависть подогревалась воспоминаниями о ней, которую, как вы говорите, вы никогда не видели. Тогда послушай, Томас. Посмотри на свою сестру такой, какой она была, какой она является для нас. Посмотри на нее и подумай о ней как о ограбленной, убитой, забытой Пойндекстером. Видели ли вы когда-нибудь более трогательное лицо или то, в котором красота соперничает с более острым пророчеством горя?"


Не зная, чего ожидать, почти ожидая встречи с ее тенью, Томас проследил за направлением поднятой руки своего брата и увидел там, где всего минуту назад висел этот мрачный занавес, вспышку света, в центре которой он увидел очаровательную, но трагическую фигуру, какую ему никогда не показывала ни одна галерея во всей Европе, возможно, потому, что никакое другое очерченное лицо или фигура никогда не привлекали его сердце. Это казалось не картинкой, а самим собой, нежным, любящим "я", которое излучало всю нежность, которую он тщетно искал в своих живых родственниках; и, упав к ее ногам, он закричал:


"Не смотри на меня так укоризненно, милая Эвелин. Я был рожден, чтобы отомстить за тебя, и я это сделаю. Джон Пойндекстер никогда с миром не сойдет в могилу ".


Со стороны кровати донесся вздох полного удовлетворения.


"Поклянись в этом!" - воскликнул его отец, вытягивая руки перед собой в форме креста.


"Да, поклянись в этом!" повторил Феликс, положив свою руку на эти скрещенные руки.


Томас подошел ближе и положил свою руку рядом с рукой Феликса.


"Клянусь", - начал он, повышая голос, чтобы перекричать шум бури, которая обрушивалась на дом порыв за порывом. "Я клянусь завоевать расположение Евы Пойндекстер, а затем, когда ее сердце будет полностью моим, отбросить ее в муках и позоре на грудь Джона Пойндекстера".


"Хорошо!" донеслось откуда-то, как ему показалось, с неизмеримого расстояния. Затем тьма, которая с момента принятия этой клятвы окутала его чувства, пала, и он без чувств опустился к ногам своего умирающего отца.


Той ночью умер Амос Кэдваладер; но не обошлось без еще одной ужасной сцены. Около полуночи он очнулся ото сна, последовавшего за захватывающими происшествиями, о которых я только что рассказал, и, переведя взгляд с Томаса на Феликса, сидевших по обе стороны кровати, устремил глаза со странным блеском на дверь.


"А!" - воскликнул он, - "посетитель! Джон Пойндекстер! Он пришел попросить у меня прощения, прежде чем я отправлюсь в свое мрачное путешествие ".


Сарказм его тона, вежливость его манер заставили волосы зашевелиться на головах двух его сыновей. В том, что он видел своего врага так же ясно, как и их, никто не мог сомневаться.


"Он боится моей встречи с Эвелин? Он хочет успокоить меня, прежде чем я присоединюсь к этой жалкой тени? Он не будет разочарован. Я прощаю тебя, Джон Пойндекстер! Я прощаю вам позор моей дочери, мою загубленную жизнь. Я умираю; но я оставляю того, кто не простит тебя. У меня есть сын, мститель за мертвых, который все еще жив, чтобы - чтобы ...


Он отступил. С этими словами, которые, казалось, закрепили за Томасом его задачу, Амос Кэдваладер умер.


ГЛАВА III ЕВА


Феликс не унаследовал неспособность своего отца зарабатывать деньги. За двадцать лет, прошедших с тех пор, как Томас был за границей, он сколотил состояние, которым он не мог заставить своего отца поделиться, но которое этот отец был совершенно готов потратить на их взаимную месть. Следовательно, в предписании, которое Феликс дал своему брату при отъезде в Монтгомери, был смысл:


"У меня есть деньги; трать их; трать, что хочешь, и когда твоя задача будет выполнена, еще немного останется для твоего развлечения".


Томас поклонился. "Работник достоин своего найма", - такова была его мысль. "А ты?" - спросил он, оглядывая убогие стены, которые, казалось, потеряли само оправдание своего существования теперь, когда умер его отец. "Ты останешься здесь?"


Ответ Феликса был резким, но положительным. "Нет, завтра я уезжаю в Нью-Йорк. Я снял там дом, который, возможно, однажды вы захотите разделить с нами. Имя, под которым я арендовал его, - Адамс, Феликс Адамс. Поэтому вы будете обращаться ко мне. Кэдваладер - это имя, которое не должно слетать с ваших уст в Монтгомери, и вы не должны забывать, что моя персона там известна, иначе мы не могли бы зависеть от вас в успехе нашей мести ". И он улыбнулся, полностью осознавая, что из них двоих он красивее. "А теперь как насчет тех представлений, которые мы просили вас привезти из Парижа?"


Историю следующих нескольких недель лучше всего можно понять, прочитав некоторые письма, отправленные Томасом Феликсу, изучив дневник, составленный тем же автором для его собственного облегчения и удовлетворения. Письма будут найдены слева, а дневник справа, в двух столбцах, представленных настоящим. Первые представляют собой краткое изложение фактов; вторые - краткое изложение чувств. И то, и другое необходимо для правильного понимания ситуации.


ПЕРВОЕ ПИСЬМО.


ПЕРВАЯ ЗАПИСЬ.


Дорогой Феликс:


Я здесь; я видел ее. Она, как вы уже сказали, бледная блондинка. Завтра я вручаю свои верительные грамоты Джону Пойндекстеру. Исходя из того, что я уже пережил, я ожидаю благоприятного приема.


С уважением, Томас.


Я не мог написать Феликсу правдивую историю этого дня. Почему? И почему я должен писать это здесь? Чтобы отвлечь мои мысли от размышлений об этом? Возможно. Кажется, я не понимаю своих собственных чувств или почему я начинаю бояться своей задачи, в то время как страстно стремлюсь к ее выполнению.


Я видел ее. Об этом я написала Феликсу, но не сказала, где и как состоялась наша встреча. Как я мог? Поймет ли он, как кровь Пойндекстера может быть использована для совершения благородного поступка, или как я, преисполненный цели, которая сделала мое сердце адски темным с тех пор, как я принял ее, мог обнаружить, что сердце переполняется, а цель замирает при первом взгляде на лицо, красоту которого я поклялся посвятить агонии и слезам? Конечно, конечно, Феликс был бы сильнее, и все же--


Я пошел от машин на кладбище. Прежде чем отправиться в город или позаботиться о собственном комфорте, я отыскал могилу Эвелин, чтобы там повторить свою клятву на том месте, где девятнадцать лет назад мой отец держал меня, четырехлетнего ребенка, под угрозой, направляясь к дому Джона Пойндекстера. Мне удалось найти старый и заброшенный камень, отмечавший место ее упокоения, и я наклонился в лучах заходящего солнца, чтобы осмотреть его, когда мое внимание привлек шелест женских юбок, и я увидел приближающуюся ко мне молодую девушку в ореоле розового света, который, казалось, поднимал ее подняли с земли и придали ее изящной фигуре и странно освещенной голове неземной вид, которому не противоречили ее чистые черты и нежная осанка. В руках она несла огромный букет белоснежных лилий, и когда я заметил, что ее взгляд направлен не на меня, а на могилу, рядом с которой я стоял, я отошел в тень кустов и наблюдал за ней, пока она разбрасывала эти цветы - символы невинности - по могиле, которую я только что покинул.


Что это значило, и кто была эта молодая девушка, которая почтила такими милостивыми мемориалами могилу моей давно похороненной сестры? Когда она закончила свою работу, я больше не мог сдерживать ни свои эмоции, ни любопытство, которое вызвал у меня ее поступок. Подойдя, я поприветствовал ее со всем уважением, которого требовал ее внешний вид, и, отметив, что ее лицо было еще красивее, когда она говорила, подняв голову, чем когда серьезно склонилась над цветами, я спросил ее равнодушным тоном незнакомки, кто похоронен на этом месте, и почему она, простая девочка, бросила цветы на могилу, мох на камне которой доказывал, что она была выкопана задолго до ее рождения.


Ее ответ поверг меня в шок, поскольку в последнее время моя жизнь была полна поразительных событий. "Я разбрасываю здесь цветы, - сказала она, - потому что у девочки, которая похоронена под этим камнем, был тот же день рождения, что и у меня. Я никогда не видела ее, это правда, но она умерла в доме моего отца, когда была не старше, чем я сегодня, и с тех пор, как я стала женщиной и осознала, какая это потеря - умирать молодой, я взяла за правило дарить ей цветы на день рождения. Говорят, она была лилией по внешности и характеру, и поэтому я приношу ей лилии ".


Это была Ева Пойндекстер, девушка, которую я- И она бросала цветы на могилу Эвелин.


ПИСЬМО II.


ЗАПИСЬ II.


Дорогой Феликс:


Я прикоснулся к руке Джона Пойндекстера. Чтобы заслужить расположение дочери, я должен понравиться отцу или, по крайней мере, привлечь его благосклонное внимание. У меня есть основания думать, что я это сделал.


Совершенно верно, Томас.


Я больше не чувствую себя настоящим мужчиной. Джон Пойндекстер холоден внешне, жесток в манерах и непреклонен во мнениях, но он не внушает отвращения, которого я ожидал, и не пробуждает во мне единственной мысли, связанной с памятью о моей сестре. Это потому, что он отец Евы? Создавала ли красота дочери ореол вокруг родителя? Если это так, Феликс имеет право проклинать меня и моего отца, чтобы--


ПИСЬМО III.


ЗАПИСЬ III.


Дорогой Феликс:


Благодаря представлениям, которыми меня снабдили, меня принимали повсюду. Здесь значительное богатство и много прекрасных домов. В результате я нахожусь в приятном обществе, звездой которого она является. Я говорил, что он, как и в старину, был главным человеком в городе?


Искренне ваш, Томас.


Она прекрасна. В ней есть изящество лилии и румянец розы. Но меня трогает не ее красота, а странная мягкость ее натуры, в которой, тем не менее, нет слабости; напротив, она обладает особой силой, которая мгновенно проявляется при исполнении служебных обязанностей. Мог ли Феликс вообразить такого Пойндекстера? Я не могу созерцать такую красоту и ассоциировать ее с отвратительным грехом, который взывает к отмщению этого дома. Я даже не могу зацикливаться на своей прошлой жизни. Все темное, угрожающее, тайное и мстительное ускользает от меня под ее взглядом, и я мечтаю о чистом, правдивом, приносящем удовлетворение и облагораживающем. И это под влиянием ее улыбки, а не ее слов. Мне был дан ангел, чтобы унижать? Или я настолько слеп, что вижу святую там, где другие (скажем, Феликс) увидели бы только симпатичную женщину с неожиданной привлекательностью?


ПИСЬМО IV.


ЗАПИСЬ IV.


Дорогой Феликс:


Аттракционы, танцы, игры, в общем, ерунда. Мой интерес к этой молодой девушке начинает получать общественное признание. Кажется, что только она одна не знает об этом. Иногда я задаюсь вопросом, не провалится ли наш план из-за ее бесстрастия и более чем обычной невинности. Иногда я боюсь, что она никогда меня не полюбит. И все же я приложил все усилия, чтобы угодить ей. Действительно, я не мог бы приложить больше усилий. Сегодня я проехал двадцать пять миль верхом, чтобы раздобыть для нее безделушку, которая ей приглянулась.


С уважением, Томас.


Все пройдет не так легко, как воображает Феликс. Ева Пойндекстер, может быть, и деревенская девушка, но у нее тоже есть свои стандарты, и простой грации и достижений недостаточно, чтобы завоевать ее. Обладаю ли я другими качествами, которых она требует? Это еще предстоит выяснить. У меня есть тот, о ком она и не мечтает. Неужели ее тень настолько подавит остальных, что ее естественно чистый дух отвернется от меня как раз в тот момент, когда я подумаю, что она моя? Я не могу сказать, и сомнение создает внутри меня ад. Что-то более глубокое, сильное, властное, чем моя месть, делает завоевание сердца этой девушки необходимостью для меня. Я забыл о своей цели в этом желании. Я забыл все, кроме того, что она единственная женщина в моей жизни, и что я никогда не смогу успокоиться, пока ее сердце не будет полностью моим. Боже милостивый! Стал ли я рабом там, где надеялся быть хозяином? Отдал ли я, Томас Кэдваладер, свою душу на попечение этой невинной девушки? Я даже не останавливаюсь, чтобы поинтересоваться. Завоевать ее - это все, ради чего я сейчас живу.


БУКВА V.


ЗАПИСЬ V.


Дорогой Феликс:


Может, я ей и безразличен, но больше ее никто не интересует. В этом меня заверил Джон Пойндекстер, который, кажется, очень хочет помочь мне в моей попытке завоевать сердце его дочери. С трудом завоеванные, близкие отношения. Если она когда-нибудь полюбит меня, это будет с силой очень сильной натуры. У бледной блондинки есть сердце.


С уважением, Томас.


Если бы я испытывал только страсть, у меня могла бы быть какая-то надежда обуздать ее. Но это нечто большее, нечто более глубокое, нечто, что заставляет меня смотреть ее глазами, слышать ее ушами и трепетать ее сердцем. Моя душа, а не чувства, очарована. Я хочу завоевать ее, не для собственного удовольствия, а чтобы сделать ее счастливой. Я хочу доказать ей, что в этом мире существует добро - я, кто пришел сюда, чтобы разрушать; Я, кто все еще дал обет делать это. Ах, Феликс, Феликс, тебе следовало выбрать для своей цели мужчину постарше или помнить, что тот, на кого, как на меня, повлияли семейные чувства, обладает слишком мягким сердцем для такого позора.


ЗАПИСЬ VI.


Имя Эвелин никогда не упоминается в этом доме. Иногда я думаю, что он забыл ее, и нахожу в этой мысли единственный оставшийся стимул для моей мести. Забыли о ней! Странно, что его ребенок, родившийся спустя долгое время после смерти его жертвы, должен помнить эту бедную девочку, а он забыл! И все же удар планируется нанести по дочери - если он действительно будет нанесен. Не должен ли я молиться, чтобы этого никогда не случилось? Что она должна ненавидеть меня, а не любить? Недоверие, вместо того, чтобы довериться моей чести и привязанности? Но кто может молиться против самого себя? Ева Пойндекстер, должно быть, любит меня, даже если я доведен до саморазрушения собственными угрызениями совести, после того, как она доверила мне свое сердце.


ПИСЬМО VI.


ЗАПИСЬ VII.


Дорогой Феликс:


Не могли бы вы прислать мне несколько изысканных изделий от Tiffany's? Я вижу, что ее отец ждет от меня подарков. Я думаю, она примет их. Если она это сделает, мы оба можем быть спокойны за состояние ее привязанностей.


Совершенно верно, Томас.


Я не могу заставить себя провести целый день вдали от нее. Если бы Феликс был здесь и мог засвидетельствовать мое усердие, он бы от всего своего холодного и негибкого сердца похвалил меня за целеустремленность, с которой я преследую свою цель. Он говорил мне языком одного из своих писем: "Вы нас не разочаровываете". Нас! Как будто наш отец все еще был рядом, разделяя наши цели и надежды. Увы! если он это сделает, он должен глубже, чем Феликс, проникнуть в суть этого дела; должен увидеть, что с каждым днем - а я теперь думаю, что каждый день приносит свои преимущества - я все дальше и дальше отдаляюсь от конца они планировали для меня; конец, который один может оправдать мое продвижение в ее привязанности. Я предал свою клятву, потому что теперь я знаю, что никогда не обману веру Евы в меня. Я не мог. Я предпочел бы встретиться с обвиняющим взглядом моего отца на пороге того странного мира, в который он ушел, или с обвинениями Феликса здесь, или с моим собственным презрением к слабости, которая позволила мне отступить от грани этой злой мести, которой я посвятил себя.


ПИСЬМО VII.


ЗАПИСЬ VIII.


Дорогой Феликс:


Этим утром я проходил под окном, которое вы описали мне как окно Эвелин. Я сделал это с определенной целью. Я хотел проверить свои собственные эмоции и посмотреть, сколько чувств это вызовет во мне. Хватит.


Ева приняла брошь. Это была самая простая вещь, которую вы прислали.


Афф., Томас.


Я ненавижу Джона Пойндекстера, да, я ненавижу его, но я никогда не смогу ненавидеть его дочь. Только Феликс мог так перепутать отца с ребенком, что обрушил свой гнев на это нежное воплощение всего, что есть милостивого, всего, что заслуживает доверия, всего, что очаровывает в женщине. Но призван ли я ненавидеть ее? Разве я в некотором смысле не обязан любить ее? Я спрошу Феликса. Нет, я не могу просить Феликса. Он никогда бы не понял ее очарования или его влияния на меня. У него были бы сомнения, и он сразу же приехал бы в Монтгомери. Боже милостивый! Неужели я оказываюсь таким предателем своей собственной плоти и крови, что мне невыносима мысль о том, что Феликс даже втайне рассматривает ничего не подозревающую дочь своего врага?


ПИСЬМО VIII.


ЗАПИСЬ IX.


Дорогой Феликс:


Пикник в горах. Мне выпало сопровождать мисс Пойндекстер вниз по опасному склону. Хотя между нами не было сказано ни слова нежности (она еще не готова к ним), я чувствую, что добился решительного прогресса в ее благосклонности.


С уважением, Томас.


Я коснулся ее руки! Я чувствовал, как ее прелестная фигурка трепещет рядом с моей, когда мы вместе спускались по горным уступам! Рядом не было ни одного мужчины, ни одного глаза - были моменты, когда мы были так одиноки в бескрайнем раю этих лесистых склонов, как будто в мире не было другой живой души. И все же я не осмеливался пожать ей руку или излить безумное поклонение моего сердца в ее невинные уши, как если бы глаза всего Парижа были устремлены на нас. Как я ее люблю! Какими далекими и тусклыми кажутся годы того мертвого преступления, которое мой брат призвал бы к наказанию этой милой души! Да, и как далек тот ужасный час, когда я преклонил колени под рукой моего умирающего отца и поклялся - Ах, эта клятва! Эта клятва!


ЗАПИСЬ X.


То, чего я боялся, то, что я мог предвидеть, произошло. Феликс появился в Монтгомери. Сегодня я получил от него сообщение на этот счет; сообщение, в котором он приказывает мне встретиться с ним сегодня вечером, на могиле Эвелин, в колдовской час в двенадцать. Мне не нравится повестка. Я боюсь Феликса и начинаю думать, что он рассчитывает на сценические приемы, чтобы контролировать меня. Но для этого день прошел. Я покажу ему, что в этом месте и в этот час на меня можно повлиять не больше, чем в этом гостиничном номере, с вид ее маленькой перчатки - есть ли грех в таких кражах? - лежащей на столе перед нами. Эвелин! Она - священная память. Но мертвые не должны мешать живым. Ева никогда не будет принесена в жертву гривам Эвелин, не в том случае, если Джон Пойндекстер спокойно доживет до своего последнего часа; не в том случае, если Феликс - что ж; мне нужно сыграть мужчину; Феликс - грозный противник, с которым можно встретиться наедине в месте, полном таких злобных воспоминаний, в час, когда духи - если они там есть - бродят по окрестностям могилы.


ЗАПИСЬ XI.


Я бы не узнала Феликса, если бы встретила его на улице. Каким незнакомцем он казался тогда в слабом лунном свете, заливавшем это затененное место! Сам его голос казался изменившимся, и в его манерах я заметила нерешительность, которую я не предполагала, что он способен проявить ни при каких обстоятельствах. Его слова не были такими, как я ожидал. Вопросов, которых я боялась больше всего, он не задал. Упреков, которых я ожидал, он не произнес. Он лишь холодно сказал мне, что период моего ухаживания должен быть сокращен; что конец, к которому мы оба были готовы, должен быть поторопился и дал мне две недели, чтобы довести дело до кульминации. Затем он повернулся к могиле Эвелин и, наклонившись, попытался прочитать ее имя на замшелом камне. Он так долго этим занимался, что я наклонился рядом с ним и положил руку ему на плечо. Он дрожал, и его тело было таким же холодным, как камень, о который он ударился. Была ли это память о ней, которую прикрывал этот камень, которая вызвала эту эмоцию? Если так, то это было вполне естественно. Судя по всему, он никогда за всю свою жизнь никого не любил так, как эту несчастную сестру; и проникся уважением к горю, которое пережило на протяжении жизни многих людей я отшатывался, когда он хватал меня за руку и с судорожным напряжением, резко контрастирующим с его тоном, который был странно размеренным, кричал: "Не забывай о конце! Не забывайте Джона Пойндекстера! его грех, его безразличие к горю моего отца; накопленные годами страдания, которые сделали Амоса Кэдуоладера отшельником среди людей. Я видел девушку; она изменилась - женщины меняются в ее возрасте - и некоторые мужчины, я не говорю "вы", но некоторые мужчины могли бы счесть ее красивой. Но красота, если она у нее есть, не должна ослеплять ваши глаза, которые устремлены на другую цель. Не обращайте на это внимания; не обращайте внимания на нее - вы сделали это, не так ли? Бледные красавицы не могут тронуть того, кто сидел у ног самой ослепительной парижанки. Не спускайте глаз с Джона Пойндекстера, с его долга перед нами и страданий, которые мы ему обещали. То, что она милая, нежная, не такая, какой мы ее считали, только увеличивает шансы достучаться до его сердца. Чем достойнее она может быть, питая чувства, не свойственные этой жестокой душе, тем увереннее мы будем контролировать его натуру и тем тяжелее будет его падение ".


Старые чары были на мне. Я не мог ни ответить, ни заявить о себе. Отпустив мою руку, он встал и, повернувшись спиной к деревне - я заметил, что он не поворачивался к ней лицом с тех пор, как пришел на это место, - сказал: "Я возвращаюсь в Нью-Йорк завтра. Через две недели вы телеграфируете о своей готовности поселиться у меня. У меня есть дом, который вас удовлетворит; и скоро он будет полностью вашим ".


Тут он схватился за сердце; и, несмотря на темноту, я заметил странную судорогу на его лице, когда он вышел на лунный свет. Но он исчез прежде, чем мы смогли спуститься.


"Возможно, вы еще услышите обо мне", - заметил он несколько вяло, пожимая мою руку, и повернулся в свою сторону. Я не произнес ни слова за все интервью.


ПИСЬМО IX.


ЗАПИСЬ XII.


Дорогой Феликс:


Я ничего от вас не слышу. У вас все хорошо, или путешествие повлияло на ваше здоровье? У меня нет особого авансового отчета. Джон Пойндекстер, кажется, очень заинтересован в моих ухаживаниях. Иногда он дает мне очень хорошие советы. Как тебе это кажется, Феликс?


Афф., Томас.


Я никогда не пойму Феликса. Он не покинул город, но остается здесь, скрываясь, наблюдая за мной, без сомнения, чтобы увидеть, имеют ли признаки ослабления, которые он, несомненно, подозревает во мне, достаточно глубокое значение, чтобы сорвать его запланированную месть. Я знаю это, потому что не раз видел его на прошлой неделе, когда он считал себя совершенно невидимым. Я заметил его на территории мистера Пойндекстера, когда мы с Евой разговаривали у окна. Я даже видел его однажды в церкви, в темном углу, конечно, но там, где он мог следить за нами, сидя вместе в "Мистере Скамья Пойндекстера. В тот день он показался мне худым. Неизвестность, в которой он находится, изматывает его. Мой долг прервать это, заявив о моей неверности клятве и моей решимости жениться на девушке, которая заставила меня забыть об этом?


ПИСЬМО X.


ЗАПИСЬ XIII.


Дорогой Феликс:


Мисс Пойндекстер безоговорочно сказала мне, что я ей небезразличен. Теперь ты доволен мной?


Торопись, Томас.


Она любит меня. О, упоение жизнью! Ева Пойндекстер любит меня. Сегодня я вырвал это из ее уст. Обняв ее и положив ее голову мне на плечо, я побудил ее к признанию, и оно произошло. Теперь позвольте Феликсу делать то, что он хочет! Что для меня старый Джон Пойндекстер? Ее отец. В чем ненависть Амоса Кэдуоладера и смертельная несправедливость, которые так громко взывают к мести? Мертвые проблемы, давно похороненные печали, о которых Бог может помнить, но которые люди обязаны забыть. Жизнь, жизнь с ней! Это будущее, в которое я смотрю; это единственная месть, которую я осуществлю, единственная месть, которую может потребовать Эвелин, если она ангел, каким мы ее считаем. Я напишу Феликсу завтра.


ЗАПИСЬ XIV.


Я не написал "Феликс". У меня не хватило смелости.


ЗАПИСЬ XV.


Мне приснился сон. Мне показалось, что я видел встречу моего отца с белой тенью Эвелин в невообразимых закоулках того мира, в который ушли оба. Странные ужасы, еще более странная слава встретились, когда их пути пересеклись, и когда две фигуры поздоровались и разошлись, по следам одной из них проследовала полоса света, а по следам другой - мрачный след. Когда их пути разошлись, я услышала, как мой отец плачет:


"На твоей одежде нет ни пятнышка, Эвелин. Может ли быть так, что земные обиды здесь забыты? Что смертные помнят то, что забывают ангелы, и что наша месть запоздала для столь благословенного?"


Я не услышал ответа, потому что проснулся; но эхо этих слов весь день звенело у меня в ушах. "Не запоздала ли наша месть для столь благословенного?"


ЗАПИСЬ XVI.


Я собрался с духом. Феликс снова был здесь, и между наминаконец-то была высказана правда. Я настаивал на том, чтобы Ева назвала день нашей свадьбы, и мы все стояли - то есть Джон Пойндекстер, моя дорогая девочка, и я сам - в ярком свете ламп в гостиной, когда я услышал стон, слишком слабый, чтобы его могли уловить другие уши, за которым последовал свет, падающий из окна, выходящего в сад. Это был Феликс. Он наблюдал за нами, увидел мою любовь, услышал, как я говорила о браке, и, должно быть, сейчас находится на территории в открытом безумии или тайном удовлетворении, трудно сказать, что именно. Преисполненный решимости узнать, преисполненный решимости говорить, я поспешно извинился и поискал тропинки, которые он знал так же хорошо, как и я. Наконец я наткнулся на него. Он стоял возле старого циферблата, где не раз видел нас с Евой вместе. Он был очень бледен, как мне показалось, смертельно бледен в слабом свете звезд, заливавшем это открытое место; но он приветствовал меня, как обычно, очень спокойно и без удивления, почти, на самом деле, как будто знал, что я узнаю его присутствие и последую за ним.


"Вы хорошо играете свою роль, - сказал он, - слишком хорошо. Что я слышал о твоем замужестве?"


Время пришло. Я был полон решимости встретить это с мужеством мужчины. Но мне было трудно. Феликсу нелегко перечить, даже в мелочах, и это его жизнь, более того - его прошлое, настоящее и будущее существование.


Я не знаю, кто заговорил первым. Было некоторое заикание, несколько прерывистых слов; затем я услышал, как я говорю отчетливо и с определенным жестким акцентом, порожденным сдержанностью, которую я на себя наложил:


"Я люблю ее! Я хочу жениться на ней. Вы должны позволить это. Затем...


Я не мог продолжать. Я ощутил шок, который он испытал, почти так, как если бы это передалось мне при контакте. Что-то неземное, казалось, промелькнуло между нами, и я помню, как поднял руку, словно защищая лицо. И затем, то ли из-за того, что ветер отодвинул в сторону несколько ветвей, которые заслоняли от нас лунный свет, то ли потому, что мое зрение прояснилось из-за моих эмоций, я мельком увидела его лицо и осознала огромное страдание, которое сначала показалось разрывом моего собственного сердца, но в другой момент запечатлелось во мне как страдание его, Феликса.


Я стоял в ужасе.


Моя слабость лишила его единственной надежды в жизни, по крайней мере, я так думала; и то, что он выразил это молчанием, заставило мое сердце тосковать по нему впервые с тех пор, как я узнала в нем своего брата. Я попытался пробормотать какое-нибудь оправдание. Я была рада, когда снова наступила темнота, потому что вид его склоненной головы и застывших черт лица был для меня невыносим. Казалось, мне стало легче говорить; я мог распространяться о чистоте, о доброте, которые вопреки моему желанию украли у меня сердце. Мое сердце! Это слово показалось странным для нас двоих в отношении Пойндекстера, но оно было единственным, способным выразить чувство, которое я испытывал к этой молодой девушке. Наконец, доведенная до исступления его продолжительным молчанием, в котором было что-то странно трогательное, я закричала:


"Ты никогда не любил женщину, Феликс. Вы не представляете, что это за страсть, когда она охватывает человека, пресыщенного пустыми удовольствиями безответственной жизни. Вы не можете судить; следовательно, вы не можете оправдывать. Вы сделаны из железа ...


"Тише!" Это было первое слово, которое он произнес с тех пор, как я открыла ему свое сердце. "Ты не понимаешь, что говоришь, Томас. Как и все эгоисты, вы считаете себя одиноким в переживаниях и страданиях. Вы так подумаете, когда я скажу вам, что в моей жизни было время, когда я неделями не спал; когда земля, воздух, да и небеса не были полны ничего, кроме ее имени, ее лица, ее голоса? Когда бы я держал ее в своих объятиях, прошептал ей на ухо одно слово любви, почувствовал, как ее щека прижимается к моей с уверенностью, со страстью, в надеюсь, был бы для меня рай, который навсегда изгнал бы бесов из моей души? Томас, поверишь ли ты, что я не знаю всего, что ты испытываешь, когда я здесь заявляю тебе, что в моей жизни был час, когда, если бы я почувствовал, что ее можно заставить полюбить меня, я бы пожертвовал Эвелин, своей собственной душой, надеждой нашего отца, наказанием Джона Пойндекстера, и стал бы тем слабаком, которым ты являешься сегодня, и прославился бы этим, я, Феликс Кэдваладер, железный человек, кто, как известно, никогда не колебался? Но, Томас, я преодолел это чувство. Я подавил эту любовь, и я призываю вас сделать то же самое. Ты можешь жениться на ней, но ...


Что его остановило? Его собственное сердце или моя собственная импульсивность? Возможно, и то, и другое, потому что в тот момент я упал к его ногам и, схватив его руку, поцеловал ее, как мог бы поцеловать женщину. Казалось, он похолодел и одеревенел в этих объятиях, что свидетельствовало как о бреде, в котором я мучилась, так и об облегчении, которое я получила от его слов. Когда он убрал руку, я почувствовал, что вот-вот прозвучит мой приговор, и я не ошибся. Это прозвучало в таких словах:


"Томас, я уступил твоей настойчивости и даровал тебе удовлетворение, в котором при тех же обстоятельствах отказал бы себе. Но это не сделало меня менее суровым по отношению к вам; на самом деле, сталь, которой, по вашим словам, оковано мое сердце, кажется, сжимает его, как будто минутная слабость, которой я позволил себе, требовала мести. Томас, иди своей дорогой; сделай эту девушку своей женой - я бы предпочел, чтобы ты это сделал, поскольку она такая, какая она есть, - но после того, как она примет твое имя, после того, как она уверится в безопасности своего почетного положения и твоего любимая, тогда ты должна помнить наш договор и свою клятву - она должна быть возвращена на попечение Джона Пойндекстера, коротко, отрывисто, без объяснений или оправданий; и если это будет стоить тебе жизни, ты должна твердо придерживаться этой позиции, используя только одно оружие в борьбе, которая может начаться между тобой и ее отцом, и это твое имя Кэдваладер. Вам не понадобится никакой другой. Томас, ты клянешься в этом? Или я должен направить свою собственную силу против Евы Пойндекстер и, рассказав ей о твоих мотивах ухаживания за ней, заставить ее возненавидеть тебя навсегда?"


"Я готов поклясться", - закричал я, подавленный альтернативой, которой он мне угрожал. "Доставьте мне удовольствие называть ее моей, и я буду следовать вашим пожеланиям во всем, что касается нас впоследствии".


"Ты сделаешь это?" В этом восклицании прозвучал зловещий тон, который поверг в шок мое минутное самодовольство. Но мы так устроены, что ожидаемое зло влияет на нас меньше, чем непосредственное; и, помня, что еще должны пройти недели, в течение которых он, или Джон Пойндекстер, или даже я сам можем умереть, я ничего не сказал, и он ледяным тоном продолжил:


"Я даю тебе два месяца, одному и беспрепятственно. Затем ты должен привести свою невесту в мой дом, чтобы услышать мое окончательное решение. Отклоняться от этого курса не следует. Я буду ждать тебя, Томас; тебя и ее. Вы можете сказать, что собираетесь познакомить ее со своим братом."


"Я буду там", - пробормотала я, чувствуя себя еще более подавленной, чем когда давала клятву у смертного одра своего отца. "Я буду там".


Ответа не последовало. Пока я повторяла эти четыре слова, Феликс исчез.


ПИСЬМО XI.


ЗАПИСЬ XVII.


Дорогой Феликс:


Подготовьте свежий черновик. Мне нужны сигары, одежда и - обручальное кольцо. Но нет, позвольте мне на этом остановиться. Мы поженимся без него, если ты не вынудишь нас к этому. Цвет Евы - голубой.


Совершенно верно, Томас.


Сегодня я снова написал Феликсу. Он дома, должно быть, потому что я не видел и не чувствовал его присутствия с той роковой ночи. Что я написал? Я не помню. Кажется, я живу во сне. Во мне все запутано, кроме лица Евы, улыбки Евы. Они блаженно ясны. Иногда я бы хотел, чтобы это было не так. Если бы они запутались в этих тенях, у меня была бы большая надежда сдержать слово, данное Феликсу. Теперь я никогда не оставлю его у себя. Ева, которая когда-то была моей женой, разлука между нами станет невозможной. Джон Пойндекстер болен.


ПИСЬМО XII.


ЗАПИСЬ XVIII.


Дорогой Феликс:


Поздравляю: визиты от моих соседей; все, чего мы могли бы пожелать, или все, что ненавидит настоящий любовник. Кольцо, которое вы прислали, сидит так, словно создано для нее. Меня призывают во всех направлениях тысячи обязанностей. Я на выставке, и любопытство каждого должно быть удовлетворено.


Торопись, Томас.


Свадьба откладывается. Джон Пойндекстер очень болен. Молю Бога, чтобы Феликс ничего об этом не услышал. Он придет сюда; он встретится лицом к лицу со своим врагом на одре болезни. Он донес бы на него, и Ева была бы потеряна для меня.


ПИСЬМО XIII.


ЗАПИСЬ XIX.


Дорогой Феликс:


Ева недовольна приготовлениями к нашей свадьбе. Джону Пойндекстеру нравится шоу, ей - нет. Кто из них одержит победу?


С уважением, Томас.


Мистеру Пойндекстеру лучше, но наши планы придется изменить. Теперь мы думаем, что тихо поженимся, возможно, в Нью-Йорке.


ПИСЬМО XIV.


ЗАПИСЬ XX.


Дорогой Феликс:


Компромисс был достигнут. Свадьба будет тихой, но отмечаться не здесь. Поскольку вы не можете пожелать присутствовать на нем, я не буду упоминать место или час моей свадьбы, скажу только, что 27 сентября в 4 часа дня вы можете ожидать меня и мою жену в вашем доме.


Афф., Томас.


Мы решили пожениться в Нью-Йорке. Мистеру Пойндекстеру нужны перемены, а мы с Евой в восторге от перспективы частной свадьбы. Тогда мы будем рядом с Феликсом, но не для того, чтобы подчиняться его воле. О, нет!


ВСТУПЛЕНИЕ XXI.


Женат! Она моя. А теперь хочу показать Феликсу свою решимость держаться за свое счастье. Как я люблю ее и как мне жаль его! Злодеяния Джона Пойндекстера забыты, Эвелин - всего лишь угасающее воспоминание. Кажется, что во всем мире есть только три человека - Ева, Феликс и я. Чем это закончится? Завтра мы встречаемся у него дома.


ГЛАВА IV ФЕЛИКС


Тем временем в глубине натуры происходила другая тайная борьба, из которой исключалось всякое сочувствие как из-за темперамента заинтересованного лица, так и из-за окружающих его обстоятельств.


Я могу только намекнуть на это. Некоторые трагедии лежат за пределами человеческого понимания, и эту мы можем собрать лишь по случайным обрывкам разорванных писем, никому не адресованных и выдающих их авторство только рукой автора. Они были найдены спустя много времени после того, как тайна смерти Феликса Кэдваладера была полностью раскрыта, спрятанные под полом комнаты Бартоу. Где и как он раздобыл их, кто может сказать?


"Безумие!


"Я снова увидел Еву Пойндекстер, и с тех пор рай и ад боролись за меня. Ева! Ева! девушка, о которой я думал только как о нашей добыче. Девушка, которую я отдал своему брату. Она слишком хороша для него: она слишком хороша для любого мужчины, если только это не тот, кто никогда раньше не трепетал от женского голоса или не видел лица, способного взволновать его страсти или пробудить привязанность. Это любовь, которую я чувствую? Могу ли я, Феликс, у которого была только одна мысль, знавший только один энтузиазм, сохранить в этой железной груди место, каким бы секретным, каким бы маленьким оно ни было, до которого могла бы дотянуться любая женщина, меньше всего его дочь? Никогда! Я жертва безумия или задница дьяволов. И все же только обитатели более небесной сферы светлеют вокруг меня, когда я думаю об этих полуприкрытых глазах, этих изящно приоткрытых губах, столь лишенных лукавства, об этой невинной осанке и божественной нежности, смешанной с силой, которыми она вызывает восхищение и пробуждает любовь. Я должен лететь. Я не должен больше ее видеть. Цель Томаса непоколебима. Он никогда не должен видеть, что шахта раскачивается, как идол, пораженный ударом молнии.


"Если бы Томас не вырос в Париже, он тоже - Но я единственный слабак. Проклятия на моей--


"Разве я говорил, что буду летать? Я не могу, пока нет. Еще один взгляд на ее лицо, хотя бы для того, чтобы убедиться, что у меня есть причина для этого безумия. Возможно, вчера я был поражен, обнаружив небесную красоту там, где ожидал столкнуться с бледным безумием. Если мои эмоции вызваны моей собственной слабостью, а не ее превосходством, мне лучше признать свою глупость, прежде чем это приведет к моей гибели.


Я останусь и--


Томас не будет, не должен--


дочь Декстера--


ненависть, ненависть к Тому--


"Моя самооценка восстановлена. Я снова увидела ее - его - они были вместе - в его глазах была настоящая любовь - как я могла ожидать, что он не полюбит ее - и я смогла скрыть свою боль и возложить на него его обязанности. Она любит его - или он так думает - и работа продолжается. Но я не останусь, чтобы наблюдать за его завершением. Нет, нет.


"Сегодня вечером я рассказал ему свою историю под видом прошлого опыта. О, дьяволы, должно быть, смеются над нами, мужчинами! У них есть на то причины. Иногда я задаюсь вопросом, не присоединяется ли мой отец в ясности своего нового видения к их веселью.


"Домой со своей несчастной тайной! Дом, где ничто не отвлекает меня от гложущих печалей и почти невыносимых мыслей. Я хожу по этажам. Я громко выкрикиваю ее имя. Я плачу от этого даже под портретом Эвелин. Бывают моменты, когда меня так и подмывает написать Томасу - запретить ему--


"Ева! Ева! Ева! Каждая клеточка моего несчастного тела произносит одно слово. Но никто никогда не узнает. Томас никогда не узнает, как мысли о ней наполняют мои дни и ночи, превращая мою жизнь в мучение, а будущее--


"Я жду его писем (они скудные и холодные), как обреченный преступник ждет своего палача. Она действительно любит его? Или эта утонченная, одухотворенная натура потребует более сильного партнера, более концентрированного темперамента, а-а--


"Мне показалось, что в один из моих мрачных часов я увидел, как мой отец восстает из могилы, чтобы проклясть меня. О! он мог бы проклинать, если--


"Что я говорил о том, что никто не знает? Бартоу знает. В своей немоте, своей глухоте он раскрыл мою тайну и показывает, что он сделал это своими пристальными взглядами, своим недовольством и ревностью, от которых я мог бы громко кричать от смеха, если бы у меня не было большего искушения громко завизжать от муки. Тупой слуга, которого я почти забыл где подобрал, завидующий моей слабости к дочери Джона Пойндекстера! Он никогда не ревновал меня к Эвелин. И все же до того дня, когда я бросил вызов судьбе, разыскивая во второй раз женщину, чье очарование я презирал, ее имя часто звучало в этих комнатах, и мой взгляд останавливался только на одном месте, и именно там висел ее портрет в той печальной красоте, которая стала моим укором.


"Меня ждал большой сюрприз. Скворец, которого научили шептать имя Эвелин, сегодня пронзительно закричал: "Ева! Ева!" Моим первым побуждением было свернуть ей шею, следующим - вытащить ее из клетки и спрятать у себя на груди. Но я не сделал ни того, ни другого. Я все еще мужчина.


"Бартоу свернет шею этой птице, если я этого не сделаю. Этим утром я поймал его с рукой на решетке и убийственным блеском в глазах, который мне было нетрудно понять. И все же он не слышит слова, которое бормочет несчастная старлинг. Он знает только, что это слово, имя, и он полон решимости подавить его. Должен ли я повесить клетку вне досягаемости этого старикашки? Его глухота, его неспособность общаться с другими, точность, с которой он выполняет мои команды, переданные ему моими цветными слайдами, его внимание к каждому моему желанию, вытекающее из его почти животной любви ко мне, необходимы мне сейчас, в то время как птица -Ах! вот опять: "Ева! Ева!'


"Что я чувствую - ненависть или любовь, отвращение или страсть? Любовь стремилась бы спасти, но у меня и в мыслях нет спасать ее, поскольку она призналась в своей любви к Томасу, и поскольку он - О, теперь я планирую месть не ради Эвелин, а ради себя самого! Эти ночи и дни пыток - откровение, которое я получил о своей собственной природе - согласие, которое я был вынужден дать на брак, который означает блаженство для них и невыносимые страдания для меня - все это требует мести, и им не избежать, этим двоим. Я глубоко продумал свои планы. Я предусмотрел все непредвиденные обстоятельства. На это ушло время, мысли, деньги. Но результат хорош. Если они переступят порог моего кругового кабинета, они должны согласиться с моей волей или погибнуть здесь, и я вместе с ними. О, они никогда не будут жить и быть счастливыми! Томасу не нужно так думать. Джону Пойндекстеру не нужно так думать! Возможно, я забыл клятву, данную на скрещенных руках моего отца, но я никогда не забуду неизмеримые страдания этих последних месяцев или унижение, которое они мне принесли. Моя собственная слабость должна быть отомщена - моя неслыханная, моя невыносимая слабость. Помнишь Эвелин? Помните Феликса! Ах, опять! Ева! Ева! Ева!"


ГЛАВА V ПОЧЕМУ ЖЕЛЕЗНЫЙ ЗАТВОР ОСТАВАЛСЯ НЕПОДВИЖНЫМ


Остальное должно быть рассказано собственными словами Томаса, поскольку это составляет главную часть признания, которое он сделал перед детективами:


Согласно моему обещанию, я отвез свою молодую жену в дом Феликса в назначенный день и час. Мы пошли пешком, поскольку это было недалеко от отеля, где мы тогда остановились, и были встречены у дверей старым слугой, который, как меня предупредили, не мог ни говорить, ни слышать. При виде его и тусклого, старомодного зала, простирающегося перед нами в аристократическом полумраке, Ева побледнела и бросила на меня вопросительный взгляд. Но я успокоил ее улыбкой, которая, безусловно, противоречила моему собственному тайному страху перед предстоящим нам интервью, и взял ее под руку, последовал за стариком по коридору, мимо открытой двери в гостиную (где, я, конечно, подумал, что нам следует задержаться), в комнату, чей простой вид заставил меня нахмуриться, пока Бартоу, как я с тех пор слышал, как его называли, не откинул портьеру в одном конце и не ввел нас в кабинет моего брата, который в тот момент выглядел как сказочная страна, или был бы похож, если бы Феликс, который был его единственным обитателем, немедленно не привлек к себе наше внимание замечательной силой своего личность, никогда не производившая такого впечатления, как в тот момент.


Ева, которой я мало рассказывал об этом брате, определенно ничего такого, что заставило бы ее ожидать увидеть такого красивого мужчину или человека с таким душевным равновесием и импозантным характером, выглядела испуганной и слегка благоговейно пораженной. Но она довольно смело приблизилась к нему и, когда я представил ее, улыбнулась с такой манящей грацией, что я втайне ожидал увидеть его более или менее обезоруженным этим.


И, возможно, так оно и было, потому что его и без того бледные черты лица стали восковыми в желтом свете, отбрасываемом странным фонарем над нашими головами, а рука, которую он поднял в механическом приветствии, тяжело опустилась, и он едва смог, заикаясь, произнести несколько слов приветствия. Все это казалось бы совершенно несоответствующим случаю, если бы его глаза, устремленные на ее лицо, не выдавали того факта, что он не был лишен чувств, хотя она мало осознавала природу этого чувства или то, как сама ее жизнь (ибо счастье - это жизнь) колебалась на волоске от этой неукротимой воли.


Я, который знал - или думал, что знал, - бросил на него умоляющий взгляд и, сказав, что мне нужно кое-что объяснить, спросил, не может ли миссис Адамс отдохнуть здесь, пока мы перекинемся парой слов.


Он ответил мне странным взглядом. Почувствовал ли он возмущение в моем тоне и понял ли тогда, а также впоследствии, какова была природа моей уступчивости? Я никогда не узнаю. Я знаю только, что он перестал возиться с каким-то маленьким предметом на столе перед ним и, поклонившись с саркастической грацией, которая заставила меня впервые за все время общения с ним почувствовать себя ниже его даже по размеру, направился к маленькой двери, которую я до этого момента не замечал.


"Вашей жене здесь будет удобнее", - заметил он с медленными паузами в речи, которые свидетельствовали о большом, но сдерживаемом волнении. И он открыл дверь в помещение, имевшее вид небольшой, но элегантной спальни. "То, что мы должны сказать, не может занять много времени. Миссис Адамс не сочтет ожидание утомительным."


"Нет", - она улыбнулась естественным смехом, рожденным, как я смею надеяться, ее совершенным счастьем. И все же она не могла не посчитать происходящее странным, а мое поведение, как и его, едва ли было тем, чего можно ожидать от жениха, представляющего свою невесту своему единственному родственнику.


"Я буду звать тебя -" - начала я, но вид ее лица с ямочками над огромной гроздью роз, которую она несла, заставил меня забыть закончить предложение, и дверь закрылась, и я оказалась лицом к лицу с Феликсом.


Он дышал легче, и его манеры казались более естественными теперь, когда мы были одни, однако он ничего не сказал, но окинул комнату странным, если не вопросительным, взглядом (самая странная из квартир, как вы все хорошо знаете) и, казалось, удовлетворившись увиденным, почему я не мог сказать, повел его к большому столу, который с самого начала, казалось, оказывал на него какое-то сверхъестественное притяжение, сказав:


"Отойди подальше. Мне нужен воздух, место, где можно дышать в этой тесной комнате, и вам тоже. Кроме того, почему она должна слышать то, что мы хотим сказать? Достаточно скоро она узнает худшее. Она кажется женщиной с мягким сердцем ".


"Ангел!" Я начал, но он остановил меня властным жестом.


"Мы не будем обсуждать вашу wi-миссис Адамс, - запротестовал он. "Где Джон Пойндекстер?"


"В отеле", - ответил я. "Или, возможно, он вернулся домой. Я больше не принимаю во внимание его существование. Феликс, я никогда не оставлю свою жену. Я скорее нарушил данную мной клятву, чем осознал ценность женщины, счастье которой поклялся разрушить. Это то, что я пришел вам сказать. Облегчи мне задачу, Феликс. Вы человек, который любил и страдал. Давайте похороним прошлое; давайте ...


Надеялся ли я, что смогу сдвинуть его с места? Возможно, какое-то подобное детское представление повлияло на меня до этого момента. Но когда эти слова слетели с моих губ, нет, еще до того, как я, запинаясь, произнес их, я понял по застывшему выражению его черт, которые были словно отлиты из бронзы, что я могу колебаться, но что он был тверд, как всегда, тверже, как мне показалось, и его было не так легко уговорить.


Но что из этого? В худшем случае, чего мне было бояться? Борьба, которая может привести Еву к горьким неприятностям, а меня - к потере состояния, которое я привык считать почти своим собственным. Но это были мелкие соображения. Рано или поздно Ева должна узнать мое настоящее имя и историю вины ее отца. Почему не сейчас? И если мы должны начинать жизнь бедно, то это все же была жизнь, хотя и разлука с ней--


Тем временем Феликс заговорил, причем на языке, который я меньше всего была готова услышать.


"Я предвидел это. С того момента, как ты умолял меня о привилегии жениться на ней, я с нетерпением ждал такого исхода и предусмотрел все возможное. Слабости со стороны ее жениха следовало ожидать; поэтому я собрался с духом, чтобы справиться с чрезвычайной ситуацией; ибо ваша клятва должна быть сдержана!"


Подавленный тоном, которым были произнесены эти слова, тоном, свидетельствовавшим о силе, против которой любая обычная борьба закончилась бы неудачей, я обвел глазами комнату, имитируя то, что, как я видел, он делал несколькими минутами ранее. В пределах видимости не было ничего, что могло бы вызвать недоверие, и все же чувство недоверия (первое, что я действительно почувствовал) возникло при взгляде, который он бросил на похожий на мечеть интерьер комнаты, которую он называл своим кабинетом. Была ли это спокойная уверенность, которую он демонстрировал, или странность нахождения среди восточного великолепия и под воздействием ночных эффектов в разгар дня, под звуки лязгающих уличных машин и всей сопутствующей суеты повседневного движения? Трудно сказать; но с этого момента я почувствовал смутный страх, не за себя, а за нее, чей голос мы могли отчетливо слышать, напевая веселую мелодию в соседней квартире. Но я был полон решимости подавить все признаки беспокойства. Я даже улыбнулся, хотя чувствовал на себе взгляд изображенной на фотографии Эвелин; Эвелин, чей портрет я не упускал из виду с момента входа в комнату, хотя я не смотрел на него прямо и теперь стоял к нему спиной. Феликс, который столкнулся с этим лицом к лицу, но не поднял на это глаз, подождал мгновение моего ответа и, обнаружив, что мои слова запнулись, сказал снова:


"Эта клятва должна быть сдержана!"


На этот раз я нашел слова для ответа. "Невозможно!" Я взорвался, развеяв сомнения, страх, нерешительность, все, от чего я до сих пор трепетал, по ветру. "Это было в моей натуре - принять это, на меня повлияла семейная привязанность, ужас приближающейся смерти нашего отца и тысячи сверхъестественных факторов, тщательно взвешенных и подготовленных к этому концу. Но не в моем характере хранить его после четырех месяцев естественной жизни в обществе человека, на тридцать лет отстраненного от своей вины, и его бесхитростной и совершенно невинной дочери. И ты не можешь подтолкнуть меня к этому, Феликс. Ни один мужчина не может заставить другого бросить собственную жену из-за злой клятвы, данной задолго до того, как он узнал ее. Если ты думаешь, что твои деньги ...


"Деньги?" он плакал с презрением, которое отдавало должное моей бескорыстности так же, как и его собственной. "Я забыл, что он у меня есть. Нет, Томас, я никогда не стал бы ставить деньги против счастья жить с такой женщиной, какой кажется твоя жена. Но ее жизнь я мог бы. Приведите в исполнение свою угрозу; забудьте выплатить Джону Пойндекстеру наш долг, и дело приобретет серьезность, к которой вы, несомненно, плохо подготовлены. Смерть дочери во время медового месяца станет для него почти таким же большим горем, как и обесчещенная. И либо мертвый, либо обесчещенный, он должен найти ее, когда придет сюда в поисках ребенка, которого долго не может забыть. Что это будет? Говорите!"


Мне приснилось? Был ли это Феликс? Был ли это я? И это в моих ушах лились эти слова?


Одним прыжком я добрался до него, где он стоял вплотную к столу, и скорее застонал, чем прокричал слова:


"Ты бы не убил ее! Вы не замышляете кровавое преступление - здесь - на ней - невинной -хорошей ...


"Нет, - сказал он, - это сделаешь ты. Ты, кто не захочет видеть, как она томится-страдает- сходит с ума - Томас, я не то буйное существо, за которое ты меня принимаешь. Я всего лишь хранитель клятв. Нет, я нечто большее. У меня есть таланты, мастерство. Дом, в котором вы оказались, является доказательством этого. Эта комната - смотрите, в ней нет выхода, кроме этих окон, едва заметных для вас, если вообще заметных, над нашими головами, и это отверстие, закрытое сейчас простой занавеской, но которое в одно мгновение, не сходя с этого места, я могу так герметично закрыть, что ни один человек, кроме вооруженного ломом и киркой, не смог бы войти сюда, даже если бы человек мог знать о нашем заточении в доме, который скоро будет закрыт сверху донизу моим уходящим слугой. "


"Да защитит нас Бог!" сорвалось с моих губ, когда, оцепенев от ужаса, я перевела взгляд с его решительного лица сначала на окна высоко над моей головой, а затем на открывающуюся дверь, которая, хотя и находилась всего в нескольких шагах от того места, где я стояла, была как можно дальше от комнаты, в которую была вынуждена войти моя дорогая.


Феликс, наблюдая за мной, произносил свои объяснения так спокойно, как будто дело было повседневным. "Вы ищете окна", - заметил он. "Они скрываются за лицами гоблинов, которые вы видите на гобеленах под потолком. Что касается двери, если бы вы посмотрели налево, когда входили, вы бы заметили край огромной стальной пластины, висящей заподлицо с наличником. Эту пластину можно сделать так, чтобы она мгновенно скользнула через это отверстие, просто прикоснувшись рукой к этой кнопке. После этого никакие энергосберегающие устройства, о которых я упоминал, не смогут вернуть его обратно, даже мои собственные. В моем распоряжении есть силы, чтобы отправить его вперед, но нет сил, чтобы вернуть его на место. Вы сомневаетесь в моем мастерстве механика или совершенстве электрического устройства, которое я разместил здесь по своей воле? Тебе не нужно, Томас; и тебе не нужно сомневаться в воле, которой стоит лишь на мгновение напрячься, чтобы - Мне нажать на кнопку, брат?"


"Нет, нет!" Я кричал в исступлении, вызванном скорее моим знанием характера этого человека, чем какой-либо особой угрозой, очевидной в его голосе или жесте. "Дайте мне подумать; дайте мне более полно знать, каковы ваши требования - что она должна вынести, если я соглашусь - и что я".


Он убрал руку, ту гладкую белую руку, на которую я не раз любовался с восхищением. Затем он улыбнулся.


"Я знал, что ты не будешь глупой", - сказал он. "В жизни есть свои прелести даже для таких отшельников, как я; а для такого красавца, как ты..."


"Тише!" Я вмешался, взбешенный тем, что позволил ему разозлиться на всю катушку. "Я покупаю не свою жизнь, а ее, возможно, и вашу; похоже, вы планировали погибнуть вместе с нами. Разве это не так?"


"Конечно", - последовал его холодный ответ. "Я убийца? Ты ожидал бы, что я буду жить, зная, что ты погибаешь?"


Я уставился на него в ужасе. Такая решимость, такое самопожертвование ради идеи были за пределами моего понимания.


"Почему-что?" Я запнулся. "Зачем убивать нас, зачем убивать себя..."


Ответ ошеломил меня.


"Вспомни Эвелин!" - раздался пронзительный голос, и я остановился, онемев от суеверного ужаса, который, как я никогда не верил, способен испытывать. Ибо говорил не Феликс, и это не было выражением моей собственной разбуженной совести. Приглушенный, странный и пугающий звук доносился сверху, из пустоты этого высокого свода, освещенного золотым сиянием, которое отныне может иметь для меня только одно значение - смерть.


"Что это?" Я спросил. "Еще одно из ваших механических изобретений?"


Он улыбнулся; я бы предпочла, чтобы он нахмурился.


"Не совсем. Любимая птица, скворец. Увы! он лишь повторяет то, что слышал, эхом отдаваясь в уединении этих комнат. Я думал, что задушил его достаточно, чтобы обеспечить его молчание во время этого интервью. Но он своевольная птица и, кажется, склонен пренебрегать обертками, которыми я его обвязал; этот факт предупреждает меня о необходимости поторопиться с нашими объяснениями. Томас, вот что мне нужно: Джон Пойндекстер - ты не знаешь, где он в этот час, но я знаю - получил телеграмму, но сейчас, которая, если он вообще мужчина, приведет его в этот дом примерно через полчаса с настоящего момента. Оно было отправлено на ваше имя, и в нем вы сообщили ему, что возникли вопросы, которые требуют его немедленного внимания; что вы направляетесь к своему брату (давая ему этот адрес), где, если вы найдете вход, вы будете ждать его присутствия в комнате, называемой кабинетом; но это - и здесь вы увидите, как его приход не поможет нам, если эта стальная пластина однажды начнет действовать - если произойдет возможное и вашего брата не будет дома, тогда он должен был ждать его в комнате, называемой кабинетом. сообщение от тебя в "Плазе". Внешний вид дома сообщил бы ему, найдет ли он вас с Евой внутри; по крайней мере, я отправил ему телеграмму от вашего имени.


"Томас, если Бартоу выполнит мои инструкции - а я никогда не видел, чтобы он меня подводил, - он спустится по этой лестнице и выйдет из этого дома всего за пять минут. Поскольку он отправляется в давно обещанное путешествие и ожидает, что я выйду из дома сразу после него, он задернул все шторы и запер все замки. Следовательно, после его ухода дом превратится в могилу, в которую всего через две недели с сегодняшнего дня Джона Пойндекстера призовут снова, и словами, которые приведут к сносу, который раскроет - что? Давайте не будем предвосхищать будущее, наше ужасное будущее, расспросами. Но, Томас, должен ли Бартоу уйти? Не должен ли я знаками, которые он понимает легче, чем другие люди понимают речь, указать ему, когда он спускается на улицу, что я хочу, чтобы он подождал и открыл дверь человеку, которого мы обещали сокрушить в час его удовлетворения и гордости? Вам нужно всего лишь написать строчку - смотрите! Я скопировал слова, которые вы должны использовать, чтобы ваше самообладание не подверглось слишком серьезному испытанию. Эти слова, оставленные на этом столе для его ознакомления - "ты должен уйти, а Ева остаться", - расскажут ему все, что ему нужно знать от тебя. Остальное может слететь с моих губ после того, как он прочтет подпись, что само по себе поставит его в тупик и подготовит почву для того, что я должен добавить. Вы можете что-нибудь сказать против этого плана? Я имею в виду, что-нибудь сверх того, на чем вы до сих пор настаивали? Что-нибудь, что я рассмотрю или что помешает моему пальцу нажать кнопку, на которой он находится?"


Я взял газету. Он лежал на столе, где, очевидно, был надписан одновременно с нашим входом в дом или непосредственно перед ним, и я медленно прочитал несколько строк, которые увидел написанными на нем. Вы их знаете, но они приобретут новое значение благодаря вашему нынешнему пониманию их цели и замысла:


Я возвращаю вам вашу дочь. Ни она, ни ты меня больше никогда не увидишь. Помните Эвелин!


Сын Амоса.


"Вы хотите, чтобы я подписал эти слова, написал их своим почерком и таким образом сделал их своими? Мои!" Я повторил.


"Да, и оставить их здесь, на этом столе, чтобы он увидел, когда войдет. Он может не поверить ни одному моему заявлению о ваших намерениях."


Я был полон ужаса. Любовь, жизнь, человеческие надежды, дружба со всем миром - все возможности существования единым концентрированным потоком мыслей и чувств пронеслись через мое возмущенное сознание, и я знал, что никогда не смог бы поставить свое имя под такое богохульство по отношению ко всему, что было свято для человеческой души. Швырнув газету ему в лицо, я заплакала:


"Вы зашли слишком далеко! Лучше ее смерть, лучше моя, лучше уничтожение всех нас, чем такое бесчестие по отношению к самому чистому, что когда-либо создавали небеса. Я отказываюсь, Феликс, я отказываюсь. И пусть Бог помилует всех нас!"


Момент был ужасный. Я увидел, как изменилось его лицо, как задрожал его палец там, где он завис над роковой кнопкой; увидел - хотя пока только в воображении - стальной край смертоносной пластины, выступающей из-за перемычки, и был готов отважиться на все в неожиданной схватке с этим человеком, когда звук с другой стороны привлек мое ухо, и, оглядываясь в ужасе от единственного вторжения, которого мы могли опасаться, я увидел Еву, выходящую из комнаты, в которую мы ее поместили.


В этот момент кроваво-красное свечение заменило болезненно-желтое, которое до сих пор заполняло каждый уголок этой странной квартиры. Но я едва ли заметил перемену, разве что она повлияла на ее бледность и придала щекам румянец, которого не хватало розам на ее поясе.


Бесстрашная и милая, как в тот час, когда она впервые сказала мне, что любит меня, она подошла и встала перед нами.


"Что это?" - закричала она. "Я слышал слова, которые звучат скорее как изречения из какого-то ужасного сна, чем разговор мужчин и братьев. Что это значит, Томас? Что это значит, мистер ...


"Кадваладер", - объявил Феликс, отводя глаза от ее лица, но ни на йоту не меняя ни черт лица, ни позы.


"Кэдваладер?" Это имя не было для нее тем, чем оно было для ее отца. "Кэдуоладер? Я слышал это имя в доме моего отца; это было имя Эвелин, той Эвелин, которая ...


"Которую ты видишь нарисованной у себя над головой", закончил Феликс, "моя сестра, сестра Томаса - девушка, которую твой отец ... Но я пощажу тебя, дитя, хотя ты от человека, который ничего не жалел. От вашего мужа вы можете узнать, почему Кадваладер никогда не сможет обрести свое счастье с Пойндекстером. Почему через тридцать или более лет после смерти той молодой девушки вам, которые тогда еще не родились, в этот час предоставляется выбор между смертью и бесчестьем. Я даю вам всего пять минут, чтобы послушать. После этого вы сообщите мне о вашем совместном решении. Только вы должны говорить с того места, где стоите. Шаг, сделанный любым из вас вправо или влево, и Томас знает, что последует ".


Пять минут, чтобы найти такое оправдание и принять такое решение! Я почувствовал, как у меня закружилась голова, мой язык отказывался повиноваться, и я стоял онемевший и беспомощный перед ней, пока вид ее дорогих глаз, поднятых в безмолвном доверии к моим, не затопил меня чувством триумфа среди всех ужасов момента, и я разразился потоком слов, оправданий, объяснений, всего, что приходит к человеку в более чем смертельном кризисе.


Она слушала, улавливая смысл скорее по моему взгляду, чем по словам. Затем, когда минуты бежали и мой брат предупреждающе поднял руку, она повернулась к нему и сказала:


"Вы серьезно? Мы должны с позором расстаться или погибнуть в этой тюрьме вместе с тобой?"


Его ответ был простым повторением, механическим, но твердым:


"Вы это сказали. У вас осталась всего одна минута, мадам."


Она съежилась, и все ее силы, казалось, покинули ее, затем последовала реакция, и пылающий ангел встал там, где всего мгновение назад самая хрупкая из женщин слабо дрогнула; и бросил на меня взгляд, чтобы увидеть, хватит ли у меня смелости или желания поднять руку на собственную плоть и кровь (увы для нас обоих! Я ее не понимал) схватила старый турецкий кинжал, лежавший наготове у нее в руке, и вонзила его одним боковым ударом в его бок, крича:


"Мы не можем расстаться, мы не можем умереть, мы слишком молоды, слишком счастливы!"


Это было внезапно; рождение цели в ней было таким неожиданным и таким быстрым, что Феликс, готовый ко всем непредвиденным обстоятельствам, к малейшему движению или намеку на побег, дрогнул и нажал не на роковую кнопку, а на свое сердце.


Один импульсивный поступок со стороны женщины разрушил все тщательно продуманные планы тончайшего духа, который когда-либо пытался исполнить свою волю перед лицом Бога и человека.


Но тогда я об этом не думал; я даже не задумывался о том, насколько мал наш побег или о цене, которую дорогому моему сердцу человеку, возможно, придется заплатить за этот высший акт самообороны. Мой разум, мое сердце, мой интерес были с Феликсом, в котором близость смерти пробудила все, что было самого сильного и властного в его сильном и повелевающем духе.


Хотя он был поражен в самое сердце, он не пал. Казалось, что воля, которая поддерживала его в течение тридцати лет душевных пыток, все еще удерживала его на ногах, чтобы он мог бросить на нее, Еву, один взгляд, подобного которому я никогда не видел на лице смертного, и который никогда не покинет мое сердце или ее, пока мы не умрем. Затем, когда он увидел, как она, содрогаясь, опустилась на землю, а хрупкая женщина вновь появилась в своей бледной и съежившейся фигуре, он перевел взгляд на меня, и я увидел, - Боже милостивый!- из этих каменных шаров вытекает слеза и медленно скатывается по его щеке, быстро становясь впалой под ударом смерти.


"Ева! Ева! Я люблю Еву!" - пронзительно произнес голос, который однажды напугал меня из пустого склепа наверху.


Феликс услышал, и слабая улыбка, вызванная угасающим приливом крови по венам, тронула его губы и принесла откровение в мою душу. Он тоже любил Еву!


Когда он увидел, что я знал, воля, которая держала его на ногах, уступила, и он опустился на пол, бормоча:


"Заберите ее! Я прощаю. Спасите! Спасите! Она не знала, что я любил ее ".


Ева, ошеломленная, уставившаяся остановившимися глазами на свою работу, не сдвинулась с места, сидя на корточках. Но когда она увидела, как эта говорящая голова откинулась назад, а изящные конечности погрузились в покой смерти, ее охватил шок, который, как я думал, никогда не оставит ее рассудок невредимым.


"Я убила его!" - пробормотала она. "Я убила его!" - и, дико озираясь по сторонам, ее взгляд упал на крест, который висел позади нас на стене. Казалось, это напомнило ей, что Феликс был католиком. "Принесите это!" - выдохнула она. "Пусть он почувствует это на своей груди. Это может принести ему мир-надежду ".


Когда я бросился выполнять ее просьбу, она грудой упала на пол.


"Спасите!" снова сорвалось с губ, которые, как мы думали, были навеки закрыты смертью. И, осознав при этих словах как ее опасность, так и необходимость того, чтобы она больше не открывала глаза на эту сцену, я вложил крест в его руки и, подхватив ее с пола, выбежал с ней из дома. Но как только я увидел оживленную улицу и людской поток, проходящий перед нами, я проснулся и мгновенно осознал нашу опасность. Опустив жену на землю, я силой собственной энергии вернул жизнь в ее конечности, а затем потащил ее вниз по ступенькам, смешался с толпой, подбадривая ее, дыша за нее, живя в ней, пока не усадил ее в экипаж, и мы не уехали.


За молчание, которое мы хранили с того времени и по сей день, вы не должны винить миссис Адамс. Когда она пришла в себя - чего не было в течение нескольких дней, - она проявила величайшее желание заявить о своем поступке и взять на себя ответственность за него. Но я бы этого не допустил. Я слишком сильно любила ее, чтобы допустить, чтобы ее имя муссировалось в газетах; и когда мы доверились ее отцу, он столь же категорично потребовал молчания и поделился со мной наблюдением, которое я теперь считала своим долгом следить за ее передвижениями.


Но, увы! Его безапелляционность была вызвана скорее гордостью, чем любовью. Джон Пойндекстер испытывает к своей дочери не больше чувств, чем к своей жене или тому давно забытому ребенку, из могилы которого возникла эта трагедия. Если бы Феликс одержал победу, он никогда бы не покорил сердце этого человека. Как он однажды сказал, когда человек ни о чем и ни на ком не заботится, даже о себе, проклинать его бесполезно.


Что касается самого Феликса, не судите его, когда вы понимаете, как вы теперь должны понимать, что его последним сознательным действием было достать и положить в рот бумагу, которая связывала Еву с его смертью. В момент смерти его мыслью было спасти, а не отомстить. И это после того, как ее рука ударила его.


ГЛАВА VI ОТВЕТИЛА


За этим последним обращением последовала тишина, более или менее наполненная эмоциями. Затем, пока различные свидетели этой замечательной истории перешептывались между собой, а Томас Адамс с любовью и тревогой повернулся к своей жене, инспектор вернул мистеру Грайсу меморандум, который он получил от него.


Он выглядел следующим образом:


Ответил


1. Почему женщина, которая была достаточно спокойна, чтобы остановиться и привести в порядок волосы в начале интервью, должна быть доведена до такой степени неистовства еще до того, как оно закончилось, что готова собственноручно убить человека, на которого она, очевидно, ранее не имела зла. (Помните расческу, найденную на полу спальни мистера Адамса.)


Ответил


2. Что означали следующие слова, написанные незадолго до этого интервью убитым таким образом человеком: "Я возвращаю вам вашу дочь. Ни ты, ни она никогда больше меня не увидите. Вспомни Эвелин!"


Ответил


3. Почему в этом сообщении использовалось местоимение "я"? Какую позицию мистер Феликс Адамс занимал по отношению к этой молодой девушке, позволившей ему использовать такие выражения после ее замужества с его братом?


Ответил


4. И, использовав его, почему он, подвергшись нападению с ее стороны, попытался проглотить бумагу, на которой он написал эти слова, фактически умирая с зажатым между зубами?


Ответил


5. Если он был убит в гневе и умер так, как это делают монстры (ее собственные слова), почему на его лице отразилась печаль, а не ненависть, и решимость, насколько это возможно, отстраненная от порыва переполняющих эмоций, которые, вероятно, последуют за получением смертельного удара от руки неожиданного противника?


Ответил


6. Почему, если у него хватило сил схватить вышеупомянутую бумагу и поднести ее к губам, он не использовал эту силу для включения света, рассчитанного на то, чтобы принести ему помощь, вместо того, чтобы оставить гореть малиновое свечение, которое, согласно кодексу сигналов, как мы теперь понимаем, означает: "Сейчас больше ничего не требуется. Держаться подальше?"


Ответил


7. Что означала огромная стальная пластина, найденная между наличниками дверного проема, и почему она оставалась неподвижной в своем гнезде в этот кульминационный момент его жизни?


Ответил


8. Объяснение того, как старина Пойндекстер появился на сцене так скоро после события. Подслушанные им слова были: "Это сын Амоса, а не сам Амос!" Неужели он не знал, с кем ему предстояло встретиться в этом доме? Было ли состояние человека, лежащего перед ним с крестом на груди и кинжалом в сердце, для него меньшим сюрпризом, чем личность жертвы?


Не ответил


9. Помните выводы, которые мы сделали из пантомимы Бартоу. Мистер Адамс был убит ударом левой руки. Следите за подтверждением того, что молодая женщина левша, и не забывайте, что необходимо объяснить, почему она так долго держала другую руку вытянутой за спиной.


Ответил


10. Почему птица, чей главный крик "Помни об Эвелин!", иногда меняла его на "Бедная Ева! Прекрасная Ева! Кто мог ударить Еву?" История этой трагедии, чтобы быть правдивой, должна показать, что мистер Адамс давно и хорошо знал невесту своего брата.


Ответил


11. Если Бартоу, как мы думаем, невиновен в какой-либо связи с этим преступлением, кроме как в качестве свидетеля, почему он так радуется его результату? Возможно, разумно ожидать, что это не подпадет под рамки признания Томаса Адамса, но мы не должны игнорировать это. Этот глухонемой слуга был сведен с ума фактом, который доставил ему радость. Почему?[2]


[2] Следует помнить, что обрывки письма, написанные рукой Феликса, еще не были найдены полицией. Содержащиеся в них намеки на Бартоу показывают, что им владела ревность, которая, вероятно, переросла в восторг, когда он увидел, что его хозяин сражен объектом любви этого хозяина и его собственной ненависти. Как он узнал в невесте другого мужчины обладательницу имени, которое, как он так часто видел, вертелось на губах его хозяина, - на этот вопрос должны ответить более проницательные исследователи законов восприятия, чем я. Вероятно, он проводил большую часть своего времени у бойницы на лестнице, изучая своего хозяина, пока не понял каждый его жест и выражение.


Ответил


12. Обратите внимание на следующее расписание. Он был составлен после неоднократных экспериментов с Бартоу и различными предметными стеклами странной лампы, из-за которой в кабинете мистера Адамса горит так много разных огней:


Белый свет - требуется вода.Необходимо взять с собой зеленое легкое пальто и шляпу.Синий свет - Верните книги на полки.Фиолетовый свет - Организуйте исследование на ночь.Желтый свет - следите за следующим светом.Красный свет - Ничего не требуется; держись подальше.


Последнее было показано в финальной сцене. Обратите внимание, можно ли объяснить этот факт рассказом мистера Адамса о том же самом.


Только в двух абзацах не хватало полного объяснения. Первый, ╧ 9, был важен. Описание удара, нанесенного женой мистера Адамса, не объясняет эту особенность пантомимы Бартоу. Посоветовавшись с инспектором, мистер Грайс, наконец, подошел к мистеру Адамсу и спросил, хватит ли у него сил нанести перед ними удар, подобный тому, который, как он видел, нанесла его жена.


Пораженный молодой человек посмотрел на вопрос, который он не осмеливался задать. Как и другие, он знал, что Бартоу сделал несколько характерных жестов, пытаясь описать это преступление, но он не знал, что это были за жесты, поскольку эта особая информация была тщательно утаена полицией. Поэтому он не отреагировал поспешно на сделанное ему предложение, а на мгновение задумался, прежде чем вытянуть левую руку, схватить какой-то предмет со стола инспектора и ударить им поперек тела в воображаемую жертву, сидевшую справа от него. Затем он с невыразимой тревогой посмотрел на лица вокруг себя. Он не нашел особого воодушевления в их поведении.


"Вы бы сделали вывод, что ваша жена левша", - предположил мистер Грайс. "Я наблюдал за ней с тех пор, как она появилась в этом месте, и я не видел никаких доказательств этого".


"Она не левша, но она нанесла удар левой рукой, потому что ее правая была крепко зажата в моей. Я инстинктивно схватил ее, когда она бросилась вперед за оружием, и конвульсивное сцепление наших рук не ослабевало до тех пор, пока ужас ее поступка не заставил ее потерять сознание, и она упала от меня на пол, крича: "Снеси крест и возложи его на грудь твоего брата. Я бы по крайней мере увидел, как он умрет смертью христианина ".


Мистер Грайс взглянул на инспектора с видом огромного облегчения. Загадка скованного положения правой руки, которая делала пантомиму Бартоу такой замечательной, теперь получила естественное объяснение, и, взяв синий карандаш, который инспектор отложил, он с улыбкой написал очень решительное "отвечаю" поперек параграфа ╧ 9.


ГЛАВА VII ПОСЛЕДНИЕ СЛОВА


Несколько минут спустя мистера Грайса можно было увидеть в приемной, с любопытством разглядывающего разных людей, собравшихся там. Он искал ответ на вопрос, который все еще тревожил его разум, и надеялся найти его там. Он не был разочарован. Ибо в тихом уголке он наткнулся на любезную мисс Баттеруорт, спокойно ожидающую результата вмешательства, в котором она, по всей вероятности, принимала активное участие.


Он подошел и с улыбкой обвинил ее в этом. Но она с некоторой горячностью отрицала этот факт.


"Я просто была там", - объяснила она. "Когда наступил кризис, когда это юное создание узнало, что ее муж внезапно уехал в Нью-Йорк в компании двух мужчин, тогда - почему тогда, всем стало очевидно, что рядом с ней должна быть женщина, понимающая ее положение и крайность, в которой она оказалась. И я была этой женщиной ".


"Ты всегда остаешься той женщиной", - галантно ответил он, - "если под этой фразой ты подразумеваешь нахождение в нужном месте в нужное время. Так вы уже знакомы с историей миссис Адамс?"


"Да; мгновенный бред подсказал мне, что именно она держала в руках кинжал, которым был убит мистер Адамс. Впоследствии она смогла объяснить причину того, что казалось нам таким ужасным преступлением. Когда я услышал ее историю, мистер Грайс, я больше не сомневался ни в ее долге, ни в своем. Как вы думаете, ей придется ответить за этот удар? Ее будут судить, признают виновной?"


"Мадам, в городе не найдется и двенадцати человек, настолько лишенных разума, чтобы назвать преступлением акт, который, очевидно, был актом самообороны. Против юной миссис Адамс не будет предъявлено ни одного настоящего обвинения. Будьте спокойны."


Мрачное выражение исчезло из глаз мисс Баттеруорт.


"Тогда я смогу спокойно вернуться домой", - воскликнула она. "Это были пять часов отчаяния для меня, и я чувствую себя потрясенным. Не проводите ли вы меня до моей кареты?"


Мисс Баттеруорт не выглядела потрясенной. Действительно, по мнению мистера Грайса, она никогда не выглядела более безмятежной и комфортной. Но она, безусловно, лучше всех разбиралась в своем собственном состоянии; и, убедившись, что объект ее заботы приходит в себя под заботливым присмотром ее мужа, она взяла руку, которую мистер Грайс протянул ей, и направилась к своему экипажу.


Помогая ей войти, он задал несколько вопросов о мистере Пойндекстере.


"Почему здесь нет отца миссис Адамс? Позволил ли он своей дочери оставить его на такое поручение, не предложив сопровождать ее?"


Ответом была сама лаконичность:


"Мистер Пойндекстер - человек без сердца. Он поехал с нами в Нью-Йорк, но отказался следовать за нами в полицейское управление. Сэр, вы обнаружите, что объединенные страсти трех пылающих душ и месть, самая сокровенная из всех, что я когда-либо знал или слышал, были брошены на человека, который положительно неспособен страдать. Не упоминайте при мне старого Джона Пойндекстера. А теперь, если вы будете так добры, скажите кучеру, чтобы он отвез меня домой в Грэмерси-парк. Я в последний раз вмешиваюсь в дела полиции, мистер Грайс, - определенно в последний раз. И она откинулась на подушки экипажа с непреклонным видом, который, тем не менее, не совсем скрывал спокойное самодовольство, свидетельствовавшее о том, что она не совсем недовольна собой или результатом своего вмешательства в дела, которые обычно считаются противоречащими природным инстинктам утонченной женщины.


Мистер Грайс, подавив улыбку, поклонился даже ниже, чем обычно, и под тенью этого поклона экипаж отъехал. Медленно возвращаясь, он вздохнул. Интересно ли ему, соберет ли их когда-нибудь снова для консультаций дело, представляющее подобный интерес?


КОНЕЦ


"Мать детективного романа": Анна Кэтрин Грин


Анна Кэтрин Грин (1846-1935)


Анна Кэтрин Грин была малоизвестной нью-йоркской поэтессой, которая переписывалась с Ральфом Уолдо Эмерсоном. Она считалась "прогрессивной" и была замужем за актером (Чарльз Ролфс). Заядлый читатель правдивых криминальных историй и приверженец судебных разбирательств, Грин, когда не сочинял стихи, также писал детективную литературу. Ее истории с участием нью-йоркских полицейских и женщин, которые неофициально помогали им в расследованиях, были хорошо восприняты и имели репутацию хорошо продуманных и достоверных. В частности, ее сцены в залах суда и другие юридические сценарии получили широкую похвалу за внимание к деталям. Грин посвятил часы изучению судебных процессов из первых рук в качестве зрителя судебного процесса. Дебютный триллер Грина "Дело Ливенворта" (1878) стал самым продаваемым романом года и получил множество похвал, в том числе восторженный отзыв Уилки Коллинза.


Принято считать, что детективную историю придумал Артур Конан Дойл, но на самом деле первая книга Грина с участием детектива Эбенезера Грайса, в которой мисс Баттеруорт не фигурирует, "Дело Ливенуорта" вышла в 1878 году, почти за десять лет до того, как Шерлок Холмс дебютировал в "Этюде в багровых тонах". Вот почему Грин часто называют Матерью детективного романа.


Книги Анны Кэтрин Грин


╦ Дело Ливенворта (1878)


╦ Странное исчезновение (1880)


╦ Дамоклов меч: история жизни в Нью-Йорке (1881)


╦ "Защита невесты" и другие стихотворения (1882)


╦ X Y Z: детективная история (1883)


╦ Рука и кольцо (1883)


╦ Тайна мельницы (1886)


╦ С 7 по 12: детективная история (1887)


╦ "Дочь Рисифи", драма (1887)


╦ За закрытыми дверями (1888)


╦ Гостиница "Покинутый" (1890)


╦ Дело миллионов (1891)


╦ Старый каменный дом и другие истории (1891)


╦ Деньги Синтии Уэйкхэм (1892)


╦ Мисс Херд: загадка (1894)


╦ Доктор, его жена и часы (1895)


╦ Доктор Изард (1895)


╦ "Дело по соседству" (1897)


╦ Переулок потерянного человека: второй эпизод из жизни Амелии Баттеруорт (1898)


╦ Агата Уэбб (1899; отредактировано Полом Д. Спорером для Anza Classics Library, 2005)


╦ Круговое исследование (1900)


╦ Трудная задача (1900)


╦ Один из моих сыновей (1901)


╦ "Бал филиграни": полный и правдивый рассказ о разгадке тайны, связанной с делом Джеффри-Мура (1903)


╦ Шкатулка с аметистом (1905)


╦ Дом в тумане (1905)


╦ Ребенок-миллионер (1905)


"Главный наследник" (1906)


╦ Женщина в алькове (1906)


╦ Жена мэра (1907)


╦ "Дом шепчущих сосен" (1910)


╦ Три тысячи долларов (1910)


╦ Только инициалы (цветной фронтиспис Артура Келлера) (1911)


╦ Шедевры мистики (1913)


╦ Темная лощина (1914)


╦ Золотая туфелька и другие проблемы Вайолет Стрэндж (1915)


╦ С точностью до минуты; "Алое и черное: две истории о жизненных перипетиях" (1916)


╦ Тайна спешащей стрелы (1917) ╦ Ступенька на лестнице (1923)