# Слезы Дракона

Дин Р Кунц

Слезы Дракона


Дин Р. Кунц


бестселлер №1 по версии New York Times.


Вторник был прекрасным калифорнийским днем, полным солнечного света и многообещающего, пока Гарри Лайону не пришлось кого-то застрелить за обедом.


На завтрак, сидя за кухонным столом, он ел поджаренные английские кексы с лимонным мармеладом и пил крепкий черный ямайский кофе. Щепотка корицы придала настою приятно пикантный вкус.


Из кухонного окна открывался вид на зеленую полосу, вьющуюся через Лос-Кабос, обширный жилой комплекс кондоминиумов в Ирвине. Как президент ассоциации домовладельцев, Гарри усиленно управлял садоводами и строго следил за их работой, следя за тем, чтобы деревья, кусты и трава были аккуратно подстрижены, как пейзаж в сказке, как если бы их обслуживали взводы садоводов-эльфов с сотнями людей. крошечных ножниц.


В детстве он любил сказки даже больше, чем обычно. В мирах братьев Гримм и Ганса Христиана Андерсена весенние холмы всегда были безупречно зелеными, бархатисто-гладкими. Порядок восторжествовал. Злодеи неизменно встречали справедливость, а добродетельные вознаграждались, хотя иногда только после ужасных страданий. Гензель и Гретель не умерли в ведьминской печи; сама старуха была зажарена в нем заживо. Вместо того, чтобы украсть новорожденную дочь королевы, Румпельштильцхен потерпел поражение и в ярости разорвал себя на части.


В реальной жизни в течение последнего десятилетия двадцатого века Румпельштильцхен, вероятно, получил бы дочь королевы.Он, без сомнения, пристрастил бы ее к героину, выставил бы ее проституткой, конфисковал ее заработок, избил бы ее ради удовольствия, разрубил бы на куски и избежать правосудия, заявив, что нетерпимость общества к вспыльчивым, злобным троллям временно свела его с ума.


Гарри проглотил остатки кофе и вздохнул. Как и многие люди, он хотел жить в лучшем мире.


Перед тем, как пойти на работу, он вымыл посуду и утварь, высушил их и убрал. Он ненавидел возвращаться домой в беспорядке и беспорядке.


У зеркала в холле у входной двери он остановился, чтобы поправить узел на своем галстуке. Он надел темно-синий пиджак и проверил, не заметно ли оружие в его наплечной кобуре.


Как и каждый рабочий день в течение последних шести месяцев, он избегал загруженных автострад, следуя по тем же улицам, ведущим к Центру специальных проектов правоохранительных органов в Лагуна Нигель, - маршрут, который он наметил, чтобы сократить время в пути. Он прибыл в офис уже в 8:15 и даже в 8:28, но никогда не опаздывал.


В тот вторник, когда он припарковал свою «Хонду» на затененной стоянке на западной стороне двухэтажного здания, автомобильные часы показали 8:21. Его наручные часы подтвердили время. Действительно, все часы в кондоминиуме Гарри и часы на столе в его офисе будут показывать 8:21. Он синхронизировал все свои часы дважды в неделю.


Стоя возле машины, он глубоко и расслабленно вздохнул. Ночью прошел дождь, очищая воздух. Мартовское солнце придавало утру сияние, золотое, как мякоть спелого персика.


Чтобы соответствовать архитектурным стандартам Laguna Niguel, Центр специальных проектов представлял собой двухэтажное здание в средиземноморском стиле с набережной с колоннами. Окруженный пышными азалиями и высокими мелалеуками с кружевными ветвями, он не походил на большинство полицейских участков. Некоторые копы, работавшие в специальных проектах, считали, что это выглядит слишком изящным, но Гарри это нравилось.


Внутреннее убранство заведения имело мало общего с живописным экстерьером. Синие виниловые полы. Бледно-серые стены.


Акустические потолки. Однако его упорядоченность и эффективность успокаивали.


Даже в такой ранний час по вестибюлю и коридорам двигались люди, в основном мужчины с крепким телосложением и самоуверенным отношением, характерными для профессиональных копов. Лишь немногие были в форме. Специальные проекты привлекали детективов по расследованию убийств в штатском и тайных оперативников из федеральных, государственных, окружных и городских агентств для облегчения уголовных расследований в различных юрисдикциях. Команды специальных проектов, иногда целые группы, занимаются убийствами молодежных банд, серийными убийствами, типичными насильниками и крупномасштабной наркобизнесом.


Гарри делил офис на втором этаже с Конни Гулливер. Его половину комнаты смягчили небольшая пальма, китайские вечнозеленые растения и зеленые концы потоса. На ее половине растений не было. На его столе были только промокашка, набор ручек и маленькие латунные часы. На ее стопке лежали груды папок, отдельных бумаг и фотографий.


Удивительно, но Конни пришла в офис первой. Она стояла у окна спиной к нему.


«Доброе утро», - сказал он.


"Это?" - кисло спросила она.


Она повернулась к нему. На ней были сильно потертые «рибоксы», синие джинсы, красно-коричневая блузка в клетку и коричневый вельветовый пиджак. Пиджак был одним из ее любимых: ее носили так часто, что шнуры местами изношены, манжеты изношены, а складки рукавов на внутренней стороне рукавов казались такими же постоянными, как речные долины, высеченные в скале эонами текущей воды.


В руке у нее был пустой бумажный стаканчик, из которого она пила кофе. Она почти сердито скомкала его и швырнула на пол. Он подпрыгнул и остановился в половине комнаты Гарри.


«Давай выйдем на улицу», - сказала она, направляясь к двери в холл.


Глядя на чашку на полу, он сказал: «Что за спешка?»


«Мы копы, не так ли? Так что давай не будем стоять, подняв большие пальцы руки вверх, давай займемся копами ».


Когда она скрылась из виду в холл, он уставился на чашку на одной стороне комнаты. Ногой он толкнул ее через воображаемую линию, разделявшую офис.


Он последовал за Конни до двери, но остановился у порога. Он снова взглянул на бумажный стаканчик.


К настоящему времени Конни будет в конце коридора, возможно, даже будет спускаться по лестнице.


Гарри поколебался, вернулся к смятой чашке и бросил ее в мусорное ведро. Он также избавился от двух других чашек.


Он догнал Конни на стоянке, где она распахнула водительскую дверь их седана Project без опознавательных знаков. Когда он сел на другую сторону, она завела машину, так сильно повернув ключ, что он должен был сломаться в замке зажигания.


"Спокойной ночи?" - спросил он.


Она резко завела машину.


Он сказал: «Головная боль?»


Она слишком быстро выехала из парковочного места.


Он сказал: «Шип в лапе?»


Машина рванулась в сторону улицы.


Гарри собрался с духом, но не беспокоился о ее вождении.


Она могла управлять машиной намного лучше, чем людьми. «Хотите поговорить о том, что не так?»


"Нет."


Для тех, кто жил на грани, кто казался бесстрашным в моменты опасности, кто прыгал с парашютом и головокружительно катался на мотоциклах по выходным, Конни Гулливер была удручающе и сдержанно сдержанной, когда дело доходило до личных откровений. Они работали вместе шесть месяцев, и хотя Гарри знал о ней очень многое, иногда казалось, что он ничего о ней не знал.


«Возможно, стоит поговорить об этом», - сказал Гарри.


«Это не поможет».


Гарри украдкой наблюдал за ней, пока она вела машину, гадая, не вызвана ли ее гнев мужскими проблемами. Он проработал копом пятнадцать лет и достаточно насмотрелся человеческими предательствами и несчастьями, чтобы знать, что мужчины являются источником большинства женских проблем. Однако он ничего не знал о личной жизни Конни, даже о том, была ли она у нее.


«Это как-то связано с этим делом?»


"Нет."


Он ей поверил. Она пыталась, с очевидным успехом, никогда не запятнать грязь, в которой ее жизнь в качестве полицейского заставляла ее пробираться.


Она сказала: «Но я действительно хочу пригвоздить этого сукиного сына Дарнера. Думаю, мы близки.


Дойл Дёрнер, бродяга, перешедший в субкультуру серфингистов, разыскивался для допроса в серии изнасилований, которые становились все более жестокими, инцидент за инцидентом, пока последняя жертва не была забита до смерти. Шестнадцатилетняя школьница.


Дурнер был их главным подозреваемым, потому что, как известно, он перенес периферическое аутологическое нагрубание полового члена. Пластический хирург из Ньюпорт-Бич сделал липосакцию из талии Дарнера и ввел его ему в пенис, чтобы увеличить его толщину. Американская медицинская ассоциация определенно не рекомендовала эту процедуру, но если хирургу приходилось платить по ипотеке, а пациент был одержим своей окружностью, рыночные силы преобладали над опасениями по поводу послеоперационных осложнений. Окружность мужского достоинства Дарнера увеличилась на пятьдесят процентов - настолько резкое увеличение, что, должно быть, время от времени он испытывал дискомфорт. Судя по всем сообщениям, он был доволен результатами не потому, что он мог произвести впечатление на женщин, а потому, что он мог причинить им боль, и в этом весь смысл. Описание жертвами причудливой разницы между нападающими помогло властям сосредоточиться на Дюрнера, и трое из них отметили татуировку змеи на его паху, которая была записана в его полицейское досье после того, как он был осужден за два изнасилования в Санта-Барбаре восемь лет назад. .


К полудню того вторника Гарри и Конни поговорили с рабочими и клиентами в трех тусовках, популярных среди серферов и других пляжных завсегдатаев Лагуны: магазине, где продавались доски для серфинга и сопутствующее снаряжение, магазин йогуртов и диетических продуктов и тускло освещенный бар, в котором дюжина посетителей пила мексиканское пиво в одиннадцать часов утра.


Если вы могли поверить в то, что они сказали, а вы не могли, они никогда не слышали о Дойле Дёрнере и не узнали его на фотографии, которую им показали.


В машине между остановками Конни потчевала Гарри последними вещами из своей коллекции безобразий. «Вы слышали о женщине из Филадельфии, в ее квартире нашли двух младенцев, умерших от недоедания, и повсюду разбросаны десятки флаконов с крэккаином? Она так накурена, что ее дети умирают от голода, и ты знаешь, чем они могли обвинить ее? Безрассудство, - Гарри только вздохнул. Когда Конни была в настроении поговорить о том, что она иногда называла «продолжающимся кризисом, а когда она была более саркастичной, - о котильоне первого тысячелетия»; или в ее мрачные моменты, «эти новые темные века» - от него не ожидалось никакого ответа. Она была вполне удовлетворена, сделав из этого монолог.


Она сказала: «Парень в Нью-Йорке убил двухлетнюю дочь своей девушки, бил ее кулаками и ногой, потому что она танцевала перед телевизором, мешая его обзору. Наверное, смотря «Колесо фортуны», я не хотел пропустить снимок сказочных ног Ванны Уайт ».


Как и у большинства полицейских, Конни обладала острым чувством черного юмора. Это был защитный механизм. Без этого вы бы сошли с ума или впали в смертельную депрессию из-за бесконечных встреч с человеческим злом и извращениями, которые занимали центральное место в работе. Тем, кто знал о полицейской жизни из недосказанных телевизионных программ, настоящий полицейский юмор иногда казался грубым и нечувствительным, хотя ни одному хорошему полицейскому наплевать на то, что о нем думает кто-нибудь, кроме другого полицейского.


«В Сакраменто есть Центр предотвращения самоубийств», - сказала Конни, тормозя на красный светофор. «Одному из консультантов надоело получать звонки от этого депрессивного пожилого человека, поэтому он и его друг пошли в квартиру старика, держали его, перерезали ему запястья и горло».


Иногда, несмотря на мрачный юмор Конни, Гарри чувствовал горечь, не свойственную полицейским. Возможно, это было хуже, чем просто горечь. Может даже отчаяние. Она была настолько замкнутой, что обычно было трудно определить, что она чувствовала.


В отличие от Конни, Гарри был оптимистом. Однако, чтобы оставаться оптимистом, он счел необходимым не зацикливаться на человеческой глупости и злобе, как она.


Пытаясь сменить тему, он сказал: «Как насчет обеда? Я знаю эту прекрасную итальянскую тратторию с клеенкой на столах, винными бутылками для подсвечников, хорошими клецками, сказочными маникотти ».


Она поморщилась. "Неа. Давай просто возьмем тако на проезжей части и поедим на ходу ».


Они скомпрометировали закусочную с бургерами в полквартале к северу от шоссе Тихоокеанского побережья. У него было около дюжины посетителей и интерьер в юго-западном стиле. Столешницы столов из побеленного дерева были покрыты слоем акрила толщиной в дюйм. Обивка стульев в пастельных тонах с пламенем.


Кактусы в горшках. Литографии Гормана и Парксона. Им следовало продавать суп из черных бобов и говядину на гриле, а не гамбургеры и картофель фри.


Гарри и Конни ели за маленьким столиком вдоль одной стены - сухой жареный сэндвич с курицей для него; скудный картофель фри и неаккуратный ароматный чизбургер для нее, когда высокий мужчина вошел вошел в ярком солнечном свете, отразившемся от стеклянной двери. Он остановился у хозяйки станции и огляделся.


Хотя парень был аккуратно ухожен и хорошо одет в светло-серые шнурки, белую рубашку и темно-серый пиджак из ультразамши, что-то в нем мгновенно заставило Гарри почувствовать себя неловко. Его смутная улыбка и слегка рассеянный вид придавали ему любопытно профессорский взгляд. Его лицо было круглым и мягким, со слабым подбородком и бледными губами. Он выглядел робким, но не угрожающим. Тем не менее желудок Гарри сжался. Ментальный инстинкт.


Сэмми Шамро был известен как «Сэм-притворщик», когда он был руководителем рекламного агентства в Лос-Анджелесе, наделенный исключительным творческим талантом и проклятый пристрастием к кокаину. Это было три года назад. Вечность.


Теперь он выполз из упаковочного ящика, в котором жил, волоча за собой тряпки и скомканные газеты, служившие его постельным бельем. Он перестал ползать, как только прошел за свисающие ветви куста олеандра, который рос на краю пустыря и скрывал большую часть ящика. Некоторое время он стоял на четвереньках, опустив голову, и смотрел на тротуар.


Давным-давно он перестал позволить себе дорогостоящие лекарства, которые так сильно его погубили. Теперь он страдал от головной боли, связанной с дешевым вином.


Он чувствовал себя так, как будто его череп раскрылся, пока он спал, позволяя ветру оставить несколько колючих заусенцев на поверхности его обнаженного мозга.


Он нисколько не был дезориентирован. Поскольку солнечный свет падал прямо в переулок, оставляя тени только у задних стен зданий на северной стороне, Сэмми знал, что уже почти полдень. Хотя он не носил часов, не видел календаря, не работал и не назначал встречу через три года, он всегда знал время года, месяц, день. Вторник. Он остро осознавал, где он был (Лагуна-Бич), как он туда попал (каждая ошибка, каждое баловство, каждый глупый акт саморазрушения сохранены в ярких деталях) и чего он мог ожидать всю оставшуюся жизнь (стыд , лишение, борьба, сожаление).


Худшим аспектом его отпадения от благодати была упорная ясность его ума, которую даже огромное количество алкоголя могло загрязнить лишь на короткое время. Колючие заусенцы его похмельной головной боли были легким неудобством по сравнению с острыми шипами памяти и самосознания, которые ощетинились все глубже в его мозгу.


Он услышал, как кто-то приближается. Тяжелые шаги. Слабая хромота: одна ступня слегка царапает тротуар. Он знал эту поступь.


Он задрожал. Он держал голову опущенной и закрыл глаза, желая, чтобы шаги стали слабее и затихли. Но они становились громче, ближе ... потом остановились прямо перед ним.


«Вы еще не догадались?»


Это был низкий, хриплый голос, который недавно начал преследовать Сэмми в кошмарах. Но сейчас он не спал. Это не было чудовищем его бурных снов. Это было настоящее существо, вызывающее кошмары.


С неохотой Сэмми открыл свои зернистые глаза и поднял глаза.


Крысолюд стоял над ним, ухмыляясь.


a «Вы еще не поняли?»


Высокий, коренастый, с растрепанной гривой волос, спутанная борода, испещренная неопознанными кусочками и кусками материи, слишком отвратительными, чтобы их можно было рассматривать, крысолюд представлял собой ужасающую фигуру. Там, где этого не скрывала борода, лицо было искривлено шрамами, как если бы его ткнули и порезали раскаленным паяльником. Его большой нос был крючковатым и искривленным, а губы были покрыты мокрыми язвами. На его темных и больных деснах торчали зубы, как сломанные, пожелтевшие от возраста мраморные надгробия.


Хриплый голос стал громче. «Может, ты уже мертв».


Единственной обычной вещью в крысолюде была его одежда: теннисные туфли, брюки цвета хаки из благотворительного магазина, хлопковая рубашка и сильно потрепанный черный плащ, весь в пятнах и сильно помятый. Это была форма множества уличных людей, которые, некоторые по своей вине, а некоторые нет, провалились сквозь трещины в половицах современного общества в темное пространство под ним.


Голос резко смягчился, когда крысолюд наклонился вперед, наклонился ближе. «Уже мертв и в аду? Может быть? »


Из всего необычного в крысолюде его глаза беспокоили больше всего. Они были ярко-зелеными, необычно зелеными, но самым странным было то, что черные зрачки были эллиптическими, как зрачки кошки или рептилии. Глаза заставляли тело крысолюда казаться просто маскировкой, резиновым костюмом, как если бы что-то невыразимое выглядывало из костюма в мир, в котором он не родился, но которого он жаждал.


Крысолюд понизил голос еще больше до скрипучего шепота: «Мертвый, в аду, а я демон, которому поручено мучить тебя?»


Зная, что его ждёт, Сэмми, уже перенесший это раньше, попытался подняться на ноги. Но крысолюд, как ветер, ударил его ногой прежде, чем он успел уйти с дороги. Удар попал ему в левое плечо, просто не по лицу, и это было не похоже на кроссовки, а как сапоги, как если бы нога внутри была целиком из кости, рога или материала, из которого сформирован панцирь жука. Сэмми свернулся в позе эмбриона, как мог защищая голову скрещенными руками. Крысолюд снова ударил его ногой, снова левой, правой, левой ногой, как будто исполнял небольшой танец, своего рода джигу, onekickanduhtwokickanduhonekickanduhtwo, не издавая ни звука, не рычал от ярости и не смеялся с презрением, не дышал тяжело, несмотря на напряжение.


Пинки прекратились.


Сэмми сжался в еще более плотный клубок, как таблетка, обвивающаяся вокруг его боли.


В переулке было неестественно тихо, если не считать тихих рыданий Сэмми, за которые он себя ненавидел. Шум движения с близлежащих улиц полностью исчез. Куст олеандра позади него больше не шелестел на ветру. Когда Сэмми сердито сказал себе быть мужчиной, когда он проглотил свои рыдания, тишина была идеальной для смерти.


Он осмелился открыть глаза и заглянуть между рук, глядя в дальний конец переулка. Моргнув, чтобы прояснить свое заплаканное зрение, он увидел две машины, остановившиеся на улице. Водители, видимые лишь в виде темных фигур, неподвижно ждали.


Ближе, прямо перед его лицом, в процессе перехода через переулок замерзла бескрылая уховертка, которая странным образом оказалась вне среды гниющего дерева и темных мест. Двойные зубцы на заднем конце насекомого казались злобными, опасными и были свернуты, как жалящий хвост скорпиона, хотя на самом деле это было безвредно.


Некоторые из его шести ног касались тротуара, а другие поднимались на полпути. Он не пошевелил даже одной из сегментированных антенн, как будто застывший от страха или готовый прицепить Сэмми, перевел взгляд на конец переулка. На улице те же машины остановились на тех же местах, что и раньше. Люди в них сидели, как манекены.


Снова насекомое. Неподвижный. Как будто мертвый и приколотый к доске для образцов энтомолога.


Сэмми осторожно спустил скрещенные руки с головы. Застонав, он перекатился на спину и неохотно посмотрел на нападавшего.


Надвигаясь, крысолюд казался ростом в сто футов. Он внимательно изучал Сэмми. «Ты хочешь жить?» он спросил.


Сэмми был удивлен не вопросом, а своей неспособностью на него ответить. Он был зажат между страхом смерти и потребностью умереть. Каждое утро он разочаровывался, когда просыпался и обнаруживал, что все еще среди живых, и каждую ночь, свернувшись калачиком в своей постели из рваной бумаги, он надеялся на бесконечный сон. Однако день за днем он изо всех сил пытался добыть достаточно еды, найти теплое место в те редкие холодные ночи, когда климат Калифорнии покидал его, оставаться сухим во время дождя, чтобы избежать пневмонии, и он оглядывался в обе стороны, прежде чем перейти улицу.


Возможно, он не хотел жить, а хотел только наказания в виде жизни.


«Мне было бы лучше, если бы ты хотел жить», - тихо сказал крысолюд. «Для меня повеселее».


Сердце Сэмми билось слишком громко. Каждый пульс сильнее всего бился в ушибленной плоти, отмечавшей точки удара яростных пинок крысолюда.


«Тебе осталось жить тридцать шесть часов. Лучше сделай что-нибудь, тебе не кажется? Хмммм? Часы идут. Ticktock, ticktock ".


"Почему ты так со мной поступаешь?" - жалобно спросил Сэмми.


Вместо ответа ратинян сказал: «Завтра в полночь крысы придут за тобой».


«Я никогда ничего тебе не делал».


Шрамы на жестоком лице мучителя побагровели. .... выколи глаза ... "


"Пожалуйста."


Его бледные губы сжались, когда он заговорил, обнажив еще больше гниющих зубов: «6 ... обдирай губы, когда кричишь, прикусывай свой язык ...»


По мере того как крысолюд становился все более возбужденным, его поведение становилось не более лихорадочным, а холодным. Его рептильные глаза, казалось, «источали холод, который проникал в плоть Сэмми и в самые глубины его разума.


"Кто ты?" - спросил Сэмми не в первый раз.


Крысолюд не ответил. Его охватила ярость. Его толстые грязные пальцы сжались в кулаки, разжатые, скрученные, разжатые. Он месил воздух, как будто хотел выжать из него кровь.


Что ты? Сэмми задумался, но не осмелился спросить.


«Крысы», - прошипел крысолюд.


Боясь того, что вот-вот должно было случиться, хотя это уже случалось раньше, Сэмми попятился на заднице к кусту олеандра, который наполовину скрывал его упаковочный ящик, пытаясь создать какое-то расстояние между собой и возвышающимся бомжом.


- Крысы, - повторил крысолюд и задрожал.


Это началось.


Сэмми замер, слишком напуганный, чтобы двинуться с места.


Дрожь крысолюда превратилась в дрожь. Дрожь переросла в сильную дрожь. Его маслянистые волосы развевались вокруг головы, его руки дергались, его ноги дрожали, а его черный плащ развевался, как будто он был в циклоне, но ни один ветер не дул и не завывал. Мартовский воздух был так же сверхъестественно неподвижен, каким он был с тех пор, как появился неповоротливый бродяга, как будто мир был всего лишь нарисованной сценой, и они двое были единственными действующими лицами на ней.


Оказавшись на рифах асфальта, Сэмми Шамро наконец встал. Он поднялся на ноги из-за страха перед волной когтей, острых зубов и красных глаз, которые вскоре поднимутся вокруг него.


Под одеждой тело ратраана взбивалось, как мешок из мешковины, набитый злыми гремучими змеями. Он ... менялся. Его лицо растаяло и изменилось, как если бы он стоял в кузнице, контролируемой каким-то безумным божеством, намеревавшимся создать серию чудовищ, каждое из которых было бы более ужасным, чем предыдущее. Исчезли багровые шрамы, исчезли глаза рептилий, исчезла растрепанная борода и спутанные волосы, исчезли жестокие пасти. На мгновение его голова превратилась в массу недифференцированной плоти, комок сочащейся кашицы, красный от крови, затем красно-коричневый и более темный, блестящий, как что-то, что вылили из консервной банки. Внезапно ткань затвердела, и его голова превратилась в крыс, цепляющихся друг за друга, крысиный клубок, свисающие хвосты, как растафарианские дреды, свирепые глаза, алые, как капли сияющей крови. Там, где руки должны были свисать с рукавов, из потертых наручников вылезли крысы.


Головы других грызунов начали торчать из-под пуговиц его выпирающей рубашки.


Хотя он уже видел все это раньше, Сэмми попытался закричать. Его опухший язык прилип к нёбу пересохшего рта, так что он издал только панический приглушенный звук в глубине горла. Крик все равно не поможет. Он кричал раньше, во время других встреч со своим мучителем, и никто не ответил.


Крысолюд рассыпался на части, как если бы он был шатким пугалом во время разразившейся бури, части его тела отваливались. Когда каждая часть ударялась о тротуар, это была отдельная крыса. Ушастые, мокрые носы, острозубые, визжащие, отталкивающие существа роились друг над другом, длинные хвосты хлестали влево и вправо. Из-под его рубашки и из-под манжет брюк вылетело еще больше крыс, гораздо больше, чем могла вместить его одежда: их десяток, два десятка, восемьдесят больше, чем сотня.


Его одежда медленно оседала на тротуаре, как сдувающийся воздушный шар, созданный в виде человека. Затем преобразился и каждый предмет одежды. Из морщинистых кусков ткани выросли головы и конечности, и образовалось больше грызунов, пока крысолюд и его вонючий гардероб не заменили бурлящей кучей паразитов, извивающихся друг под другом с бескостной проворностью, делавшей их вид такими отталкивающими.


Сэмми не мог перевести дыхание. Воздух стал еще более свинцовым, чем был раньше. В то время как ветер утих раньше, неестественная тишина теперь, казалось, установилась на более глубоких уровнях естественного мира, пока текучесть молекул кислорода и азота резко не уменьшилась, как если бы атмосфера начала сгущаться в жидкость, которую он мог втянуть в его легкие только с величайшим усилием.


Теперь, когда тело крысолюда распалось на множество извивающихся зверей, преобразованное тело внезапно рассеялось. Толстые гладкие крысы вырвались из холма, разбегаясь во все стороны, ускользая от Сэмми, но также роясь вокруг него, через его ботинки и между его ног. Этот ненавистный, живой прилив хлынул в тени вдоль зданий и на пустырь, где он либо просачивался в дыры в стенах зданий, либо в земляные ямы, которые Сэмми не мог видеть, просто исчезал.


Внезапный ветерок унес впереди хрустящие мертвые листья и клочки бумаги. Шелест шин и грохот двигателей возникли, когда машины на главной улице проезжали мимо входа в переулок. Пчела жужжала у лица Сэмми.


Он снова смог дышать. Некоторое время он стоял в ярком полуденном свете, задыхаясь.


Хуже всего было то, что все это происходило на солнце, на открытом воздухе, без дыма, зеркал, умного освещения, шелковых нитей, люков и стандартных инструментов магического ремесла.


Сэмми выполз из своего ящика с добрым намерением начать свой день, несмотря на похмелье, может быть, поискать выброшенные алюминиевые банки, чтобы выкупить их в центре утилизации, может быть, попрошайничать на променаде. Теперь похмелье прошло, но ему все еще не хотелось смотреть в глаза миру.


На неустойчивых ногах он вернулся к кусту олеандра. Сучья были усыпаны красными цветами. Он оттолкнул их и уставился на большой деревянный ящик под ними.


Он взял палку и ткнул в тряпки и газеты внутри большой коробки, ожидая, что пара крыс вырвется из укрытия. Но они ушли в другое место.


Сэмми упал на колени и пополз в свое убежище, позволяя драпировкам олеандра спадать за собой.


Из груды скудных пожитков в задней части ящика он достал неоткрытую бутылку дешевого бордового и отвинтил крышку. Он сделал большой глоток теплого вина.


Сидя спиной к деревянной стене, сжимая бутылку обеими руками, он пытался забыть то, что видел. Насколько он мог видеть, забывание было его единственной надеждой на спасение. Он больше не мог справляться с проблемами повседневной жизни. Так как же он мог рассчитывать на такую необычную вещь, как крысолюд?


Мозг, пропитанный слишком большим количеством граммов кокаина, приправленный слишком большим количеством других наркотиков и маринованный в спирте, может произвести самый удивительный зоопарк галлюцинированных существ. И когда его совесть взяла верх, и он изо всех сил пытался выполнить одно из своих периодических обещаний трезвости, отказ привел к белой горячке, которая была населена еще более красочной и угрожающей фантасмагорией зверей. Но ни один из них не был столь запоминающимся и тревожным, как крысолюд.


Он сделал еще один большой глоток вина и прислонился головой к стене ящика, крепко держась за бутылку обеими руками.


Год за годом, день за днем Сэмми становилось все труднее отличать реальность от фантазии. Он давно перестал доверять своему восприятию. И все же в одном он был ужасающе уверен: крысолюд был настоящим. Невозможное, фантастическое, необъяснимое, но реальное.


Сэмми ожидал, что не найдет ответов на вопросы, которые его преследовали.


Но он не мог перестать спрашивать: что это за существо; откуда это; почему он хотел помучить и убить седого, избитого уличного человека, чья смерть или дальнейшее существование не имели большого значения или не имели никакого значения для мира?


Он выпил еще вина.


Вещи Бун Тикт. Tickt.


Ментальный инстинкт.


Когда гражданин в серых шнурках, белой рубашке и темно-сером пиджаке вошел в ресторан, Конни заметила его и знала, что он каким-то образом согнулся. Когда она увидела, что Гарри тоже заметил, ее интерес к парню резко возрос, потому что у Гарри был нос. это вызвало бы зависть и кровожадность.


Инстинкт полицейского - это меньший инстинкт, чем остро отточенный талант к наблюдению и здравый смысл, чтобы правильно интерпретировать все, что наблюдается. В случае с Конни это было скорее подсознательное осознание, чем расчетливое наблюдение за каждым, кто пересекал ее поле зрения.


Подозреваемый стоял прямо за дверью, возле кассы, и ждал, пока хозяйка усадит молодую пару за столик у одного из больших окон.


На первый взгляд он казался обычным, даже безобидным. Но при более внимательном рассмотрении Конни смогла определить несоответствия, из-за которых ее подсознание порекомендовало присмотреться к этому мужчине поближе. На его довольно мягком лице не было видно никаких признаков напряжения, и его поза была расслабленной, но его руки были крепко сжаты по бокам, как будто он едва мог справиться с острой необходимостью ударить кого-то. Его расплывчатая улыбка усиливала царившую в нем атмосферу рассеянности, но улыбка продолжала появляться и исчезать, неуверенно мерцая, тонкое свидетельство внутреннего смятения. Его спортивная куртка была застегнута, что было странно, потому что на нем не было галстука и потому что день был теплым. Что еще более важно, пальто не висело должным образом; его внешний и внутренний карманы, казалось, были заполнены чем-то тяжелым, из-за чего он потерял форму, и он выступал за пряжку его ремня, если скрывал пистолет, застрявший под поясом его штанов.


Конечно, полицейский инстинкт не всегда был надежным. Пальто могло быть просто старым и не по форме. Этот парень на самом деле мог быть тем рассеянным профессором, каким казался; в этом случае его пальто могло быть набито ничем более зловещим, чем трубка, кисет для табака, логарифмическая линейка, калькулятор, конспекты лекций и всевозможные предметы, которые он сунул в карманы, даже не осознавая этого.


Гарри, чей голос затих на середине предложения, медленно отложил свой сэндвич с курицей. Он был пристально сосредоточен на мужчине в деформированном пальто.


Конни взяла немного скудного картофеля фри. Она бросила их на тарелку, вместо того чтобы есть, и вытерла жирные пальцы салфеткой, все время пытаясь наблюдать за новым покупателем, явно не глядя на него.


Хозяйка, миниатюрная блондинка лет двадцати, вернулась в приемную, усадив пару у окна, и мужчина в ультрозамшевом пальто улыбнулся. «Она заговорила с ним», - ответил он, и блондин вежливо рассмеялся, как будто то, что он сказал, было слегка забавным.


Когда покупатель сказал что-то еще, и хозяйка снова засмеялась, Конни немного расслабилась. Она потянулась за парочкой картошки фри.


Пришелец схватил хозяйку за пояс, дернул ее к себе и схватил пригоршню ее блузки. Его нападение было таким внезапным и неожиданным, его движения настолько быстрыми, что он поднял ее с пола, прежде чем она начала кричать. Как будто она ничего не весила, он швырял ее в ближайших закусочных.


"Вот дерьмо." Конни оттолкнулась от стола и поднялась на ноги, потянувшись под курткой и сзади к револьверу, который был спрятан в кобуре на пояснице ее спины.


Гарри тоже встал, держа в руке свой револьвер. "Полиция!"


Его предупреждение было заглушено тошнотворным грохотом молодой блондинки, врезавшейся в стол, который качнулся боком. Посетители упали со стульев, стекла разбились. Повсюду в ресторане люди оторвались от еды, пораженные шумом.


Яркость и свирепость незнакомца могли означать, что он был на наркотиках, или он также мог быть настоящим психотиком.


Конни не рискнула, присела и подняла пистолет. "Полиция!"


Либо парень услышал первое предупреждение Гарри, либо краем глаза заметил их, потому что он уже несся к задней части ресторана, между столиками.


У него был собственный пистолет, может быть, 9-миллиметровый Браунинг, судя по звуку и по тому, как она увидела. Он тоже использовал его, стреляя наугад, каждый выстрел был громовым в пределах ресторана.


Рядом с Конни взорвался расписной терракотовый горшок. На нее посыпались кусочки глазурованной глины. Dracaena margenata в горшке опрокинулась, сметая ее длинными узкими листьями, и она присела еще ниже, пытаясь использовать ближайший стол как щит.


Она хотела самым худшим способом выстрелить в этого ублюдка, но риск попасть в кого-то из других клиентов был слишком велик. Когда она посмотрела через ресторан на уровне ребенка, думая, что, может быть, ей удастся раздробить одно из колен чудовищного снаряда, она увидела, как он карабкается через комнату. Проблема заключалась в том, что между ним и ним множество паникующих людей с широко раскрытыми глазами укрылись под своими столами.


"Дерьмо." Она преследовала выродка, пытаясь сделать из себя как можно меньшую цель, зная, что Гарри преследовал его с другой стороны.


Люди кричали, потому что были напуганы или были ранены и испытывали боль. Ружье сумасшедшего ублюдка гудело слишком часто. Либо он мог менять обоймы со сверхчеловеческой скоростью, либо у него был другой пистолет.


Одно из больших окон получило прямое попадание и с грохотом упало. Стеклянный водопад разлился по холодному кафельному полу Санта-Фе.


Пока Конни кралась от стола к столу, ее туфли подбирали картофельное пюре, кетчуп, горчицу, кусочки сочащегося кактуса и хрустящие осколки стекла. И когда она проходила мимо раненых, они кричали или лапали ее, отчаянно нуждаясь в помощи.


Она ненавидела игнорировать их, но ей пришлось стряхнуть их, продолжать двигаться, попытаться выстрелить в ходячую мокроту в ультрозамшевом пальто. Та скудная первая помощь, которую она могла бы предоставить, им не поможет. Она ничего не могла поделать с ужасом и болью, которые уже причинил сукин сын, но она могла бы остановить его от причинения большего вреда, если бы осталась на его заднице.


Она подняла голову, рискуя получить пулю в мозг, и увидела, что отморозок был в конце ресторана, стоя у распахивающейся двери со стеклянным иллюминатором в центре. Улыбаясь, он стрелял из патронов во все, что привлекало его внимание, очевидно, одинаково рад ударить растение в горшке или человека. Он по-прежнему выглядел пугающе обычным, круглолицым и мягким, со слабым подбородком и мягким ртом. Даже его ухмылка не заставила его выглядеть сумасшедшим; это была, скорее, широкая и приветливая улыбка человека, который только что видел, как клоун упал. Но не было сомнений, что он был безумно опасным, потому что он застрелил большого кактуса сагуаро, затем парня в клетчатой рубашке, затем снова сагуаро, и у него действительно было два пистолета, по одному в каждой руке.


Добро пожаловать в 90-е.


Конни поднялась из укрытия достаточно далеко, чтобы прицелиться.


Гарри особенно быстро воспользовался внезапной одержимостью сумасшедшего сагуаро. Он поднялся на ноги в другой части ресторана и выстрелил. Конни выстрелил дважды. Куски дерева вылетели из дверного косяка рядом с головой психа, и стекло вылетело из иллюминатора; они сделали его на несколько дюймов меньше, сделав первые выстрелы.


Компьютерщик исчез через вращающуюся дверь, которая приняла следующие раунды Гарри и Конни и продолжала вращаться. Судя по размеру пулевых отверстий, дверь была пустотелой, поэтому пули прошли сквозь нее и пригвоздили суку с другой стороны.


Конни побежала на кухню, немного поскользнувшись на усыпанном едой полу. Она сомневалась, что им повезет, и они найдут раненого и извивающегося, как полудавленького таракана, по другую сторону двери. Скорее всего, он их ждал. Но она не могла обуздать себя. Он мог даже шагнуть через дверь из кухни и зарезать ее, когда она приближалась. Но ее соки были на исходе; она была в восторге. Когда ее соки кончились, она не могла не делать все полноценно, и даже не имело значения, что ее соки большую часть времени были наверху.


Боже, она любила эту работу.


Гарри ненавидел эти ковбойские штучки.


Когда вы были копом, вы знали, что насилие рано или поздно придет.


Вы можете внезапно оказаться по горло в волках, намного более отвратительных, чем любой Красный Пинающий Капюшон когда-либо имел дело.


Но даже если это было частью работы, вам это не нравилось.


Что ж, может быть, на месте Конни Гулливер вы и сделали.


Когда Гарри бросился к кухонной двери, низко и быстро приближаясь с револьвером наготове, он услышал, как она позади него, хлопая ногами, хрипит по полу, приближаясь во весь опор. Он знал, что если он оглянется на нее, она улыбнется, как маньяк, который обстрелял ресторан, и хотя он знал, что она была на стороне ангелов, эта ухмылка всегда нервировала его.


Он резко остановился у двери, ударил ее ногой и мгновенно отскочил в сторону, ожидая ответного града пуль.


Но дверь хлопнула внутрь, распахнулась, и стрельбы не последовало.


Поэтому, когда он снова качнулся внутрь, Конни выскочила мимо него и пошла с ним на кухню. Он последовал за ней, проклиная себе под нос, а это был единственный способ проклятия.


Во влажных, страдающих клаустрофобией условиях кухни гамбургеры шипели на гриле, а жир пузырился во фритюрнице. Кастрюли с водой кипятят на плите. Газовые печи скрипели и трещали от сильного тепла, которое они содержали, и ряд микроволновых печей тихонько гудел.


Полдюжины поваров и других служащих, одетых в белые слаксы и футболки, их волосы были заправлены под белыми завязанными чепцами, бледные, как мертвецы, стояли или корчились среди кулинарного оборудования. Они были окутаны завивающимися завитками пара и мясного дыма, и были не столько похожи на настоящих людей, сколько на призраков. Почти как один они повернулись к Конни и Гарри.


"Где?" - прошептал Гарри.


Один из служащих указал на полуоткрытую дверь в глубине кухни.


Гарри пошел вперед по узкому проходу, слева от которого стояли стеллажи с кастрюлями и посудой. Справа была серия мясных блоков, машина, используемая для нарезки хорошо вычищенного картофеля на сырой картофель-фри, и еще одна, которая измельчала салат.


Проход расширился и превратился в чистое пространство с глубокими раковинами и мощными посудомоечными машинами вдоль стены слева. Полуоткрытая дверь была примерно в двадцати футах впереди, за раковинами.


Конни подошла к нему, когда они подошли к двери. Она держала достаточное расстояние между ними, чтобы гарантировать, что они не могут быть убиты одной очередью.


Темнота за порогом беспокоила Гарри. Скорее всего, за ней находилась кладовая без окон. Улыбающийся преступник с лунным лицом был бы еще опаснее, если бы его загнали в угол.


Обойдя дверь по бокам, они заколебались, воспользовавшись моментом, чтобы похудеть, Гарри с радостью потратил бы полдня, чтобы подумать, давая преступнику достаточно времени, чтобы потушить там. Но это работало не так. Ожидалось, что полицейские будут действовать, а не реагировать. Если бы был выход из кладовой, любая задержка с их стороны позволила бы преступнику сбежать.


Кроме того, когда вашим партнером была Конни Гулливер, у вас не было роскоши бездельничать или размышлять. Она никогда не была безрассудной, всегда профессиональной и осторожной, но настолько быстрой и агрессивной, что иногда казалось, что она пришла на расследование убийств через команду спецназа.


Конни схватила прислоненную к стене метлу.


Держа ее возле основания, она ткнула ручкой в полуоткрытую дверь, которая с протяжным скрипом открылась внутрь. Когда дверь была полностью открыта, она отбросила метлу в сторону. Он звенел, как старые кости, по кафельному полу.


Они напряженно рассматривали друг друга с противоположных сторон дверного проема.


В кладовой тишина.


Не открывая себя преступнику, Гарри мог видеть лишь узкий клин тьмы за порогом.


Единственными звуками были хихиканье кастрюль и фритюрниц на кухне и гудение вытяжных вентиляторов над головой.


Когда глаза Гарри привыкли к полумраку за дверью, он увидел геометрические формы, темно-серые на угрожающем черном фоне. Внезапно он понял, что это не кладовая. Это было внизу лестничной клетки.


Он снова выругался себе под нос.


Конни прошептала: «Что?»


"Лестница."


Он переступил порог, не заботясь о своей безопасности, как Конни относилась к своей, потому что другого выхода не было. Лестницы были узкими ловушками, в которых нельзя было увернуться от пуль, а темные лестницы были еще хуже. Мрак наверху был таким, что он не мог видеть, был ли преступник там, но он решил, что сделал идеальную цель при подсветке из кухни. Он предпочел бы заблокировать дверь на лестничную клетку и найти другой путь на второй этаж, но к тому времени преступник уже давно уйдет или забаррикадирован так хорошо, что его искоренение может стоить нескольких жизней других полицейских.


После этого он стал спускаться по лестнице так быстро, как только осмеливался, замедляясь только из-за необходимости оставаться в стороне, у стены, где половицы будут наиболее плотными и с наименьшей вероятностью провисать и скрипеть под ногами.


Он достиг узкой площадки, слепо двигаясь спиной к стене.


Прищурившись от полной темноты, он задумался, как второй этаж может быть таким же совершенно темным, как подвал.


Сверху раздался тихий смех.


Гарри застыл на площадке. Он был уверен, что он больше не был подсвечен. Он сильнее прижался к стене.


Конни врезалась в него и тоже замерла.


Гарри ждал, когда снова раздастся странный смех. Он надеялся получить достаточно точное местоположение, чтобы рискнуть выстрелить и раскрыть свое местоположение.


Ничего такого.


Он задержал дыхание.


Затем что-то ударилось. Грохотал. Снова стукнул. Грохотал.


Снова стукнул.


Он понял, что какой-то объект катится и подпрыгивает по ступеням к ним. Какие? Он понятия не имел. Его воображение покинуло его.


Стук. Погремушка. Стук.


Интуитивно он знал, что все, что спускалось по лестнице, было плохим. Вот почему преступник засмеялся. Что-то маленькое, судя по его звуку, но смертельное, несмотря на то, что он маленький. Он был в ярости на себя за то, что не мог думать, визуализировать. Он чувствовал себя глупым и бесполезным. Внезапно его покрыл гнилостный пот.


Объект ударился о площадку и покатился о его левую ногу.


Он задел его туфлю. Он дернулся назад, затем сразу же присел на корточки, слепо пощупал пол и нашел эту чертову штуку. Больше яйца, но примерно в форме яйца. С замысловатой геометрической поверхностью шишки.


Тяжелее сосновой шишки. С рычагом сверху.


"Спускаться!" Он встал и швырнул ручную гранату обратно в верхний зал, прежде чем последовать собственному совету и упал как можно более плашмя на площадке.


Он услышал стук гранаты о что-то сверху.


Он надеялся, что его бросок отправил эту чертову штуку в холл второго этажа. Но, возможно, он отскочил от стены лестничной клетки и даже сейчас давал дугу, таймер отсчитывал последние секунды или две перед взрывом. Или, может быть, он едва приземлился в холле наверху, и преступник отшвырнул его ему.


Взрыв был громким, ярким, катастрофическим. Его уши болезненно звенели, каждая кость, казалось, вибрировала, когда взрывная волна прошла через него, и его сердцебиение учащалось, хотя оно уже учащалось. вонь горелого порошка, как в ночь на Четвертое июля после большого фейерверка.


У него была яркая мысленная картина того, что могло бы случиться, если бы он был на две секунды медленнее: его рука растворялась в брызгах крови, когда он сжимал гранату при взрыве, его рука вырывалась из его тела, его лицо сморщилось. ...


"Какого черта?" - потребовала ответа Конни, ее голос был близок, но далек, искажен, потому что в ушах Гарри все еще звенел.


«Граната», - сказал он, вскакивая на ноги.


«Граната? Кто этот болван? "


Гарри не имел ни малейшего представления о личности или мотивации этого парня, но теперь он знал, почему куртка из ультразамши так неровно висела. Если преступник упаковывал одну гранату, почему не две? Или три?


После короткой вспышки взрыва темнота на лестнице была как никогда глубокой.


Гарри отказался от осторожности и взобрался на второй пролет, зная, что Конни приближается к нему сзади. В данных обстоятельствах осторожность не казалась разумной. У вас всегда был шанс увернуться от пули, но если преступник нес гранаты, вся осторожность в мире не будет учитываться при попадании взрыва.


Не то чтобы они привыкли иметь дело с гранатами. Это было впервые.


Он надеялся, что сумасшедший ждал их смерти в результате взрыва, но вместо этого был застигнут врасплох, когда на него обрушилась граната. Каждый раз, когда коп убивал преступника, оформление документов было ужасным, но Гарри был готов целыми днями сидеть за пишущей машинкой, если бы только парень в ультрозамшевом пальто превратился в мокрые обои.


В длинном коридоре наверху не было окон, и до взрыва должно быть темно. Но граната снесла одну дверь с петель и пробила дыру в другой. Некоторый дневной свет просачивался через окна невидимых комнат в коридор.


Ущерб от взрыва был значительным. Здание было достаточно старым, чтобы вместо гипсокартона в нем была конструкция из реек и штукатурки, а кое-где рейка просвечивала, как хрупкие кости, между рваными щелями в иссохшей плоти мумифицированного тела какого-то древнего фараона. Расколотые половицы оторвались; они были разбросаны по половине коридора, обнажив черновой пол и кое-где обугленные балки внизу.


Пламя не возникло. Ударная сила взрыва предотвратила возгорание чего-либо. Тонкая дымка от взрыва не уменьшала видимость, за исключением того, что она жгла ему глаза и заставляла их слезиться.


Преступника не было видно.


Гарри дышал через рот, чтобы не чихать. Едкая дымка была горечью на его языке.


Восемь дверей открылись из зала, по четыре с каждой стороны, включая ту, которая была полностью сорвана с петель. Не имея более прямой связи, чем взгляд, Гарри и Конни согласованно двинулись с вершины лестницы, стараясь не наступить ни в одну из дыр в полу, направляясь к открытому дверному проему. Пришлось быстро осмотреть второй уровень. Каждое окно потенциально могло быть путём эвакуации, а в здании могла быть чёрная лестница.


«Элвис», - крикнул из комнаты без дверей, к которой они приближались.


Гарри взглянул на Конни, и они оба заколебались, потому что в этом тревожном моменте была какая-то странность.


«Элвис». Хотя другие люди могли быть на втором этаже до того, как появился преступник, каким-то образом Гарри понял, что это кричит преступник.


"Король! Хозяин Мейнфиса! »


Слезы Дракона


Они обошли дверной проем, как и у подножия статров.


Преступник начал выкрикивать названия хитов Пресли: «Heartbreak Hotel, Blue Suede Shoes, Hound Dog Jailhouse ....»


Гарри посмотрел на Конни, приподнял бровь. Она пожала плечами.


«Застрял на тебе, Маленький Сутер, удачи, Чад ...»


Гарри дал знак Конни, что он сначала войдет в дверь, пригнувшись, полагаясь на нее, чтобы она зажгла ему голову подавляющим огнем, когда он переступит порог.


«Ты сегодня одинок, блюз в гетто!»


Когда Гарри собирался сделать свой ход, из комнаты вылетела граната.


Он отскочил от пола холла между ним и Конни, покатился и исчез в одной из дыр, сделанных первым взрывом.


Некогда ловить его под половицей. Нет времени возвращаться к лестнице. Если они задержатся, коридор вокруг них взорвется.


Вопреки плану Гарри, Конни первой ворвалась через взорванный дверной проем в комнату с преступником, пригнувшись и выполнив пару патронов. Он последовал за ней, дважды выстрелив над ее головой, и они оба с грохотом натолкнулись на разбитую дверь, которая была сорвана с петель и взорвана первым взрывом. Ящики.


Запасы. Сложены повсюду. Никаких следов преступника. Они оба упали на пол, бросились между грудами ящиков.


Они все еще падали, карабкались, когда коридор разлетелся на куски в мгновение ока и позади них раздался грохот. Гарри подложил голову под мышку и попытался защитить лицо.


Кратковременный горячий ветер принес в дверной проем поток обломков, и осветительный прибор на потолке превратился в стеклянный град.


Снова вдохнув вонь фейерверка, Гарри поднял голову. Ужасно выглядевший кусок деревянной шрапнели был большим, как лезвие мясного ножа, толще, почти на столько же, что и на два дюйма мимо него, и вонзился в большую коробку бумажных салфеток.


Тонкая пленка пота на его лице была холодной, как ледяная вода.


Он вытащил из револьвера израсходованные патроны, вытащил спидлоадер из сумки, сунул в него, повернул, уронил и закрыл цилиндр.


«Вернитесь к отправителю, подозрительные умы, сдавайтесь!»


Гарри пронзила тоска по простым, прямым и понятным злодеям братьев Гримм, как злая королева, съевшая сердце кабана, думая, что это действительно сердце ее падчерицы Белоснежки, красоте которой она завидовала и чью жизнь она приказала лишиться.


Конни подняла голову и взглянула на Гарри, который лежал рядом с ней.


Он был покрыт пылью, щепками и мерцающими осколками стекла, как и она, без сомнения.


Она могла видеть, что он не сошел с ума, как она.


Гарри нравилось быть копом; для него полицейский был символом порядка и справедливости. Подобное безумие причиняло ему боль, потому что порядок можно было навести только с помощью насилия, равного тому, что применил преступник.


И настоящая справедливость для жертв никогда не может быть получена от преступника, который зашел так далеко, что не может чувствовать угрызения совести или бояться возмездия.


Компьютерщик снова закричал. «Длинноногий Гил, все встряхнули, Баа, не зацикливайся на мне!»


Конни прошептала: «Элвис Пресли не пел« Детка, не зацикливайся на меня »». Гарри моргнул. "Что?"


«Ради бога, это был Мак Дэвис».


«RockaHula Baa Kentucky Rain, Flaming Star, я чувствую себя так плохо», - казалось, что голос компьютерщика доносился сверху.


Конни осторожно поднялась с пола с револьвером в руке. Она посмотрела между сложенными ящиками, затем поверх них.


В дальнем конце комнаты, возле угла, был открыт люк в потолке. От него выходила складная лестница.


«Большой кусок любви, Ki's Me Quick, гитарист!»


По этой лестнице поднялся выгул собачьей рвоты. Он кричал на них с темного чердака наверху.


Ей хотелось схватить выродка и разбить ему лицо, что, возможно, было не размеренной реакцией полиции, а искренней.


Гарри заметил лестницу, когда она это сделала, и, когда она поднялась, он встал рядом с ней. Она была напряжена, готовая снова быстро удариться об пол, если из этой надголовной ловушки выпадет еще одна граната.


«Как бы ты меня ни хотел, бедный Бегущий медведь:« Черт возьми, это тоже был не Элвис », - сказала Конни, больше не утруждая себя шепотом. Джонни Престон спел «Бегущий медведь».


"Что это значит?"


«Этот парень засранец», - сказала она сердито, что было не совсем правильным ответом. Но по правде говоря, она не знала, что ее беспокоило то, что этот неудачник не мог правильно понять свои мелочи, связанные с Элвисом.


«Ты замаскированный дьявол, не плачь, папа, делай моллюск!» в «Do the Clam»? »- сказал Гарри.


Конни поморщилась. «Да, я боюсь, что это был Элвис».


Когда искры вылетели из перемычек в поврежденном осветительном приборе над головой, они пересекли комнату с противоположных сторон длинного ряда ящиков по пояс, закрывая доступ к чердаку.


Из мира за пыльным окном завывали далекие сирены.


Резервное копирование и скорая помощь.


Конни колебалась. Теперь, когда выродок ушел на чердак, было бы лучше промыть его слезоточивым газом, бросить сотрясательную гранату, чтобы оглушить его до бессознательного состояния, и просто дождаться подкрепления.


Но она отказалась от осторожного курса. Хотя для нее и Гарри это будет безопаснее, но для всех остальных в центре Лагуна-Бич может быть опаснее. Чердак - не тупик. Служебная дверь на крышу дала бы выход ползучести.


Очевидно, Гарри думал о том же. Он колебался на долю секунды меньше, чем она, и первым начал подниматься по лестнице.


Она не возражала против того, чтобы он шел впереди, потому что он действовал не из какого-то ошибочного защитного побуждения, не пытался уберечь женщину-полицейского от опасности. Она первой прошла через предыдущий дверной проем, поэтому на этот раз он вел. Они интуитивно разделяли риск, что делало их хорошей командой, несмотря на их различия.


Конечно, хотя ее сердце колотилось и кишки сжаты, она решилась бы пойти первой. Переход по твердому мосту никогда не был таким приятным, как прогулка по высокому тросу.


Она последовала за ним по лестнице, и он ненадолго помедлил наверху, прежде чем исчезнуть во тьме наверху. Ни выстрела, ни взрыва не сотрясло здание, поэтому Конни тоже ушла на чердак.


Гарри вышел из серого света, пробивавшегося через ловушку.


Он присел в нескольких футах от него, рядом с обнаженной мертвой женщиной.


На второй взгляд это оказался манекен с постоянно пристальными глазами, покрытыми пылью глазами и устрашающе безмятежной улыбкой. Она была лысой, а ее гипсовый череп был испачкан водой.


Чердак был темным, но доступным. Бледный дневной свет просачивался через серию закрытых вентиляционных отверстий в карнизах и через большие вентиляционные отверстия в торцевых стенах, обнажая украшенные паутиной стропила под остроконечной крышей. В центре было достаточно места для головы, чтобы даже высокий мужчина мог стоять прямо, хотя ближе к широким стенам приходилось приседать. Повсюду маячили тени, а груды сундуков и ящиков предлагали многочисленные укрытия.


Похоже, на этом высоком месте собралось собрание, чтобы провести тайную сатанинскую церемонию. Повсюду в длинной широкой комнате виднелись частичные силуэты мужчин и женщин, иногда освещенных сбоку, иногда подсвеченных сзади, чаще едва заметных, стоящих, наклонившихся или лежащих, все безмолвные и неподвижные.


Это были манекены, похожие на тот, что лежал на полу рядом с Гарри.


Тем не менее, Конни чувствовала их взгляды, и ее кожа покрылась гусиной кожей.


Один из них действительно мог видеть ее, тот, кто был сделан не из гипса, а из крови, плоти и костей.


Казалось, время остановилось в высоком редуте манекенов.


Влажный воздух был испорчен пылью, свежим ароматом пожелтевших от возраста газет, гниющего картона и острой плесени, которая выросла в каком-то темном углу и погибнет с окончанием сезона дождей.


Гипсовые фигуры смотрели, затаив дыхание.


Гарри попытался вспомнить, какие компании делят здание с остальными, но не мог вспомнить, кому могли принадлежать манекены.


С восточного конца длинной комнаты доносился неистовый стук, металл о металл. Преступник, должно быть, стучит по большому вентиляционному отверстию в торцевой стене, пытаясь вырваться, готовый рискнуть упасть в переулок, подъезд или улицу ниже. чердак, ищущий безопасности, но не желающий променять мрак на яркий дневной свет.


Их тихие голоса были достаточно пронзительными, чтобы их можно было услышать сквозь нарастающий вой сирен.


Когда они прошли достаточно близко, кожистые взмах их крыльев и резкий свист заставили Гарри вздрогнуть.


Он хотел дождаться подкрепления.


Преступник ударил сильнее, чем раньше.


Металл завизжал, словно уступая дорогу.


Они не могли ждать, не осмелились.


Оставаясь приседать, Гарри прокрался между стопками коробок к южной стене, а Конни ускользнула в противоположном направлении. Они схватили преступника клешнями. Когда Гарри прошел настолько далеко в южную сторону комнаты, насколько позволял наклонный потолок, он повернул к восточной части, откуда раздались тяжелые удары молота.


Со всех сторон манекены принимали вечные позы. Их гладкие круглые конечности, казалось, поглощали и усиливали скудный свет, проходящий через узкие вентиляционные отверстия в карнизах; там, где они не были покрыты тенями, их жесткая плоть сияла сверхъестественным алебастровым светом.


Стук прекратился. Ни лязга, ни хлопка, ни последнего рывка не указывало на то, что вентиляционное отверстие было выбито.


Гарри остановился, подождал. Он мог слышать только сирены в квартале от него и визг летучих мышей, когда они приближались.


Он двинулся вперед. В двадцати футах впереди, в конце затхлого коридора, из невидимого источника слева исходил тусклый пепельно-серый свет. Вероятно, большая вентиляционная решетка, по которой бился преступник.


Это означало, что он все еще был на месте. Если бы вентиляционное отверстие было выбито из его пламени, дневной свет залил бы этот конец чердака.


Одна за другой на улице гасли сирены. Шесть штук.


Когда Гарри прокрался вперед, он увидел груду отрубленных конечностей в одной из темных ниш карниза между двумя стропилами, освещенных спектром. Он вздрогнул и почти вскрикнул. Руки отрезаны в локтях. Руки ампутированы на уровне запястий. Пальцы растопырены, будто тянутся за помощью, умоляют, ищут. Даже когда он ахнул от шока, он понял, что жуткая коллекция была всего лишь грудой частей манекена.


Он пошел уткой, менее чем в десяти футах от конца узкого прохода, остро ощущая мягкое, но предательское царапанье своих ботинок по пыльным половицам. Подобно сиренам, взволнованные летучие мыши замолчали. С улицы доносились несколько криков и потрескивание радиопередач полицейских групп, но эти звуки были далекими и нереальными, как если бы они были голосами из кошмара, от которого он только что просыпался или в котором он скатился. Гарри останавливался через каждые пару футов, прислушиваясь к любым разоблачительным звукам, которые мог издавать преступник, но парень был тихим призраком.


Достигнув конца прохода, примерно в пяти футах от восточной стены чердака, он снова остановился. Вентиляционное отверстие, по которому бился преступник, должно быть, как раз вокруг последней стопки ящиков.


Гарри затаил дыхание и прислушивался к дыханию своей жертвы.


Ничего такого.


Он медленно продвинулся вперед, оглядел ящики, миновал конец коридора и увидел чистое пространство перед восточной стеной. Преступник ушел.


Он не вышел через вентиляционное отверстие на чердаке. Он был поврежден, но все еще стоял на месте, излучающий слабый сквозняк и тонкие неровные полосы дневного света, которые полосовали пол там, где следы преступника испортили ковер пыли.


Движение в северном конце чердака привлекло внимание Гарри, и его палец на спусковом крючке напрягся. Конни выглянула из-за ящиков, сложенных по ту сторону чердака.


Через широкую пропасть они уставились друг на друга.


Преступник кружил за ними.


Хотя Конни в основном находилась в тени, Гарри знал ее достаточно хорошо, чтобы быть уверенным в том, что она говорила беззвучно: дерьмо, дерьмо, дерьмо.


Она вышла из северного карниза и поползла через открытое пространство в восточном конце, двигаясь к Гарри. Она осторожно вглядывалась в устья других проходов между рядами коробок и манекенов.


Гарри двинулся к ней, щурясь в мрачные проходы на своей стороне.


Чердак был настолько широк и забит товарами, что превратился в лабиринт. И в нем обитало чудовище, способное соперничать с любым в мифологии.


Откуда-то из верхней комнаты раздался теперь уже знакомый голос: «Все встряхнули, мне так плохо, Steamroller Blue!»


Гарри зажмурился. Он хотел быть в другом месте.


Может быть, в королевстве «Двенадцать танцующих принцесс» с его двенадцатью великолепными юными наследниками престола, подземными замками света, деревьями с золотыми листьями, другими с листьями из бриллиантов, очаровательными бальными залами, наполненными прекрасной музыкой. ... Да, все было бы хорошо. Это была одна из более мягких сказок братьев Гримм.


В нем никого не съели заживо и не зарезал тролль.


"Сдаваться!"


На этот раз это был голос Конни.


Гарри открыл глаза и нахмурился. Он боялся, что она выдаст свое положение. Правда, ему не удалось определить преступника, слушая его; звуки странным образом разносились по чердаку, что было защитой как для них, так и для сумасшедшего.


Тем не менее молчание было мудрее.


Преступник снова закричал: «Блюз из блюза, отель разбитых сердец!»


"Сдаваться!" - повторила Конни.


«Уходи, маленькая девочка!»


Конни поморщилась. «Это был не Элвис, тупица! Это был Стив Лоуренс. Сдаваться."


"Держись подальше."


"Сдаваться."


Гарри сморгнул пот с глаз и непонимающе посмотрел на Конни. Он никогда не чувствовал меньшего контроля над ситуацией.


Что-то происходило между ней и сумасшедшим, но Гарри понятия не имел, что это было.


«Мне плевать, если солнце не светит».


"Сдаваться."


Внезапно Гарри вспомнил, что «Сдаться» было названием классики Пресли.


«Держись подальше». Он подумал, что это может быть еще одна песня Пресли.


Конни проскользнула в один из проходов, скрываясь от глаз Гарри, и крикнула: «Сейчас или никогда».


"Что я сказал?"


Уходя в лабиринт, Конни ответила преступнику двумя титулами Пресли: «Сдавайся. Я тебя умоляю ».


«Я так плохо себя чувствую».


После некоторого колебания Конни ответила: «Скажи мне, почему».


«Не спрашивай меня, почему».


Был налажен диалог. В названиях песен Пресли. Как какой-то странный телевизионный конкурс-викторина, где нет призов за правильные ответы, но есть много опасностей за неправильные.


Пригнувшись, Гарри перешел в проход, отличный от того, который заняла Конни. Лицо его окутала паутина. Он снял ее и углубился в тени манекенов.


Конни прибегла к ранее использовавшемуся титулу: «Сдаться».


"Держись подальше."


«Тебе одиноко сегодня вечером?»


После некоторого колебания преступник признался: «Одинокий человек».


Гарри все еще не мог разобрать голос. Пот действительно лился с него, теперь тонкие остатки паутины цеплялись за его волосы и щекотали лоб, во рту ощущался привкус дна пестика в лаборатории Франкенштейна, и он чувствовал себя так, как будто он шагнул из реальности в какой-то наркотик. темные галлюцинации наркомана.


«Отпусти себя», - посоветовала Конни.


«Мне так плохо», - повторил преступник.


Гарри знал, что его не должны так дезориентировать странные повороты этого погони. В конце концов, это были 1990-е годы, эпоха безрассудства, если она когда-либо была, когда причудливость была настолько распространена, что установило новое определение нормальности. Как и грабители, которые недавно стали угрожать служащим круглосуточного магазина не оружием, а шприцами, наполненными кровью, содержащейся в СПИДе.


Конни позвала преступника: «Позволь мне быть твоим плюшевым мишкой», что Гарри показалось странным поворотом в разговоре с названием песни.


Но преступник ответил ей голосом, полным тоски и подозрения: «Ты меня не знаешь».


Конни потребовалось всего несколько секунд, чтобы найти правильное продолжение: «Донча, думаешь, пора?»


И поговорим о странностях: Бичарда Миреса, серийного убийцы, известного как Ночной Сталкер, регулярно посещал в тюрьме поток привлекательных молодых женщин, которые находили его привлекательным, захватывающим и романтичным человеком. Или как насчет того парня в Висконсине не так давно, который готовил части своих жертв на ужин, держал ряды отрубленных голов в холодильнике, и соседи сказали: ну да, из его квартиры много лет доносился неприятный запах, а теперь а потом они услышали крики и мощные электрические пилы, но крики длились недолго, и в любом случае парень казался таким милым, казалось, он заботился о людях. 1990-е годы. Нет такого десятилетия, как Оно.


«Слишком много», - наконец сказал преступник, явно не поверив явному романтическому интересу Конни.


«Бедный мальчик», - сказала она с явно искренним сочувствием.


"Вниз." Голос преступника, теперь раздражающе плаксивый, эхом отдавался от покрытых паутиной стропил, когда он признавал свою неуверенность в себе - своего рода оправдание из 90-х.


«Носи моего короля на шее», - сказала Конни, блуждая с ним по лабиринту, без сомнения, намереваясь сдуть его, как только она увидит его.


Преступник не ответил.


Гарри тоже продолжал двигаться, прилежно обыскивая каждую темную нишу и дорогу, но чувствуя себя бесполезным. Он никогда не предполагал, что в последнее десятилетие этого странного века ему, возможно, придется быть экспертом по мелочам рок-н-ролла, чтобы стать эффективным полицейским.


Он ненавидел такое дерьмо, но Конни это нравилось. Она приняла хаос времени; в ней было что-то темное и дикое.


Гарри подошел к проходу, перпендикулярному его. Он был пуст, если не считать пары обнаженных манекенов, которые давным-давно перевернулись один на другой. Присев на корточки, защитно согнув плечи, Гарри двинулся дальше.


«Носи моего короля на шее», - снова позвала Конни из другого места в лабиринте.


Возможно, преступник колебался, потому что думал, что это предложение, которое парень должен сделать девушке, а не наоборот. Хотя он определенно был мужчиной из 90-х, возможно, этот ублюдок все еще имел старомодное представление о гендерных ролях.


«Относись ко мне хорошо», - сказала Конни.


Нет ответа.


«Люби меня нежно», - сказала Конни.


Преступник по-прежнему не ответил, и Гарри испугался, что разговор превратился в монолог. Этот подонок мог быть близок к Конни, позволяя ей говорить, чтобы он мог лучше и окончательно поправить ее.


Гарри собирался крикнуть предупреждение, когда взрыв сотряс здание. Он застыл, защитно скрестив руки на лице. Но взрыва не было на чердаке; вспышки не было.


С этажа ниже доносились крики агонии и ужаса, смущенные голоса, крики гнева.


Очевидно, другие копы вошли в нижнюю комнату, где лестница вела на чердак, и преступник их слышал. Он уронил гранату через люк.


Ужасные крики вызвали в памяти Гарри образ: какой-то парень пытается удержать свой кишечник от выплескивания из живота.


Он знал, что они с Конни были в редкий момент полного согласия, испытывая тот же страх и ярость. На этот раз ему было наплевать на законные права преступника, чрезмерное применение силы или надлежащий образ действий. Он просто хотел смерти ублюдка.


Преодолевая крики, Конни попыталась восстановить диалог: «Люби меня нежно».


«Скажи мне, W», - потребовал преступник, все еще сомневаясь в ее искренности.


«Мой ребенок оставил меня», - сказала Конни.


Крики стихали этажом ниже. Либо раненый умирал, либо его вывозили из комнаты, где взорвалась граната.


«Как бы то ни было, ты меня хочешь», - сказала Конни.


Преступник какое-то время молчал. Затем его голос эхом разнесся по комнате, раздражающе бесцельно: «Мне так плохо».


«Я твой», - сказала Конни.


Гарри не мог справиться с той скоростью, с которой она придумывала подходящие названия.


«Одинокий человек», - сказал преступник, и в его голосе действительно было грусть.


«У меня есть кое-что о тебе, детка», - сказала Конни.


«Она гений», - восхищенно подумал Гарри. И всерьез одержим Пресли.


Рассчитывая на то, что преступник будет в значительной степени отвлечен странным соблазнением Конни, Гарри рискнул показать себя. Поскольку он находился прямо под козырьком крыши, он медленно поднялся в полный рост и осмотрел чердак со всех сторон.


Некоторые груды коробок были выше плеч, но многие другие были всего на несколько дюймов выше талии Гарри. Многие человеческие формы смотрели из темноты, спрятавшись среди ящиков и даже сидя на них.


Но все они, должно быть, были манекенами, потому что никто не двигался и не стрелял в него.


"Одинокий мужчина. Все встряхнули, - в отчаянии сказал преступник.


«Всегда есть я».


«Пожалуйста, не переставай любить меня».


«Не могу не влюбиться», - сказала Конни.


Стоя, Гарри чуть лучше чувствовал направление, откуда исходят голоса. Конни и преступник были впереди него, но сначала он не мог различить, были ли они близко друг к другу.


Он не мог видеть через коробки ни одну из сторон лабиринта.


«Не будь жестоким», - умолял преступник.


«Люби меня», - призвала Конни.


«Мне нужна твоя любовь сегодня вечером».


Они были на западном конце чердака, с южной стороны, и были близко друг к другу.


«Застрял на тебе», - настаивала Конни.


«Не будь жестоким».


Гарри почувствовал эскалацию интенсивности диалога, тонко переданного тоном боевика, скоростью ответов и повторением того же заголовка.


«Мне нужна твоя любовь сегодня вечером».


«Не будь жестоким».


Гарри перестал ставить осторожность на первое место. Он поспешил навстречу голосам, в область, более густо населенную манекенами, группами, скопившимися в нишах между коробками. Бледные плечи, изящные руки, руки указывающие или поднятые, словно при приветствии. Раскрашенные глаза, невидящие в полумраке, накрашенные губы, вечно приоткрытые в полуулыбках, в беззвучных приветствиях, в бесстрастных эротических вздохах.


Там тоже жили пауки, о чем свидетельствовали паутины, которые запутались в его волосах и прилипли к одежде. Двигаясь, он вытирал ткань с лица. Тонкие клочья его растворились на его языке и губах, и его рот наполнился слюной, когда его охватила тошнота. Он проглотил свое ущелье и выпустил комок слюны и паучьего вещества.


«Сейчас или никогда», - пообещала Конни откуда-то поблизости.


Знакомый ответ на три слова стал не столько просьбой, сколько предупреждением: «Не будь жестоким».


У Гарри было ощущение, что парня совсем не убаюкивают, а тикают к новому взрыву.


Он прошел еще несколько футов и остановился, поворачивая голову из стороны в сторону, внимательно прислушиваясь, боясь, что что-то упустит, потому что в ушах так громко стучало его собственное сердце.


«Я твоя, марионетка на нитке, отпусти себя», - призвала Конни, чтобы голос упал до сценического шепота, чтобы вызвать ложное чувство интимы со своей добычей. Хотя Гарри уважал навыки и инстинкты Конни, он боялся, что ее рвение сосать преступник отвлекал ее от осознания того, что преступник, возможно, отвечает не из-за своего замешательства и тоски, а из-за аналогичного желания сосать: «Игра на деньги, одно разбитое сердце на продажу», - сказала Конни.


Она звучала так, как если бы она была прямо на Гарри, в следующем проходе, конечно, не дальше, чем в двух проходах и параллельно ему.


«Разве не эта любящая тебя, детка, плачет в часовне». Шепот Конни стал скорее свирепым, чем соблазнительным, как будто она также знала, что с диалогом что-то пошло не так.


Гарри напрягся, ожидая ответа преступника, прищурившись в темноту впереди, затем повернулся, чтобы оглянуться туда, откуда пришел, когда представил улыбающегося, луноликого убийцу, подкрадывающегося к нему за спиной.


Чердак казался не просто тихим, но источником всей тишины, как солнце было источником света. Невидимые пауки совершенно незаметно перемещались по всем темным углам этой высокой комнаты, и миллионы пылинок дрейфовали так же беззвучно, как планеты и астероиды в безвоздушной пустоте космоса, и по обе стороны от Гарри толпы манекенов смотрели, не видя, слушал, не слыша, позировал, не зная.


Сдержанный сквозь стиснутые зубы, жесткий, как угроза, шепот Конни перестал быть приглашением, стал вызовом; и названия песен больше не составляли ее рэпа: «Anyway You Want Me, жаба, давай, давай к маме. Отпусти себя, мешок с грязью.


Нет ответа. Чердак был тих, но также устрашающе неподвижен, наполнен меньшим движением, чем разум мертвого человека.


У Гарри было странное ощущение, что он становился одним из манекенов, которые стояли вокруг него, его плоть превратилась в гипс, его кости превратились в стальные стержни, сухожилия и сухожилия превратились в пучки проволоки. Он позволил только глазам двигаться, а взгляд скользнул по неодушевленным жителям чердака.


Накрашенные глаза. Бледная грудь с постоянно торчащими сосками, круглые бедра, тугие ягодицы, уходящие в темноту. Безволосые туловища.


Мужчина и женщина. Лысые головы или спутанные парики, покрытые пылью.


Накрашенные губы. Сморщившись, как будто собираясь поцеловать, или в шутливом надувании, или слегка расставшись, словно в эротическом удивлении электричеством прикосновения любовника, другие сморщились в застенчивых улыбках, некоторые застенчивы, некоторые с более широким изгибом, тусклым блеском зубов, здесь более задумчивая улыбка, а там полный и вечный смех. Без ошибок. Тусклый блеск зубов. Зубы манекена не блестят. На зубах манекена нет слюны.


Которая, там, там, в глубине ниши, за четырьмя настоящими манекенами, одним умным мимом, выглядывающим между лысой и взлохмаченной головами, почти потерянным в тенях, но влажными глазами, блестящими в полумраке, не более чем в шести футах от лица к лицу, улыбка стала шире, пока Гарри смотрел, шире, но без юмора, как рана, слабый подбородок, лунное лицо и еще одно название песни, такое мягкое, что едва слышно: «Голубая луна», Гарри вбирает в себя все это в одно мгновение, даже когда он поднимал дуло своего револьвера и нажимал на спусковой крючок.


Преступник открыл огонь из своего «Браунинга» калибра 9 мм, может быть, на долю секунды раньше Гарри, и чердак наполнился грохотом и эхом выстрелов. Он увидел вспышку дула пистолета, которая, казалось, была прямо перед его грудью, о Боже, пожалуйста, и он разрядил свой револьвер быстрее, чем казалось возможным, и все в мгновение ока, если он осмелился моргнуть, оружие так дергалось. трудно, что казалось вероятным вылететь из его хватки.


Что-то сильно ударило его в живот, и он знал, что в него стреляли, хотя боли еще не было, только резкое давление и вспышка тепла. И прежде чем боль смогла последовать, его отбросило назад, манекены повалились на него, толкнув его к стене прохода. Сложенные друг на друга ящики качнулись, и некоторые из них были вытеснены в следующую ветку лабиринта. Гарри был унесен на пол в грохоте гипсовых конечностей и твердых бледных тел, зажатых под ними, задыхаясь, пытаясь позвать на помощь, но не в силах издать звук громче, чем хрип. Он почувствовал отчетливый металлический запах крови.


Кто-то щелкнул светом на чердаке, длинная цепочка маленьких лампочек свисала прямо под вершиной крыши, но это улучшило видимость только на секунду или две, достаточно долго, чтобы Гарри увидел, что преступник был частью веса, который удерживал его на полу. Лунное лицо смотрело вниз с вершины кучи, между обнаженными переплетенными конечностями и мимо безволосых черепов манекенов, его глаза теперь были такими же незрячими, как и их. Его улыбка исчезла. Его губы были накрашены, но залиты кровью.


Хотя Гарри знал, что свет на самом деле не гаснет, казалось, что он выключил диммер. Он попытался позвать на помощь, но все еще мог только хрипеть. Его взгляд переместился с лунного лица на гаснущие лампочки над головой. Последнее, что он увидел, это стропила, устланная рваной паутиной. Паутина, которая развевалась, как флаги давно потерянных народов. Затем он погрузился в темноту глубокой, как сон мертвеца.


С запада-северо-запада катились зловещие облака, словно бесшумные батальоны боевых машин, гонимые сильным ветром. Хотя день был по-прежнему тихим и приятно теплым на уровне земли, голубое небо постепенно исчезало за этими грозовыми головами.


Джанет Марко припарковала свой разбитый «додж» в конце переулка.


Со своим пятилетним сыном Дэнни и бродячей собакой, которая недавно к ним прицепилась, она шла по узкому переулку, исследуя содержимое одного мусорного бака за другим, пытаясь выжить в выбрасывании других.


Восточная сторона переулка была окружена глубоким, но узким ущельем, заполненным огромными эвкалиптовыми деревьями и клубком засохших кустов, в то время как западная сторона ограничивалась серией гаражей на два и три автомобиля, разделенных воротами из крашеного дерева и рутирона. За некоторыми воротами Джанет увидела небольшие внутренние дворики и мощеные дворики в тени пальм, магнолий, фикусов и австралийских древовидных папоротников, цветущих в океаническом воздухе. Все дома обращены к Тихому океану над крышами других домов на нижних ярусах холмов Лагуна, поэтому в основном это были трехэтажные вертикальные груды камня, штукатурки и обветренной кедровой черепицы, предназначенные для максимального использования дорогостоящей недвижимости.


Хотя район был богат, награда за уборку здесь была такой же, как и где-либо еще: алюминиевые банки, которые можно было вернуть в центр переработки за гроши, и подлежащие обмену бутылки.


Однако время от времени она находила сокровище: сумки с одеждой, которая была не в моде, но выглядела изношенной, сломанная техника, за которую можно было бы получить пару долларов в магазине подержанных вещей, если бы им требовался лишь мелкий ремонт, ненужные бижутерии или книги и старинные грампластинки, которые можно было перепродать коллекционерам в специализированных магазинах.


Дэнни нес пластиковый мешок для мусора, в который Джанет бросила алюминиевые банки. Она несла еще одну сумку для бутылок.


Пока они шли по переулку под быстро темнеющим небом, Джанет неоднократно оглядывалась на «Додж». Она беспокоилась о машине и старалась не отходить дальше двух кварталов от нее, стараясь держать ее в поле зрения как можно дольше. Автомобиль был не только средством передвижения; это было их убежище от солнца и дождя и место для хранения их скудного имущества. Это был дом.


Она жила в страхе перед механической поломкой, достаточно серьезной, чтобы ее невозможно было исправить, и ее невозможно было исправить, что было одно и то же.


Но больше всего она боялась кражи, потому что без машины у них не было бы крыши над головой и безопасного места для сна.


Она знала, что никто, скорее всего, не украдет такую катящуюся обломки. Отчаяние вора должно было превзойти собственное Джанет, и она не могла представить себе никого более отчаявшегося, чем она.


Из большого коричневого пластикового мусорного бака она извлекла полдюжины алюминиевых банок, которые кто-то уже сплющил и которые следовало отдать на переработку. Она положила их в мешок для мусора Дэнни.


Мальчик серьезно смотрел. Он ничего не сказал. Он был тихим ребенком.


Его отец запугал его, чтобы он стал немым, и за год, прошедший с тех пор, как Джанет убрала этого властного ублюдка из их жизни, Дэнни стал лишь немного менее замкнутым.


Джанет снова посмотрела на машину. Все еще там.


Тени облаков упали на переулок, и поднялся легкий соленый бриз. Издалека над морем донесся низкий раскат грома.


Она поспешила к следующей банке, и Дэнни последовал за ней.


Собака, которую Дэнни назвал Вуфер, обнюхала мусорные контейнеры, подошла к ближайшим воротам и сунула мордочку между металлическими прутьями.


Его хвост непрерывно вилял. Он был дружелюбным дворнягой, достаточно хорошо повелившимся, размером с золотистый ретривер, с черно-коричневой шерстью и милым лицом. Но Джанет смирилась с ценой его кормления только потому, что он вызывал у мальчика столько улыбок за последние несколько дней. Пока не появился Вуфер, она почти забыла, на что была похожа улыбка Дэнни.


Она снова взглянула на потрепанный «Додж». Все было в порядке.


Она посмотрела на другой конец переулка, а затем на забитый зарослями овраг и облупившиеся стволы огромных эвкалиптов напротив. Она боялась не только угонщиков машин, и не только жителей, которые могли бы возражать против ее рытья в их мусоре. Она также боялась копа, который преследовал ее в последнее время. Нет, не коп. Что-то, притворившееся копом. Эти странные глаза, доброе веснушчатое лицо, которое могло так быстро превратиться в существо из кошмара ...


У Джанет Марко была одна религия: страх. Она родилась с этой жестокой верой, не осознавая этого, полна удивления и способностей к восторгу, как любой ребенок. Но ее родители были алкоголиками, и их таинство дистиллированных духов проявило в них нечестивую ярость и склонность к садизму. Они энергично обучили ее доктринам и догмам культа страха. Она узнала только об одном боге, который не был ни конкретной личностью, ни силой; для нее бог был просто силой, и тот, кто обладал ею, автоматически становился божеством.


Неудивительно, что она попала в рабство такого человека, как Винс Марко, издевающегося над женой и страдающего властью, как только она стала достаточно взрослой, чтобы сбежать от родителей. К тому времени она была предана своему окружению, нуждалась в угнетении. Винс был ленивым, неповоротливым, пьяницей, игроком, бабником, но он был высококвалифицированным и энергичным, когда дело доходило до подавления духа жены.


В течение восьми лет они переезжали по Западу, ни разу не оставаясь дольше шести месяцев в любом городе, в то время как Винс зарабатывал себе на жизнь, хотя и не всегда честно. Он не хотел, чтобы у Джанет завязывались дружеские отношения. Если он оставался единственным постоянным присутствием в ее жизни, у него был полный контроль; не было никого, кто мог бы посоветовать и воодушевить ее на бунт.


Пока она была полностью подчинена и боялась его увидеть, избиения и мучения были менее суровыми, чем когда она была более стойкой и лишала его удовольствия от своих мучений. Бог страха ценил видимые проявления преданности своего ученика не меньше, чем христианский Бог любви. И наоборот, страх стал ее убежищем и единственной защитой от еще более жестоких злодеяний.


И так она могла бы продолжать, пока она не превратилась в дрожащее, терроризируемое животное, прячущееся в своей норе ... но Дэнни пришел, чтобы спасти ее. После рождения ребенка она стала бояться за него не меньше, чем за себя. Что случится с Дэнни, если Винс однажды ночью зайдет слишком далеко и в пьяном безумии забьет ее до смерти? Как Дэнни справится один, такой маленький, такой беспомощный? Со временем она боялась причинить Дэнни больше вреда, чем себе, что должно было бы усугубить ее бремя, но это было странно освобождающим. Винс не осознавал этого, но он больше не был единственным постоянным присутствием в ее жизни. Ее ребенок самим своим существованием был аргументом в пользу бунта и источником храбрости.


Она все еще могла бы никогда не набраться смелости, чтобы сбросить ярмо, если бы Винс не поднял руку на мальчика. Однажды ночью, год назад, в полуразрушенном арендованном доме с коричневой лужайкой на окраине Тусона Винс пришел домой, пропахший пивом, потом и духами какой-то другой женщины, и избил Джанет ради спорта. Дэнни было тогда четыре года, он был слишком мал, чтобы защитить свою мать, но достаточно взрослым, чтобы чувствовать, что он должен защищать ее. Когда он появился в пижаме и попытался вмешаться, его отец несколько раз злобно шлепал его, сбивал с ног и пинал, пока мальчик не выбежал из дома на передний двор, плача и в ужасе.


Джанет пережила избиение, но позже, когда ее муж и ее мальчик спали, она пошла на кухню и взяла нож из стенной вешалки возле плиты. Совершенно бесстрашная в первый и, возможно, последний раз в своей жизни, она вернулась в спальню и несколько раз ударила Винса ножом в горло, шею, грудь и живот. Он проснулся, когда была нанесена первая рана, попытался закричать, но только булькал, потому что его рот наполнился кровью. Он сопротивлялся коротко и безрезультатно.


Проверив Дэнни в соседней комнате, чтобы убедиться, что он не проснулся, Джанет завернула тело Винса в окровавленную простыню.


Она связала саван на его щиколотках и шее веревкой для белья, потащила его через дом, через дверь кухни и через задний двор.


Высокая луна становилась то тусклой, то яркой, по мере того как облака, похожие на галеоны, плыли по небу на восток, но Джанет не беспокоила, что их увидят. Хижины на этом участке государственной дороги были широко расставлены, и ни в одном из двух ближайших домов не горел свет.


Управляемая мрачным пониманием того, что полиция может забрать ее у Дэнни так же верно, как это мог бы сделать Винс, она перетащила труп до конца поместья в ночную пустыню, которая простиралась безлюдной до далеких гор. Она боролась между мескитовыми кустами и перекати-поле с неподвижными корнями, в одних местах по мягкому песку, а в других - по твердым сланцевым пластам.


Когда сиял холодный лик луны, открывался враждебный ландшафт резких теней и острых алебастровых форм. В одной из более глубоких теней Сан-Арройо, высеченной столетиями внезапных наводнений, Джанет оставила труп.


Она сняла с тела простыни и закопала их, но не стала копать могилу для самого трупа, потому что надеялась, что ночные падальщики и стервятники быстрее очистят кости, если они останутся открытыми. Когда жители пустыни жевали и клевали мягкие подушечки пальцев Винса, когда солнце и пожиратели падали покончили с ним, его личность можно было установить только по стоматологическим записям. Поскольку Винс редко посещал стоматолога и никогда не видел одного и того же дважды, у полиции не было никаких записей, с которыми можно было бы свериться. Если повезет, труп останется незамеченным до следующего сезона дождей, когда иссохшие останки будут вымыты за много миль, кувыркаются, разбиваются и смешиваются с кучей другого мусора, пока они, по сути, не исчезнут.


В ту ночь Джанет собрала то немногое, что у них было, и уехала на старом «додже» с Дэнни. Она даже не знала, куда направляется, пока не пересекла границу штата и не проехала до округа Ориндж.


Это должно было быть ее конечным пунктом назначения, потому что она не могла позволить себе тратить больше денег на бензин, чтобы подальше от мертвого человека в пустыне.


Никто в Тусоне не задался вопросом, что случилось с Винсом. В конце концов, он был бестолковым бродягой. Освободиться и двигаться дальше было для него образом жизни.


Но Джанет смертельно боялась просить пособие или какую-либо помощь. Они могли спросить ее, где ее муж, а она не верила в свою способность убедительно лгать.


Кроме того, несмотря на падальщиков и обезвоживающую жестокость аризонского солнца, возможно, кто-то наткнулся на тело Винса, прежде чем его невозможно было идентифицировать. Если его вдова и сын появятся в Калифорнии в поисках государственной помощи, возможно, связь будет установлена глубоко в компьютере, что побудит бдительного социального работника вызвать полицейских.


Учитывая ее склонность уступать любому, кто проявил власть над ее глубоко укоренившейся чертой, которая лишь слегка улучшилась после убийства ее мужа, у Джанет было мало шансов подвергнуться полицейскому надзору, не свидетельствуя себя.


Тогда они заберут у нее Дэнни.


Она не могла этого допустить. Не стал бы.


На улице, бездомная, если не считать ржавого и гремящего Доджа, Джанет Марко обнаружила, что у нее есть талант к выживанию. Она не была дурой; у нее просто никогда раньше не было свободы проявить смекалку.


Из общества, чьи отходы могли прокормить значительную часть «третьего мира», она добилась некоторой степени ненадежной безопасности, кормя себя и своего сына, прибегая к благотворительной кухне для минимально возможного количества еды.


Она узнала, что страх, в котором она давно пребывала, не должен останавливать ее. Это также могло мотивировать.


Ветерок похолодал и превратился в непостоянный ветер.


Грохот грома был все еще далеко, но громче, чем когда Джанет впервые его услышала. К востоку оставалась лишь полоска голубого неба, таявшего так быстро, как обычно делалась надежда.


После добычи двух блоков мусорных контейнеров Джанет и Дэнни направились обратно к Доджу с НЧ-динамиком во главе.


Более чем на полпути собака внезапно остановилась и наклонила голову, чтобы прислушаться к чему-то еще, кроме шума ветра и хора шепчущих голосов, которые раздавались взволнованными листьями эвкалипта. Он проворчал и казался немного озадаченным, затем повернулся и посмотрел мимо Джанет. Он оскалился, и ворчание перешло в низкое рычание.


Она знала, что привлекло внимание собаки. Ей не нужно было смотреть.


Тем не менее она была вынуждена повернуться и противостоять угрозе ради Дэнни, если не ради себя. Полицейский из Лагуна-Бич, тот полицейский, был примерно в восьми футах от них.


Он улыбался, и с него все всегда начиналось. У него была привлекательная улыбка, доброе лицо и красивые голубые глаза.


Как всегда, ни патрульной машины, ни указаний на то, как он попал в переулок. Как будто он поджидал ее среди облупившихся стволов эвкалиптов, ясновидящим образом зная, что ее уборка мусора приведет ее в этот переулок именно в этот час, в этот самый день.


«Как поживаете, мэм?» он спросил. Его голос изначально был нежным, почти музыкальным.


Джанет не ответила.


Когда он впервые подошел к ней на прошлой неделе, она ответила робко, нервно, отводя глаза, так же мучительно уважая власть, как и всю свою жизнь, за исключением той кровавой ночи за пределами Тусона. Но она быстро обнаружила, что он не тот, кем казался, и что он предпочитает монолог диалогу.


«Похоже, нас ждет небольшой дождь», - сказал он, взглянув на беспокойное небо.


Дэнни выступил против Джанет. Она обняла его свободной рукой, притягивая еще ближе. Мальчик дрожал.


Она тоже дрожала. Она надеялась, что Дэнни не заметил.


Пес продолжал скалить зубы и тихонько рычать.


Снова опустив взгляд с грозового неба на Джанет, полицейский сказал тем же мелодичным голосом: «Ладно, больше не пукничай.


Время повеселиться по-настоящему. Итак, что сейчас произойдет ...


у тебя до рассвета. Понимать? Хм? На рассвете я убью тебя и твоего мальчика ».


Его угроза не удивила Джанет. Любой, кто имел власть над ней, всегда был богом, но всегда жестоким богом, никогда не милосердным. Она ожидала насилия, страданий и неминуемой смерти. Она была бы удивлена только проявлением доброты со стороны кого-то, кто властен над ней, потому что доброта была бесконечно редкой, чем ненависть и жестокость.


Фактически, ее страх, и без того почти парализующий, мог быть еще сильнее, если бы только это маловероятное проявление доброты показалось ей не чем иным, как попыткой замаскировать какой-то невообразимо злой мотив.


Коп все еще улыбался, но его веснушчатое ирландское лицо уже не было дружелюбным. Это было холоднее, чем прохладный воздух, доносившийся с моря перед бурей.


«Ты меня слышишь, тупая сука?»


Она ничего не сказала.


«Вы думаете, что вам следует бежать, уехать из города, может быть, поехать в Лос-Анджелес, где я не могу вас найти?»


Она думала о чем-то вроде этого, либо в Лос-Анджелесе, либо на юге Сан-Диего.


«Да, пожалуйста, попробуйте бежать», - подбадривал он. «Так мне будет веселее. Беги, сопротивляйся. Куда бы ты ни пошел, я найду тебя, но так будет намного интереснее ».


Джанет поверила ему. Ей удалось сбежать от родителей, и она сбежала от Винса, убив его, но теперь она столкнулась не просто с другим из множества богов страха, которые правили ею, но и с Богом страха, чьи силы превосходили разум.


Его глаза менялись, с голубых становились темно-зелеными.


Вдруг через переулок пронесся сильный порыв ветра, хлестнув мертвые листья и несколько клочков бумаги впереди.


Глаза копа стали такими ярко-зелеными, что за ними, казалось, был источник света, огонь внутри его черепа. И зрачки тоже изменились, пока они не стали удлиненными и странными, как у кошек.


Собачье рычание превратилось в испуганное нытье.


В соседнем ущелье на ветру дрожали эвкалипты, и их тихое шорохи переросло в рев, похожий на рев разъяренной толпы.


Джанет показалось, что существо, маскирующееся под полицейского, приказало ветру подняться, чтобы придать больше драматизма его угрозе, хотя, конечно, у него не было такой большой силы.


«Когда я приду за тобой на рассвете, я разорву твои тела, съеду твои сердца».


Его голос изменился так же полностью, как и его глаза. Это был низкий, грубый злобный голос чего-то принадлежащего аду.


Он шагнул к ним.


Джанет отступила на два шага, таща Дэнни за собой. Ее сердце билось так сильно, что она знала, что ее мучитель слышит это.


Пёс тоже отступил, то скуля, то рычал, зажав хвост между ног.


«На рассвете, прости, сука. Ты и твой сопливый мальчишка.


Шестнадцать часов. Всего шестнадцать часов, сука. Ticktock ... Ticktock ...


ТИК Так...."


Ветер мгновенно утих. Весь мир замолчал. Никакого шелеста деревьев. Никакого далёкого грома.


Ветка, ощетинившаяся полдюжиной длинных листьев эвкалипта, висела в воздухе в нескольких дюймах справа от нее и в футе перед ее лицом. Он был неподвижен, покинутый гулким ветром, который поддерживал его, но по-прежнему волшебным образом подвешен, как мертвый скорпион, в сувенирном акриловом пресс-папье, которое Винс однажды купил на остановке грузовиков в Аризоне.


Веснушчатое лицо копа вытянулось и выпукло с удивительной эластичностью, как резиновая маска, за которой было оказано сильное давление. Казалось, что его зеленые кошачьи глаза готовы выскочить из сильно деформированного черепа.


Джанет хотела бежать к машине, своему убежищу, дому, запереть дверь, сейф в их доме и ехать как черт, но не могла этого сделать, не осмеливалась повернуться к нему спиной. Она знала, что будет сбита и разорвана на части, несмотря на обещанное шестнадцатичасовое преимущество, потому что он хотел, чтобы она наблюдала за его преобразованием, требовал этого и был бы в ярости, если бы проигнорировал.


Могущественные очень гордились своей властью. Богам страха нужно было прихорашиваться и чтобы ими восхищались, чтобы увидеть, как их сила унижала и пугала тех, кто был бессилен перед ними.


Растянутое лицо копа растаяло, черты лица слились воедино, глаза превратились в красные лужи горячего масла, масло впиталось в его рыхлые щеки, пока он не лишился глаз, нос скользнул в его рот, губы раздвинулись по подбородку и щекам, а потом уже не было подбородка. или щеки, просто сочащаяся масса. Но его воинственная плоть не испарялась и не капала на землю, так что присутствие тепла, вероятно, было иллюзией.


Может быть, все это была иллюзия, гипноз. Это многое объяснит, вызовет новые вопросы, да, но многое объяснит.


Его тело пульсировало, корчилось, менялось под одеждой.


Затем его одежда растворялась в его теле, как будто она никогда не была настоящей одеждой, а была лишь его частью. Вкратце, новая форма, которую он принял, была покрыта спутанным черным мехом: огромная удлиненная голова начала обретать форму на мощной шее, сгорбленные и узловатые плечи, зловещие желтые глаза, свирепость злых зубов и двухдюймовые когти, как в кино-оборотне.


В каждом из четырех предыдущих случаев эта вещь появлялась перед ней, она проявляла себя по-разному, как бы чтобы произвести на нее впечатление своим репертуаром. Но она была не готова к тому, во что превратилось сейчас.


Он отказался от воплощения волка еще до того, как это тело полностью приняло форму, и снова принял человеческий облик, но не полицейского. Винс. Несмотря на то, что черты лица были развиты менее чем наполовину, она считала, что он станет ее мертвым мужем. Те же темные волосы, форма лба, цвет злобного бледного глаза.


Воскрешение Винса, похороненного под песками Аризоны в течение прошлого года, потрясло Джанет больше, чем все остальное, что это существо сделало или кем стало, и, наконец, она вскрикнула от страха. Дэнни тоже закричал и еще крепче прижался к ней.


У собаки не было непостоянного сердца бездомного. Он перестал ныть и ответил, как будто был с ними с детства. Он оскалился, зарычал и предостерегающе щелкнул воздухом.


Лицо Винса осталось менее чем наполовину сформированным, но его тело приобрело форму, и он был голым, как когда она захватила его во сне. В его горле, груди и животе ей показалось, что она увидела раны, оставленные кухонным ножом, которым она его убила: зияющие раны, которые были бескровными, но темными, острыми и ужасными.


Винс поднял одну руку и потянулся к ней.


Собака напала. Уличная жизнь без ошейников не оставила Низкочастотного динамика слабым или болезненным. Это было сильное животное с хорошей мускулатурой и, когда он бросился на привидение, казалось, что он взлетает с такой же готовностью, как птица.


Его рычание было прервано, и он был чудесным образом остановлен в воздухе, тело в дуге атаки, как если бы он был всего лишь изображением на видеокассете после того, как кто-то нажал кнопку «пауза». Flashfrozen.


Пенистый работорговец, как иней, блестел на его черных губах и на шерсти вокруг его морды, а его зубы блестели холодно, как ряды маленьких острых сосулек.


Ветка эвкалипта, покрытая серебристо-зелеными листьями, свободно свисала справа от Джанет, а собака - слева от нее. Атмосфера, казалось, кристаллизовалась, навеки заманив Низкочастотного в ловушку в момент его мужества, но Джанет смогла дышать, когда вспомнила о попытках.


Слезы Дракона


Все еще скованный, Винс шагнул к ней, минуя собаку.


Она повернулась и побежала, таща за собой Дэнни, ожидая, что замерзнет на полпути. На что бы это было похоже? Наступит ли тьма на нее, когда она будет парализована, или она все еще сможет видеть Винса, идущего из-за ее спины, и снова смотреть ему в глаза? Упадет ли она в колодец тишины или сможет услышать ненавистный голос мертвеца? Ощущать боль от каждого удара, который он обрушил на нее, или быть таким же бесчувственным, как левитирующая ветка эвкалипта?


Как наводнение, волна ветра пронеслась по переулку, чуть не сбив ее с ног. Мир снова наполнился звуками.


Она повернулась и оглянулась назад во времени, чтобы увидеть, как Низкочастотник оживает в воздухе и завершает свой прерванный прыжок. Но нападать ему было уже не на кого. Винса не было. Собака приземлилась на тротуар, поскользнулась, поскользнулась, перевернулась и снова вскочила на ноги, в страхе и замешательстве резко повернув голову, ища свою добычу, как будто она исчезла у него на глазах.


Дэнни плакал.


Угроза, казалось, миновала. Переулок был пуст, если не считать Джанет, ее мальчика и собаки. Тем не менее, она поспешила Дэнни к машине, желая уйти, постоянно поглядывая на заросший кустарником овраг и глубокие тени между огромными деревьями, когда она проезжала мимо них, наполовину ожидая, что тролль снова вылезет из своего логова, готовый покормиться. в их сердцах раньше, чем было обещано.


Сверкнула молния. Грохот грома был громче и ближе, чем раньше.


В воздухе пахло предстоящим дождем. Этот запах озона напомнил Джанет запах горячей крови.


Гарри Лайон сидел за угловым столиком в задней части бургерного ресторана, сжимая в правой руке стакан с водой, левой рукой держась за бедро. Время от времени он делал глоток воды, и каждый глоток казался холоднее предыдущего, как будто стакан впитывал холод вместо тепла из его руки.


Его взгляд скользил по опрокинутой мебели, разрушенным растениям, битому стеклу, разбросанной еде и застывшей крови. Девять раненых унесли, но два трупа лежали там, где они упали. За работой были полицейский фотограф и лаборанты.


Гарри осознавал комнату и людей в ней, периодические вспышки камеры, но что он видел более отчетливо, так это помнившееся лунное лицо преступника, смотрящего на него сверху вниз сквозь спутанные конечности манекенов. Приоткрытые губы мокрые от крови. Двойные окна его глаз и вид на ад.


Гарри был не менее удивлен, что остался жив сейчас, чем когда они сняли с него мертвого человека и манекены из универмага.


Его живот все еще тупо болел там, где гипсовая рука манекена вонзилась в него всем весом преступника, стоящего за Ним.


Он думал, что в него стреляли. Преступник дважды выстрелил с близкого расстояния, но, очевидно, оба снаряда были отбиты промежуточными гипсовыми туловищами и конечностями.


из пяти выстрелов, которые произвел Гарри, по крайней мере три нанесли серьезный ущерб.


Детективы и техники в штатском входили и выходили из ближайшей, израненной пулями кухонной двери, направляясь на второй этаж и чердак или возвращаясь с них. Некоторые говорили с ним или хлопали его по плечу.


«Хорошая работа, Гарри».


«Гарри, ты в порядке?»


«Хорошая работа, приятель».


«Тебе что-нибудь нужно, Гарри?»


«Какая-то дерьмо, да, Гарри?»


Он пробормотал «спасибо», «да» или «нет» или просто покачал головой.


Он не был готов к разговору ни с одним из них, и уж точно не был готов стать героем.


Снаружи собралась толпа, нетерпеливо прижимаясь к полицейским заграждениям, глядя сквозь разбитые и целые окна. Он пытался игнорировать их, потому что слишком многие из них казались похожими на преступников, их глаза сияли лихорадочным блеском, а их приятные повседневные лица не могли скрыть странный голод.


Конни прошла через распашную дверь из кухни, поправила перевернутый стул и села с ним за стол. Она держала небольшую записную книжку, из которой читала. "Его звали Джеймс Ордегард.


Тридцать один. Не замужем. Жил в Лагуне. Инженер. Никаких полицейских записей.


Даже цитата из трафика ".


«Как он связан с этим местом? Бывшая жена, подруга здесь работает? »


"Нет. Пока не можем найти связь. Никто из тех, кто здесь работает, не помнит, чтобы когда-либо видел его раньше ».


«Несете предсмертную записку?»


"Неа. Похоже на случайное насилие ».


«Они разговаривают с кем-нибудь, где он работает?»


Она кивнула. «Они ошеломлены. Он был хорошим работником, счастливым… - Обычный примерный гражданин.


«Так они говорят».


Фотограф сделал еще несколько снимков ближайшей труп женщины лет тридцати. Вспышки стробоскопа были невероятно яркими, и Гарри понял, что день за окнами стал пасмурным с тех пор, как они с Конни пришли на обед.


«У него есть друзья, семья?» - спросил Гарри.


«У нас есть имена, но мы еще не говорили с ними. Соседи тоже.


Она закрыла блокнот. "Как поживаете'?"


"Я был лучше."


«Как твое нутро?»


«Неплохо, почти нормально. Завтра будет намного хуже. Где, черт возьми, он взял гранаты? »


Она пожала плечами. «Мы узнаем».


Третья граната, брошенная через люк на чердаке в комнату внизу, застала врасплох офицера Лагуна-Бич. Теперь он находился в больнице Хоага, отчаянно цепляясь за жизнь.


«Гранаты». Гарри все еще не верил. "Вы когда-нибудь слышали что-нибудь подобное?"


Он сразу пожалел, что задал вопрос. Он знал, что это поможет ей начать обсуждение ее любимой темы - котильона первого тысячелетия, продолжающегося кризиса этих новых темных веков.


Конни нахмурилась и сказала: «Слышала когда-нибудь что-нибудь подобное? Не так, может быть, но так же плохо, еще хуже, намного хуже. В прошлом году в Нэшвилле женщина убила своего парня-инвалида, поджег его инвалидное кресло ».


Кл Гарри вздохнул.


Она сказала: «Восемь подростков в Бостоне изнасиловали и убили женщину.


Вы знаете, в чем их оправдание? Им было скучно. Скучающий. Видите ли, город был виноват в том, что так мало сделал для детей бесплатный досуг ».


Он взглянул на людей, толпившихся за заграждениями криминальной сцены за передним окном, затем быстро отвел глаза.


Он сказал: «Зачем вы собираете эти самородки?»


«Послушай, Гарри, это Эпоха Хаоса. Идите в ногу со временем ».


«Может, я лучше буду старым парнем».


"Чтобы быть хорошим полицейским в девяностые, ты должен быть из девяностых.


Вы должны синхронизироваться с ритмами разрушения. Цивилизация обрушивается на наши уши. Всем нужна лицензия, никто не хочет ответственности, поэтому центр не выдержит. Вы должны знать, когда нарушить правило, чтобы спасти систему, и как путешествовать по каждой случайной волне безумия, которая приходит ".


Он просто смотрел на нее, что было достаточно легко, гораздо легче, чем обдумывать то, что она сказала, потому что ему было страшно думать, что она могла быть права. Он не мог подумать об этом. Не стал бы. Во всяком случае, не сейчас.


И вид ее прекрасного лица был долгожданным отвлечением.


Хотя она не соответствовала нынешнему американскому стандарту безупречного великолепия, установленному пивными коммерческими дураками на телевидении, и хотя она не обладала экзотическим очарованием женщин-рок-звезд с мутантным декольте и восемью фунтами сценического макияжа, которые необъяснимым образом возбудили все Из поколения молодых мужчин Конни Гулливер была привлекательной. По крайней мере, Гарри так считал.


Не то чтобы он испытывал к ней какой-то романтический интерес. Он не делал. Но он был мужчиной, она была женщиной, и они работали в тесном сотрудничестве, поэтому для него было естественно заметить, что ее темно-каштановые, почти черные волосы были красиво густыми с шелковистым блеском, хотя она коротко подстригла их и расчесала пальцами. Ее глаза были странного оттенка синего, фиолетового, когда свет падал на них под определенным углом, и, возможно, были бы непреодолимо соблазнительными, если бы они не были настороженными, подозрительными глазами полицейского.


Ей было тридцать три года, на четыре года моложе Гарри. В редкие моменты, когда она теряла бдительность, она выглядела на двадцать пять.


Однако в большинстве случаев темная мудрость, полученная в результате работы в полиции, заставляла ее казаться старше, чем она была на самом деле.


«На что ты смотришь?» спросила она.


«Просто интересно, действительно ли ты такой жесткий внутри, как притворяешься».


«Тебе уже должно быть известно».


«Это просто то, что я должен».


«Не навязывай меня фрейдистам, Гарри».


«Я не буду». Он сделал глоток воды.


«Что мне в тебе нравится, так это то, что ты не пытаешься всех подвергать психоанализу. Все это дерьмо.


"Я согласен."


Он не был удивлен, обнаружив, что они разделяют точку зрения. Несмотря на множество различий, они были достаточно похожи, чтобы хорошо работать как партнеры. Но поскольку Конни избегала самораскрытия, Гарри понятия не имел, пришли ли они к такому же отношению к себе по сходным или совершенно противоположным причинам.


Иногда казалось важным понять, почему она придерживается определенных убеждений. В других случаях Гарри был так же уверен, что поощрение близости приведет к ухудшению отношений. Он ненавидел беспорядок.


Часто было разумно избегать знакомства в профессиональном сообществе, держаться на удобном расстоянии, в буферных зонах, особенно когда вы оба носите огнестрельное оружие.


Вдали прогремел гром.


Прохладный сквозняк скользил по неровным краям большого разбитого окна и доходил до задней части ресторана. Выброшенные бумажные салфетки трепыхались по полу.


Перспектива дождя обрадовала Гарри. Мир нужно было очистить, освежить.


Конни сказала: «Ты собираешься записаться на массаж разума?»


После стрельбы им было предложено пройти несколько сеансов консультирования.


«Нет», - сказал Гарри. "Все хорошо."


«Почему бы тебе не кончить, иди домой?»


«Не могу оставить тебя со всем».


«Я справлюсь здесь».


«А как насчет всех документов?»


«Я тоже могу это сделать».


«Да, но твои отчеты всегда полны опечаток».


Она покачала головой. «Твои часы слишком туго заводят, Гарри».


«Это все компьютеры, но вы даже не потрудитесь запустить программу проверки орфографии».


«В меня только что бросили гранаты. К черту проверку орфографии.


Он кивнул и встал из-за стола. «Я вернусь в офис и начну писать отчет».


В сопровождении еще одного долгого тихого раската грома к мертвой женщине подошла пара служащих морга в белых куртках.


Под наблюдением помощника следователя они приготовились убрать потерпевшего с места происшествия.


Конни передала свой блокнот Гарри. Для его отчета ему понадобятся некоторые факты, которые она собрала.


«Увидимся позже», - сказала она.


"Позже."


Один из дежурных развернул непрозрачный трупный мешок. Он был так плотно сложен, что слои пластика разделялись с липким треском, неприятно органическим шумом.


Гарри был удивлен волной тошноты.


Мертвая женщина лежала лицом вниз и отвернулась от него.


Он слышал, как другой детектив сказал, что она была ранена в грудь и лицо. Он не хотел ее видеть, когда ее перевернули, чтобы положить в сумку.


Усилением воли подавив тошноту, он отвернулся и направился к входной двери.


Конни сказала: «Гарри?»


Он нехотя оглянулся.


Она сказала: «Спасибо».


"Ты тоже."


Вероятно, это была единственная ссылка, которую они когда-либо упоминали о том, что их выживание зависело от того, чтобы быть хорошей командой.


Он продолжил путь к входной двери, опасаясь толпы зевак.


Позади него раздался влажный, прерывистый звук, когда они вытащили женщину из застывшей крови, которая наполовину приклеила ее к полу.


Иногда он не мог вспомнить, почему стал копом. Это казалось не выбором карьеры, а безумием.


Он задавался вопросом, кем бы он мог стать, если бы никогда не поступил на работу в полицию, но, как всегда, его мысли были пустыми. Возможно, существовала такая вещь, как судьба, сила, бесконечно превосходящая силу, которая вращала Землю вокруг Солнца и поддерживала выравнивание планет, перемещая мужчин и женщин по жизни, как если бы они были всего лишь фигурами на игровом поле. Возможно, свобода воли была не более чем отчаянной иллюзией.


Офицер в форме у входной двери отступил, чтобы выпустить его.


«Это зоопарк, - сказал он.


Гарри не был уверен, имеет ли коп в виду жизнь в целом или просто толпу зевак.


На улице день был значительно прохладнее, чем когда Гарри и Конни пошли в ресторан на обед. Над экраном деревьев небо серое, как кладбищенский гранит.


Не считая полицейских козлов и барьера из тугой желтой ленты с криминальными сценами, шестьдесят или восемьдесят человек толкались друг с другом и вытягивали шеи, чтобы лучше рассмотреть бойню. Молодые люди с новой волной стрижки стояли плечом к плечу с пожилыми людьми, бизнесмены в костюмах рядом с пляжными парнями в обрезанных и гавайских рубашках. Некоторые ели огромное печенье с шоколадной крошкой, купленное в соседней пекарне, и обычно они были праздничными, как будто ни одно из них никогда не умрет.


Гарри было неловко осознавать, что толпа заинтересовалась им, когда он вышел из ресторана. Он избегал встречаться чьими-либо взглядами. Он не хотел видеть, какую пустоту могут открывать их глаза.


Он повернул направо и прошел мимо первого из больших окон, которое все еще оставалось целым. Впереди было разбитое стекло, из рамы которого еще торчали несколько осколков, похожих на зубы. Стекло засыпало бетон.


Тротуар между полицейскими заграждениями и фасадом здания был пуст, а затем молодой человек лет двадцати проскользнул под желтую ленту, которая перекрывала брешь между двумя деревьями у обочины. Он пересек тротуар, как будто не подозревая, что Гарри приближается, его глаза и внимание были сосредоточены на чем-то внутри ресторана.


«Пожалуйста, оставайтесь за барьером», - сказал Гарри.


Этот человек, точнее говоря, ребенок в поношенных теннисных туфлях, джинсах и футболке с пивом Tecate, остановился у разбитого окна, не показывая, что он слышал предупреждение. Он наклонился сквозь раму, яростно сосредоточившись на чем-то внутри.


Гарри заглянул в ресторан и увидел тело женщины, которую затащили в сумку морга.


«Я сказал тебе оставаться за барьером».


Теперь они были близки. Парень был на дюйм или два ниже шести футов Гарри, худощавый, с густыми черными волосами. Он уставился на труп, на блестящие латексные перчатки служащих морга, которые с каждым моментом становились все краснее. Он, казалось, не подозревал, что рядом с ним нависает Гарри.


"Ты меня слышал?"


Ребенок не отвечал. Его губы слегка приоткрылись в нетерпеливом ожидании. Его глаза были остекленевшими, как будто он был загипнотизирован.


Гарри положил руку мальчику на плечо.


Ребенок медленно отвернулся от резни, но все еще смотрел вдаль, глядя сквозь Гарри. Его глаза были серыми, как слегка потускневшее серебро. Его розовый язык медленно облизал нижнюю губу, как будто он только что откусил что-то вкусное.


Гарри не оттолкнул ни непослушание панка, ни высокомерие его пустого взгляда. Возможно, иррационально, это был тот язык, непристойный розовый кончик, оставляющий влажный след на слишком полных губах.


Внезапно Гарри захотелось ударить себя по лицу, разбить губы, выбить зубы, поставить его на колени, сломить его наглость и научить чему-то о ценности жизни и уважении к мертвым.


Он схватил ребенка и, прежде чем он сообразил, что происходит, наполовину толкнул, наполовину унес его от окна, обратно через тротуар. Может быть, он ударил подонка, а может, и нет, он так не думал, но он обращался с ним так грубо, как если бы он поймал его во время ограбления или приставания к кому-то, дернул и дернул его, согнул пополам и заставил его под лентой криминальной сцены.


Панк тяжело упал на четвереньки, и толпа отступила, освобождая ему немного места. Задыхаясь, он перекатился на бок и посмотрел на Гарри. Его волосы упали ему на лицо. Его футболка была разорвана. Теперь его глаза были в фокусе, и его внимание привлекло внимание.


Зрители взволнованно пробормотали. Сцена в ресторане была пассивным развлечением, убийца умер к тому времени, когда они прибыли, но это был настоящий экшен прямо у них на глазах. Как будто телеэкран расширился, чтобы позволить им пройти сквозь стекло, и теперь они стали частью настоящей полицейской драмы, прямо посреди острых ощущений и озноба; и когда он посмотрел на их лица, Гарри увидел, что они надеются, что сценарий будет красочным и жестоким, что стоит рассказать своим семьям и друзьям за ужином.


Внезапно ему стало тошно от собственного поведения, и он отвернулся от ребенка. Он быстро подошел к концу здания, который простирался до конца квартала, и проскользнул под желтую ленту в том месте, где не собиралась толпа.


Автомобиль департамента был припаркован за углом, на двух третях пути вдоль следующего засаженного деревьями квартала. Зрители скрылись за его спиной и скрылись из виду, и Гарри начал дрожать. Дрожь переросла в сильную дрожь.


На полпути к машине он остановился и оперся рукой о грубый ствол дерева. Он сделал медленные глубокие вдохи.


Раскат грома сотряс небо над кронами деревьев.


Призрачный танцор, сделанный из мертвых листьев и мусора, мчался по центру улицы в объятиях вихря.


Он слишком жестко обошелся с ребенком. Он реагировал не на то, что сделал ребенок, а на все, что произошло в ресторане и на чердаке. Синдром отсроченного стресса.


Но более того: ему нужно было нанести удар по чему-то, кому-то, Богу или человеку, в отчаянии по поводу глупости всего этого, несправедливости, чистой слепой жестокости судьбы. Как мрачная птица отчаяния, его мысли постоянно возвращались к двум мертвым людям в ресторане, раненым, полицейскому, цеплявшемуся за нить жизни в больнице Хоаг, их замученным мужьям, женам и родителям, погибшим детям, оплакивающим друзей, множество звеньев в ужасной цепи горя, которую выковывала каждая смерть.


Парень просто был удобной мишенью.


Гарри знал, что ему следует вернуться и извиниться, но не мог. Это был не тот ребенок, которого он боялся столкнуться так сильно, как эта мерзкая толпа.


«Маленькому мерзавцу в любом случае нужен урок», - сказал он, оправдывая свои действия перед собой.


Он обращался с ребенком больше, чем могла бы поступить Конни. Теперь он даже звучал как Конни.


... вы должны синхронизироваться с ритмами разрушения ...


цивилизация опускается до наших ушей ... нужно знать, когда нарушить правило, чтобы спасти систему ... подводить к каждой случайной волне мални, которая приходит ...


Гарри ненавидел такое отношение.


Насилие, безумие, зависть и ненависть не поглотят их всех.


Сострадание, разум и понимание неизбежно возобладают.


Плохие времена? Конечно, мир знал много плохих времен, сотни миллионов погибших в войнах и погромах, официальные кровавые безумия фашизма и коммунизма, но было и несколько драгоценных эпох мира, и общества, которые работали, по крайней мере, на долгое время. пока, так что надежда была всегда.


Он перестал опираться на дерево. Он потянулся, пытаясь расслабить сжатые мышцы.


День начался так хорошо, но в спешке он точно пошел к черту.


Он был полон решимости вернуть это на след. Документы помогут.


Нет ничего лучше официальных отчетов и форм в трех экземплярах, чтобы мир казался упорядоченным и рациональным.


На улице вихрь собрал еще больше пыли и мусора.


Раньше казалось, что танцор-призрак вальсировал по асфальту. Теперь он делал неистовый джиттербаг. Когда Гарри сделал шаг в сторону от дерева, колонна обломков изменила курс, направилась к нему и обрушилась на него с поразительной силой, заставляя его закрыть глаза от абразивного песка.


На один сумасшедший момент он подумал, что его схватит, как Дороти, и улетел в Оз. Ветви деревьев грохотали и тряслись над головой, сбрасывая на него еще больше листьев. Пыхтение и завывание ветра на короткое время переросли в крик, а в следующее мгновение вой перешел в кладбищенскую тишину.


Кто-то заговорил прямо перед Гарри низким, скрипучим и странным голосом: «Тикток, тикток».


Гарри открыл глаза и пожалел об этом.


Огромный обитатель улиц, шесть футов и пять дюймов, одиозный и одетый в лохмотья, стоял перед ним, не более чем в двух футах от него. Его лицо было сильно изуродовано шрамами и мокнущими язвами. Его глаза были прищурены, чуть больше щелочей, а уголки застряли липким белым творогом. Дыхание, пробивавшееся между гнилыми зубами бомжа и его гноящимися губами, было таким отвратительным, что Гарри захлебнулся зловонием.


«Тикток, тикток», - повторил бродяга. Он говорил тихо, но эффект был похож на крик, потому что его голос казался единственным звуком в мире. День окутал сверхъестественная тишина. Чувствуя угрозу размера и экстравагантной нечистоплотности незнакомца, Гарри сделал шаг назад. Сальные волосы мужчины были спутаны с грязью, кусочками травы и фрагментами листьев; в его спутанной бороде покрылась корка сушеной еды и того хуже. Его руки были темными от грязи, а нижняя сторона каждого рваного, заросшего ногтя была черной как смола. Без сомнения, он был ходячей чашкой Петри, в которой процветали все смертельные болезни, известные человеку, и инкубатором новых вирусных и бактериальных ужасов.


«Ticktock, ticktock». Бродяга ухмыльнулся. «Ты умрешь через шестнадцать часов».


«Назад», - предупредил Гарри.


«Мертвые к рассвету».


Бродяга открыл прищуренные глаза. Они были малиновыми от века к веку и от угла к углу, без радужных оболочек и зрачков, как будто там были только стеклянные стекла, а внутри черепа - лишь запас крови.


«Мертвые к рассвету», - повторил бродяга.


Потом он взорвался. Это не было ничем, как взрыв гранаты, ни смертоносной ударной волной, ни потоком тепла, ни оглушающим грохотом, а просто внезапным прекращением неестественной тишины и сильным порывом ветра, свист! Казалось, бродяга распался не на частички плоти и капли крови, а на гальку, пыль и листья, на веточки, лепестки цветов и сухие комья земли, на куски старых тряпок и обрывки пожелтевших газет, крышки от бутылок, блестящие пятнышки. стекла, рваные билеты в театр, птичьи перья, веревки, фантики от конфет, фольга жевательной резинки, гнутые и ржавые гвозди, мятые бумажные стаканчики, потерянные пуговицы ...


Бурлящий столб обломков хлынул над Гарри. Он был вынужден снова закрыть глаза, когда приземленные останки фантастического бродяги обрушились на него.


Когда он смог открыть глаза, не рискуя получить травму, он развернулся и посмотрел во все стороны, но мусор в воздухе исчез и рассеялся по всем уголкам дня. Никакого вихря. Никакой призрачной танцовщицы.


Никакого бродяги: он исчез.


Гарри снова недоверчиво обернулся.


Его сердце сильно забилось.


С другой улицы раздался автомобильный гудок. Пикап повернул из-за угла, оценивая его, рев двигателя. По другой стороне улицы, взявшись за руки, шла молодая пара, и женский смех походил на звон маленьких серебряных колокольчиков.


Внезапно Гарри осознал, насколько неестественно тихим стал день между появлением и уходом одетого в лохмотья гиганта. Если не считать грубого и злобного голоса и тех немногих звуков движения, которые издавал бродяга, улица была такой же тихой, как и любое другое место в тысяче лиг под морем или в космическом вакууме между галактиками.


Сверкнула молния. На тротуаре вокруг него дрожали тени ветвей деревьев.


Гром барабанил по хрупкой мембране неба, небо стало чернее, как будто от молнии, температура воздуха, казалось, мгновенно упала на десять градусов, и густые облака раскололись. Россыпь жирных капель дождя ударилась о листья, отлетела от капотов припаркованных машин, нарисовала темные пятна на одежде Гарри, забрызгала его лицо и пробежала по костям.


За лобовым стеклом припаркованной машины мир, казалось, растворялся, как будто облака выпустили потоки универсального растворителя.


Серебряный дождь хлестал по стеклу, и деревья снаружи, казалось, таяли так же легко, как зеленые мелки. Торопливые пешеходы слились со своими разноцветными зонтами и растворились в сером ливне.


Гарри Лайону казалось, что он тоже превратится в жидкий раствор, превратится в бесчувственный раствор и быстро смыт. Его комфортный мир гранитного разума и стальной логики разрушался вокруг него, и он был бессилен остановить распад.


Он не мог решить, действительно ли он видел здоровенного бродягу или просто оскорбил его.


Видит Бог, в наши дни по американскому ландшафту бродили представители низшего класса обездоленных. Чем больше денег правительство тратило на сокращение их числа, тем больше их становилось, пока не стало казаться, что они были не результатом какой-либо государственной политики или ее отсутствия, а божественным бичом. Как и многие другие люди, Гарри научился смотреть в сторону от них или сквозь них, потому что казалось, что он ничего не мог сделать, чтобы помочь им каким-либо существенным образом ... и потому что само их существование поднимало тревожные вопросы о стабильности его собственной жизни. будущее. Большинство из них были жалкими и безобидными. Но некоторые из них были, несомненно, странными, их лица оживлялись тиканием и подергиванием невротических побуждений, движимыми навязчивыми потребностями, блеском безумия в их глазах, способностью к насилию, очевидной в неослабевающем напряжении их тел. Даже в таком городе, как Лагуна-Бич, который в туристических брошюрах изображается жемчужиной Тихого океана, еще одним райским уголком Калифорнии, Гарри, несомненно, мог найти по крайней мере несколько бездомных, поведение и внешний вид которых были столь же враждебны, как у человека, который, казалось, вышел из-под контроля. вихрь.


Однако он не мог ожидать, что найдет кого-нибудь из них с алыми глазами, лишенными радужной оболочки и зрачков. Он также не был уверен в вероятности найти любого уличного человека, который мог бы проявить себя из пыльного дьявола или взорваться, превратившись в скопление мирских обломков и улетев по ветру.


Возможно, он представлял себе эту встречу.


Это была возможность, которую Гарри не хотел рассматривать. Преследование и казнь Джеймса Ордегарда были травматичными. Но он не верил, что попадание в кровавое буйство Ордегарда было достаточно стрессовым, чтобы вызвать галлюцинации, изобилующие грязными ногтями и убийственным неприятным запахом изо рта.


Если грязный великан был настоящим, то откуда он взялся? Куда он пропал, кем был, какая болезнь или врожденный дефект оставил его с этими ужасающими глазами?


Тикток, тикток, ты все будешь моим.


Он повернул ключ в замке зажигания и завел двигатель.


Его ждала утомительно утомительная бумажная работа с пустыми полями и полями для проверки. Аккуратно напечатанный файл уменьшит беспорядочный футляр Ordegard до четких абзацев слов на чистой белой бумаге, и тогда все это не будет казаться таким необъяснимым, как в тот момент.


Конечно, он не стал бы включать в свой отчет обиженного бродягу.


Это не имело ничего общего с Ордегардом. Кроме того, он не хотел давать Конни или кому-либо еще из участников специальных проектов повод пошутить над его счетом. Безупречная одежда для работы в пальто и галстуке, пренебрежение нецензурной бранью в профессии, изобилующей ею, постоянное следование правилам и одержимость аккуратностью своих досье уже сделали его частой мишенью их юмора. Но позже, дома, он может напечатать отчет о бродяге только для себя, чтобы навести порядок в этом странном опыте и оставить его позади.


«Лион, - сказал он, встретившись собственными глазами в зеркале заднего вида, - ты просто смешной образец».


Он включил дворники, и тающий мир затвердел.


Послеполуденное небо было настолько пасмурным, что уличные фонари, включавшиеся с помощью переключателя, чувствительного к солнечному свету, были обманчивы из-за ложных сумерек. Тротуар блестел черным сиянием. Все сточные канавы были заполнены быстро движущейся грязной водой.


Он пошел на юг по шоссе Тихоокеанского побережья, но вместо того, чтобы повернуть на восток по Краун-Вэлли-Паркуэй в сторону специальных проектов, он продолжил свой путь. Он проехал Китц-Коув, затем поворот на отель Китц-Карлтон и проехал до Дана-Пойнт.


Когда он остановился перед домом Энрике Эстефана, он был несколько удивлен, хотя подсознательно он знал, куда он направляется.


Это было одно из тех очаровательных бунгало, построенных в 40-х или начале 505-х годов, до того, как бездушные дома из лепнины стали предпочтительной архитектурой. Декоративно вырезанные ставни, зубчатая облицовка и многоскатная крыша придали ему характер. Дождь стекал с листьев больших финиковых пальм во дворе дома.


Во время кратковременного затишья под ливнем он вышел из машины и побежал вверх по дорожке. К тому времени, как он поднялся по трем кирпичным ступеням на крыльцо, дождь снова лил. Ветра больше не было, как будто сильный дождь подавил его.


Тени ждали, как стая старых друзей на крыльце, среди скамеек качелей и белых деревянных стульев с зелеными холщовыми подушками. Даже в солнечный день на крыльце было комфортно прохладно, потому что его защищали густо переплетенные красные цветущие бугенвиллеи, украшавшие решетку и раскинувшиеся по крыше.


Он положил большой палец на кнопку звонка и, несмотря на барабанный бой дождя, услышал в доме мягкий перезвон.


Шестидюймовая ящерица промчалась по полу крыльца к ступеням и вылетела в шторм.


Гарри терпеливо ждал. Энрике Эстефан В наши дни Рики перед своими друзьями двигался не очень быстро.


Когда внутренняя дверь распахнулась, Рики выглянул через решетчатую дверь, явно не желая, чтобы его побеспокоили. Затем он усмехнулся и сказал: «Гарри, рад тебя видеть». Он открыл сетчатую дверь и отступил в сторону.


«Очень приятно тебя видеть».


«Я капаю», - сказал Гарри, снимая ботинки и оставляя их на крыльце.


«В этом нет необходимости», - сказал Рики.


Гарри вошел в дом на ногах в чулках.


«По-прежнему самый внимательный человек, которого я когда-либо встречал, - сказал Рики.


"Это я. Мисс Маннерс с пистолетом и наручниками.


Они пожали друг другу руки. Хватка Энрике Эстефана была крепкой, хотя его рука была горячей, сухой, кожаной, покрытой слишком маленькой плотью, почти иссохшей, все суставы, плюсны и фаланги. Это было похоже на обмен приветствиями со скелетом.


«Пойдем на кухню», - сказал Рики.


Гарри последовал за ним по полированному дубовому полу. Рики зашаркал ногой, так и не подняв ни одной ноги.


Короткий коридор освещал только свет из кухни в конце и свеча, мерцающая в рубиновом стакане.


Свеча была частью алтаря Пресвятой Богородицы, поставленного на узком столе у стены. Позади него было зеркало в оправе с серебряным листом. Отражения маленького пламени мерцали в серебряной фольге и плясали в зеркале.


«Как дела, Рики?»


"Вполне нормально. Ты?"


«У меня были лучшие дни», - признал Гарри.


Хотя он был ростом с Гарри, Рики казался на несколько дюймов ниже, потому что он наклонился вперед, как будто продвигался против ветра, его спина округлялась, а острые линии его лопаток заметно выступали на его бледно-желтой рубашке. Сзади его шея выглядела тощей.


Задняя часть его черепа казалась хрупкой, как у младенца.


Кухня была больше, чем ожидалось в бунгало, и намного веселее, чем в коридоре: мексиканский пол, узловатая мебель, большое окно, выходящее на просторный задний двор. По радио звучал номер Кенни Джи. Воздух был наполнен насыщенным ароматом кофе.


"Как чашка?" - спросил Рики.


«Если это не проблема».


"Не беда, вообще. Только что приготовил свежий горшок.


Пока Рики достал чашку с блюдцем из одного из шкафов и наливал кофе, Гарри изучал его. Он был обеспокоен увиденным.


Лицо Рики было слишком худым, с глубокими резными линиями в уголках глаз и вокруг рта. Его кожа обвисла, как будто она почти потеряла свою эластичность. Его глаза слезились. Возможно, это было всего лишь пятно цвета на его рубашке, но его белые волосы имели нездоровый желтый оттенок, а на лице и в белках глаз имелся намек на желтуху.


Он похудел еще больше. Его одежда свободно болталась на нем. Его ремень был пристегнут к последней дырке, а сиденье его штанов свисало, как пустой мешок.


Энрике Эстефан был стариком. Ему было всего тридцать шесть, на год младше Гарри, но он все равно был стариком.


Большую часть времени слепая женщина жила не только в темноте, но и в другом мире, совершенно отличном от того, в котором она родилась.


Иногда это внутреннее царство было царством ярчайших фантазий с розовыми и янтарными замками, дворцами из нефрита, роскошными высотными квартирами, поместьями Бель-Эйр с огромными зелеными лужайками. В этих условиях она была королевой и правительницей, известной актрисой, фотомоделью, известным писателем и балериной. Ее приключения были захватывающими, романтическими, вдохновляющими. В других случаях, однако, это была империя зла, сплошные темные подземелья, сырые и мокрые катакомбы, полные разлагающихся трупов, взорванные пейзажи, такие же серые и мрачные, как кратеры луны, населенные чудовищными и злобными существами, где она всегда была бег, прячущийся и испуганный, ни могущественный, ни знаменитый, часто холодный и обнаженный.


Иногда ее внутренний мир был лишен конкретности, представлял собой только область цветов, звуков и ароматов, без формы и текстуры, и она плыла по нему, удивляясь и поражаясь. Часто звучала музыка Элтона Джона, Ночи трех собак, Нильссона, Марвина Гэй, Джима Кроче, голоса ее времени и цвета кружились и взрывались, сопровождая песни, световое шоу было настолько ослепительным, что реальный мир никогда не смог бы создать себе равного.


Даже во время одной из этих аморфных фаз волшебная страна в ее голове могла потемнеть и стать страшным местом. Цвета потускнели и стали мрачными; музыка диссонирующая, зловещая. Она чувствовала, что ее уносит ледяная бурная река, она задыхается от ее горьких вод, борется с дыханием, но не находит ничего, затем вырывается на поверхность и задыхается в легких от кислого воздуха, неистовая, плачущая, молящаяся о доставке теплой воде. сухой берег.


Время от времени, как сейчас, она всплывала из ложных миров внутри себя и осознавала реальность, в которой она действительно существовала.


Приглушенные голоса в соседних комнатах и коридорах. Скрип ботинок с резиновой подошвой. Сосновый запах дезинфицирующего средства, лечебные ароматы, иногда (но не сейчас) резкий запах мочи. Она была закутана в хрустящие чистые простыни, прохладные на фоне ее воспаленной плоти.


Когда она высвободила правую руку из постельного белья и потянулась вслепую, она нашла перила безопасности из холодной стали на краю своей больничной койки.


Сначала она была озабочена необходимостью определить странный звук.


Она не пыталась подняться, но крепко держалась за перила и была совершенно неподвижна, внимательно прислушиваясь к тому, что поначалу казалось ревом огромной толпы на далекой арене. Нет. Не толпа. Огонь. Хихиканье, шепот всепоглощающего пламени. Ее сердце начало колотиться, но, наконец, она узнала в огне то, чем он был: его противоположность, утихающий ливень сильной бури.


Она немного расслабилась, но тут неподалеку послышался шорох, и она снова замерла, настороженно. "Кто здесь?" - спросила она и была удивлена, что ее речь была толстой и невнятной.


«А, Дженнифер, ты с нами».


«Дженнифер. Меня зовут Дженнифер. Голос был женский.


Она говорила выше среднего возраста, профессионально, но заботливо.


Дженнифер почти узнала этот голос, знала, что слышала его раньше, но ее это не успокоило.


"Кто ты?" - потребовала она ответа, смущенная тем, что не смогла избавиться от оскорблений.


«Это Маргарет, дорогая».


Приближается поступь резиновых туфель.


Дженнифер съежилась, наполовину ожидая удара, но не понимая почему.


Чья-то рука взяла ее правое запястье, и Дженнифер вздрогнула.


«Полегче, дорогой. Я только хочу пощупать твой пульс ».


Дженнифер смягчилась и прислушалась к дождю.


Через некоторое время Маргарет отпустила запястье. «Быстро, но красиво и регулярно».


Воспоминания медленно вернулись к Дженнифер. «Вы Маргарет?»


"Верно."


«Дневная медсестра».


"Да, дорогой."


«Так что, утро?»


«Почти три часа дня. Через час я ухожу в свободное время.


Тогда Анджелина позаботится о тебе ".


«Почему я всегда так сбита с толку, когда впервые ... просыпаюсь?»


"Не беспокойся об этом, дорогая. Ты ничего не можешь сделать, чтобы это изменить.


У вас пересохло во рту? Хотите чего-нибудь выпить?"


"Да, пожалуйста."


«Апельсиновый сок, Пепси, Спрайт?»


«Сок было бы неплохо».


"Я скоро вернусь."


Шаги стихают. Дверной проем. Оставить открытым. Помимо шума дождя, шумных шумов из других частей здания, других людей, занятых другими делами.


Дженнифер попыталась переместиться в более удобное положение в постели, после чего вновь обнаружила не только степень своей слабости, но и тот факт, что ее левый бок парализован. Она не могла пошевелить левой ногой или даже пошевелить пальцами ног. У нее не было чувства ни в левой руке, ни в руке.


Ее наполнил глубокий и ужасный ужас. Она чувствовала себя беспомощной и брошенной.


Казалось, ей нужно было срочно вспомнить, как она попала в такое состояние и в это место.


Она подняла правую руку. Хотя она понимала, что он должен быть тонким и хрупким, он казался тяжелым.


Правой рукой она коснулась подбородка, рта. Сухие грубые губы.


Когда-то они были иначе. Мужчины поцеловали ее.


В темноте ее разума промелькнуло воспоминание: сладкий поцелуй, шепот нежных слов. Это был всего лишь фрагмент воспоминания без подробностей, ни к чему не ведущий.


Она коснулась правой щеки, носа. Когда она исследовала левую сторону своего лица, она могла чувствовать ее кончиками пальцев, но сама щека не регистрировала ее прикосновения. Мышцы на этой стороне лица чувствовали себя ... искривленными.


После недолгого колебания она поднесла руку к глазам. Она провела кончиками пальцев по их контурам, и то, что она обнаружила, заставило ее руку дрожать.


Внезапно она вспомнила не только то, как она оказалась в этом месте, но и все остальное, свою жизнь в детстве, в мгновение ока, гораздо больше, чем она хотела вспомнить, больше, чем она могла вынести.


Она отдернула руку от глаз и издала тонкий, ужасный звук горя. Она чувствовала себя подавленной под тяжестью воспоминаний.


Маргарет вернулась с тихим скрипом туфель.


Когда она поставила ее, стекло звякнуло о тумбочку.


«Я просто подниму кровать, чтобы ты смог напиться».


Мотор загудел, изголовье кровати начало подниматься, заставляя Дженнифер сесть.


Когда кровать перестала двигаться, Маргарет сказала: «Что случилось, дорогая? Я бы подумал, что ты пытался плакать ... если бы мог.


"Он все еще идет?" - неуверенно спросила Дженнифер.


«Конечно, знает. Не реже двух раз в неделю. Вы даже были настороже во время одного из его визитов несколько дней назад. Разве ты не помнишь?


"Нет. Я ... Я ... "


«Он очень верный».


Сердце Дженнифер бешено колотилось. Грудь ее сжалась.


В горле у нее перехватило дыхание от страха, что ей было трудно говорить: «Я не ... не знаю». В чем дело, Дженни? «Не хочу, чтобы он был здесь!»


«Ой, ты не это имел в виду».


«Держите его подальше от меня».


«Он такой преданный».


"Нет. Он ... он ...


«По крайней мере, два раза в неделю, и он сидит с вами пару часов, независимо от того, находитесь ли вы с нами или закутавшись внутри себя».


Дженнифер вздрогнула при мысли о нем в комнате, у кровати, когда она не осознавала свое окружение.


Она вслепую протянула руку, нашла руку Маргарет и сжала ее так сильно, как только могла. «Он не такой, как ты или я», - сказала она настойчиво.


«Дженни, ты расстраиваешься» «Он другой», - Маргарет положила руку на Дженнифер и успокаивающе сжала ее.


«А теперь я хочу, чтобы ты прекратила это, Дженни».


«Он бесчеловечный».


«Вы не это имеете в виду. Вы не понимаете, о чем говорите ».


«Он чудовище».


"Бедный малыш. Расслабься, милая. Чья-то рука коснулась лба Дженнифер, начала разгладить борозды, зачесать волосы назад: «Не волнуйся. Все будет хорошо. У тебя все будет хорошо, детка.


Просто успокойся, теперь полегче, расслабься, здесь ты в безопасности, мы любим тебя здесь, мы хорошо о тебе позаботимся ...


После этого Дженнифер успокоилась, но не стала меньше бояться.


От аромата апельсинов у нее потекли слюнки. Пока Маргарет держала стакан, Дженнифер пила через трубочку. Ее рот работал неправильно. Иногда у нее возникали небольшие трудности с глотанием, но сок был холодным и восхитительным.


Когда она опорожнила стакан, она позволила медсестре промокнуть ей рот бумажной салфеткой.


Она слушала успокаивающий дождь, надеясь, что это успокоит ее нервы. Это не так.


"Мне включить радио?" - спросила Маргарет.


"Нет, спасибо."


«Я могу почитать вам, если хотите. Поэзия. Тебе всегда нравится слушать стихи ».


"Это было бы чудесно."


Маргарет придвинула стул к краю кровати и села на него. Когда она искала определенный отрывок в книге, перелистывание страниц было четким и приятным звуком.


"Маргарет?" - сказала Дженнифер прежде, чем женщина смогла начать читать.


"Да?"


"Когда он приходит в гости ...


"Что случилось, дорогая?"


«Ты останешься с нами в комнате, правда?»


«Если, конечно, ты этого хочешь».


"Хорошо."


«А как насчет маленькой Эмили Дикинсон?»


"Маргарет?"


"Маргрет?"


«Когда он приходит в гости, а я ... теряюсь внутри себя». . ты никогда не оставляешь меня с ним наедине, не так ли? "


Маргарет молчала, и Дженнифер почти видела неодобрительный взгляд женщины.


"Ты?" она настаивала.


"Нет дорогой. Я никогда не делаю этого ».


Дженнифер знала медсестру, лгала.


«Пожалуйста, Маргарет. Вы кажетесь добрым человеком. Пожалуйста."


«Дорогая, правда, он любит тебя. Он приходит так преданно, потому что любит вас. Тебе ничего не угрожает от твоего Брайана, вообще никакой ».


Она вздрогнула при упоминании этого имени. "Я знаю, ты думаешь, что я психически неуравновешен ... сбит с толку.


«Маленькая Эмили Дикинсон поможет».


«Я запуталась во многих вещах, - сказала Дженнифер, испугавшись того, что ее голос стал стремительно слабеть, - но не об этом. Я нисколько не смущен этим ».


Голосом, слишком искусным, чтобы передать мощную, скрытую мускулистость Дикинсона, медсестра начала читать: «Эта любовь - все, что есть» 4, все, что мы знаем о любви ... »


Половина большого стола в просторной кухне Рики Эстефана была покрыта тканью, на которой были расставлены мелкие электроинструменты, которые он использовал для изготовления серебряных украшений: ручная дрель, гравировальный инструмент, наждачный круг, буфер и менее легко идентифицируемое оборудование. Бутылки с жидкостями и банки с загадочными веществами были аккуратно расставлены сбоку, также как и маленькие кисти, белые хлопчатобумажные ткани и подушечки из стальной шерсти.


Он работал над двумя предметами, когда Гарри прервал его: поразительно детализированная брошь в виде скарабея и массивная пряжка ремня, покрытая индийскими символами, может быть, навахо или хопи. Его вторая карьера.


Его кузнечно-прессовое оборудование стояло в гараже. Но когда он работал над отделкой своих украшений, ему иногда нравилось сидеть у кухонного окна, откуда он мог любоваться видом на свой розарий.


Снаружи, даже в унылом сером потопе, обильные цветы были ярко-желтыми, красными и коралловыми, некоторые размером с грейпфруты.


Гарри сидел за незагроможденной частью стола со своим кофе, в то время как Рики перебрался на другую сторону и поставил свою чашку с блюдцем среди банок, бутылок и инструментов. Он опустился на стул так же жестко, как восьмидесятилетний мужчина с тяжелым артритом.


Три года назад Рики Эстефан был полицейским, одним из лучших, напарником Гарри. Он тоже был симпатичным парнем, с густой шевелюрой, не желто-белой, как сейчас, а густой и черной.


Его жизнь изменилась, когда он невольно оказался в центре ограбления в магазине. Напряженный боевик имел наркотическую привычку, из-за которой ему требовалось финансирование, и, возможно, он почувствовал запах полицейского в тот момент, когда Рики вошел в дверь, или, может быть, он был в настроении тратить впустую любого, кто даже непреднамеренно задерживал перевод денег из кассы на его карманы.


В любом случае, он выстрелил четыре раза в Рики, один раз промахнувшись по нему, один раз попал в левое бедро и два раза в живот.


«Как ювелирный бизнес?» - спросил Гарри.


"Вполне нормально. Я продаю все, что делаю, получаю больше заказов на нестандартные пряжки, чем могу выполнить ».


Рики отхлебнул кофе и смаковал его, прежде чем проглотить. Кофе не входил в его утвержденную диету. Если он много пил, то то, что осталось от него, ужасно сказывалось на его желудке.


Получить гатшот легко; выжить - сука. Ему повезло, что оружие преступника было всего лишь пистолетом калибра 22 калибра, но не повезло, что стреляли с близкого расстояния. Для новичков Рики лишился селезенки, части печени и небольшого участка толстой кишки. Хотя его хирурги приняли все меры предосторожности, чтобы поддерживать чистоту брюшной полости, слизни разносили фекалии, и у Рики быстро развился острый диффузный травматический перитонит. Еле пережила. Началась газовая гангрена, антибиотики ее не остановили, и он перенес дополнительную операцию, в результате которой он потерял желчный пузырь и часть желудка. Затем инфекция крови.


Температура где-то рядом с солнечной поверхностью Меркурия.


Опять перитонит, и удаление еще одного кусочка толстой кишки.


На протяжении всего этого он сохранял удивительно оптимистичное настроение и, в конце концов, почувствовал себя счастливым, что сохранил достаточно желудочно-кишечной системы, чтобы избежать унизительного ношения мешка для колостомы всю оставшуюся жизнь.


Когда он вошел в магазин, он был вне работы, вооруженный, но не ожидавший никаких неприятностей. Он пообещал Аните, своей жене, по пути домой с работы взять литр молока и банку мягкого маргарина.


Бандит так и не предстал перед судом. Отвлечение, предоставленное Рики, позволило владельцу магазина г-ну. Во Тай Ханто взял дробовик, который хранил за прилавком. Он отрубил преступнику затылок выстрелом из того 12-го калибра.


Конечно, это было последнее десятилетие тысячелетия, но это еще не конец. Мать и отец стрелявшего подали в суд на г-на Хана за то, что он лишил их привязанности, дружеских отношений и финансовой поддержки их умершего сына, и не говоря уже о том, что наркоман был неспособен предоставить что-либо из этих вещей.


Гарри выпил кофе. Это было хорошо и сильно. - Вы в последнее время получаете известия от мистера Хана?


"Ага. Он действительно уверен в своей победе по апелляции ».


Гарри покачал головой. «Никогда не могу сказать, что будет делать жюри в наши дни».


Рики натянуто улыбнулся. "Да. Думаю, мне повезло, что на меня тоже не подали в суд.


В остальном ему не повезло. На момент съемок они с Анитой были женаты всего восемь месяцев. Она пробыла с ним еще год, пока он не встал на ноги, но когда она поняла, что он будет стариком до конца своих дней, она призвала это уйти. Ей было двадцать шесть. Ей нужно было жить. Кроме того, в наши дни пункт брачных клятв, в котором упоминалось «в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит нас», широко рассматривался как не имеющий обязательной силы до конца длительного испытательного периода, составлявшего, скажем, десятилетие, что-то вроде того. отсутствие участия в пенсионном плане до тех пор, пока вы не проработаете в компании пять лет.


Последние два года Рики был один.


Должно быть, день Кенни Джи. Еще одна его мелодия звучала по радио.


Этот был менее мелодичным, чем первый. Это заставило Гарри нервничать. Может быть, именно тогда любая песня вызвала бы у него нервное напряжение.


"Что случилось?" - спросил Рики.


«Как вы узнали, что что-то не так?»


«Вы бы никогда за миллион лет не пошли в гости к друзьям без причины в рабочее время. Вы всегда цените налогоплательщика его деньги ».


«Неужели я такой жесткий?»


"Тебе действительно нужно спросить?"


«Я, должно быть, был занозой в заднице работать».


"Иногда." Рики улыбнулся.


Гарри рассказал ему о Джеймсе Ордегарде и смерти среди манекенов.


Рики слушал. Он почти не говорил, но когда ему было что сказать, это всегда было правильно. Он знал, как быть другом.


Когда Гарри остановился и долго смотрел на розы под дождем, очевидно, закончив, Рики сказал: «Это еще не все».


«Нет», - признал Гарри. Он принес кофейник, наполнил им чашки и снова сел. «Был этот бродяга».


Рики выслушал эту часть так же трезво, как и все остальное. Он не выглядел недоверчивым. Ни в его глазах, ни в его отношении не было видно ни малейшего сомнения. Выслушав все это, он сказал: «Так что ты об этом думаешь? «Мог видеть вещи, галлюцинации».


"Могли бы вы? Ты?"


«Но ради бога, Рики, как это могло быть правдой?»


«Бродяга действительно более странный, чем преступник в ресторане?»


На кухне было тепло, но Гарри замерз. Он обеими руками сжал чашку с горячим кофе. "Ага. Он более странный. Не намного, может быть, но хуже. Дело в том, что ... ты думаешь, может мне стоит попросить отпуск у психиатра, взять пару недель на консультацию?


«С каких это пор вы начали верить, что эти промыватели мозгов знают, что делают?»


"Я не. Но я не был бы счастлив, если бы какой-нибудь другой полицейский ехал с заряженным пистолетом и галлюцинировал ».


«Ты не представляешь опасности ни для кого, кроме себя, Гарри. Рано или поздно ты забеспокоишься насмерть. Послушайте, что касается этого парня в красном, со всеми когда-нибудь в жизни случается что-то, чего он не может объяснить, - столкновение с неизвестным ».


«Не я», - твердо сказал Гарри, качая головой.


"Даже вы. Теперь, если этот парень начинает подъезжать вихрем каждый час в час, спрашивать, нельзя ли у него свидание, хочет поцеловать тебя, тогда, может быть, у тебя проблемы ».


Армии дождя прошли по крыше бунгало.


«Я закоренелый клиент, - сказал Гарри. «Я это понимаю».


Слезы Дракона


«Совершенно верно. Вы туго. В тебе не болтается, мой друг.


Он и Рики смотрели на дождь пару минут, ничего не говоря.


Наконец Рики надел защитные очки и поднял серебряную пряжку ремня. Он включил портативный буфер размером с электрическую зубную щетку и недостаточно громкий, чтобы мешать разговору, и начал очищать один из вытравленных рисунков от потускнения и мелких серебряных стружек.


Через некоторое время Гарри вздохнул. «Спасибо, Рики».


"Конечно."


Гарри отнес свою чашку и блюдце к раковине, сполоснул их и положил в посудомоечную машину.


По радио Гарри Конник-младший пел о любви.


Над раковиной было еще одно окно. Сильный дождь хлестал по розам. Яркие лепестки, как конфетти, рассыпались по мокрой лужайке.


Когда Гарри вернулся к столу, Рики выключил буфер и начал вставать. Гарри сказал: «Все в порядке, я выйду отсюда».


Рики кивнул. Он выглядел таким хилым.


"До скорой встречи."


«Скоро до начала сезона», - сказал Рики.


«Давайте возьмем первую неделю игры Ангелов».


«Я бы хотел этого», - сказал Рики.


Им обоим нравился бейсбол. В структуре и развитии каждой игры была успокаивающая логика. Это было противоядием от повседневной жизни.


На крыльце Гарри снова надел ботинки и завязал шнурки, в то время как ящерица, которую он напугал по прибытии, так же, как она, наблюдала за ним с подлокотника ближайшего стула.


Слегка переливающиеся зелено-пурпурные чешуйки тускло мерцали вдоль каждого змеевидного изгиба его тела, как будто горсть полудрагоценных камней была выброшена на белое дерево.


Он улыбнулся крошечному дракону.


Он снова почувствовал себя в равновесии, спокойствии.


Когда он сошел с последней ступеньки на тротуар под дождь, Гарри посмотрел на машину и увидел кого-то, сидящего на переднем пассажирском сиденье. Тёмная неповоротливая фигура. Растрепанные волосы и спутанная борода. Злоумышленник отвернулся от Гарри, но затем повернул голову. Даже через заляпанное дождевыми пятнами боковое окно и с расстояния в тридцать футов бродягу можно было сразу узнать.


Гарри повернулся к дому, намереваясь окликнуть Рикки Эстефана, но передумал, вспомнив, как внезапно бродяга пропал раньше.


Он посмотрел на машину, ожидая обнаружить, что привидение испарилось. Но злоумышленник все еще был там.


В своем громоздком черном плаще мужчина казался слишком большим для седана, как если бы он находился не в настоящей машине, а в одной из тех уменьшенных версий в павильоне бамперных автомобилей на карнавале.


Гарри быстро двинулся по дорожке, пробираясь через серые лужи. Подойдя ближе к улице, он увидел хорошо запомненные шрамы на маниакальном лице и красные глаза.


Подойдя к машине, Гарри спросил: «Что ты там делаешь?»


Даже через закрытое окно отчет бродяги был отчетливо слышен: «Тикток, тикток, тикток…»


- Уходи оттуда, - приказал Гарри.


«Тикток ... тикток ...»


Неопределимая, но пугающая ухмылка изгоя заставила Гарри колебаться.


.ТИК Так..."


Гарри вытащил револьвер и держал его дулом вверх. Он положил левую руку на дверную ручку.


.ТИК Так..."


Эти жидкие красные глаза испугали Гарри. Они были похожи на кровавые волдыри, которые могли лопнуть и потечь по поседевшему лицу. Вид их, таких нечеловеческих, нервировал.


Прежде чем его храбрость иссякла, он рывком распахнул дверь.


Его чуть не сбил с ног порыв холодного ветра, и он отшатнулся на два шага назад. Он вышел из седана, как если бы там хранился арктический шторм, ужалил ему глаза и вызывал слезы.


Ветер утих за пару секунд. За открытой дверью машины переднее пассажирское сиденье было пустым.


Гарри видел достаточно салона седана, чтобы точно знать, что бродяги нигде там не было. Тем не менее он облетел машину, глядя во все окна.


Он остановился в задней части машины, выудил ключи из кармана и открыл багажник, прикрыв его своим револьвером, когда крышка открылась. Ничего: запасное колесо, домкрат, гаечный ключ и сумка для инструментов.


Осматривая тихий жилой квартал, Гарри медленно снова осознал дождь, о котором он некоторое время не замечал. С неба хлынула вертикальная река. Он промок до нитки.


Он захлопнул крышку багажника, а затем дверь переднего пассажира. Он обошел водителя и сел за руль. Когда он сел, его одежда издала влажный хлюпающий звук.


Ранее, на улице в центре города Лагуна-Бич, бродяга почувствовал запах тела и сильно выдохнул. Но в машине им не пахло.


Гарри запер двери. Затем он вернул револьвер в наплечную кобуру под промокшим спортивным плащом.


Он дрожал.


Уезжая от бунгало Энрике Эстефана, Гарри включил обогреватель, включил его на полную мощность. Вода сочилась из его мокрых волос и стекала по затылку. Его ботинки раздувались и стягивались вокруг его ног.


Он вспомнил мягко сияющие красные глаза, уставившиеся на него через окно машины, сочащиеся язвы на покрытом шрамами и грязном лице, полумесяц сломанных желтых зубов и внезапно он смог определить нервирующее качество в ухмылке бродяги, которая остановила его, когда он сначала хотел рывком открыть дверь. Трепетное безумие не было тем, что делало странного изгоя таким угрожающим. Это не была ухмылка сумасшедшего. Это была ухмылка хищника, крейсерской акулы, преследующей пантеры, волка, крадущего в лунном свете, чего-то гораздо более грозного и смертоносного, чем просто сумасшедший бродяга.


На всем пути назад к специальным проектам в Laguna Niguel, пейзажи и улицы были знакомыми, ничего загадочного в других автомобилистах, мимо которых он проезжал, ничего потустороннего в игре фар под никелевым дождем или металлическом щелчке, который производили холодные капли. кожа седана, ничего жуткого в силуэтах пальм на фоне железного неба. Тем не менее, его охватило чувство сверхъестественного, и он изо всех сил пытался избежать вывода, что он что-то задел ...


сверхъестественное.


Ticktock, ticktock ...


Он подумал о том, что сказал бродяга после того, как появился из вихря: «Ты умрешь к рассвету».


Он взглянул на часы. Кристалл все еще был залит дождевой водой, лицо искажено, но он мог читать время: двадцать восемь минут четвертого.


Когда был восход солнца? Шесть часов? Шесть тридцать? Примерно, где-то посередине. Самое большее в пятнадцати часах езды.


Метрономический стук дворников стал звучать как зловещий ритм похоронных барабанов.


Это было нелепо. Бродяга не мог следовать за ним до дома Энрике от Лагуна-Бич, что означало, что бродяга не было реальным, просто воображаемым и, следовательно, не представляло угрозы.


Он не почувствовал облегчения. Если бродяга был воображаемым, Гарри не грозила смерть на рассвете. Но, насколько он мог видеть, это оставило единственное альтернативное объяснение, не обнадеживающее: у него, должно быть, нервный срыв.


Сторона Гарри в офисе успокаивала. Блоттер и набор ручек были идеально выровнены друг с другом и точно выровнены по краям стола. Медные часы показывали то же время, что и его наручные часы. Листья пальмы в горшках, китайские вечнозеленые растения и потос были чистыми и блестящими. Синий экран монитора компьютера тоже успокаивал, и все формы специальных проектов были установлены как макросы, так что он мог заполнить их и распечатать без прибегают к машинке.


Неравномерный интервал неизбежно возникал, когда кто-то пытался заполнить пробелы в формах с помощью этой устаревшей технологии. Он был превосходным машинистом и мог составлять рассказы в своей голове почти так же быстро, как печатал. Любой был способен заполнить пробелы или поставить К в квадратах, но не все были квалифицированы в той части работы, которую он любил называть «эссе-тестом». Повествования о его делах были написаны языком, более ярким и лаконичным, чем у любого другого детектива, которого он когда-либо знал.


Пока его пальцы бегали по клавиатуре, на экране формировались четкие предложения, и Гарри Лайон чувствовал себя более мирно с миром, чем когда-либо с тех пор, как он сидел за своим столом для завтрака в то утро, ел английские кексы с лимонным мармеладом и наслаждаясь видом на тщательно ухоженную зеленую полосу кондоминиума.


Когда убийственный веселье Джеймса Ордегарда было кратко изложено в лаконичной прозе, лишенной взвешенных глаголов и прилагательных, эпизод не казался наполовину таким странным, как когда Гарри на самом деле был его частью. Он выдавал слова, и слова успокаивали.


Он даже чувствовал себя достаточно расслабленным, чтобы позволить себе вести себя в офисе более непринужденно, чем обычно. Он расстегнул ворот рубашки и слегка развязал узел галстука.


Он сделал перерыв в работе с документами и пошел по коридору в комнату с торговыми автоматами, чтобы взять чашку кофе. Его одежда местами была влажной и безнадежно помятой, но иней в костном мозге растаял.


Возвращаясь в офис с кофе, он увидел бродягу.


Огромный бродяга был в дальнем конце зала, пересекал перекресток и проходил слева направо в другом коридоре. Глядя вперед, но не глядя на Гарри, парень двигался целенаправленно, словно в здании по другому делу. Через несколько длинных шагов он прошел перекресток и скрылся из виду.


Когда Гарри поспешил по коридору посмотреть, куда пропал мужчина, стараясь не пролить кофе, он сказал себе, что это был другой человек. Было смутное сходство, вот и все; воображение и потрепанные нервы сделали все остальное.


Его отрицания были безоговорочными. Фигура в конце коридора была того же роста, что и его заклятый враг, с такими медвежьими плечами, бочкообразной грудью, такой же грязной гривой волос и спутанной бородой. Длинный черный плащ распространился вокруг него, как плащ, и он обладал львиным самообладанием, как если бы он был каким-то безумным пророком, мистически перенесенным из времен Ветхого Завета в современность.


Гарри затормозил в конце коридора, выскользнув на перекресток, вздрогнув, когда горячий кофе вылился из чашки и ужалил его руку. Он посмотрел направо, туда, куда направлялся бродяга. Единственными людьми в этом коридоре были Боб Вонг и Луис Ян, взаймы из департамента шерифа округа Ориндж, которые консультировались по поводу папки с файлами в маниле.


Гарри сказал: «Куда он подевался?»


Они моргнули, и Боб Вонг спросил: «Кто?»


«Шарик в черном плаще, бомж».


Двое мужчин были озадачены.


Ян сказал: «Бродяга?»


«Ну, если вы его не видели, вам нужно было его учуять».


"Прямо сейчас?" Вонг спросил: «Да. Две секунды g.) 1


«Никто не проходил сюда», - сказал Ян.


Гарри знал, что они не лгали ему, не были участниками какого-то грандиозного заговора. Тем не менее ему хотелось пройти мимо них и осмотреть все комнаты по коридору.


Он сдержался только потому, что они уже смотрели на него с любопытством. Он подозревал, что он был чем-то вроде взлохмаченного, бледного, одичалого.


Он не мог мириться с мыслью, что разыгрывает из себя самого себя. Он построил жизнь на принципах умеренности, упорядоченности и самоконтроля.


Неохотно он вернулся в свой офис. Он достал из верхнего ящика стола пробковую подставку, поставил ее на промокашку и поставил на нее капающую чашку кофе.


Он держал рулон бумажных полотенец и распылитель Windex в нижнем ящике одного из шкафов для документов. Он промокнул руки парой полотенец и вытер влажную чашку.


Ему было приятно видеть, что его руки не дрожали. Что бы, черт возьми, ни происходило, он в конце концов разберется с этим и справится с этим. Он мог справиться с чем угодно. Всегда было.


Всегда будет. Самоконтроль. Это было ключом.


Он сделал несколько медленных глубоких вдохов. Обеими руками он убрал волосы со лба.


Тяжелое, как плита сланца, опускающееся небо придало сумеркам прежний вид. Было всего несколько минут после пяти часов, час до заката, но день уступил место затяжным сумеркам.


Гарри включил люминесцентные лампы над головой.


Минуту или две он стоял у частично запотевшего окна, наблюдая, как тонны дождя падают прямо на парковку. Гром и молния давно миновали, а воздух был слишком тяжел, чтобы пропускать ветер, поэтому наводнение имело тропическую интенсивность и изнурительную безжалостность, которая привела разум к древним мифам о божественном наказании, ковчегах и затерянных континентах, исчезнувших под вздувшимися морями.


Немного успокоившись, он вернулся к своему рабочему стулу и повернулся к компьютеру. Он собирался вызвать повествовательный документ, который он сохранил перед тем, как пойти по коридору за кофе, когда понял, что экран не был пустым, как это должно было быть.


Другой документ был создан в его отсутствие. Оно состояло из единственного слова, расположенного в центре экрана: «БИРКА». Было почти шесть часов, когда Конни Гулливер вернулась в офис с места преступления, попав в поездку в черно-белом полицейском управлении Лагуна-Бич. Она жаловалась на средства массовой информации, в частности на одного тележурналиста, который окрестил ее и Гарри «Бэтвумен и Бэтмен», потому что Годалон знал, по какой причине, может быть, потому, что их отчаянное преследование Джеймса Ордегарда было связано с большим количеством дерринго, или, может быть, просто потому, что это было Стая летучих мышей на чердаке, где они прибили ублюдка. Электронные журналисты не всегда имели очевидные логические причины или убедительные оправдания для того, чтобы делать и говорить то, что они делали и говорили. Сообщение новостей не было для них ни священным делом, ни общественной услугой, это был шоу-бизнес, где вам нужно было всплеск и всплеск больше, чем факты и цифры. Конни пробыла здесь достаточно долго, чтобы знать все это и смириться с этим, но она все равно была в восторге от этого, крича Гарри с того момента, как она вошла в дверь.


Когда она приехала, он как раз заканчивал оформление документов, которые последние полчаса тянулись в ожидании ее. Он решил рассказать ей о бродяге с кроваво-красными глазами, отчасти потому, что она была его партнершей, а он не хотел скрывать от партнера что-либо значимое. Он и Рики Эстефен всегда делились всем, и это было одной из причин, по которой он пошел повидать Рики перед тем, как вернуться в специальные проекты, а другой причиной было то, что он ценил идеи и советы Рики. Был ли угрожающий бродяга реальным или признаком душевного расстройства, Конни имела право знать о нем.


Если эта грязная призрачная фигура была воображаемой, возможно, просто разговор о нем с кем-нибудь пробил бы воздушный шар иллюзий.


Бродяга может больше никогда не появиться.


Гарри также хотел сказать ей, потому что это дало ему повод провести с ней немного свободного времени. Было рекомендовано хотя бы немного пообщаться между партнерами, это помогло укрепить эту особую связь между полицейскими, которым приходилось рисковать своими жизнями друг за друга.


Им нужно было поговорить о том, что они пережили в тот день, пережить это вместе и тем самым превратить это из травмирующего опыта в отточенный анекдот, который будет раздражать новичков на долгие годы.


И по правде говоря, он хотел провести некоторое время с Конни, потому что он начал интересоваться ею не только как партнером, но и как женщиной.


Что его удивило. Они были такими противоположностями. Он столько времени говорил себе, что она свела его с ума. Теперь он не мог перестать думать о ее глазах, блеске ее волос, полноте ее рта. Хотя он и не хотел этого признавать, эта перемена в его отношении на некоторое время увеличивала скорость, и сегодня в его голове наконец-то переключились передачи.


Никакой тайны в этом нет. Его чуть не убили. Не один. Прикосновение к смерти было большим прояснением мыслей и чувств.


Он не только соприкоснулся со смертью; он был обнял его, крепко обнял.


Он редко испытывал одновременно столько сильных эмоций: одиночество, страх, мучительное неуверенность в себе, радость от того, что он просто жив, желание настолько острое, что давило на его сердце и затрудняло дыхание, чем обычно.


"Где подписать?" - спросила Конни, когда он сказал ей, что завершил оформление документов.


Он разложил на своем столе все необходимые формы, включая собственное официальное заявление Конни. Он написал это для нее, как всегда, что противоречило политике отдела и было одним из немногих правил, которые он когда-либо нарушал. Но они разделили обязанности в соответствии со своими навыками и предпочтениями, и он просто оказался лучше в этой части, чем она. Ее собственные рассказы о случаях имели тенденцию быть гневными по тону, а не торжественно нейтральным, как будто каждое преступление было для нее самым тяжелым личным оскорблением, и иногда она использовала такие слова, как «придурок» или «придурок» вместо «подозреваемый» или «арестованный, арестованный». », Что гарантировало повергнет адвоката подсудимого в приступы восторженного самодовольства в зале суда.


Конни подписала все формы, которые он положил перед ней, включая четко напечатанное заявление, приписываемое ей, не читая ни одной из них. Гарри это понравилось. Она ему доверяла.


Наблюдая за тем, как она пишет свою подпись, он решил, что им следует пойти в какое-то особенное место, даже если он помятый и влажный, в уютный бар с мягкими мягкими кабинами, при слабом освещении и свечах на столах, пианист, исполняющий музыку для коктейлей, но не один из тех ловких парней. которые делали лаунж-версии хороших мелодий из полиэстера и каждые полчаса пели «Feelings» - гимн сентиментальных пьяниц и болтунов во всех пятидесяти штатах.


Конни не могла перестать возмущаться из-за того, что на нее навесили ярлык Бэтмэн, и другие злоупотребления, которым подвергались СМИ, поэтому Гарри с трудом нашел момент, чтобы вставить приглашение на выпивку и ужин, что давало ему слишком много времени, чтобы взглянуть на нее. Не то чтобы она выглядела менее привлекательной, чем дольше он наблюдал за ней. Как раз наоборот: когда он нашел время, чтобы изучить ее лицо по чертам, она оказалась более привлекательной, чем он когда-либо думал. Проблема заключалась в том, что он также начал видеть, насколько она устала: покрасневшая, бледная, большие темные пятна усталости под глазами, плечи опущены под тяжестью дня. Он начал сомневаться, что она захочет выпить и перефразировать события обеденного перерыва.


И чем больше он осознавал ее истощение, тем более усталым он себя чувствовал.


Ее горечь из-за тенденции электронных СМИ превращать трагедию в развлечение напомнила Гарри, что она тоже начала день злой, обеспокоенной тем, что она отказалась обсуждать.


Когда его пыл охладился, он задумался, действительно ли было так хорошо иметь романтический интерес к партнеру в первую очередь.


Политика департамента заключалась в разделении команд, у которых в нерабочее время складывались не просто дружеские отношения, будь то геи или натуралы.


Долгосрочная политика обычно основывалась на огромном тяжелом опыте.


Конни закончила подписывать бумаги и огляделась.


«Это первый раз, когда ты выглядишь так, будто думаешь о покупке в Gap, а не только в Brooks Brothers».


Затем она на самом деле обняла его, что могло бы пробудить его страсть agnnø, за исключением того, что это были дружеские объятия. "Как ты себя чувствуешь?"


Просто тупая боль, вот и все, спасибо, ничего, что могло бы помешать мне заняться с тобой страстной, горячей, клятвенной любовью.


Он сказал: «Я в порядке».


"Вы уверены?"


"Ага."


«Боже, я устал».


"Я тоже."


«Я думаю, что посплю сто часов». «По крайней мере, десять».


Она улыбнулась и, к его удивлению, нежно ущипнула его за щеку: «Увидимся утром, Гарри».


Он смотрел на нее, когда она выходила из офиса. На ней все еще были изношенные «рибоксы», синие джинсы, красно-коричневая клетчатая блузка и коричневый вельветовый пиджак, и наряд был еще хуже для последних десяти часов. И все же он не нашел бы ее более привлекательной, если бы на ней было облегающее платье с блестками и каньонским декольте.


Без нее в комнате было скучно. Флуоресцентный свет рисовал резкие, холодные края мебели, каждого листа каждого растения.


За запотевшим окном преждевременные сумерки сменялись ночью, но ненастный день был настолько мрачным, что фаза демаркации была мучительно тонкой. Дождь стучал по наковальне тьмы.


Гарри прошел полный цикл от физического и психического истощения до мыслей о страсти и снова обессиления. Это было почти как снова стать подростком.


Он выключил компьютер, выключил свет, закрыл дверь офиса и отправил копии отчетов в приемную.


Возвращаясь домой под удручающе-свинцовым дождем, он надеялся на Бога, что сможет уснуть и что его сон будет без сновидений.


Когда он проснется утром отдохнувшим, возможно, ответ на загадку обиженного бродяги станет очевиден.


На полпути домой он чуть не включил радио, желая музыки.


Незадолго до того, как он коснулся пульта управления, он задержал руку. Он боялся, что вместо сорока цифр он услышит голос бродячего пения: тикоток, тикоток, тикоток ...


Дженнифер, должно быть, задремала. Однако это был обычный сон, а не бред фантастических миров, который так часто предлагал ей сбежать.


Когда она проснулась, ей не пришлось избавляться от цепляющихся видений изумрудно-бриллиантово-сапфировых храмов или ликующей публики, очарованной ее вокальной виртуозностью в Карнеги-холле разума.


Она была липкой из-за влажности, с кислым привкусом апельсинового сока во рту и тяжелым сном.


Дождь все еще шел. На крыше больницы он барабанил сложными ритмами. Собственно, частный санаторий. Но не только ритмы: хихикающие, булькающие и атональные мелодии тоже.


У незрячей Дженнифер не было простого способа узнать с уверенностью час дня или время года. Однако, будучи слепой в течение двадцати лет, она выработала тонкое понимание своих циркадных ритмов и смогла угадывать время года и день с удивительной точностью.


Она знала, что приближается весна. Возможно, это был март, конец сезона дождей в южной Калифорнии. Она не знала дня недели, но подозревала, что сейчас ранний вечер, между шести и восемью часами.


Возможно, она ужинала, хотя и не помнила.


Иногда она была в недостаточном сознании, чтобы проглотить, когда ее кормили с ложечки, но недостаточно осознавала, чтобы наслаждаться тем, что она ела. В других случаях, когда она находилась в более глубоком кататоническом состоянии, ей внутривенно вводили питательные вещества.


Хотя в комнате царила тишина, она ощущала присутствие другого, либо из-за какой-то неопределенной особенности давления воздуха, либо из-за запаха, воспринимаемого только подсознательно. Она оставалась неподвижной, пытаясь дышать, как если бы крепко спала, ожидая, пока неизвестный человек пошевелится, кашляет или вздохнет и, таким образом, даст ей ключ к разгадке личности.


Спутник ей не угодил. Постепенно Дженнифер начала подозревать, что она с ним наедине.


Она знала, что безопаснее всего притвориться спящим.


Она изо всех сил пыталась оставаться неподвижной.


В конце концов она не могла больше терпеть продолжающееся невежество. Она сказала: «Маргарет?»


Никто не ответил.


Она знала, что молчание было ложным. Она попыталась вспомнить имя няни. «Анджелина?»


Нет ответа Только дождь.


Он мучил ее. Это была психологическая пытка, но это было, безусловно, самое эффективное оружие, которое можно было использовать против нее. Она познала столько физической и эмоциональной боли, что выработала защиту от этих форм насилия.


"Кто здесь?" она потребовала.


«Это я», - сказал он.


Брайан. Ее Брайан.


Его голос был мягким и нежным, даже музыкальным, ни в коем случае не угрожающим, но из-за него в ее крови образовался лед.


Она сказала: «Где медсестра?»


«Я попросил ее оставить нас в покое».


"Что ты хочешь?"


"Лишь бы быть с тобой."


"Почему?"


"Потому что я тебя люблю."


Он казался искренним, но она знала, что это не так. Он был от природы неспособен к искренности.


«Уходи, - умоляла она.


«Почему ты торопишься? Я знаю, кто ты.


"Что я?"


Она не ответила.


Он сказал: «Откуда ты знаешь, кто я?»


"Кому лучше знать?" - резко сказала она, охваченная горечью, ненавистью к себе, отвращением и отчаянием.


Судя по звуку его голоса, он стоял у окна, ближе к звенящей и палящей дождю, чем к слабым шумам в коридоре. Она боялась, что он подойдет к кровати, возьмет ее руку, коснется ее щеки. или бровь.


Она сказала: «Я хочу Анджелину».


"Еще нет.


"Пожалуйста."


"Нет."


«Тогда уходи».


"Почему ты обижаешь меня?" - снова спросил он. Его голос оставался таким же нежным, как всегда, мелодичным, как у певца, не тронутым гневом или разочарованием, только печалью. "Я прихожу два раза в неделю. Я сижу с тобой.


Кем бы я был без тебя? Ничего такого. Я знаю об этом ".


Дженнифер закусила губу и ничего не ответила.


Вдруг она почувствовала, что он двигается. Она не слышала ни шагов, ни шороха одежды. Он мог быть тише кошки, когда хотел.


Она знала, что он приближается к кровати.


В отчаянии она искала забвения своих заблуждений, ярких фантазий или темных ужасов в ее поврежденном разуме, ее не заботило что-либо, кроме ужаса реальности в этой тоже слишком частной комнате санатория. Но она не могла по своему желанию отступить в эти внутренние царства; периодическое непроизвольное сознание было, пожалуй, величайшим проклятием ее жалкого, ослабленного состояния.


n Она ждала, дрожа.


Она слушала.


Он был тихим призраком.


Грозовые удары дождя по крыше отсекались от одной секунды к другой, но она понимала, что дождь на самом деле не перестал. Внезапно мир охватила тишина и тишина.


Дженнифер переполнилась страхом, даже в парализованных конечностях ее левого бока.


Он взял ее за правую руку.


Она ахнула и попыталась отстраниться.


«Нет», - сказал он и усилил хватку. Он был сильным.


Она позвала медсестру, понимая, что это бесполезно.


Одной рукой он держал ее, а другой гладил пальцы. Он нежно массировал ее запястье. Он погладил иссохшую кожу ее предплечья.


Слепо она ждала, стараясь не размышлять о том, какие жестокости последуют за этим.


Он ущипнул ее за руку, и бессловесная мольба о пощаде вырвалась из нее. Он ущипнул сильнее, затем снова, но, вероятно, недостаточно сильно, чтобы остался синяк.


Выдержав, Дженнифер гадала, какое у него лицо, некрасивое, простое или красивое. Она интуитивно поняла, что для нее не было бы счастья вернуть себе зрение, если бы ей потребовалось хотя бы раз взглянуть в его ненавистные глаза.


Он засунул палец ей в ухо, и его ноготь казался длинным и острым, как игла. Он крутил ее и царапал, давил еще сильнее, пока боль от давления не стала невыносимой.


Она закричала, но никто не ответил.


Он коснулся ее блинных грудей, сдутых после долгих лет лежания на спине и внутривенного питания. Даже в ее бесполом состоянии ее соски были источником боли, и он знал, как вызвать агонию.


Однако дело не столько в том, что он с ней сделал ...


но что он может подумать, что делать дальше. Он был бесконечно изобретателен.


Истинный ужас заключался в ожидании неизвестного.


Она кричала кому-нибудь, кому угодно, помогите, прекратите. Она умоляла Бога о смерти.


Ее крики и крики о помощи исчезли.


Наконец она замолчала и терпела.


Он отпустил ее, но она остро осознавала, что он все еще был у ее постели.


«Люби меня», - сказал Брайан.


«Пожалуйста, уходи.» Мягко: «Люби меня».


Если бы Дженнифер могла плакать, она бы заплакала.


«Люби меня, и у меня не будет причин снова причинять тебе боль. Все, что я хочу, это чтобы ты меня любил ».


Она была способна любить его не больше, чем слезы из своих испорченных глаз. Легче любить гадюку, скалу или холодную равнодушную черноту между звездами.


«Мне нужно только быть любимым», - настаивал он.


Она знала, что он неспособен любить. Более того, он не имел никакого представления о значении этого слова. Он хотел этого только потому, что не мог этого иметь, не мог этого чувствовать, потому что это было для него тайной, великим неизвестным. Даже если бы она была способна любить его и убедить в своей любви, она не была бы спасена, потому что он не был бы тронут любовью, когда, наконец, она была ему дана, отрицал бы ее существование и продолжал бы мучить ее. привычка.


Внезапно звук дождя возобновился. Голоса в коридоре. Скрипят колеса многоярусной тележки с подносами с обедом.


Мучение закончилось. Сейчас.


«Я не могу остаться надолго сегодня вечером», - сказал Брайан. «Не обычная вечность», - он усмехнулся этому замечанию, забавляясь самим собой, но для Дженнифер это был всего лишь оскорбительный влажный звук в его горле, лишенный чувства юмора.


Он сказал: «У меня неожиданный рост бизнеса. Так много предстоит сделать.


Боюсь, мне нужно бежать ".


Как всегда, он отметил свой уход, нагнувшись через перила кровати и поцеловав онемевшую левую часть ее лица. Она не чувствовала давления или текстуры его губ на своей щеке, только холодное прикосновение крыльев бабочки. Она подозревала, что его поцелуй, возможно, был бы таким же, может быть, только более холодным, если бы он был нанесен на все еще чувствительную правую сторону ее лица.


Уходя, он решил пошуметь, и она прислушалась к его удаляющимся шагам.


Через некоторое время Анджелина пришла накормить ее обедом. Мягкая пища.


Картофельное пюре с подливкой. Пюре из говядины. Пюре из гороха. Яблочное пюре с добавлением корицы и коричневого сахара. Мороженое. Вещи, которые ей не составит труда проглотить.


Дженнифер ничего не сказала о том, что с ней сделали. Из мрачного опыта она поняла, что ей не поверят.


Он должен был иметь вид ангела, потому что все, кроме нее, казалось, были склонны доверять ему с первого взгляда, приписывая ему только самые добрые мотивы и самые благородные намерения.


Она задавалась вопросом, закончится ли когда-нибудь ее испытание.


Рики Эстефан вылил половину коробки ригатони в большую кастрюлю с кипящей водой. Мгновенно поднялась пена, и в облаке пара раздался приятный крахмальный запах. На другой плите стояла кастрюля поменьше с ароматно пузырящимся соусом для спагетти.


Регулируя газовое пламя, он услышал странный шум перед домом. Стук, не особенно громкий, но солидный. Он склонил голову, прислушался. Как раз тогда, когда он решил, что он представил шум, он повторился снова: бум.


Он прошел по коридору к входной двери, включил свет на крыльце и посмотрел в глазок через линзу «рыбий глаз». Насколько он мог видеть, там никого не было.


Он отпер дверь, открыл ее и осторожно высунулся наружу, чтобы посмотреть в обе стороны. Ни одна уличная мебель не упала. Ночь была безветренной, поэтому качели на скамейке неподвижно висели на цепях.


Дождь продолжал лить. На улице в неясно-лиловом свете ртутных ламп были видны реки, протянувшиеся вдоль обоих желобов гостиницы, почти до вершин бордюров, текли к водостокам в конце квартала, блестя, как потоки расплавленного серебра.


Он был обеспокоен тем, что удар сигнализировал о каком-то повреждении ураганом, но это казалось маловероятным без хорошего ветра.


Закрыв дверь, он повернул засов на место и сдвинул цепочку безопасности на место. С тех пор, как он был ранен в живот и пытался отступить от края пропасти, у него развилась здоровая паранойя. Что ж, здоровый или нездоровый, это был чертовски прекрасный пример паранойи, блестящий от использования.


Он все время держал двери запертыми, а с наступлением темноты задернул шторы на всех окнах, чтобы никто не мог заглянуть внутрь.


Его страх смутил его. Когда-то он был таким сильным, способным и самоуверенным. Когда Гарри ушел раньше, Рики притворился, что остался за кухонным столом, работая над пряжкой ремня.


Но как только он услышал, как закрылась входная дверь, он поплелся по коридору, чтобы тихонько вставить засов, пока его старый друг все еще был на крыльце. Его лицо горело от стыда, но ему было неловко оставлять дверь незапертой даже на несколько минут.


Теперь, когда он отвернулся от двери, загадочный шум раздался снова.


Стук.


На этот раз он подумал, что это находится в гостиной. Он прошел через арку, чтобы найти источник.


В гостиной горели две настольные лампы. Теплый янтарный свет залил уютное пространство. Сводчатый потолок был украшен двумя световыми кругами, разбитыми тенями от проводов абажуров и украшений.


Рики любил свет во всем доме по вечерам, пока он не ложился спать. Ему уже было неудобно входить в темную комнату и щелкать выключателем.


Все было в порядке. Он даже заглянул за диван, чтобы убедиться ...


ну, чтобы убедиться, что там ничего не случилось.


Стук.


Его спальня?


Дверь в гостиную открывалась в небольшой вестибюль с простым, но очаровательно кессонным потолком. Три другие двери окружали вестибюль: гостевая ванная, тесная гостевая спальня и главная спальня скромных размеров, в каждой горела по одной лампе. Рики проверил повсюду, в том числе и туалеты, но не нашел ничего, что могло бы вызвать удары.


Он раздвинул шторы на каждом окне, чтобы проверить, закрыты ли защелки и все ли стекла целы. Они были.


Стук.


На этот раз вроде как из гаража.


С тумбочки у кровати он достал револьвер. Смит и Вессон .38 Шеф Special. Он знал, что он полностью загружен. Он вытащил цилиндр и все равно проверил. Были там все пять раундов.


Стук.


В левой нижней части живота у него возник шов, болезненное растягивающее и переключающее ощущение, с которым он был слишком знаком, и хотя бунгало было маленьким, ему потребовалось больше минуты, чтобы добраться до двери, ведущей в гараж. Это было за пределами коридора, прямо перед кухней. Он прислонился к нему ухом к трещине косяка и прислушался.


Стук.


Звук определенно пришел из гаража.


Он зажал поворотный засов между большим и указательным пальцами ... затем заколебался. Он не хотел заходить в гараж.


Он заметил, что на лбу у него выступила капля пота.


«Давай, давай», - сказал он, но не ответил на свой призыв.


Он ненавидел себя за то, что боялся. Хотя он помнил ужасную боль, вызванную пулями, пробивавшими его живот и пробивавшими его кишки, хотя он мог вспомнить агонию всех последующих инфекций и тоску месяцев в больнице под сенью смерти, хотя он знал, что многие другие люди сдались бы, если бы он был настойчивым, и хотя он знал, что его осторожность и страх оправдывались всем, что он пережил и пережил, он тем не менее ненавидел себя.


Стук.


Проклиная себя, он открыл замок, открыл дверь, нашел выключатель света. Он переступил порог.


Гараж был достаточно широк для двух машин, а его синий «Митсубиси» был припаркован с противоположной стороны. Ближайшая к дому половина была занята его длинной работой, стеллажами с инструментами, шкафами, заполненными припасами, и газовой кузницей, в которой он плавил маленькие слитки серебра, чтобы вылить их в формы для украшений и пряжек, которые он создал.


Ратаплан дождя здесь был громче, потому что не было подвесного потолка и крыша гаража не была изолирована. От бетонного пола поднимался влажный холод.


В ближней половине большого зала никого не было. Ни в одном из шкафов для хранения вещей не было отделения, достаточно большого, чтобы спрятать человека.


С 38-м калибром в руке он обошел машину, заглянул внутрь, даже опустился на скрипящие колени и заглянул под нее. Там никто не скрывался.


Внешняя большая дверь гаража была заперта изнутри.


Так было единственное окно, которое в любом случае было слишком маленьким, чтобы впустить кого-нибудь старше пяти.


Он подумал, не исходит ли шум от крыши. Минуту, две минуты он простоял возле машины, уставившись на стропила, ожидая, когда снова раздастся удар. Ничего такого. Просто дождь, дождь, дождь, непрекращающаяся татуировка.


Чувствуя себя глупо, Рики вернулся в дом и запер соединительную дверь. Он взял револьвер с собой на кухню и надел на встроенную секретарку рядом с телефоном.


Пламя под пастой и соусом погасло. На мгновение он подумал, что газовая служба не работает, но затем он увидел, что ручки перед обеими горелками были в положении ВЫКЛ.


Он знал, что они были включены, когда выходил из кухни. Он снова включил их, и голубое пламя со свистом ожило под горшками.


Настроив их на нужную интенсивность, он некоторое время смотрел на них; пламя не стихало само по себе.


Кто-то играл с ним в игры.


Он вернулся к секретарше, взял пистолет и подумал о том, чтобы снова обыскать дом. Но он уже осмотрел каждый дюйм этого места и точно знал, что он один.


После недолгого колебания он поискал его снова с тем же результатом, что и в первый раз.


Когда он вернулся на кухню, никто не выключил газ. Соус закипел так быстро, что начал приставать к дну кастрюли. Он отложил пистолет. Он проткнул кусок ригатони большой вилкой, подул на него, чтобы остудить, попробовал. Он был немного переварен, но все в порядке.


Он слил макароны на дуршлаг в раковине, встряхнул дуршлаг, вылил макароны на тарелку и добавил соус.


Кто-то играл с ним в игры.


Но кто?


Дождь моросил зеленые кусты олеандра, натолкнулся на слои пластиковых мешков для мусора, которые Сэмми накинул на упаковочный ящик, и стекал с них на пустырь или в переулок. Под тряпками, служившими постельным бельем, пол ящика был также выложен пластиком, поэтому его скромный дом был относительно сухим.


Даже если бы он сидел в воде по пояс, Сэмми Шэмро мог бы этого не заметить, потому что он уже допил один двухлитровый кувшин вина и начал второй. Он не чувствовал боли, по крайней мере, так он сказал себе.


У него действительно было неплохо. Дешевое вино согревало его, временно очищало от ненависти к самому себе и раскаяния и приобщало к определенным невинным чувствам и наивным ожиданиям детства.


Две толстые свечи с запахом черники, извлеченные из чужого мусора и поставленные теперь на форму для пирога, наполнили его святилище приятным ароматом и мягким светом, столь же уютным, как от старинной лампы Тиффани. Плотные стенки упаковочного ящика скорее успокаивали, чем вызывали клаустрофобию. Непрерывный хор дождя убаюкивал. Если бы не свечи, возможно, это было что-то вроде этого в мешочке из плодных оболочек: уютно расположенные, невесомые в околоплодных водах, окруженные мягким жидким ревом крови матери, текущей по ее венам и артериям, а не просто безразличным к будущему. но не подозревая об этом.


Даже когда крысолюд отодвинул висящий коврик, служивший дверью над единственным отверстием в ящике, Сэмми не избавился от имитации пренатального блаженства. В глубине души он знал, что попал в беду, но был слишком потрясен, чтобы бояться.


Ящик был восемь на шесть футов, как многие гардеробные.


Каким бы медвежьим он ни был, крысолюд все же мог протиснуться напротив Сэмми, не опрокинув свечи, но он остался сидеть в дверном проеме, придерживая коврик одной рукой.


Его глаза отличались от того, что всегда было раньше.


Блестящий черный Без каких-либо белых пятен. Найдите желтые светящиеся зрачки в центре. Как далекие фары на ночном шоссе в ад.


«Как дела, Сэмми?» - спросил роттнан тоном, который был нехарактерно заботливым. «У тебя все хорошо, Хмммммммм?»


Хотя переизбыток вина настолько ошеломил инстинкт выживания Сэмми Шэмро, что он не мог вернуться к своему страху, он знал, что ему следует бояться. Поэтому он оставался неподвижным и настороженным, как если бы гремучая змея проскользнула в его ящик и заблокировала единственный выход.


Крысолюд сказал: «Просто хотел, чтобы ты знала, я не собираюсь останавливаться здесь какое-то время. Получил новый бизнес. Переутомлен. Сначала нужно заняться более срочными делами. Когда все закончится, я вымотаюсь, сплю целый день, круглосуточно ».


Временное бесстрашие не означало, что Сэмми стал храбрым. Он не осмеливался говорить: «Ты знаешь, Сэмми, как сильно меня это утомляет? Нет? Разбавить стадо, избавиться от хромых и больных - это не кусок пирога, позвольте мне вам сказать.


Когда крысолюд улыбнулся и покачал головой, с его бороды упали блестящие капли дождевой воды. Они забрызгали Сэмми.


Даже в успокаивающей утробе своей винной дымки Сэмми сохранил достаточную осознанность, чтобы поразиться внезапной болтливости крысолюда. И все же, каким бы удивительным он ни был, монолог огромного человека странным образом напоминал то, что он слышал раньше, давным-давно в другом месте, хотя он не мог вспомнить, где, когда и от кого. На грани дежавю Сэмми довелось не из-за грубого голоса или самих слов, а из-за тональности откровений крысолюда, жуткой серьезности, ритмов его речи.


«Работа с такими паразитами, как ты, - сказал крысолюд, - утомительна.


Поверьте мне. Осушение. Было бы намного проще, если бы при первой встрече заболел каждый из вас впустую, вы спонтанно воспламенились или взорвали голову. Разве это не было бы хорошо? "


«Нет, холодно, возбуждающе, конечно, интересно, но неприятно», - подумал Сэмми, хотя его страх оставался в тени.


«Но чтобы исполнить свое предназначение, - сказал крысолюд, - чтобы стать тем, кем я должен стать, я должен показать вам свой гнев, заставить вас дрожать и смириться передо мной, чтобы вы поняли смысл своего проклятия».


Сэмми вспомнил, где он слышал подобные вещи перед «Другим уличным человеком». Может быть, полтора года назад, два года назад, в Лос-Анджелесе. Парень по имени Майк, у которого был комплекс мессии, думал, что он был избран Богом, чтобы заставить мир расплачиваться за свои грехи, в конце концов переборщил с этой концепцией, зарезал трех или четырех человек, которые выстроились в очередь возле артхаусного театра, который показывал Выпущена режиссерская версия «Превосходного приключения Билла и Теда» с двадцатью минутами материала, которого никогда не было в оригинальной версии.


«Ты знаешь, кем я становлюсь, Сэмми?»


Сэмми только что схватил оставшийся двухлитровый кувшин.


«Я становлюсь новым богом», - сказал крысолюд. «Нужен новый бог. Меня выбрали. Старый бог был слишком милосерден. Вещи вышли из-под контроля. Мой долг - Стать и, Став, править строже ».


В свете свечей капли дождя, оставшиеся в волосах, бровях и бороде крысолюда, мерцали, как будто ужасно заблудший ремесленник украсил его драгоценностями, как яйцо Фаберже.


«Когда я вынесу эти более срочные решения и когда у меня будет возможность отдохнуть, я вернусь к тебе», - пообещал крысолюд. «Я просто не хотел, чтобы вы думали, что о вас забыли. Не хочу, чтобы вы чувствовали себя брошенным, недооцененным. Бедный, бедный Сэмми. Я не забуду вас.


Это не просто обещание, это священное слово нового бога ».


Затем крысолюд сотворил злое чудо, чтобы гарантировать, что он не будет забыт даже в тысячу глубин забвения глубокого винного моря. Он моргнул, и когда его веки снова открылись, его глаза больше не были черным и желтым, больше не были глазами, а превратились в шары жирных белых червей, извивающихся в его глазницах. Когда он открыл рот, его зубы превратились в острые клыки. Капал яд, блестящий черный язык развевался, как у ищущей змеи, и из него вырвался сильный выдох, источающий разложившуюся плоть. Его голова и тело распухли, лопнули, но на этот раз не превратились в стаю крыс. Вместо этого крысолюд и одежда превратились в десятки тысяч мошек, которые роились сквозь упаковочный ящик, отчаянно жужжая и ударяясь Сэмми по лицу. Звук их крыльев был настолько громким, что заглушал даже гул проливного дождя, и затем они исчезли.


Исчез.


Коврик тяжелый и мокрый навис над открытой частью ящика.


Свечи мерцали и пульсировали на деревянных стенах.


В воздухе пахло воском с запахом черники.


Сэмми выпил пару длинных глотков вина прямо из горлышка кувшина, вместо того, чтобы вылить его сначала в грязную банку с желе, которую он использовал. Немного воды растеклось по его взлохмаченному подбородку, но ему было все равно.


Ему не терпелось оставаться оцепеневшим, отстраненным. Если бы он соприкасался со своим страхом в течение последних нескольких минут, он, без сомнения, обмочился бы в штаны.


Он чувствовал, что также важно оставаться отстраненным, чтобы менее эмоционально думать о том, что сказал крысолюд. Раньше существо мало говорило и никогда не показывало ничего о своих мотивах или намерениях. Теперь он изливал всю эту болтовню об истончении стада, суде, божественности.


Было ценно знать, что разум крысолюда наполнен той же сумасшедшей ерундой, которая захламляла голову старого Майка, убийцы кинозрителей. Несмотря на его способность появляться из ниоткуда и в исчезающем воздухе, несмотря на его нечеловеческие глаза и способность менять форму, вся эта божья болтовня делала его едва ли более особенным, чем любой из бесчисленных наследников Чарльза Мэнсона и Ричарда Рамиреса. которые бродили по миру, прислушиваясь к внутренним голосам, убивая ради удовольствия и храня холодильники, наполненные отрубленными головами своих жертв. Если в каком-то фундаментальном смысле он был похож на других психов, то даже со своими особыми талантами он был столь же уязвим, как и они.


Работая в винном тумане, Сэмми видел, что это новое открытие может быть полезным инструментом выживания. Проблема была в том, что он никогда не умел выживать.


При мысли о крысолюде у него заболела голова. Черт, простая перспектива выжить вызвала у него мигрень. Кто хотел выжить?


И почему? Смерть придет позже, если не раньше. Каждое выживание было лишь кратковременным триумфом. В конце концов, забвение для всех.


А пока ничего, кроме боли. Сэмми казалось, что единственное, что ужасно в крысолюде, было не в том, что он убивал людей, а в том, что ему, по-видимому, нравилось заставлять их страдать первыми, разжигал ужас, изливал боль, не убирал своих жертв из этого мира с добротой. отправка.


Сэмми опрокинул кувшин и налил вина в кувшин с желе, стоявший на полу, зажатый между его раскинутых ног. Он поднес стакан к губам. В мерцающей рубиновой жидкости он искал тусклую, мирную, совершенную тьму.


Микки Чан сидел один в задней кабинке, сосредоточившись на своем супе.


Конни увидела его, как только толкнула входную дверь маленького китайского ресторанчика в Ньюпорт-Бич, и направилась к нему между стульями, покрытыми черным лаком, и столами с серебристо-серыми скатертями. Красно-золотой дракон перекатился по потолку, образуя змеевидные очертания вокруг светильников.


Если Микки видел ее приближение, он делал вид, что ничего не знает. Он пососал суп из ложки, затем налил еще, не сводя глаз с содержимого своей миски.


Он был невысокого роста, но мускулистый, лет под сорок, и его волосы были коротко острижены. Его кожа была оттенка старинного пергамента.


Хотя он позволил своим клиентам с Кавказа думать, что он китаец, на самом деле он был вьетнамским беженцем, бежавшим в Штаты после падения Сайгона. Ходили слухи, что он был детективом по расследованию убийств в Сайгоне или офицером Южного Вьетнамского агентства внутренней безопасности, что, вероятно, было правдой.


Некоторые говорили, что он имел репутацию настоящего ужаса в комнате для допросов, человека, который прибегнет к любому инструменту или технике, чтобы сломить волю подозреваемого преступника или коммуниста, но Конни сомневалась в этих рассказах. Ей нравился Микки. Он был крутым, но в нем был вид человека, который познал большие потери и был способен на глубокое сострадание.


Когда она подошла к его столику, он сказал ей, не отвлекаясь от супа: «Добрый вечер, Конни».


Она проскользнула в другую сторону будки. «Ты зациклен на этой чаше, как будто в ней заключен смысл жизни».


«Это так», - сказал он, продолжая теребить.


"Это? Мне кажется, суп ».


«Смысл жизни можно найти в тарелке супа. Суп всегда начинается с какого-то бульона, который подобен дневному потоку жидкости, который составляет нашу жизнь ».


«Бульон?»


«Иногда в бульон добавляют лапшу, иногда овощи, кусочки яичного белка, кусочки курицы или креветок, грибы, возможно, рис.


Поскольку Микки не смотрел на нее, Конни обнаружила, что смотрит через стол на его суп почти так же пристально, как и он.


Он сказал: «Иногда жарко, иногда прохладно. Иногда это должно быть прохладно, и тогда это хорошо, даже если в нем нет ни малейшего тепла. Но если это не должно быть крутым, то оно будет горьким, или свернется в желудке, или и тем, и другим ».


Его сильный, но нежный голос имел гипнотический эффект. Очарованная Конни уставилась на безмятежную поверхность супа, не обращая внимания на всех остальных в ресторане.


"Учитывать. До того, как суп будет съеден, - сказал Микки, - он имеет ценность и цель. После того, как он съеден, он бесполезен для всех, кроме того, кто его съел. И, выполняя свое предназначение, он перестает существовать. Позади останется только пустая чаша. Это может символизировать либо желание, либо потребность в приятном ожидании других супов ».


Слезы Дракона


Она ждала, пока он продолжит, и отвела взгляд от его супа, только когда поняла, что теперь он смотрит на нее. Она встретилась с ним взглядом и сказала: «Вот и все?»


"Да."


"Смысл жизни?"


"Все это."


Она нахмурилась. «Я не понимаю».


Он пожал плечами. "И я нет. Я придумываю эту чушь по ходу дела ».


Она моргнула. "Ты что?"


Ухмыляясь, Микки сказал: «Ну, это вроде как и ожидалось от китайского частного детектива, понимаете. Содержательные изречения, непостижимые философские наблюдения, непостижимые пословицы ».


Он не был китайцем, и его настоящее имя не было Микки Чан. Когда он прибыл в США и решил использовать свое полицейское прошлое, став частным детективом, он почувствовал, что вьетнамские имена слишком экзотичны, чтобы вызывать доверие, и слишком трудны для произношения для жителей Запада. И он знал, что не может хорошо зарабатывать на жизнь только за счет клиентов вьетнамского происхождения. Двумя его любимыми американскими вещами были мультфильмы о Микки Маусе и фильмы о Чарли Чане, и для него было логичным изменить свое имя на законных основаниях. Из-за Диснея, Руни, Мантии и Спиллейна американцам нравились люди по имени Микки; и благодаря множеству старых фильмов имя Чан подсознательно ассоциировалось с гением расследования. Очевидно, Микки знал, что делает, потому что он построил процветающий бизнес с безупречной репутацией, и теперь у него было десять сотрудников.


«Ты сосал меня», - сказала она, указывая на суп.


«Ты не первый».


Удивленная, она сказала: «Если бы я могла дернуть за правильные ниточки, я бы попросила суд изменить ваше имя на Чарли Маус. Посмотрите, как это работает ».


«Я рад, что ты все еще можешь улыбаться», - сказал Микки.


Из-за стола появилась красивая молодая официантка с черными как смоль волосами и миндалевидными глазами и спросила, не хочет ли Конни заказать ужин.


«Просто бутылку Циндао, пожалуйста», - сказала Конни. И Микки: «Мне не очень хочется улыбаться, если вы хотите знать правду. Ты, черт возьми, испортил мне день этим утренним звонком.


«Испортил твой день? Мне?"


"Кто еще?"


«Может быть, некий джентльмен с браунингом и несколькими гранатами?»


«Итак, вы слышали об этом».


«А кто нет? Даже в южной Калифорнии такие истории появляются в новостях перед спортивными репортажами ».


«Может быть, в медленный день».


Он допил суп.


Официантка вернулась с пивом.


Конни вылила Циндао в бокал охлажденного пилснера, чтобы свести к минимуму голову, сделала глоток и вздохнула.


«Мне очень жаль, - искренне сказал Микки. «Я знаю, как сильно ты хотел верить, что у тебя есть семья».


«У меня была семья», - сказала она. «Их просто нет».


В возрасте от трех до восемнадцати лет Конни воспитывалась в нескольких государственных учреждениях и временных приемных семьях, каждый из которых был ужаснее предыдущего, требуя от нее быть жесткой и сопротивляться. Из-за своей личности она не обращалась к приемным родителям и не могла сбежать этим путем. Некоторые черты ее характера, которые она считала сильными, другие люди считали проблемами отношения. С самого раннего возраста она была независимой, серьезной не по годам и практически не могла быть ребенком. Чтобы действовать в ее возрасте, ей буквально пришлось бы действовать, поскольку она была взрослой в теле ребенка.


Еще семь месяцев назад она не особо задумывалась о своих родителях. В заботе вроде не было никакого процента.


По какой-то причине они бросили ее в детстве, и она ничего о них не помнила.


Однажды солнечным воскресным днем, когда она прыгнула с парашютом с аэродрома в Перрисе, ее шнур заклинило. Она упала на четыре тысячи футов в сторону коричневых зарослей пустыни, засушливых, как ад, с убеждением, что она мертва, если не считать самой смерти. Ее парашют развернулся в последний момент, чтобы позволить выжить. Хотя ее приземление было тяжелым, ей повезло; Это привело к вывиху лодыжки, ссадине левой руки, синякам и внезапному желанию узнать, откуда она взялась.


Каждый должен был покинуть эту жизнь, не имея ни малейшего представления о том, куда он идет, поэтому казалось важным знать хоть что-нибудь о входе.


В нерабочее время она могла использовать официальные каналы, контакты и компьютеры для расследования своего прошлого, но она предпочитала Микки Чана.


Она не хотела, чтобы коллеги вмешивались в ее поиски, тянули за нее и из любопытства, если она нашла что-то, чем не хотела бы с ними делиться.


Как оказалось, то, что Микки узнал после шести месяцев изучения официальных файлов, было не очень приятным.


Когда он вручил ей отчет в своем стильном офисе на острове моды с французским искусством I IX века и мебелью в стиле бидермейер, он сказал: «Я буду в соседней комнате и буду диктовать несколько писем. Дай мне знать, когда закончишь.


Его азиатская сдержанность, подразумевающая, что ей, возможно, придется побыть одной, предупредила ее о том, насколько плоха правда.


Согласно отчету Микки, суд удалил ее из-под опеки родителей, поскольку она неоднократно подвергалась жестокому физическому насилию.


В качестве наказания за неизвестные проступки, возможно, просто за то, что они были живы, они избили ее, сбрили все волосы, завязали ей глаза, связали и оставили в туалете на восемнадцать часов подряд и сломали ей три пальца.


Когда ее передали на попечение суда, она еще не научилась говорить, потому что родители никогда не учили и не позволяли ей говорить.


Но речь пришла к ней быстро, как будто она смаковала бунт, который представлял простой акт речи.


Однако у нее никогда не было возможности обвинить мать и отца.


Бегя из штата, чтобы избежать судебного преследования, они погибли в результате столкновения с огненным хедоном недалеко от границы с Калифорнией и Аризоной.


Конни прочитала первый отчет Микки с мрачным восхищением, менее потрясенная его содержанием, чем большинство людей, потому что она проработала копом достаточно долго, чтобы видеть подобное много раз и даже хуже. Она не чувствовала, что направленная против нее ненависть была вызвана ее недостатками или тем, что она была менее милой, чем другие дети.


Иногда так устроен мир. Слишком часто. По крайней мере, она наконец поняла, почему даже в нежном трехлетнем возрасте она была слишком серьезной, слишком мудрой не по годам, слишком независимой, слишком чертовски жесткой, чтобы быть милой и приятной девочкой, которую искали приемные родители.


Оскорбление, должно быть, было хуже, чем звучало из-за сухих формулировок отчета. Во-первых, суды обычно терпели жестокость родителей, прежде чем принимать такие решительные меры. С другой стороны, она заблокировала все воспоминания об этом и о своей сестре, что было актом некоторого отчаяния.


Большинство детей, переживших такие переживания, росли глубоко обеспокоенными подавленными воспоминаниями и чувствами сусла, которые даже были крайне дисфункциональными. Ей посчастливилось быть одной из сильнейших. У нее не было сомнений в своей ценности как человека или своей особенности как личности. Хотя ей, возможно, нравилось быть более мягким человеком, более расслабленным, менее циничным, более быстрым смеяться, тем не менее она нравилась себе и была довольна по-своему.


В отчете Микки не было совсем плохих новостей. Конни узнала, что у нее есть сестра, о которой она не знала. Коллин.


Констанс Мэри и Коллин Мари Гулливер, первая родилась на три минуты раньше второй. Идентичные близнецы. Оба подверглись жестокому обращению, оба были навсегда лишены родительской опеки, в конечном итоге отправлены в разные учреждения, и они стали вести разные жизни.


в тот день, месяц назад, в кресле для клиентов, перед столом Микки, по спине Конни пробежала дрожь восторга от осознания того, что существует кто-то, с кем она разделяет такую необычайно интимную связь. Идентичные близнецы. Она внезапно поняла, почему иногда мечтала быть двумя людьми одновременно, и появлялась в этих сновидениях в двух экземплярах. Хотя Микки все еще искал зацепки на Коллин, Конни осмеливалась надеяться, что она не одна.


Но теперь, несколько недель спустя, судьба Коллин стала известна. Она была удочерена, выросла в Санта-Барбаре и умерла пять лет назад в возрасте двадцати восьми лет.


В то утро, когда Конни узнала, что снова потеряла сестру, и на этот раз навсегда, она познала более сильное горе, чем когда-либо в ее жизни.


Она не плакала.


Она редко это делала.


Вместо этого она справилась с этим горем, поскольку она справлялась со всеми разочарованиями, неудачами и потерями: она была занята, одержимо занята, и она злилась. Бедный Гарри. Он принял на себя всю тяжесть ее гнева все утро, не имея ни малейшего представления о его причине. Вежливый, рассудительный, отзывчивый, долготерпеливый Гарри. Он никогда не узнает, насколько извращенно она была благодарна за возможность преследовать луноликого преступника, Джеймса Ордегарда. Она смогла направить свой гнев на кого-то более заслуживающего его и отработать сдерживаемую энергию горя, которую она не могла выпустить сквозь слезы.


Теперь она выпила Циндао и сказала: «Сегодня утром вы упомянули фотографии».


Официант вынул пустую тарелку из-под супа.


Микки положил на стол манильский конверт. «Вы уверены, что хотите на них посмотреть?»


«А почему бы и нет?»


«Ты никогда не узнаешь ее. Фотографии могут принести это домой ».


«Я уже принял это».


Она открыла конверт. Выскользнуло восемь или десять снимков.


На фотографиях была изображена Коллин в возрасте пяти или шести лет, почти как лет двадцати пяти, что было почти столько же лет, сколько ей когда-либо было. Она носила одежду, отличную от той, что когда-либо носила Конни, по-другому укладывала волосы, и ее фотографировали в гостиных и кухнях, на лужайках и пляжах, чего Конни никогда не видела. Но во всех основных аспектах роста, веса, окраски, черт лица, даже выражений лица и бессознательного отношения к телу она была идеальным двойником Конни.


У Конни было жуткое ощущение, что она видит фотографии самой себя из жизни, которую она не могла вспомнить.


"Где ты это взял?" - спросила она Микки Чана.


«Из Лэдбруксов. Деннис и Лоррейн Лэдбрук, пара, усыновившая Коллин.


Еще раз изучив фотографии, Конни была поражена тем фактом, что Коллин улыбалась или смеялась на каждой из них. Те немногие фотографии, которые когда-либо делали Конни в детстве, обычно были снимками институциональной группы с толпой других детей. У нее не было ни одной фотографии, на которой она улыбалась бы.


"На что похожи Лэдбруки?" спросила она.


«Они занимаются бизнесом. Они работают вместе, владеют магазином товаров для офиса в Санта-Барбаре. Я думаю, приятные люди, тихие и скромные.


У них не было собственных детей, и они обожали Коллин ".


Зависть омрачила сердце Конни. Она жаждала любви и долгих лет нормальной жизни, которые знала Коллин. Нерационально завидовать мертвой сестре.


И позорно. Но она ничего не могла с собой поделать. Микки сказал: «Лэдбруксы не пережили ее смерти даже через пять лет.


Они не знали, что она близнец. Агентства по защите детей никогда не получали эту информацию ".


Конни вернула фотографии в манильский конверт, не в силах больше смотреть на них. Жалость к себе была терпением, которое она ненавидела, но зависть быстро превращалась в нее. Тяжелость, словно груды камней, давила ей на грудь. Позже, в уединении своей квартиры, возможно, ей захочется проводить больше времени с милой улыбкой своей сестры.


Приехала официантка с му-гу-гай паном и рисом для Микки.


Не обращая внимания на палочки для еды, которые были в комплекте со столовыми приборами, Микки взял вилку. «Конни, Лэдбрукс хотели бы с тобой познакомиться».


"Почему?"


«Как я уже сказал, они никогда не знали, что у Коллин есть близнец».


«Я не уверен, что это хорошая идея. Я не могу быть для них Коллин. Я другой ».


«Я не думаю, что это будет так».


Выпив пива, она сказала: «Я подумаю».


Микки закопался в сковороде му-гу-гай, как будто на кухне в Западном полушарии не было ничего вкуснее.


От вида и запаха еды Конни почти заболела. Она знала, что с ужином все в порядке, только по своей реакции на него.


У нее было несколько причин для тошноты. Это был тяжелый день.


Наконец она задала оставшийся ужасный вопрос. «Как умерла Коллин?»


Микки некоторое время изучал ее, прежде чем ответить. «Я был готов сказать тебе сегодня утром».


«Думаю, я не был готов это услышать».


«Роды».


Конни была подготовлена к любому из глупых и бессмысленных способов внезапной смерти привлекательной двадцатидесятилетней женщины в эти мрачные последние годы тысячелетия. Однако она не была готова к этому, и это ее потрясло.


«У нее был муж».


Микки покачал головой. "Нет. Незамужняя мать. Я не знаю обстоятельств, кем был отец, но, похоже, это не является проблемой для Лэдбруков, ничего, что они не считают пятном в ее памяти. Она была святой в их глазах.


«А что насчет ребенка?»


"Девушка."


"Она жила?"


«Да», - сказал Микки. Он отложил вилку, напился воды, промокнул рот красной салфеткой, все время наблюдая за Конни.


«Ее зовут Элеонора. Элеонора Лэдбрук. Ее зовут Элли.


«Элли, - тупо сказала Конни, - она очень похожа на тебя».


«Почему ты не сказал мне сегодня утром?»


«Ты не дал мне шанса. Положи трубку на меня ".


"Я не сделал".


«Вот-вот. Вы были очень резкими. Вы сказали, что остальное мне сегодня вечером.


«Извини, когда я услышал, что Коллин умерла, я подумал, что все кончено».


«Теперь у тебя есть семья. Ты чья-то тетя».


Она приняла реальность существования Элли, но еще не могла понять, что Элли может значить для ее собственной жизни, своего будущего. Пробыв в одиночестве так долго, она была ошеломлена, узнав наверняка, что кто-то из ее плоти и крови также был жив в этом огромном и беспокойном мире.


«Наличие где-нибудь семьи, даже одной, должно иметь значение, - сказал Микки.


Она подозревала, что это будет иметь огромное значение. По иронии судьбы, в тот же день ее чуть не убили, прежде чем она узнала, что у нее есть одна очень важная новая причина жить.


Положив на стол еще один манильский конверт, Микки сказал: «Последний отчет. Адрес и номер телефона Лэдбруксов будут там, когда вы решите, что они вам нужны.


«Спасибо, Микки».


«И счет. Он тоже там ».


Она улыбнулась. «В любом случае спасибо». Когда Конни выскользнула из будки и встала, Микки сказал: «Жизнь смешная. Так много связей с другими людьми, о которых мы даже не знаем, невидимые нити связывают нас с некоторыми, о которых мы давно забыли, а с некоторыми мы не встретимся годами, если и когда-либо ».


"Ага. Забавно »« Еще кое-что, Конни ».


"Что это?"


«Есть такая китайская поговорка. . . «Иногда жизнь может быть горькой, как слезы дракона…» «Это еще твое дерьмо?»


"О нет. Это настоящая поговорка ». Сидя там, маленький человечек в большой будке, с его нежным лицом и морщинистыми глазами, полными доброго юмора, Микки Чан казался худым Буддой. "Но это только часть того, что вы уже понимаете. Все идет ...


«Иногда жизнь бывает горькой, как слезы дракона. Но горькие или сладкие слезы дракона полностью зависят от того, как каждый человек воспринимает вкус ».« Другими словами, жизнь трудна, даже жестока, но это также и то, что ты думаешь о ней ».


Сложив тонкие руки вместе, не переплетая пальцы, в позе восточной молитвы, Микки с притворной торжественностью склонил голову в ее сторону. «Возможно, мудрость еще может проникнуть сквозь толстую кость твоей янки-головы».


«Все возможно, - признала она.


Она ушла с двумя манильскими конвертами. Захватывающая улыбка ее сестры.


Обещание ее племянницы.


Снаружи дождь все еще шел с такой скоростью, что она задумалась, не работает ли где-нибудь в мире новый Ной, даже сейчас маршируя парами животных по трапу для абордажа.


Ресторан находился в новом торговом центре, и из-за большого навеса пешеходная дорожка оставалась сухой. Слева от двери стоял мужчина. Периферийное зрение создавало у Конни впечатление, что он высокий и крепкий, но на самом деле она не смотрела на него, пока он не заговорил с ней.


«Помилуй бедного человека, пожалуйста. Милосердие к бедному человеку, леди?


Она собиралась сойти с тротуара, выбраться из-под навеса, но его голос был цепляющим. Мягкий, нежный, даже музыкальный, он казался радикально несовместимым с размером человека, которого она видела краем глаза.


Обернувшись, она была удивлена грозным уродством этого человека и задалась вопросом, как он мог заработать хотя бы на скудную жизнь нищим.


Его необычный размер, спутанные волосы и растрепанная борода придавали ему сумасшедший вид Распутина, хотя этот сумасшедший русский священник по сравнению с ним был хорошеньким парнем. Ужасные полосы рубцовой ткани изуродовали его лицо, а его нос с клювом был темным от сломанных кровеносных сосудов. Его губы были покрыты мокрыми волдырями. Один взгляд на его больные зубы и десны напомнил ей о трупе, который она однажды видела после того, как его эксгумировали для испытаний на яд, через девять лет после захоронения. И глаза.


Катаракты. Толстые молочные оболочки. Она едва могла видеть темные круги радужной оболочки под ними. Его внешний вид был настолько угрожающим, что Конни представляла, как большинство людей, попрошайничающих с его стороны, разворачиваются и сбегают, а не приближаются, чтобы сунуть деньги в его протянутую руку.


«Помиловать бедного человека? Милосердие слепых? Размен для одного счастливчика меньше тебя?


Голос был необычным сам по себе, но вдвойне, учитывая источник. Чистый, мелодичный, это был инструмент прирожденного певца, который сладко исполнял каждую лирику. Наверное, только голос, несмотря на его внешность, позволял ему жить нищим.


Обычно, несмотря на его голос, Конни сказала бы ему уйти прочь, хотя и не так вежливо. Некоторые нищие стали бездомными не по своей вине; и испытав своего рода бездомность, когда она была ребенком в специализированном учреждении, она испытывала сострадание к подлинно жертвам. Но ее работа требовала ежедневного контакта со слишком большим количеством уличных людей, чтобы она могла романтизировать их как класс; По ее опыту, многие из них были серьезно безумны и ради самих себя принадлежали к психиатрическим больницам, из которых их «в основном направляли» догудеры, в то время как другие заработали свою гибель с помощью алкоголя, наркотиков или азартных игр.


Она подозревала, что в каждом слое общества от особняка до сточной канавы подлинно невиновные составляли явное меньшинство.


Однако по какой-то причине, хотя этот парень выглядел так, как будто он принял все плохие решения и саморазрушительный выбор, который был в его силах, она порылась в карманах своей куртки, пока не нашла пару четвертей и сухожильный клюв, который стал мягким от времени. .


К ее большему удивлению, она оставила себе квартиру и дала ему десять баксов.


«Благослови вас, леди. Да благословит тебя Бог и сохранит тебя, и пусть Его лицо будет сиять на тебе ».


Удивленная собой, она отвернулась от него. Она поспешила под дождь к своей машине.


На бегу она гадала, что на нее нашло. Но понять это было несложно. В течение дня ей сделали более одного подарка. Ее жизнь была сохранена в погоне за Ордегардом. И они прибили ползучесть. А потом была пятилетняя Элеонора Лэдбрук. Элли. Племянница. Конни не могла вспомнить многие дни, такие прекрасные, как этот, и она полагала, что ее удача создала у нее настроение отдать что-то взамен, когда представится возможность.


Ее жизнь, один потерянный преступник и новое направление для ее будущего - неплохая сделка за десять долларов.


Она села в машину, захлопнула дверь. В правой руке у нее уже были ключи. Она включила двигатель и запустила его, потому что он немного пыхтел, словно протестуя против непогоды.


Вдруг она заметила, что ее левая рука сжата в кулак.


Она не осознавала, что сжала кулак. Как будто ее рука сжалась в молниеносной судороге.


Что-то было у нее в руке.


Она разжала пальцы, чтобы посмотреть, что она держала.


Лампы на парковке пропускали достаточно света через залитое дождем лобовое стекло, чтобы она могла увидеть смятый предмет.


Вексель из тендоллара. С возрастом изнашивается.


Она смотрела на него в замешательстве, затем с растущим недоверием. Должно быть, это те самые десять баксов, которые, как она думала, она отдала нищему.


Но она отдала деньги бродяге, увидела, как его грязная рукавица сомкнулась вокруг нее, когда он бормотал свою благодарность.


Озадаченная, она посмотрела через боковое окно машины на китайский ресторан. Нищего больше не было.


Она осмотрела весь пешеходный переход. Его нигде не было перед торговым центром.


Она уставилась на скомканные деньги.


Постепенно ее хорошее настроение угасло. Ее охватил ужас.


Она понятия не имела, чего ей бояться. И тогда она это сделала. Ментальный инстинкт.


Гарри потребовалось больше времени, чем он ожидал, чтобы вернуться домой после специальных проектов.


Движение транспорта происходило вяло, неоднократно забиваясь на затопленных перекрестках.


Он потерял больше времени, когда остановился в 7-Eleven, чтобы купить пару вещей, которые ему понадобились на ужин. Буханка хлеба. Горчица.


Каждый раз, заходя в круглосуточный магазин, Гарри думал о Рики Эстефане, который в тот день после работы останавливался за литром молока и вместо этого покупал кардинальные перемены в жизни. Но в 7-Eleven ничего плохого не произошло, кроме того, что он услышал историю о ребенке и праздновании дня рождения.


Маленький телевизор на кассе развлекал клерка, когда дела шли медленно, и показывал новости, пока Гарри оплачивал свои покупки. Молодую мать из Чикаго обвинили в убийстве собственного младенца. Родственники запланировали для нее большой день рождения, но когда ее няня не пришла, казалось, что она не сможет пойти и повеселиться. Поэтому она выбросила своего двухмесячного младенца в мусоропровод мусоросжигателя своего дома, пошла на вечеринку и станцевала бурю. Ее адвокат уже сказал, что ее защитой будет послеродовая депрессия.


Еще один пример продолжающегося кризиса для коллекции бесчинств и злодеяний Конни.


Клерк оказался стройным молодым человеком с темными печальными глазами. На английском с иранским акцентом он сказал: «Куда идет эта страна?»


«Иногда мне интересно», - сказал Гарри. «Но опять же, в вашей бывшей стране сумасшедшим не просто разрешают бегать на свободе, они фактически ставят их во главе».


«Верно», - сказал клерк. «Но и здесь тоже иногда».


«Не могу с этим поспорить».


Когда он выходил из магазина через одну из двух стеклянных дверей с хлебом и горчицей в пластиковом пакете, Гарри внезапно осознал, что под правой рукой он держит сложенную газету. Он остановился с полуоткрытой дверью, взял газету из-под мышки и непонимающе уставился на нее. Он был уверен, что не взял бумагу, не говоря уже о том, чтобы сложить ее и положить себе под мышку.


Он вернулся в кассу. Когда он положил бумагу на прилавок, она развернулась.


«Я заплатил за это?» - спросил Гарри.


Озадаченный, клерк сказал: «Нет, сэр. Я даже не видел, чтобы ты его поднял.


«Я не помню, чтобы поднял его».


"Вы хотели это?"


"Нет, не совсем."


Затем он заметил заголовок вверху первой страницы: ВЫСТРЕЛ В РЕСТОРАНЕ LAGUNA BEACH. И подзаголовок: ДВА МЕРТВЫХ, ДЕСЯТЬ РАНЕННЫХ. Это был последний выпуск с первым рассказом о кровавом буйстве Ордегарда.


«Подожди», - сказал Гарри. "Да. Да, думаю, я возьму.


В тех случаях, когда одно из его дел становилось предметом новостей, Гарри никогда не читал о себе в газетах. Он был полицейским, а не знаменитостью.


Он дал клерку четверть и взял вечерний выпуск.


Он все еще не понимал, как газету сложили и сунули ему под мышку. Затемнение? Или что-то более странное, более непосредственно связанное с другими необъяснимыми событиями дня?


Когда Гарри открыл входную дверь и, промокнув, вошел в холл своего кондоминиума, дом еще никогда не казался таким привлекательным. Это была аккуратная и упорядоченная гавань, в которую не мог проникнуть хаос внешнего мира.


Он снял обувь. Они были пропитаны, вероятно, испорчены. Ему следовало надеть калоши, но в сводке погоды не говорилось о дожде до наступления темноты.


Его носки тоже были мокрыми, но он оставил их на себе. Он вытирал плитку в фойе после того, как переоделся в чистую, сухую одежду.


Он остановился на кухне, чтобы положить хлеб и горчицу на кухонную стойку рядом с разделочной доской. Позже он делал бутерброды с холодным цыпленком-пашот. Он голодал.


Кухня сверкала. Он был так доволен, что нашел время убрать беспорядок после завтрака перед тем, как пойти на работу. Он был бы подавлен, увидев это сейчас.


Из кухни он прошел через столовую, по короткому коридору в главную спальню, неся вечернюю газету.


Переступив порог, он включил свет и обнаружил бомжа на своей кровати.


Алиса ни разу не провалилась в кроличью нору глубже той, в которую упал Гарри при виде бродяги.


Мужчина казался даже больше, чем на улице или издали в коридоре специальных проектов. Грязнее. Еще ужаснее. У него не было полупрозрачности привидения; на самом деле, с его массой спутанных волос и замысловатыми слоями грязи и паутиной шрамов, с его темной одеждой, настолько морщинистой и рваной, что она напоминала погребальную обертку древнеегипетской мумии, он был более реальным, чем сама комната, как Тщательно проработанная фигура, нарисованная фотореалистом, а затем вставленная в минималистичный линейный рисунок комнаты.


Глаза бродяги открылись. Как лужи крови.


Он сел и сказал: «Ты думаешь, что ты такой особенный. Но ты всего лишь еще одно животное, ходящее мясо, как и все остальные ».


Бросив газету, вытащив револьвер из наплечной кобуры, Гарри сказал: «Не двигайся».


Не обращая внимания на потепление, злоумышленник свесил ноги с кровати и встал.


Отпечаток головы и тела бродяги остался в покрывале, подушках и матрасе. Призрак мог ходить по снегу, не оставляя следов, а галлюцинации не имели веса.


«Просто еще одно больное животное». Во всяком случае, голос бродяги был глубже и хриплее, чем на улице в Лагуна-Бич, гортанный голос зверя, с трудом научившегося говорить. «Думаешь, ты герой, не так ли? Большой человек. Большой герой. Ну ты ничто, меньше, чем писец, вот кто ты. Ничего такого!"


Гарри не мог поверить, что это повторится снова, не дважды за один день, и, ради всего святого, не в его собственном доме.


Сделав шаг назад в дверной проем, он сказал: «Не ложись прямо сейчас на пол лицом, руки за спину, так что помоги мне, Боже, я тебе голову оторву». В сторону Гарри бродяга сказал: «Ты думаешь, что можешь стрелять в кого угодно, толкать кого угодно, если хочешь, и это конец, но это еще не конец со мной, стрелять в меня - это никогда не конец. . »


«Стой, прямо сейчас я серьезно!»


Злоумышленник не остановился. Его движущаяся тень была огромной на стене.


«Вырви себе кишки, держи их перед лицом, заставляй нюхать их, пока умрешь».


Гарри держал револьвер в обеих руках. Стойка стрелка. Он знал что делает. Он был хорошим стрелком. Он мог поразить летающую колибри с такого близкого расстояния, не говоря уже об этой огромной надвигающейся громаде, так что был только один способ положить конец этому: злоумышленник холоден, как говяжий бок, кровь по стенам, только один вероятный сценарий, но он чувствовал себя в большей опасности, чем когда-либо прежде в своей жизни, бесконечно более уязвимым, чем он был среди манекенов на чердаке лабиринта.


«Вы, люди, - сказал бродяга, огибая изножье кровати, - с вами так весело играть».


В последний раз Гарри приказал ему остановиться.


Но он продолжал приближаться, может быть, в десяти футах, восьми, шести.


Гарри открыл огонь, аккуратно и плавно сжимая выстрелы, не позволяя сильной отдаче пистолета оторвать ствол от цели, один, два, три, четыре раза, и в маленькой спальне раздались оглушительные взрывы. Он знал, что каждый выстрел наносил повреждение, три - в туловище, четвертый - в основании горла, всего на несколько дюймов больше, чем на расстоянии вытянутой руки, из-за чего голова вертелась вокруг, как будто при комическом двойном дубле.


Бродяга не упал, не отшатнулся, только дергался при каждом ударе. Нанесенная в упор, рана в горле была ужасной. Пуля, должно быть, пробила насквозь, оставив еще более тяжелую выходную рану в задней части шеи, перелом или t, перерезавшую позвоночник, но не было ни крови, ни брызг, ни брызг, ни малейшего всплеска, как если бы сердце мужчины Давно перестал биться, и вся кровь в его сосудах засохла и затвердела. Он продолжал приближаться, остановить его не более, чем поезд-экспресс, врезался в Гарри, выбивая из него ветер, поднимая его, унося назад через дверной проем, так сильно ударяя его о дальнюю стену коридора, что зубы Гарри щелкнули вместе с слышимым звуком. щелкнул, и револьвер вылетел из его руки.


Боль распространилась по пояснице Гарри по плечам, словно веера японского аккордеона. На мгновение ему показалось, что он потеряет сознание, но ужас удерживал его в сознании. Пригвожденный к стене, свисая ногами с пола, оглушенный силой раскалывания штукатурки, с которой его забили, он был беспомощен, как ребенок, в железной хватке нападавшего. Но если бы он мог оставаться в сознании, его сила могла бы вернуться в него, или, может быть, он придумал бы что-нибудь, чтобы спасти себя, что угодно, движение, трюк, отвлечение.


Бродяга прислонилась к Гарри и раздавила его. Кошмарное лицо приблизилось. Багровые шрамы были окружены расширенными порами размером со спичку, заполненными грязью. Пучки жестких черных волос торчали из его расширенных ноздрей.


Когда мужчина выдохнул, это было похоже на массовую могилу, из которой выходят газы разложения, и Гарри задохнулся от отвращения.


«Боишься, человечек?» - спросил бродяга, и на его способность говорить, казалось, не повлияли дыра в его горле и тот факт, что его голосовые связки были раздроблены и разорваны через затылок.


"Напугана?"


Гарри был напуган, да, он был бы идиотом, если бы не испугался. Никакая тренировка с оружием или работа полиции не подготовили вас к встрече лицом к лицу с бугименом, и он не возражал признать это, не был готов кричать об этом с крыши, если бродягу этого хотел, но он не мог получить свою дыхание говорить.


«Восход солнца через одиннадцать часов», - сказал бродяга. "ТИК Так."


В глубине густой бороды бродяги все двигалось.


Ползание. Может баги.


Он яростно потряс Гарри, ударив его об стену.


I "Гарри попытался зажать между ними руки, разорвать хватку большого человека. Это было похоже на попытку заставить бетон уступить место.


«Сначала все и все, кого любишь», - прорычал бродяга.


Затем он повернулся, все еще удерживая Гарри, и отбросил его обратно через дверной проем спальни.


Гарри сильно ударился об пол и перекатился на край кровати.


"Затем вы!"


Задыхаясь и ошеломленный, Гарри поднял глаза и увидел бродягу, заполнившего дверной проем и наблюдающего за ним. Револьвер был у ног здоровяка. Он пнул его в комнату, к Гарри, и он резко остановился на ковре, вне досягаемости.


Гарри подумал, сможет ли он добраться до пистолета до того, как на него набросится ублюдок. Интересно, есть ли смысл пытаться. Четыре выстрела, четыре удара, без крови.


"Ты меня слышал?" - потребовал бродяга. «Ты меня слышал?» Ты меня слышал, герой? Ты меня слышал?" Он не стал ждать ответа, продолжал повторять вопрос все более злобным и любопытно насмешливым тоном, все громче и громче: «Ты меня слышал, герой? Ты слышал меня, ты меня слышал, ты меня слышал, слышал меня, слышал меня? Ты меня заткнул? ВЫ СЛЫШАЛИ МЕНЯ, СЛЫШАЛИ ЛИ ВЫ ГЕРОЕМ, ВЫ СДАЛИ? »


Бродяга сильно дрожал, а лицо его потемнело от ярости и ненависти. Он даже больше не смотрел на Гарри, а в потолок, выкрикивая слова: «ВЫ СЛЫШАЛИ МЕНЯ, ВЫ МЕНЯ слышали?» - как будто его ярость стала такой огромной, что один человек больше не мог быть удовлетворительным цель для него, кричать на весь мир или даже на миры за его пределами, голос колеблется между басовым громом и пронзительным криком.


Гарри попытался встать, опираясь на кровать.


Бродяга поднял правую руку, и между его пальцами затрещало зеленое статическое электричество. Свет замерцал в воздухе над его ладонью, и внезапно его рука загорелась.


Он щелкнул запястьем и швырнул огненный шар через всю комнату. Он попал в шторы, и они загорелись.


Его глаза больше не были красными лужами жидкости. Вместо этого огонь вылился из орбит, залив его брови, как если бы он был всего лишь полой фигурой человека, сделанной из лозы, горящей изнутри.


Гарри был на ногах. Его ноги дрожали.


Все, что он хотел, это выбраться оттуда. Горящие шторы закрывали окна. Бродяга стоял в дверях. Нет выхода.


Бродяга повернулся и щелкнул запястьем, как фокусник обнажает голубя, и еще один вспыхивающий белый шар пролетел через комнату, врезался в комод, лопнул, как коктейль Молотова, извергнув пламя. Зеркало на комоде разбилось вдребезги. Раскололось дерево, выдвинулись ящики и разгорелся пожар.


Дым клубился из его бороды, и огонь вырывался из ноздрей. Его крючковатый нос покрылся волдырями и начал таять. Его рот был открыт в крике, но единственными звуками, которые он издавал, были шипение, треск и треск горения. Он выдохнул пиротехнический каскад, искры всех цветов радуги, а затем пламя вырвалось из его рта. Его губы скривились, хрустящие, как обжаренные во фритюре свиные шкурки, почернели и отошли от тлеющих зубов.


Гарри увидел, как огненные змеи извиваются по стене от комода к потолку. Местами горел ковер.


Уже было жарко. Скоро воздух будет наполнен едким дымом.


Яркие ракеты вырвались из трех пулевых отверстий в груди бродяги, красный и золотой огонь вместо крови. Он еще раз щелкнул запястьем, и из его руки вырвался третий яркий светящийся шар.


Шипящая масса обрушилась на Гарри. Он присел. Он прошел над его головой так близко, что он прикрыл лицо одной рукой и закричал, когда его окатило палящим жаром. Постельное белье вспыхнуло, как будто оно было пропитано бензином.


Когда Гарри взглянул вверх, дверной проем был пуст. Бродяга ушел.


Он поднял револьвер с пола и бросился в холл, ковер окутал его ноги в чулках пламенем. Он был рад, что его носки промокли насквозь.


Коридор был пустынен, и это было хорошо, потому что он не хотел новой конфронтации с ... с тем, с чем он, черт возьми, только что поссорился, если только пули не сработают. Кухня слева от него. Он помедлил, затем шагнул в дверной проем с пистолетом наготове. Огонь пожирает шкафы, шторы развеваются, как юбки танцоров в аду, дым катится к нему. Он продолжал двигаться. Впереди фойе, справа гостиная, там, где должно быть что-то пропало, это не бродяга. Ему не хотелось проходить арку, он боялся, что тварь обрушится на него, схватит его раскаленными руками, но ему нужно было быстро выбраться, место наполнялось дымом, и он кашлял, не в силах вдохнуть достаточно чистого воздуха. .


Подойдя к фойе, прислонившись спиной к стене коридора, лицом к арке, Гарри держал пистолет перед собой, скорее из-за тренировки и привычки, чем из-за какой-либо веры в его эффективность.


Как бы то ни было, в цилиндре остался только один патрон.


Гостиная тоже горела, и посередине стояла огненная фигура, полностью охваченная, с широко раскинутыми руками, чтобы обнять жаркую бурю, поглощенную ею, но, очевидно, без боли, возможно, даже в состоянии экстаза. Каждая сияющая ласка пламени казалась этой вещи источником извращенного удовольствия.


Гарри был уверен, что он наблюдает за ним из-за своей огненной пелены. Он боялся, что оно может внезапно приблизиться, руки все еще в крестообразной позе, и снова прижать его к стене.


Он прокрался боком мимо арки в маленькое фойе, когда черный поток ослепляющего дыма покатился по холлу из спальни и погрузил его в воду. Последнее, что увидел Гарри, были его мокрые туфли, и он схватил их той же рукой, в которой держал пистолет. Дым был настолько густым, что в холл не проникал свет даже от прыгающего пламени позади него. Как бы то ни было, его глаза болели и заливались слезами; он был вынужден их крепко зажать. В густой темноте существовала опасность потерять ориентацию даже в таком маленьком пространстве.


Он задержал дыхание. Одного вдыхания было бы достаточно, чтобы он упал на колени, задохнулся и закружился. Но он не получал чистого воздуха со времен спальни, так что он не смог продержаться долго, несколько секунд. Подбирая туфли, он схватился за дверную ручку, не нашел ее в темноте, возился, начал паниковать, но зажал ее левой рукой. Заблокировано. Защелка ригеля.


Его легкие были горячими, как будто в них попал огонь. Болела грудь.


Где был засов? Должен быть выше ручки. Он хотел дышать, нашел засов, должен был дышать, не мог, отключил замок, почувствовал растущую внутреннюю тьму, более опасную, чем внешняя, схватился за ручку, вырвал дверь, нырнул наружу. Дым все еще был вокруг него, вытянутый прохладной ночью, и ему пришлось повернуть вправо, чтобы найти чистый воздух, первое дыхание которого было болезненно ледяным в его легких.


Во внутреннем дворе с садом, где проходы вились среди азалий, изгородей из облепихи и пышных грядок с английской примулой, а вокруг него стояло здание в форме Уш, Гарри яростно моргнул, прояснив взор. Он видел, как несколько соседей выходили из своих квартир на нижнюю набережную, а наверху были два человека на набережной второго этажа, по которой можно было попасть во все верхние квартиры. Вероятно, их привлекла стрельба, потому что это был не тот район, где этот звук был обычным явлением.


Они в шоке смотрели на него и на клубы маслянистого дыма, клубящиеся из его входной двери, но он не думал, что слышал, как кто-то кричит «огонь», поэтому он начал кричать, а затем подхватили остальные. крик.


Гарри бросился к одному из двух будок с сигнализацией на набережной первого этажа. Он уронил пистолет и обувь и дернул вниз за рычаг, разбивший запотевшее стекло. Громко звякнули колокола.


Справа от него окно гостиной его собственной квартиры, выходившее во двор, вылетело наружу и залило стеклом бетонную террасу набережной. Последовал дым и хлестали огненные вымпелы, и Гарри ожидал увидеть, как горящий человек вылезет через разбитое окно и продолжит погоню.


В его голове безумно промелькнула строчка из музыкальной темы: Кому ты позвонишь? ПОБЕДИТЕЛИ ПРИЗРАКОВ!


Он жил в фильме Дэна Эйкройда. Ему могло бы показаться смешным, если бы он не был так напуган, что его бешено колотящееся сердце было на полпути к горлу.


Сирены поднялись вдалеке, быстро приближаясь.


Он бегал от двери к двери, стуча кулаками по каждой. Более мягкие взрывы. Странный металлический визг. Беспрерывно звенят тревожные колокольчики. Последовательные взрывы разбивающегося стекла звенели, как сотни колокольчиков, отбиваемых беспорядочно порывистым штормом. Гарри не оглядывался в поисках источника каких-либо звуков, продолжая переходить от двери к двери.


Когда сирены стали преобладать над всеми остальными звуками и, казалось, оказались всего в паре кварталов от них, он, наконец, был уверен, что все в здании были предупреждены и вышли. Люди рассыпались по саду во внутреннем дворе, уставившись на крышу или наблюдая за пожарными машинами на улице, в ужасе и страхе, ошеломленные, молчаливые или плача.


Он помчался обратно к первому будильнику и надел ботинки, которые оставил там. Он схватил револьвер, перешагнул через границу азалий, пробрался через цветущую примулу и плеснул через пару луж на бетонной дорожке.


Только тогда он понял, что дождь прекратился за те несколько минут, которые он провел в своей квартире. С фикусов и пальм все еще капало, как и с кустов. Мокрые листья и листья были усыпаны тысячами крошечных рубиновых отблесков разрастающегося огня.


Он повернулся и, как и его соседи, оглянулся на здание, пораженный тем, как быстро распространяется пламя. Квартира над ним была захвачена. В разбитых окнах кровавые языки пламени лизнули оставшиеся стеклянные зубы, торчащие из рамы.


Поднялся дым, и ужасный свет пульсировал и вспыхивал в ночи.


Глядя на улицу, Гарри с облегчением увидел, что пожарные машины въехали в обширный комплекс Лос-Кабос. Менее чем в квартале от них начали гаснуть сирены, но маяки продолжали мигать.


Люди выбежали на улицу из других зданий, но быстро ушли с дороги машин экстренной помощи.


Сильная волна тепла снова привлекла внимание Гарри к его собственному зданию. Пламя пробило крышу.


Как в сказке, высоко на покрытой галькой вершине, огонь, похожий на дракон, вырисовывался на фоне темного неба, хлестал своим желто-оранжевым и киноварным хвостом, распахивая огромные сердоликовые крылья, сверкающая чешуя, алые глаза сверкали, ревом бросая вызов всем рыцарям. и были бы убийцами.


По дороге домой Конни остановилась, чтобы поесть пепперони и пиццу с грибами. Она ела за кухонным столом, запивая еду банкой «Корс».


Последние семь лет она снимала небольшую квартирку в Коста Меса. В спальне была только кровать, прикроватная тумбочка и лампа, но без комода; ее гардероб был настолько прост, что она могла легко хранить всю свою одежду и обувь в единственном шкафу. В гостиной было черное кожаное кресло, торшер с одной стороны большого стула, когда она хотела читать, и торшер с другой стороны; кресло напротив телевизора и видеомагнитофона на колесной стойке. Обеденная зона на кухне была оборудована карточным столом и четырьмя раскладными стульями с мягкими сиденьями. Шкафы были в основном пусты, в них было только минимальное количество кастрюль и посуды для быстрого приготовления, несколько мисок, четыре обеденных тарелки, четыре салатных тарелки, четыре чашки с блюдцем, четыре стакана, всегда четыре, потому что это было число в наименьшем наборе, который она могла найти. купить и консервы. Она никогда не развлекала.


Имущество ее не интересовало. Она выросла без них, переходя из одной приемной семьи и учреждения в другое, имея только потрепанный тканевый чемодан.


На самом деле она чувствовала себя обремененной вещами, связанной, пойманной в ловушку.


У нее не было ни одной безделушки. Единственным произведением искусства или украшением на стенах был плакат на кухне, фотография, сделанная парашютистом с зеленых полей площадью пять тысяч футов, холмов, высохшего русла реки, разбросанных деревьев, двух асфальтированных покрытий и двух узких, как нитей грунтовых дорог, пересекающихся в манера линий на абстрактной картине.


Она жадно читала, но все ее книги были из библиотеки. Все видеозаписи, которые она смотрела, были взяты напрокат.


У нее была машина, но это была такая же машина свободы, как и стальной альбатрос.


Свобода была тем, что она искала и лелеяла, а не драгоценностями, одеждой, антиквариатом и искусством, но иногда ее было труднее получить, чем подлинный Рембрандт. В долгом сладком свободном падении перед тем, как парашют пришлось раскрыть, была свобода. Оседлав мощный мотоцикл по пустынному шоссе, она могла обрести некоторую свободу, но грязный байк в бескрайних пустынях был еще лучше: только пейзажи песка и скалистых выступов и засохшие кусты куста катились к голубому небу во всех направлениях.


Пока она ела пиццу и пила пиво, она достала снимки из манильского конверта и изучила их. Ее мертвая сестра, такая похожая на себя.


Она подумала об Элли, ребенке своей сестры, живущем в Санта-Барбаре с Лэдбруками, без изображения ее лица среди картинок, но, возможно, в такой же степени, как Конни, как и Коллин. Она попыталась решить, что она думает о племяннице. Как предположил Микки Чан, это было чудесно иметь семью, а не оставаться в одиночестве в мире после того, как она была одна столько, сколько она себя помнила. Приятная дрожь охватила ее, когда она подумала об Элли, но его сдерживало беспокойство о том, что племянница может оказаться гораздо более тяжелым бременем, чем все материальные блага в мире.


Что, если бы она встретила Элли и полюбила ее?


Нет. Она не беспокоилась о привязанности. Она дала и получила это раньше. Любовь. Вот в чем было беспокойство.


Она подозревала, что любовь, хотя и является благословением, может быть сковывающей цепью. Какую свободу можно потерять, любя кого-то, будучи любимой?


Она не знала, потому что никогда не испытывала и не получала эмоций столь же сильных и глубоких, как любовь или любовь, какой, по ее мнению, должна быть любовь, прочитав об этом во многих великих романах. Она читала, что любовь может быть ловушкой, жестокой тюрьмой, и видела, как ее тяжесть разбивает сердца людей.


Она так долго была одна.


Но ей было комфортно в одиночестве.


Изменения сопряжены с ужасным риском.


Она изучала улыбающееся лицо своей сестры в почти реальных цветах Кодахрома, отделенное от нее тонкой глянцевой пленкой фотографической отделки и пятью долгими годами смерти.


Из всех грустных словечек или пера самые невежливые - это: «Это могло бы быть!»


Она никогда не могла узнать свою сестру. Однако она все еще могла знать свою племянницу. Все, что ей было нужно, - это смелость.


Она взяла еще пива из холодильника, вернулась к столу, села, чтобы некоторое время изучать лицо Коллин, и нашла газету, заслоняющую фотографии. The Register ее внимание привлек заголовок: ВЫСТРЕЛ В РЕСТОРАНЕ LAGUNA BEACH ...


ДВА МЕРТВЫХ, ДЕСЯТЬ РАНЕНЫ.


Долгое беспокойное мгновение она смотрела на заголовок. Газеты не было здесь минуту назад, вообще-то нигде в доме не было, потому что она никогда не покупала ее.


Когда она шла за свежим пивом из холодильника, ее спина ни разу не была повернута к столу. Она знала вне всяких сомнений, что в квартире больше никого не было. Но даже если злоумышленник проник внутрь, она не могла. возможно, не заметили, как он вошел на кухню.


Конни коснулась бумаги. Это было реально, но прикосновение заставило ее заморозиться так сильно, как будто она коснулась льда.


Она подняла его.


Пахло дымом. Его страницы были коричневыми по обрезанным краям, постепенно становились желтыми, а затем - белыми к центру, как если бы они были спасены от пожара непосредственно перед тем, как сгореть.


Короны самых высоких пальм растворились в клубах дыма.


Ошеломленные и плачущие жители отступили, когда пожарные в желто-черных плащах и высоких резиновых сапогах разворачивали шланги от грузовиков и тащили их через дорожки, клумбы. На рыси появились другие пожарные с топорами. На некоторых были дыхательные аппараты, чтобы они могли войти в задымленные кондоминиумы.


Их быстрое прибытие фактически обеспечило спасение большей части квартир.


Гарри Лайон взглянул на свое подразделение в южном конце здания, и его пронзила острая боль потери. Ушел. Его коллекция книг в алфавитном порядке, его компакт-диски, аккуратно разложенные по ящикам в соответствии с типом музыки, а затем именем художника, его чистая белая кухня, тщательно выращенные комнатные растения, двадцать девять томов его ежедневного дневника, который он вел с самого детства. девять (отдельный журнал на каждый год) все пропало. Когда он подумал о прожорливом огне, проедающем его комнаты, о саже, просеивающей то немногое, что не поглотил огонь, о том, что все блестящее становится пятнистым и тусклым, его тошнило.


Он вспомнил свою «хонду» в пристроенном гараже за зданием, двинулся в том направлении, а затем остановился, потому что казалось глупым рисковать собственной жизнью, чтобы спасти машину. Кроме того, он был президентом товарищества собственников жилья. В такое время он должен оставаться со своими соседями, предлагать им утешение, утешение, советы по страхованию и другим вопросам.


Когда он набивал свой револьвер в кобуру, чтобы не напугать пожарных, он вспомнил кое-что, что сказал бродяга - когда его прижали к стене, у него перехватило дыхание: «Я все и вся, кого любишь ... потом ты!»


Когда он думал об этих словах, обдумывая их разветвления, глубокий страх быстро пронизывал его, хуже, чем любой страх, который он знал до сих пор, столь же темный, как и яркий огонь.


В конце концов, он направился к гаражам. Внезапно ему отчаянно понадобилась машина.


Когда Гарри увернулся от пожарных и обогнул здание, воздух наполнился тысячами пылающих углей, похожих на люминесцентные мотыльки, которые взмывали и порхали, танцуя на спиралевидных тепловых потоках.


Высоко на крыше катастрофическая трещина сменилась грохотом, сотрясшим ночь. Град горящей черепицы упал на тротуар и кусты.


Гарри скрестил руки на голове, боясь, что тряска пылающего кедра воспламенит его волосы, надеясь, что его одежда все еще слишком влажная, чтобы загореться. Выскользнув из огня и невредимым, он протолкнулся через мокрые железные ворота, еще холодные от дождя.


Слезы Дракона


За зданием мокрый асфальт был усыпан блестками из взорванных задних окон, усыпанных лужами. Каждая зеркальная поверхность кишела медными и бордовыми изображениями яркой бури, бушующей на крыше главного здания. Светящиеся змеи скользили вокруг ног Гарри, пока он бежал.


Подъезд к дому был еще пуст, когда он подошел к двери гаража и дернул ее. Но даже когда он отклонялся в сторону, появился пожарный и крикнул ему, чтобы он убирался оттуда.


"Полиция!" - ответил Гарри. Он надеялся, что это купит ему несколько секунд, в которых он нуждался, но не остановился, чтобы высветить свой значок.


Падающие тлеющие угли зажгли несколько огней на крыше длинного гаража.


Тонкий дым заполнил его вдвое ширину стойло, стекая с тлеющего брезента между стропилами и черепицей.


Ключи. Гарри внезапно испугался, что он оставил их на столе в фойе или на кухне. Подойдя к машине, закашлявшись от тонкого, но горького дыма, он лихорадочно похлопал по карманам и с облегчением услышал звон ключей в его спортивной куртке.


Он выехал из гаража задним ходом, переключил передачи, проехал мимо кричащего пожарного и вылетел через дальний конец проезжей части за две секунды до того, как приближающаяся пожарная машина могла бы повернуть и заблокировать ее.


Они чуть не поцеловали бамперы, когда Гарри вывел хонду на улицу.


Когда он проехал три или четыре квартала с нехарактерным для него безрассудством, пробираясь сквозь пробки и проезжая на красный свет, радио включилось само собой. Глубокий, скрипучий голос бродяги эхом разнесся из стереодинамиков, напугав его.


«Не надо отдыхать, хео. Надо отдохнуть.


"Какого черта?"


Ему ответил только статическое шипение. Гарри ослабил педаль газа.


Он потянулся к радио, чтобы выключить его, но заколебался.


"Очень устал ... немного вздремнуть ..


Шипение статики.


так что у тебя есть час ... "


Шипение.


но я вернусь ... "


Шипение.


Гарри то и дело поглядывал в сторону от оживленной улицы впереди, на светящийся диск радио. Он светился мягким зеленым светом, но напомнил ему сияющие красные глаза, сначала кровь, затем огонь бродяги.


большой герой ... просто ходят мясо ..


Шипение.


стреляйте в кого угодно. . .большой человек ... но стреляет ... никогда не кончится. . . не я. . . не я. .


Шипение. Шипение. Шипение.


Автомобиль проехал через затопленную ямку на тротуаре.


Фосфоресцирующая белая вода с перьями, напоминающими ангельские крылья, с обеих сторон.


Гарри прикоснулся к пульту управления, наполовину ожидая удара током или того хуже, но ничего не произошло. Он нажал кнопку «ВЫКЛ», и шипение прекратилось.


Он не пытался проехать на следующий красный светофор. Он остановился за вереницей машин, изо всех сил пытаясь разобраться в событиях последних нескольких часов и разобраться в них.


Кого собираешься позвать?


Он не верил в призраков или охотников за привидениями.


Тем не менее он дрожал, и не только потому, что его одежда была еще влажной. Он включил обогреватель.


Кого собираешься позвать?


Призрак или нет, по крайней мере, у бродяги не было галлюцинаций. Он не был признаком психического расстройства. Он был настоящим. Возможно, не человеческий, но настоящий.


Это понимание было на удивление успокаивающим. Больше всего Гарри боялся не сверхъестественного или неизвестного, а внутреннего беспорядка безумия, угрозы, которая теперь, казалось, была заменена внешним противником, причудливым и ужасающе мощным, но, по крайней мере, внешним.


Когда свет стал зеленым и движение снова начало движение, он оглядел улицы Ньюпорт-Бич. Он увидел, что направился на запад к побережью и к северу от Ирвина, и впервые осознал, куда идет.


Коста Меса. Квартира Конни Гулливер.


Он был удивлен. Горящее привидение обещало уничтожить всех и всех, что он любил, прежде чем уничтожить его, и все к рассвету. Тем не менее, Гарри решил пойти к Конни, прежде чем свериться с родителями в Кармел-Вэлли. Раньше он признавался, что проявляет к ней больший интерес, чем раньше, но, возможно, это признание не раскрыло истинную сложность его чувств даже ему самому. Он знал, что заботится о ней, хотя причина его заботы все еще была для него отчасти загадкой, учитывая, насколько сильно они отличались друг от друга и насколько сильно она была замкнута на себе. Он также не был уверен в глубине своей заботы, за исключением того, что она была глубокой, более чем достаточно глубокой, чтобы стать величайшим откровением в день, наполненный откровениями.


Проходя мимо гавани Ньюпорта, через щели между торговыми зданиями слева он увидел высокие мачты яхт, уходящие в ночь со свернутыми парусами. Как лес церковных шпилей. Они напоминали о том, что, как и многие представители его поколения, он вырос без какой-либо конкретной веры и, будучи взрослым, так и не смог открыть для себя собственную веру. Не то чтобы он отрицал существование Бога, просто он не мог найти способ поверить.


Когда вы столкнетесь со сверхъестественным, кому вы позвоните? Если не охотники за привидениями, то Бог. Если не Бог ... кому ты позвонишь?


Большую часть своей жизни Гарри верил в порядок, но порядок был просто условием, а не силой, к которой он мог призвать на помощь. Несмотря на жестокость, с которой он столкнулся из-за своей работы, он также продолжал верить в порядочность и отвагу людей. Вот что поддерживало его сейчас. Он собирался к Конни Гулливер не просто предупредить ее, но и попросить ее совета, попросить ее помочь ему найти выход из тьмы, опустившейся на него.


Кого собираешься позвать? Твой партнер.


Когда он остановился на следующем красном светофоре, он снова был удивлен, но на этот раз не тем, что он обнаружил внутри себя. Обогреватель согрел машину и избавил его от сильнейшей дрожи.


Но он все еще чувствовал резкий холод в своем сердце. Этот новейший сюрприз был в кармане его рубашки, напротив его груди, не эмоции, а что-то осязаемое, что он мог выудить, удержать и увидеть. Четыре бесформенных темных комка. Металл. Вести. Хотя он не мог понять, как они оказались в его кармане, он знал, что это были за объекты: выстрелы, которые он произвел в бродягу, четыре свинцовых пули, деформированные в результате высокоскоростных ударов по плоти, костям и хрящам.


Гарри снял пиджак, галстук и рубашку, чтобы как можно лучше прибраться в ванной Конни. Его руки были настолько грязными, что напомнили ему руки бродяги и требовали энергичной пены, чтобы очиститься.


Он вымыл волосы, лицо, грудь и руки в раковине, смывая часть своей усталости сажей и пеплом, затем зачесал волосы назад ее расческой.


Он ничего не мог поделать со своей одеждой. Он протер их сухой тряпкой для мытья посуды, чтобы удалить песок, но они остались в пятнах и сильно сморщены. Его белая рубашка теперь стала серой, от которой шел смутный запах пота и более сильный запах дыма, но ему пришлось надеть ее снова, потому что у него не было другой одежды, в которую он мог бы переодеться. На памяти он никогда не позволял видеть себя в таком взлохмаченном состоянии.


Он попытался спасти свое достоинство, застегнув верхнюю пуговицу на рубашке и завязав галстук.


Его беспокоило не только ужасающее состояние его одежды, но и состояние его тела. Его живот болел там, где рука манекена врезалась в него. Тупая боль пульсировала в пояснице и не исчезла полностью, пока не достигла середины позвоночника, напоминая о силе, с которой бомж врезал его в стену. Тыльная сторона его левой руки вдоль всего трицепса тоже была болезненной, потому что он приземлился на нее, когда бродяга выбросило его из коридора в спальню.


Пока он был в движении, спасая свою жизнь, накачанный адреналином, он не осознавал своих различных болей, но бездействие выявляло их. Он был обеспокоен тем, что его мышцы и суставы могут начать напрягаться. Он был почти уверен, что до того, как ночь кончится, ему нужно будет быть проворным и ловким не раз, если он надеется спасти свою задницу.


В аптечке он нашел флакон Анацина. Он вытряхнул четыре штуки в ладонь правой руки, затем закрыл бутылку крышкой и сунул ее в карман куртки.


Когда он вернулся на кухню и попросил стакан воды, чтобы принять таблетки, Конни протянула ему банку Coors.


Он отказался. «Я должен сохранять ясную голову».


«Одно пиво не повредит. Может даже помочь.


«Я мало пью».


«Я не прошу вас поливать водку иглой».


«Я бы предпочел воду».


«Ради всего святого, не будь занудой».


Он кивнул, взял пиво, открыл вкладку и проглотил четыре таблетки аспирина длинным холодным глотком. Это было чудесно на вкус. Может, это было именно то, что ему нужно.


Изголодавшийся, он взял кусок холодной пиццы из открытой коробки на прилавке. Он оторвал кусок и с энтузиазмом жевал, совершенно не заботясь о манерах.


Он никогда раньше не бывал у нее дома и заметил, насколько это спартанец. «Как они называют этот стиль декора« Ранний монах »?»


«Кого волнует декор? Я просто проявил небольшую любезность к своему домовладельцу. Если я хриплю при исполнении служебных обязанностей, он может вымыть дом через час и сдать его завтра ».


Она вернулась к карточному столу и уставилась на шесть предметов, которые выстроила на нем. Сухожильный клюв, который с возрастом стал мягким. Одна газета, обесцвеченная нагреванием, со слегка обгоревшими по краю страницами.


Четыре свинцовых пули деформированной формы.


Подойдя к ней, Гарри сказал: «Ну?»


«Я не верю в призраков, духов, демонов и все такое дерьмо».


"И я нет."


«Я видел этого парня. Он был просто бездельником ».


«Я до сих пор не могу поверить, что ты дал ему десять баксов», - сказал Гарри.


Она действительно покраснела. Он никогда раньше не видел, чтобы она краснела. Первое, что смущало ее в его компании, было это указание на то, что она обладала некоторым состраданием.


Она сказала: «Он был ... каким-то образом убедительным».


«Значит, он не был просто бездельником». «Может, и нет, если бы он мог получить от меня десять баксов».


«Я скажу тебе одну вещь». Он запихнул в рот последний кусок пиццы.


"Ну, скажите мне."


Гарри сказал возле пиццы: «Я видел, как он сгорел заживо в моей гостиной, но не думаю, что они найдут в пепле какие-нибудь обугленные кости.


И даже если бы он не разговаривал по радио, я бы ожидал увидеть его снова, таким же большим, грязным, странным и необожженным, как всегда.


Когда Гарри получил второй кусок пиццы, Конни сказала: «Думала, ты только что сказал мне, что тоже не веришь в привидений».


"Не надо".


"Тогда что?"


Жуя, он задумчиво посмотрел на нее. - Значит, вы мне верите?


«Частично это случилось и со мной, не так ли?»


"Ага. Думаю, достаточно, чтобы заставить тебя поверить мне.


"Тогда что?" - повторила она.


Ему хотелось сесть за стол и снять с ног груз, но он полагал, что у него больше шансов окоченеть, если он устроится на стуле. Он прислонился к стойке грехом: «Я думал. ... Каждый день, проводя расследование, на улице мы встречаем людей, которые не похожи на нас, которые думают, что закон - это просто притворство, чтобы заставить невежественные массы повиноваться. Этих людей не волнует ничего, кроме самих себя, и они удовлетворяют свои собственные желания независимо от того, что им дорого обходится ».


«Шарики, подонки - наше дело», - сказала она.


«Криминальные типы, социопаты. У них много имен. Подобно людям в стручках из Invasion of the Body Snatcher !, они ходят среди нас и выдают себя за цивилизованных, обычных людей. Но даже несмотря на то, что их много, они все же незначительное меньшинство и совсем не обычные. Их цивилизация - это внешний вид, сценический макияж, скрывающий чешуйчатое, ползающее дикари, из которого мы произошли, - сознание древних рептилий ».


"Так? - Это не новость, - нетерпеливо сказала она. «Мы - тонкая грань между порядком и хаосом. Мы смотрим в эту бездну каждый день. Балансируя на грани, проверяя себя, доказывая, что я не один из них, я не попаду в этот хаос, не стану, не могу стать таким, как они, вот что делает эту работу такой захватывающей. Вот почему я коп ».


"Действительно?" - удивился он.


Отнюдь не поэтому он был копом. Защищая по-настоящему цивилизованных людей, охраняя их от людей из стручков среди них, сохраняя мир и красоту порядка, обеспечивая преемственность и прогресс, вот почему он стал офицером полиции, по крайней мере, отчасти по этой причине, и уж тем более не для того, чтобы доказать самому себе. что он не был одним из рептилоидов.


Пока Конни говорила, она отвела глаза от Гарри и уставилась на конверт из девяти двенадцати двенадцати штук, лежавший на одном из стульев у стола.


Ему было интересно, что в нем содержится.


«Когда ты не знаешь, откуда ты родом, когда ты не знаешь, можешь ли ты любить», - сказала она тихо, как будто разговаривая сама с собой, «когда все, что тебе нужно, это свобода, ты должен заставить себя об ответственности, много. Свобода без ответственности - чистая дикость ». Ее голос был не просто тихим. Это было с привидениями. «Может быть, вы пришли из жестокости, вы не можете быть уверены, но что вы знаете о себе, так это то, что вы можете очень хорошо ненавидеть, даже если не можете любить, и это пугает вас, значит, возможно, вы могли бы сами соскользнуть в эту бездну. ... »


Гарри перестал жевать на полпути кусок пиццы, прикованный ею.


Он знал, что она раскрывает себя так, как никогда раньше.


Он просто не до конца понимал, что она рассказывала.


Как будто она вырвалась из транса, ее взгляд переместился с конверта на Гарри, и ее мягкий голос стал жестче. «Итак, хорошо, мир полон этих говнюков, отморозков, социопатов, как бы вы их ни называли. Что ты думаешь? "


Он проглотил пиццу. «Итак, представьте, что обычный полицейский, занимаясь своими делами, сталкивается с социопатом, который хуже обычных отморозков, бесконечно хуже».


Пока он говорил, она подошла к холодильнику. Она выпила из нее еще пива. "Худший? В каком смысле?"


«У этого парня ...»


"Что?"


"У него есть . . . подарок."


«Какой подарок? Это час загадок? Выкладывай, Гарри.


Он подошел к столу и провел пальцем по лежавшим там четырем свинцовым пулям. Они грохотали о поверхность Formica со звуком, который, казалось, эхом отражался в вечности.


"Гарри?"


Хотя ему нужно было рассказать ей свою теорию, он не хотел начинать.


То, что он сказал, без сомнения навсегда разрушило бы его имидж мистера Невозмутимости.


Он сделал глоток своего пива, сделал глубокий вдох и погрузился: «Предположим, вам пришлось иметь дело с социопатом ... психопатом с паранормальными способностями, из-за которых выступить против него, как сразиться с учеником Бога». Психические способности ».


Она уставилась на него. Кольцо банки с пивом охватило ее указательный палец, но она не открывала его. Похоже, она держала позу художника.


Прежде чем она смогла прервать игру, он сказал: «Я не имею в виду, что он может просто предсказать масть игральной карты, случайно выбранной из колоды, сказать вам, кто выиграет следующую Мировую серию, или левитировать карандаш.


Ничего подобного. Может быть, у этого парня есть сила проявить себя из ничего и раствориться в нем. Способность разжигать огонь, гореть, не сгорая, принимать пули, не будучи на самом деле убитыми. Может быть, он сможет прикрепить к вам метку экстрасенса, как охотник может пометить оленя электронным передатчиком, а затем отслеживать вас, когда вы находитесь вне его поля зрения, независимо от того, куда вы идете или как далеко вы бежите. Я знаю, я знаю, это абсурд, это безумие, «это как наткнуться на фильм Спилберга, только более мрачный, что-то Джеймса Кэмерона из Дэвида Линча, но, может быть, это правда».


Конни недоверчиво покачала головой. Открыв дверцу холодильника и поставив неоткрытую пивную банку на полку, она сказала: «Может, два - это мой предел сегодня вечером».


Ему срочно нужно было ее убедить. Он знал, как быстро ускользает ночь, как быстро приближается рассвет.


Отвернувшись от холодильника, она спросила: «Откуда у него эти удивительные способности?»


"Кто знает? Возможно, он слишком долго жил под мощными линиями электропередач, магнитные поля вызывали изменения в его мозгу. Может быть, в его молоке было слишком много диоксина, или он ел слишком много яблок, загрязненных каким-то странным токсичным химическим веществом, его дом находится прямо под дырой в озоновом слое, инопланетяне экспериментируют с ним, чтобы дать National Enquieer хорошая история, он съел чертовски много Twinkies, он слишком много слушал рэп! Какого хрена я узнал? "


Она смотрела на него. По крайней мере, она больше не зияла. «Ты серьезно насчет» «Да».


«Я знаю, потому что за те шесть месяцев, что мы работали вместе, вы впервые использовали слово F».


"Ой. Мне жаль."


«Конечно», - сказала она, сдерживая сарказм даже при таких обстоятельствах. «Но этот парень ... он просто бомж».


«Я не думаю, что это его настоящая внешность. Я думаю, он может быть кем угодно, проявлять себя в любой форме, которую выберет, потому что это проявление на самом деле не он. . . это проекция, то, что он хочет, чтобы мы увидели ».


«Разве это не привидение?» спросила она. «И разве мы не согласились с тем, что никто из нас не верит в призраков?»


Он схватил со стола бумажку с сухожилием. «Если я совершенно не прав, то как ты это объяснишь?»


«Даже если ты прав ... как ты это объяснишь?»


"Телекинез."


"Что это?"


«Способность перемещать объект во времени и пространстве с помощью только силы разума».


«Тогда почему я не увидел купюру, плывущую по воздуху у меня в руке?»


спросила она.


«Это не так, как это работает. Больше похоже на телепортацию. Он перемещается из одного места в другое, пуф, физически не преодолевая расстояние между ними ».


Она раздраженно вскинула руки. «Подними меня, Скотти!»


Он взглянул на свои наручные часы. 8:38. Ticktock ... Ticktock ...


Он знал, что похож на сумасшедшего и больше подходит для дневных телевизионных ток-шоу или ночных радиопрограмм, чем для работы в полиции. Но он также знал, что был прав, или, по крайней мере, он находился на периферии истины, если еще не в ее основе.


«Послушайте, - сказал он, беря обожженную газету и тряхнув ею, - я еще не читал ее, но если вы прочесываете эту газету, я знаю, что вы найдете несколько историй, которые можно добавить в эту чертову коллекцию. твое свидетельство новых темных веков ». Он уронил газету, и от нее пахло дымом. "Позвольте мне посмотреть, какие истории вы рассказали мне в последнее время, что вы почерпнули из других газет, телевидения?


Я уверен, что могу вспомнить некоторые из них ».


- Гарри… - Не то чтобы я хотел вспоминать. Я лучше забуду, Бог знает.


Он начал ходить более-менее по кругу. «Разве в Техасе не было случая, чтобы судья в Техасе приговорил парня к тридцати пяти годам тюрьмы за кражу банки спама за двенадцать унций? И в то же время в Лос-Анджелесе некоторые бунтовщики забили парня до смерти на улице, все это было записано журналистами на видеокассету, но никто на самом деле не хочет еще больше беспокоить сообщество, выслеживая убийц, а не тогда, когда избиение было протестом против несправедливости? »


Она подошла к столу, выдвинула стул, повернула его назад и села. Она уставилась на сгоревшую газету и другие предметы.


Он продолжал ходить, говоря с возрастающей настойчивостью: «И не было такого о женщине, которая заставила своего парня изнасиловать ее одиннадцатилетнюю дочь, потому что она хотела четвертого ребенка, но не могла иметь больше, поэтому она решила, что она может быть матерью ублюдку своей маленькой девочки? Где это было? Висконсин, не так ли? Огайо?"


«Мичиган», - мрачно сказала Конни.


«И разве там не было рассказа о парне, обезглавившем своего шестилетнего пасынка мачете…» «Пятерка. Ему было пять.


«… И группа мальчиков-подростков где-то ударила женщину сто тридцать раз, чтобы украсть паршивый доллар…» «Бостон», - прошептала она.


«Х, да, и была эта маленькая жемчужина об отце, который забил своего дошкольника до смерти, потому что мальчик не мог вспомнить алфавит после G.И какая-то женщина в Арканзасе, Луизиане или Оклахоме добавила в кашу своего ребенка битое стекло, надеясь, что чтобы она настолько заболела, чтобы отец получил отпуск на флоте и смог провести какое-то время дома ».


«Не Арканзас», - сказала Конни. "Миссисипи."


Гарри перестал ходить, присел рядом с ее стулом, лицом к лицу с ней.


"Видишь ли, ты принимаешь все эти невероятные вещи, какими бы невероятными они ни были.


Вы знаете, что они произошли. Это девяностые, Конни. Котильон первого тысячелетия, новые темные века, когда все может случиться и обычно случается, когда немыслимое не только мыслимо, но и принимается, когда каждое чудо науки сопровождается актом человеческого варварства, который вряд ли кого-то удивит. Каждому блестящему технологическому достижению противостоит тысяча злодеяний человеческой ненависти и глупости. На каждого ученого, ищущего лекарство от рака, приходится пять тысяч головорезов, готовых забить череп старушки в яблочное пюре только за мелочь в ее сумочке ».


Обеспокоенная, Конни отвернулась от него. Она подняла одну из уродливых слизней. Нахмурившись, она крутила его между большим и указательным пальцами.


Напуганный сверхъестественной скоростью, с которой минуты менялись на жидкокристаллическом дисплее его наручных часов, Гарри не сдавался.


«Так кто сказал, что где-то в лаборатории не может быть парня, который открыл что-то, что могло бы усилить человеческий мозг, усилить и задействовать силы, которые, как мы всегда подозревали, есть внутри нас, но никогда не могли использовать? Может, этот парень ввел себе это вещество. Или, может быть, парень, который нам нужен, он стал объектом эксперимента, и когда он понял, кем он стал, он убил всех в лаборатории, всех, кто знал. Может, он сейчас ходит по миру среди нас, самый страшный из них всех, черт побери ».


Она положила деформированную пулю. Она снова повернулась к нему. У нее были красивые глаза. «Для меня эксперимент имеет смысл».


«Но, вероятно, это не что-то подобное, мы не можем представить себе ничего подобного, что-то другое».


«Если такой человек существует, можно ли его остановить?»


«Он не Бог. Независимо от того, какими силами он обладает, он все равно мужчина, причем глубоко обеспокоенный. У него будут слабые места, уязвимые места ».


Он все еще сидел рядом с ее стулом, и она прижала руку к его лицу. Этот нежный жест удивил его. Она улыбнулась.


«У тебя чертовски бурное воображение, Гарри Лайон».


«Ага, мне всегда нравились сказки».


Снова нахмурившись, она убрала руку, словно огорченная тем, что ее застали в момент нежности. «Даже если он уязвим, с ним нельзя справиться, если его нельзя найти. Как мы будем отслеживать этот тикток? »


"ТИК Так?"


«Мы не знаем его настоящего имени, - сказала она, - так что на данный момент Тикток не хуже других».


ТИК Так. Это было имя сказочного злодея, если он когда-либо слышал его.


Румпельштильцхен, Мать Готель, Knucklebone и Ticktock.


- Хорошо, - Гарри встал. Он снова зашагал. kt «Как нам его найти?»


«Точно не знаю. Но я знаю, с чего хочу начать. Городской морг Лагуна-Бич.


Она вздрогнула. "Ордегард?"


"Ага. Я хочу увидеть отчет о вскрытии, если они его еще сделали, поговорите с коронером, если возможно. Я хочу знать, нашли ли они что-нибудь странное ».


"Странный? Как, например?"


«Будь я проклят, если знаю. Ничего необычного ».


«Но Ордегард мертв. Он не был просто ... проекцией. Он был настоящим, а теперь он мертв. Он не может быть Тиктоком.


Бесчисленные сказки, легенды, мифы и фантастические романы дали Гарри огромный запас невероятных концепций, из которых можно было черпать. "Так что, возможно, Тикток имеет власть захватывать других людей, проникать в их умы, контролировать их тела, использовать их, как если бы они были марионетками, а затем избавляться от них, когда он хочет, или снова ускользать, когда они умирают.


Может быть, он контролировал Ордегард, затем он перешел к бродяге, а теперь, возможно, бродяга мертв, действительно мертв, его кости в моей сгоревшей гостиной, а Тикток в следующий раз появится в другом теле ».


"Владение?"


«Что-то вроде этого».


«Ты начинаешь меня пугать», - сказала она.


"Начало? Ты крутой баба. Послушай, Конни, как раз перед тем, как разгромить мою квартиру, Тикток сказал что-то вроде ... «Ты думаешь, что можешь стрелять в кого угодно, и это конец, но не со мной, стрелять в меня - это не конец». - Гарри постучал рукоятью пистолета в наплечной кобуре. «Так в кого я стрелял сегодня? Ордегард. И этот Ticktock говорит мне, что это еще не конец. Поэтому я хочу узнать, есть ли что-нибудь странное в трупе Ордегарда.


Она была поражена, но не поверила. Она была в самом разгаре. «Вы хотите знать, были ли признаки одержимости».


"Ага."


«Какие именно признаки одержимости?»


«Что-нибудь странное».


«Как будто череп трупа пуст, мозгов нет, только пепел? Или, может быть, число 666 врезалось ему в шею? »


«Я бы хотел, чтобы это было что-то настолько очевидное, но я в этом сомневаюсь».


Конни засмеялась. Нервный смех. Шаткий. Краткий.


Она встала со стула. «Хорошо, пойдем в морг».


Гарри надеялся, что разговор с коронером или быстрое чтение отчета о вскрытии скажут ему все, что ему нужно знать, и что нет необходимости осматривать труп. Он не хотел снова смотреть на это лунное лицо.


Большая общественная кухня в доме престарелых Pacific View в Лагуна-Бич была полностью отделана белой плиткой и нержавеющей сталью, такой же чистой, как больница.


Джанет Марко подумала, что сюда подкрадутся крысы или тараканы. Им лучше жить на чистящем порошке, нашатырной воде и воске.


Кухня была антисептической, но не пахла больницей.


Сохраняющиеся ароматы ветчины, жареной индейки, начинки из зелени и зубчатого картофеля были наложены дрожжевым ароматом корицы из сладких булочек, которые они пекли на завтрак по утрам. Это тоже было теплое место, и тепло было желанным после холода, который недавний шторм принес в мартовский воздух.


Джанет и Дэнни ужинали за длинным столом в юго-восточном углу кухни. Они никуда не делись, но пользовались выгодной точкой, с которой могли наблюдать за занятым персоналом.


Джанет была очарована работой большой кухни, которая работала как часы. Рабочие были трудолюбивы и, казалось, были довольны своей занятостью. Она им завидовала. Ей хотелось найти работу в Pacific View, на кухне или в любом другом отделе. Но она не знала, какие навыки требуются. И она сомневалась, что даже хозяин, хороший человек, наймет кого-нибудь, кто живет в машине, моется в общественных туалетах и не имеет постоянного адреса.


Хотя ей нравилось наблюдать за кухонным персоналом, вид их иногда до чертиков выводил ее из себя.


Но она не могла винить г-на Ишинру, владельца и оператора Pacific View, потому что он был находкой в такие ночи. Будучи бережливым и добрым, он был встревожен расточительством и мыслью о том, что кто-то голоден в такой процветающей стране. Неизменно после того, как почти сотня пациентов и персонал пообедали, еды оставалось достаточно, чтобы прокормить десять или двенадцать человек, потому что рецепты не могли быть усовершенствованы для производства именно того количества порций, которое необходимо. Г-н Исигура бесплатно предоставил эту еду некоторым бездомным.


Еда тоже была хорошей, очень хорошей. Пасифик Вью не был обычным домом престарелых. Это было классно. Пациенты были богаты или имели богатых родственников.


Г-н Исигура не афишировал свою щедрость, и его двери были открыты не для всех. Когда он увидел уличных людей, которые, как ему казалось, пали на свою судьбу не только по собственной инициативе, он подошел к ним по поводу бесплатных обедов и ужинов в Pacific View. делите стол с некоторыми из угрюмых и опасных алкоголиков и наркоманов, которые сделали многие церковные и миссионерские кухни такими непривлекательными.


Джанет не пользовалась гостеприимством Исигуры почти так часто, как это было возможно. Из семи обедов и семи ужинов, которые она могла бы съесть в Пасифик Вью каждую неделю, она ограничилась не более чем двумя из каждого. В остальном она могла обеспечить себя и Дэнни, и она гордилась каждой едой, которая была куплена на ее собственный заработок.


В тот вторник вечером она и Дэнни делили помещения с тремя пожилыми мужчинами, одной пожилой женщиной, лицо которой было морщинистым, как смятый бумажный пакет, но на ней был ярко раскрашенный шарф и ярко-красный берет, и, к сожалению, некрасивый молодой человек с деформированным лицом. . Все они были оборванные, но не грязные, без стрижки, но достаточно чистые и пахнущие.


Она не разговаривала ни с кем из них, хотя ей бы понравилось поговорить. Она так давно не разговаривала ни с кем, кроме Дэнни, что не была уверена в разговоре с другим взрослым.


Кроме того, она опасалась встретить кого-нибудь с большим любопытством.


Она не хотела отвечать на вопросы о себе, своем прошлом.


В конце концов, она убийца. И если бы тело Винса было найдено в пустыне Аризоны, ее также могла бы разыскать полиция.


Она даже не заговорила с Дэнни, который не нуждался в поощрении .1 ни есть, ни следить за своими манерами. Хотя ему было всего пять лет, мальчик вел себя хорошо и умел вести себя за столом.


Джанет очень гордилась им. Время от времени, пока они ели, она приглаживала его волосы, касалась его шеи сзади или гладила его по плечу, чтобы он знал, что она гордится.


Боже, она любила его. Так мало, так невинно, так терпеливо переносит одно за другим невзгоды. С ним ничего не должно случиться. У него должен быть шанс вырасти, стать кем-то в этом мире.


Она могла наслаждаться ужином только до тех пор, пока сводила к минимуму мысли о полицейском. Полицейский, который мог менять форму.


Кто чуть не стал оборотнем, как из кино. Кто стал Винсом, пока грянул гром и сверкали молнии, и кто остановил Вуфера в воздухе.


После столкновения в этом переулке ранее днем Джанет под проливным дождем уехала на север, из Лагуна-Бич, направляясь в Лос-Анджелес, отчаянно пытаясь оставить много миль между ними и загадочным существом, которое хотело их убить. Он сказал, что может найти их, где бы они ни бежали, и она этому поверила. Но просто ждать, чтобы его убили, было невыносимо.


Она добралась только до Корона-дель-Мар, следующего города на побережье, прежде чем сообразила, что должна вернуться. В Лос-Анджелесе ей нужно будет узнать, какие районы лучше всего подходят для уборки мусора, когда планируется вывоз мусора, чтобы она могла обыскивать баки прямо перед санитарными грузовиками, в каких общинах наиболее терпимая полиция, где можно выкупить бутылки с песком , где найти другого гуманиста, такого как г-н Исигура, и многое другое.


В тот момент у нее было мало наличных денег, и она не могла позволить себе жить на их скудные сбережения достаточно долго, чтобы освоить веревки в новом месте. Это было либо в Лагуна-Бич, либо в никуда.


Может быть, хуже всего в том, чтобы быть грязно бедным, было отсутствие выбора.


Она вернулась в Лагуна-Бич, мысленно наказывая себя за потраченный впустую бензин.


Они припарковались в переулке и оставались в машине весь дождливый день. В сером штормовом свете, когда Низкочастотный громкоговоритель дремал на заднем сиденье, она читала Дэнни из толстого сборника рассказов, извлеченного из мусорного бака. Он любил, когда ему читали. Он сидел как зачарованный, а жемчужные и серебряные водяные тени играли на его лице, образуя узоры, похожие на потоки дождя, стекающие по лобовому стеклу.


Теперь дождь закончился, день закончился, ужин был закончен, и пора было возвращаться в старый «додж» на ночь. Джанет была измотана и знала, что Дэнни быстро засыпает, как камень в пруд. Но она боялась закрыть глаза, потому что боялась, что полицейский найдет их, пока они спят.


Когда они собрали свою грязную посуду и отнесли ее к раковине, где они всегда их оставляли, к Джанет и Дэнни подошел повар, имя которого было Лоретта, а фамилия Джанет была неизвестна.


Лоретта была плотной женщиной лет пятидесяти, с гладкой, как фарфор, кожей и без морщин на лбу, что она, должно быть, никогда не беспокоилась за всю свою жизнь. Руки у нее были сильные и красные от кухонной работы. Она несла одноразовую форму для пирога, полную мясных обрезков.


«Эта собака все еще болтается?» - спросила Лоретта. «Симпатичный парень, который преследовал тебя последние несколько раз?»


«Низкочастотный динамик», - сказал Дэнни.


«Он очень понравился моему мальчику, - сказала Джанет. «Он сейчас в переулке, ждет нас».


«Что ж, у меня есть угощение для милашки», - сказала Лоретта, показывая на кусочки мяса.


Их разговор подслушала хорошенькая светловолосая медсестра, которая стояла у ближайшего мясного бара и пила стакан молока. «Он действительно милый?»


«Просто дворняга, - сказала Лоретта, - не причудливой породы, но он должен быть на фотографиях, вот этот».


«Я чокнутый», - сказала медсестра. "У меня есть три. Я люблю собак. Могу ли я увидеть его?"


«Конечно, конечно, давай, - сказала Лоретта. Затем она остановилась и улыбнулась Джанет. «Вы не возражаете, если Анджелина его увидит?»


Анджелина, очевидно, была медсестрой.


«Боже, нет, с чего бы мне возражать?» - сказала Джанет.


Лоретта направилась к двери переулка. Обрывки в форме для пирога были не жиром и хрящом, а отборными кусочками ветчины и индейки.


За дверью, в конусе желтого света от охранной лампы, Вуфер сидел в терпеливом ожидании, склонив голову вправо, одно ухо приподнято, а одно - висящее, как обычно, с насмешливым выражением лица.


Прохладный ветерок, первое движение с тех пор, как ураган прошел, взъерошил его шерсть.


Анджелина была мгновенно очарована. «Он замечательный». «Он мой», - сказал Дэнни так тихо, что было сомнительно, что кто-то, кроме Джанет, его слышал.


Словно он понял похвалу медсестры, Низкочастотник ухмыльнулся, и его пушистый хвост энергично скользнул по асфальту.


Может, он понял. В течение дня после встречи с Низамом, Джанет решила, что он умный дворняга.


Взяв у повара форму для пирогов, Анджелина двинулась вперед и присела на корточки перед собакой. "Ты милашка.


Посмотри на это, приятель. Это хорошо выглядит? Спорим, тебе это понравится. "


Низкочастотник взглянул на Джанет, словно ища разрешения полакомиться обрывками. Теперь он был просто уличным псом без ошейника, но, очевидно, когда-то был чьим-то домашним питомцем. У него была сдержанность, полученная в результате дрессировки, и способность к взаимной привязанности, которая у животных, возможно, и у людей, выросла из любви.


Джанет кивнула.


Только тогда пес взял свой обед, с жадностью хватая куски и кусочки мяса.


Неожиданно Джанет Марко почувствовала родство с собакой, что нервировало ее. Ее родители обращались с ней с той жестокостью, с какой некоторые больные обращались с животными; действительно, они поступили бы с любой кошкой или собакой более гуманно, чем с ней.


Винс не был добрее. И хотя не было никаких указаний на то, что собаку избили или морили голодом, ее, несомненно, бросили.


Хотя он был без ошейника, он явно не был воспитан в дикой природе; потому что он слишком хотел угодить и слишком нуждался в привязанности.


Отказ от жизни был просто еще одной формой насилия, а это означало, что Джанет и собака разделили множество невзгод, страхов и переживаний.


Она решила оставить собаку, невзирая на проблемы и расходы, которые она могла бы принести. Между ними существовала связь, достойная уважения: они оба были живыми существами, способными на мужество и приверженность, и оба в нужде.


Пока Вуфер ел с собачьим энтузиазмом, молодая светловолосая медсестра гладила его, чесала за ушами и ворковала ему.


«Сказал тебе, что он милашка», - сказала кухарка Лоретта, скрестив руки на своей огромной груди и сияя Нчуферу. «Охта сниматься в кино, он должен. Обычная маленькая чародейка.


«Он мой», - обеспокоенно сказал Дэнни и снова таким низким голосом, что только Джанет могла его услышать. Он стоял рядом с ней, крепко держась за нее, и она успокаивающе положила руку ему на плечо.


На полпути к трапезе Низкочастотник внезапно оторвал взгляд от формы для пирога и с любопытством посмотрел на Анджелину. Его хорошее ухо снова насторожилось.


Он понюхал ее накрахмаленную белую униформу, ее тонкие руки, затем просунул голову ей под колени, чтобы хорошо вдохнуть ее белые туфли.


Он снова обнюхал ее руки, облизывал ее пальцы, пыхтел и скулил, скакал на месте, все более возбужденный.


Медсестра и повар рассмеялись, думая, что Низкочастотник реагирует только на хорошую еду и все внимание, но Джанет знала, что он реагирует на что-то еще. К этому пыхтению и нытью примешивалось короткое низкое рычание, когда он улавливал какой-то запах, который ему не нравился. И его хвост перестал вилять.


Без предупреждения и к большому огорчению Джанет, пес выскользнул из обнимающих рук Анджелины, облетел ее, пронесся мимо Дэнни между ног повара и прямо через открытую дверь на кухню.


«НЧ-динамик, нет!» - воскликнула Джанет.


Собака ее не слушала, продолжала идти, и все в переулке бросились за ним.


Кухонный персонал попытался поймать Низкочастотного громкоговорителя, но он был слишком быстр для них. Он уклонялся и делал ложные выпады, царапая когтями кафельный пол. Он карабкался под столы для приготовления еды, перекатывался, прыгал и резко менял направление снова и снова, чтобы ускользнуть от хватательных рук, демонстрируя всю ловкость угря, тяжело дыша и ухмыляясь и, очевидно, хорошо проводя время.


Однако это были не совсем веселые и собачьи игры. В то же время он что-то срочно искал, следуя неуловимому запаху, обнюхивая Хама и воздух. Казалось, ему неинтересны печи, заполненные сладкими булочками, из которых струился поток аппетитных ароматов, и он не прыгнул ни к одному из прилавков, на которых была выставлена еда. Его интересовало кое-что еще, то, что он впервые обнаружил на молодой светловолосой медсестре по имени Анджелина.


«Плохая собака», - повторяла Джанет, присоединяясь к погоне, - «плохая собака, плохая собака! Низкочастотный динамик бросил на нее несколько обиженных взглядов, но не успокоился.


Помощница медсестры, не подозревая о том, что происходило на кухне, протолкнула пару распашных дверей с тележкой с припасами, и собака мгновенно воспользовалась открыванием. Он пролетел мимо адъютанта, через двери в другую часть дома престарелых.


Плохая собака. Не правда. Хорошая собака. Хорошо.


Ресторан полон таких вкусных запахов, что он не может отследить другой запах, этот странный запах так быстро, как ему хочется. Но с другой стороны распашных дверей находится длинное узкое место, другие места открываются с обеих сторон. Здесь запахи утоления жажды не такие тяжелые, но есть и другие запахи, в основном запахи людей, в основном не чудесные. Резкий запах, соленый запах, тошнотворно-сладкий, кислый.


Сосна. Ведро сосны в длинном, длинном узком месте. Он очень быстро сует нос в ведро с сосной, гадая, как все дерево попало туда, но это не дерево, а только вода, грязная на вид вода, которая пахнет целой сосной, их кучей, все вместе ведро.


Интересный.


Поторопись.


Пи. Он чувствует запах мочи. Люди писают. Писают разные люди.


Интересный. Десять, двадцать, тридцать разных запахов мочи, ни один из них не был очень сильным, но там писает гораздо больше людей, чем он когда-либо нюхал в любом месте в любое время. Он может многое сказать по запаху мочи людей, по тому, что они ели, что пили, где были сегодня, не заболели ли они в последнее время, здоровы они или больны, сердиты или счастливы, хороши или плохи. Большинство из этих людей давно не болели и болеют так или иначе, некоторые из них тяжело больны. Ни одна моча не та моча, которую приятно нюхать.


Он чувствует запах кожи для обуви, воска для пола, полироли для дерева, крахмала, роз, ромашек, тюльпанов, гвоздик, лимонов, тентвентилотов различных видов пота, хорошего шоколада, вредных какашек, пыли, влажной земли из цветочного горшка, мыла, лака для волос, мяты перечной. , перец, соль, лук, чихающая горечь термитов в одной стене, кофе, горячая латунь, резина, бумага, стружка карандашей, ириски, еще сосны в ведре, еще одна собака.


Интересный. Еще одна собака. Кто-то держит собаку и вносит свой запах в обувь, интересная собака, самка, и они отслеживают запах вокруг длинного узкого места. Интересный. Есть бесчисленное множество других запахов, в этом мире запахов больше всего, включая этот странный запах, странный и неприятный, неприятный для босых зубов, враг, ненавистный запах, запах которого пах прежде, запах полицейского, запах волка, запах полицейского , следить.


Люди гонятся за ним, потому что ему здесь не место. Всевозможные места, где люди думают, что вы не принадлежите, хотя от вас никогда не пахнет так плохо, как от большинства людей, даже от чистых, и хотя вы не такие большие и не грохнетесь с таким шумом и занимает столько места, сколько люди. делать.


Плохая собака, - говорит женщина, и это причиняет ему боль, потому что ему нравится женщина, мальчик, делает это за них, узнавая о плохом полицейском-волке со странным запахом.


Плохая собака. Не правда. Хорошая собака. Хорошо.


Женщина в белом входит в дверь с удивленным видом, удивленно пахнет, пытается остановить его. Быстрое рычание. Она отпрыгивает. Так легко напугать людей. Так легко обмануть.


Длинное узкое место встречается с другим длинным узким местом. Больше дверей, больше запахов, аммиака и серы, больше неприятных запахов, больше видов мочи. Люди здесь живут, но тоже здесь писают. Так странно.


Интересный. Собаки не писают там, где живут.


Женщина в узком месте что-то несет, выглядит удивленной, удивленно пахнет, говорит: «Ой, как мило».


Виляйте ей хвостом. Почему нет? Но продолжай.


Этот аромат. Странный. Ненавистный. Сильный, становящийся сильнее.


Открытая дверь, мягкий свет, пространство с больной, лежащей на кровати.


Он входит, внезапно настороженно, глядя налево и направо, потому что это место пахнет странным запахом, плохой вещью, полом, стенами и особенно стулом, на котором сидела плохая вещь. Он был здесь давно, не раз, много раз.


Женщина говорит, Ибхо здесь?


Она воняет. Слабый кислый пот. Болезнь, но более того.


Грусть.


Глубокое, низкое, ужасное несчастье. И страх. Больше всего на свете - резкий, грозовой, железный запах страха.


Кто здесь? Кто это?


Бегущие ноги в длинном узком пространстве снаружи, идут люди.


Страх настолько силен, что странный неприятный запах почти заглушается страхом, страхом, страхом, страхом.


Анджелина? Это ты? Анджелина?


Неприятный запах, запах вещей, повсюду вокруг кровати, на кровати.


Существо стояло здесь и разговаривало с женщиной не так давно, сегодня, касаясь ее, касаясь накинутой на нее белой ткани, ее мерзких остатков там, наверху, в постели, богатых и спелых там, в постели с женщиной, и интересно, оховень интересно.


Он мчится обратно к двери, поворачивается, бежит к кровати, прыгает, плывет, цепляясь одной лапой за перила, но в остальном преодолевая все препятствия, вместе с больной и пропитанной страхом женщиной », хлопанье.


Закричала женщина.


Джанет никогда не боялась, что Низкочастотник кого-нибудь укусит. Он был нежным и дружелюбным псом и казался неспособным причинить вред кому-либо, кроме, пожалуй, той вещи, с которой они столкнулись в переулке ранее днем.


Но когда она ворвалась в мягко освещенную больничную палату позади Анджелины и увидела собаку на кровати пациента, на мгновение Джанет подумала, что она нападает на женщину. Она прижала Дэнни к себе, чтобы защитить его от жестокого взгляда, прежде чем она поняла, что Вуфер только оседлал пациентку и обнюхал ее, энергично принюхиваясь, но ничего хуже.


«Нет, - умерла больная, - нет, нет», как будто не просто собака, а что-то из глубин ада прыгнуло на нее.


Джанет было стыдно за суматоху, она чувствовала ответственность и боялась последствий. Она сомневалась, что они с Дэнни и дальше смогут обедать на кухне «Пасифик Вью».


Женщина в постели была очень худая, истощенная и такая бледная, мягко сияющая, как привидение в свете лампы. Ее волосы были белыми и тусклыми. Она казалась древней, сморщенной старухой, но какой-то неуловимый ее аспект заставил Джанет подумать, что бедняжка может быть намного моложе, чем она казалась.


Очевидно слабая, она изо всех сил пыталась приподняться с подушки и оттолкнуть собаку правой рукой. Когда она узнала о прибытии тех, кто преследовал Вуфера, она повернула голову к двери.


Ее изможденное лицо когда-то могло быть красивым, но теперь стало трупным и, по крайней мере, в одном отношении, кошмарным.


Ее глаза.


У нее не было ни одного.


Джанет невольно вздрогнула и была рада, что в конце концов защитила Дэнни.


«Убери это от меня!» женщина вскрикнула от ужаса, несоразмерного любой угрозе, исходящей от Низкочастотного динамика. «Убери это от меня!»


Поначалу в серых и пурпурных тенях веки инвалида казались закрытыми. Но по мере того, как свет лампы падал на ее измученное лицо, истинный ужас ее состояния стал очевиден. Ее веки были зашиты, как у трупа.


Хирургическая нить, несомненно, давно рассосалась, но верхнее и нижнее веко срослись. Сразу под лоскутами кожи не существовало ничего, что могло бы поддержать их, поэтому они провисали внутрь, оставляя неглубокие выемки.


Джанет была уверена, что женщина не родилась без глаз. Какой-то ужасный опыт, а не природа, украли ее видение. Насколько серьезными должны были быть травмы, если врачи пришли к выводу, что установка стеклянных глаз невозможна даже по косметическим причинам? Ужасная интуиция подсказывала Джанет, что этот слепой и сморщенный пациент столкнулся с кем-то похуже Винса и более хладнокровным, чем рептильные родители Джанет.


Когда Анджелина и санитар приблизились к кровати, назвав слепую женщину «Дженнифер» и заверив ее, что все будет в порядке, Вуфер снова спрыгнул на пол и помешал им еще одним неожиданным движением. Вместо того чтобы направиться прямо к двери в коридор, он ворвался в примыкающую к нему ванную комнату, которую делили с соседней комнатой, и оттуда выбрался в холл.


Держа Дэнни за руку, Джанет на этот раз возглавила погоню не только потому, что чувствовала ответственность за случившееся, и боялась, что их привилегии на обед в Pacific View были на грани отмены навсегда, но и потому, что она очень хотела уйти. темная, душная комната и ее толстокожий безглазый житель.


На этот раз погоня велась в главный зал, а оттуда в общественный холл.


Джанет проклинала себя за то, что впустила шавку в свою жизнь. Хуже всего было даже не то унижение, которое он принес им этой шуткой, а все внимание, которое он привлекал. Боялась внимания.


Прижиматься к себе, сохранять тишину, оставаться в укромных уголках и тенях жизни было единственным способом уменьшить количество жестокого обращения, которое вам приходилось терпеть.


Кроме того, она хотела оставаться практически прозрачной для других, по крайней мере, до тех пор, пока ее мертвый муж не отдохнет под песками Аризоны еще год или два.


Низкочастотный динамик был слишком быстр для них, хотя он прижимался носом к полу, обнюхивая каждый шаг.


Вечерним секретарем в гостиной была молодая латиноамериканка в белой униформе, волосы были собраны в хвост, перевязаны красной лентой. Встав из-за стола, чтобы проверить источник надвигающегося волнения, она оценила ситуацию и быстро отреагировала. Она подошла к входной двери, когда Низкочастотный динамик влетел в гостиную. Она открыла его и позволила ему выстрелить мимо нее на улицу.


Снаружи, затаив дыхание, Джанет остановилась у крыльца.


Дом престарелых находился к востоку от прибрежного шоссе, на наклонной улице, усаженной индийскими лаврами и кустами для бутылок. Ртутно-паровые уличные фонари светились неопределенно-голубым светом. Когда ветерок тряс ветки, тротуар заползал дрожащими тенями листьев.


Низкочастотный динамик находился примерно в сорока футах от меня, в пятнах синего света, он непрерывно обнюхивал тротуар, кусты, стволы деревьев, бордюры. Больше всего он пробовал ночной воздух, видимо, ища неуловимый запах.


С кустов бутылок шторм сбил множество щетинистых красных цветов, усеявших тротуар, словно колонии мутантных морских анемонов, унесенных апокалиптическим приливом. Когда собака их понюхала, он чихнул. Его продвижение было прерывистым и неуверенным, но неуклонно двигалось на юг.


"НЧ-динамик!" - крикнул Дэнни.


Собака повернулась и посмотрела на них.


"Вернись!" - умолял Дэнни.


Низкочастотный динамик колебался. Затем он покачал головой, щелкнул воздухом и продолжил преследование того фантома, которого преследовал.


Сдерживая слезы, Дэнни сказал: «Я думал, я ему нравлюсь».


Слова мальчика заставили Джанет пожалеть о глухих проклятиях, которые она обрушила на собаку во время погони. Она тоже позвала его.


«Он вернется», - заверила она Дэнни.


"Он - нет."


«Может, не сейчас, но позже, может быть, завтра или послезавтра он вернется домой».


Голос мальчика дрожал от потери: «Как он может вернуться домой, когда нет дома, чтобы нас найти?»


«Вот и машина», - неубедительно сказала она.


Она острее, чем когда-либо, осознавала, что старый ржавый «Додж» был ужасно непригодным для жизни домом. Из-за того, что она не могла обеспечить своего сына лучше, ее сердце внезапно стало настолько тяжелым, что заболело. Ее беспокоили страх, гнев, разочарование и отчаяние, настолько сильное, что ее начинало тошнить.


«У собак более острые чувства, чем у нас», - сказала она. "Он выследит нас.


Хорошо, он нас выследит ".


Черные тени деревьев зашевелились на тротуаре, видение мертвых осенних листьев.


Собака добралась до конца квартала и свернула за угол, скрываясь из виду.


Слезы Дракона


«Он выследит нас», - сказала она, но не поверила.


Жуки-вонючки. Влажная кора деревьев. Известковый запах влажного бетона.


Жарка курицы в людном месте поблизости. Герань, жасмин, мертвые листья. Заплесневелый запах дождевых червей, заросших в мокрой от дождя грязи клумб. Интересный.


Сейчас большинство запахов - это запахи дождя, потому что дождь очищает мир и впоследствии оставляет свой запах. Но даже самый сильный дождь не может смыть все старые запахи, слои и слои, дни и недели запахов, исходящих от птиц и насекомых, собак и растений, ящериц и людей, червей и кошек. Он улавливает запах кошачьей шерсти и замирает.


Он стискивает зубы от запаха, раздувает ноздри. Он напрягается.


Забавно про кошек. На самом деле он не ненавидит их, но они такие мелкие, им так трудно сопротивляться. Нет ничего веселее, чем кошка в лучшем виде, если только, может быть, мальчик с мячом, который нужно бросить, а затем что-нибудь вкусное.


Он почти готов пойти за кошкой, чтобы выследить ее, но затем его морда горит старым воспоминанием о царапинах от когтей и болезненном носу в течение нескольких дней. Он помнит плохие качества кошек, как они могут двигаться так быстро, рубить вас, а затем идти прямо вверх по стене или дереву, где вы не можете идти за ними, и вы сидите внизу, лая на них, ваш нос болит и истекает кровью, чувствуя глупо, и кошка слизывает свою шерсть и смотрит на вас, а затем ложится спать, пока, наконец, вам просто не нужно куда-то пойти и укусить старую палку или сломать несколько ящериц пополам, пока вы не почувствуете себя лучше.


Автомобильные газы. Мокрая газета. Старая обувь полна запаха ног людей.


Мертвая мышь. Интересный. Мертвая мышь гниет в сточной канаве. Глаза открыты. Крошечные зубы оскалились. Интересный. Забавно, как мертвые вещи не двигаются. Если они не мертвы достаточно долго, и тогда они будут полны движения, но это все еще не они движутся, а что-то в них. Мертвая мышь, жестко торчащий вверх хвост. Интересный.


Полицейский


Он вскидывает голову и ищет слабый запах. По большей части эта штука имеет запах, не похожий ни на одно существо, с которым он когда-либо встречался раньше, и это делает ее интересной. Частично это человеческий запах, но только частично.


Это также вещь, которая убивает вас запах, который вы иногда чувствуете на людях и некоторых сумасшедших собаках крупнее вас, а также от койотов и гремящих змей. На самом деле от него будет больше неприятного запаха, чем от всего, с чем он когда-либо сталкивался раньше, а это значит, что ему нужно быть осторожным. По большей части он имеет свой аромат: он похож, но не похож на море в холодную ночь; вроде бы еще не как железный забор в жаркий день; вроде пока не нравится дохлая и гниющая мышь; вроде бы еще не молнии, грома, пауков, крови и темных дыр в земле, которые интересны, но страшны. Его слабый запах - одна тонкая нить в богатой пелене ночных ароматов, но он следует ей.


В наше время смерть за добродетель - это Заработная плата.


Так кажется в более темные часы.


dness cowers.


Управляются насилием и пороком. Мы все стоим на тонком льду.


Здесь, на таком тонком, тонком льду, мы храбрые или мы мыши?


Смеем ли мы задерживаться, смеем кататься на коньках?


Смеем ли мы смеяться или праздновать, зная, что можем натянуть лед?


Сохранить лед любой ценой?


Книга счетных печалей Когда бушует буря, окунитесь в хаос.


-Книга подсчитанных скорбей Они выехали на прибрежное шоссе, потому что автоцистерна, груженная жидким азотом, перевернулась на стыке автострад Коста-Меса и Сан-Диего, превратив их в автостоянки.


Гарри крутил «хонду», переходя с полосы на полосу, проезжая мимо желтых светофоров, проезжая по красному, если на перекрестке не проезжали никакие машины, и водил больше как Конни в настроении, чем как он сам.


Неумолимый, как кружащийся стервятник, судьба преследовала каждую его мысль.


На кухне Конни он уверенно говорил об уязвимости Тиктока. Но насколько уязвимым мог быть этот парень, если бы он мог смеяться над пулями и кострами?


Он сказал: «Спасибо за то, что не похожи на людей из одного из тех фильмов, они видят огромных летучих мышей на фоне полной луны, жертв со всей вылитой кровью, но они продолжают утверждать, что этого не может быть, вампиры не настоящие. . »


«Или как священник видит, как голова маленькой девочки кружится на триста шестьдесят градусов, ее кровать левитирует, но он все еще не может поверить, что существует дьявол, поэтому он обращается к книгам по психологии, чтобы поставить ей диагноз».


«Какой список, по вашему мнению, он ищет в указателе?»


Конни сказала: «Под буквой W означает« Странное дерьмо ». Они пересекли мост через задний канал гавани Ньюпорта.


На черной воде мерцали огни домов и лодок.


«Забавно, - сказал Гарри. «Вы идете по жизни, думая, что люди, которые верят в эту чушь, такие же тупые, как лоботомизированные, тогда происходит что-то подобное, и вы мгновенно принимаете всевозможные фантастические идеи. В глубине души мы все дикари, поклоняющиеся луне, которые знают мир намного более странно, чем мы хотим верить ».


"Не то чтобы я еще принимал вашу теорию, ваш псих-сверхчеловек.


Он посмотрел на нее. В свете приборной панели ее лицо напоминало скульптуру какой-то богини из греческой мифологии, выполненную из твердой бронзы с патиной зеленого цвета. "Если не моя теория, то что?"


Вместо ответа она сказала: «Если ты собираешься водить машину, как я, не спускай глаз с дороги».


Это был хороший совет, и он воспользовался им вовремя, чтобы не нанести полторы тонны желе Хонды на заднюю часть громоздкого старого Мерседеса, которым управляла бабушка Мафусаила и на котором была наклейка на бампере с надписью LICENSED TO KILL. Визжая покрышки, он обернулся вокруг седана.


Когда они проезжали мимо, достопочтенная дама за рулем нахмурилась и показала им палец.


«Даже бабушки больше не бабушки», - сказала Конни.


«Если не моя теория, то что?» он настаивал.


"Я не знаю. Я просто говорю, что если вы собираетесь кататься по хаосу, лучше никогда не думать, что вы уже выяснили структуру течений, потому что именно тогда большая волна сбросит вас ».


Он подумал об этом, некоторое время ведя машину в тишине.


Слева от них проносились отели и офисные башни Ньюпорт-центра, словно они двигались вместо машины, огромные освещенные корабли, плывущие по ночам с таинственными миссиями. Прилегающие лужайки и ряды пальм были неестественно зелеными и слишком идеальными, чтобы быть реальными, как гигантская сцена. Недавний шторм, казалось, пронесся по Калифорнии из другого измерения, омыв мир странностями, оставив после себя остатки темной магии.


«А как насчет твоих мамы и папы?» - спросила Конни. «Этот парень сказал, что уничтожит всех, кого ты любишь, а потом и тебя».


«Они в нескольких сотнях миль вверх по побережью. Они вышли из этого ».


«Мы не знаем, как далеко он может зайти».


«Если он может дотянуться так далеко, он - Бог. В любом случае, помни, что я сказал, как может этот парень прикрепляет к тебе экстрасенсорный ярлык? Например, охотоведы помечают оленя или медведя с помощью электронной штуковины, чтобы узнать его миграционные привычки.


Это кажется правильным. Это означает, что вполне возможно, что он не сможет найти моих маму и папу, если я не приведу его к ним. Может быть, все, что он знает обо мне, - это то, что я показал ему с тех пор, как он отметил меня сегодня днем ».


«Значит, ты пришел ко мне первым, потому что я люблю тебя?» - подумал он. Но он ничего не сказал.


Он почувствовал облегчение, когда она позволила ему сорваться с крючка: потому что мы свели Ордегард вместе. И если этот парень контролировал Ордегард, он почти так же зол на меня, как и на тебя ".


«Я должен был вас предупредить, - сказал Гарри. «Мы вместе».


Хотя он знал, что она изучает его с большим интересом, она ничего не сказала. Он сделал вид, что не замечает ее аналитического взгляда.


Через некоторое время она сказала: «Ты думаешь, этот Тикток может настроиться и услышать нас, увидеть нас, когда захочет? Как сейчас?"


"Я не знаю."


«Он не может знать всего, как Бог», - сказала Конни. «Так что, возможно, мы просто мигающий свет на его мысленной доске слежения, и он может видеть или слышать нас только тогда, когда мы можем видеть и слышать его».


"Может быть. Наверное. Кто знает?"


«Нам лучше надеяться, что это так. Потому что, если он все время слушает и наблюдает, у нас нет шансов в аду пригвоздить сукин сын. В тот момент, когда мы начнем приближаться, он сожжет нас дотла, как он сжег вашу квартиру ».


На разукрашенной магазинами главной улице Корона-дель-Мар и вдоль темного побережья Ньюпорта, где земля проходила оценку для нового поселения на холмах, обращенных к океану, и где огромные землеройные машины стояли, как доисторические звери, спящие на ногах, Гарри испытывал ощущение ползания по дороге. затылок. Спускаясь по прибрежной дороге в Лагуна-Бич, стало еще хуже. Ему казалось, что за ним наблюдают так же, как за мышью следит преследующая кошка.


Лагуна была колонией искусств и туристической Меккой, по-прежнему славящейся своей красотой, хотя и знала лучшие времена. Пестрые золотыми огнями и украшенные мягким покровом зелени, узкие холмы спускались с востока к берегам Тихого океана, такие же изящные, как прекрасная женщина, спускающаяся по лестнице к прибою. Но сегодня женщина казалась не столько милой, сколько опасной.


Дом стоял на обрыве над морем. Западная стена из тонированного стекла открывала прекрасный вид на небо, воду и грохот прибоя.


Когда Брайан хотел спать днем, ставни Rolladen с электроприводом опускались, чтобы прогнать солнце. Однако была ночь, и пока Брайан спал, огромные окна открывали черное небо, более черное море и светящиеся прибывающие буруны, похожие на марширующие ряды солдатских призраков.


Когда Брайан спал, ему всегда снились сны.


Хотя сны большинства людей были черно-белыми, его сны были полноцветными. На самом деле спектр цветов в его снах был шире, чем в реальной жизни, невероятное разнообразие оттенков и оттенков делало каждое видение захватывающе сложным.


Комнаты в его снах не были просто туманными намеками на места, а пейзажи - не мазками импрессионизма. Каждое место во сне было ярко, даже мучительно детализировано. Если он мечтал о лесу, каждый лист был с прожилками, индивидуальными пятнами и оттенками.


Если снег, каждая чешуйка была уникальной.


В конце концов, он не был мечтателем, как все. Он был дремлющим богом. Творческий.


В тот вторник вечером сны Брайана, как всегда, были наполнены насилием и смертью. Его творчество лучше всего выразилось в образных формах разрушения.


Он ходил по улицам фантастического города, более лабиринтного, чем любой из существующих в реальном мире, мегаполиса с множеством шпилей.


Когда дети смотрели на него, они были поражены чумой такой необычайной злобности, что их маленькие лица мгновенно вспыхивали массами сочащихся пустул; кровоточащие очаги расслаивают кожу. Когда он касался сильных мужчин, они вспыхивали пламенем, и их глаза таяли из орбит. Молодые женщины стареют на его глазах, засыхают и умирают за секунды, превратившись из объектов желания в груды испорченного червями мусора. Когда Брайан улыбнулся лавочнику, стоявшему перед продуктовым магазином на углу, тот упал на тротуар, корчась в агонии, и из его ушей, ноздрей и рта вырвались стаи тараканов.


Для Брайана это не был кошмар. Он наслаждался своими снами и всегда просыпался от них отдохнувшим и возбужденным.


Улицы города растворились в бесчисленных комнатах бесконечного бордела, в каждой богато украшенной комнате которого ждала другая красивая женщина, чтобы порадовать его. Обнаженные, они падали ниц перед ним, умоляя дать ему облегчение, но он не стал ложиться ни с кем из них. Вместо этого он убивал каждую женщину по-своему, бесконечно изобретательный в своей жестокости, пока не был залит их кровью.


Его не интересовал секс. Власть доставляла большее удовлетворение, чем секс, и, безусловно, самой приятной силой была сила убивать.


Он никогда не уставал от их криков о пощаде. Их голоса были очень похожи на визг маленьких животных, которые научились бояться его, когда он был ребенком и только начал Становиться. Он был рожден, чтобы править как в мире снов, так и в реальном мире, чтобы помочь человечеству заново познать утраченное смирение.


Он проснулся.


В течение долгих восхитительных минут Брайан лежал в клубке черных простыней, таких же бледных на этом мятом шелке, как бледная люминесцентная пена на гребне каждой волны, разбивающейся о берег под его окнами.


Эйфория кровавого сна оставалась с ним некоторое время и была неизмеримо лучше, чем посторгазмическое свечение.


Он мечтал о том дне, когда он сможет жестоко обращаться с реальным миром, как он делал мир в своих снах. Они заслужили наказания, эти бесчисленные толпы. В своем самопоглощении они гордо полагали, что мир создан для них, для их удовольствия, и они его захватили. Но вершиной творения был он, а не они.


Они должны быть глубоко унижены, а их число сокращено.


Однако он был еще молод, не мог полностью контролировать свою силу, но все еще Становился. Он еще не осмелился начать очищение земли, которое было его судьбой.


Обнаженный, он встал с постели. Слегка прохладный воздух приятно касался его голой кожи.


Помимо гладкой ультрасовременной кровати, покрытой черным лаком с шелковыми простынями, в большой комнате не было никакой другой мебели, кроме двух подходящих черных тумбочек и черных мраморных ламп с черными абажурами.


Ни стерео, ни телевидения, ни радио. Не было стула, чтобы расслабиться и почитать; книги не интересовали его, потому что в них не было знаний, которые он должен был получить, и никакого развлечения, равного тому, которое он мог бы обеспечить себе. Когда он создавал и манипулировал фантомными телами, в которых патрулировал внешний мир, он предпочитал лежать в постели, глядя в потолок.


У него не было часов. Не нужен. Он был настолько настроен на механику Вселенной, что всегда знал час, минуту и секунду. Это было частью его дара.


Вся стена напротив кровати была зеркальной от пола до потолка. У него были зеркала по всему дому; ему нравилось то, что они показывали ему самого себя, образ божества, Становящегося во всей своей грации, красоте и силе.


Стены, за исключением зеркал, выкрашены в черный цвет. Потолок тоже был черным.


На выкрашенных черным лаком полках большого книжного шкафа стояли десятки литровых банок Мейсон, наполненных формальдегидом. В нем плавали пары глаз, которые Брайан видел даже в глубокой тьме. Некоторые из них были глазами людей: мужчин, женщин и детей, получивших его приговор; различные оттенки синего, коричневого, черного, серого, зеленого. Другие были глазами животных, на которых он впервые экспериментировал со своей силой много лет назад: мышей, песчанок, ящериц, змей, черепах, кошек, собак, птиц, белок, кроликов; некоторые были мягко люминесцентными даже после смерти, сияя бледно-красным, желтым или зеленым светом.


Вотивные глаза. Предлагает его подданные. Символы, подтверждающие его силу, его превосходство, его становление. В любое время дня и ночи глаза были там, признавая, восхищаясь, обожая его.


«Взгляни на меня и дрожи», - сказал Господь. Ибо я милость, но и гнев. Я прощен, но я мщу. И все, что тебе будет, будет от меня.


Несмотря на гудение вентиляторов, в комнате пахло кровью, желчью, кишечными газами и вяжущим дезинфицирующим средством, от которого Конни прищурилась.


Гарри опрыскал левую руку освежителем дыхания Binaca.


Он приложил влажную ладонь к носу, чтобы мятный аромат заглушил хотя бы часть запаха смерти.


Он предложил Конни бинаку. Она заколебалась, но потом приняла это.


Мертвая женщина лежала обнаженной и смотрела на наклонный стол из нержавеющей стали. Коронер сделал большой Y-образный разрез в ее брюшной полости, и большая часть ее органов была аккуратно удалена.


Она была одной из жертв Ордегарда из ресторана. Ее звали Лаура Кинкейд. Тридцать лет. В то утро, когда она встала с постели, она была хорошенькой. Теперь она была испуганной фигурой из ужасного карнавального дома развлечений.


Флуоресцентные лампы придавали ее глазам молочный блеск, в котором отражались двойные изображения верхнего микрофона и гибкого сегментированного металлического кабеля, на котором он висел. Ее губы были приоткрыты, как будто она собиралась сесть, заговорить в микрофон и добавить несколько комментариев к официальному протоколу вскрытия.


Коронер и два ассистента работали допоздна, заканчивая выпускной из трех экзаменов Ордегарда и двух его жертв. Мужчины выглядели утомленными как физически, так и духовно.


За все годы работы в полиции Конни никогда не сталкивалась с одним из тех закаленных судебных патологоанатомов, которые так часто появлялись в фильмах и на телевидении, рассекая трупы, пока они грубо шутили и ели пиццу, не тронутые чужими трагедиями. Напротив, хотя к такой работе необходимо подходить с профессиональной отстраненностью, регулярный интимный контакт с жертвами насильственных преступлений всегда так или иначе сказывался на себе.


Тил Боннер, главному судмедэксперту, было пятьдесят, но казался старше.


В резком флуоресцентном свете его лицо выглядело не столько загорелым, сколько желтоватым, а мешки под глазами были достаточно большими, чтобы собрать их на выходные.


Боннер сделал паузу в сокращении, чтобы сказать им, что запись вскрытия в Ордегарде уже была расшифрована машинисткой. Транскрипция находилась в папке на его столе в офисе со стеклянными стенами рядом с кабинетом анатомирования. «Я еще не написал резюме, но факты есть».


Конни с облегчением вошла в кабинет и закрыла дверь. В маленькой комнате был собственный вентилятор, и воздух был относительно свежим.


Коричневая виниловая обивка кресла была покрыта шрамами, помятыми и покрытыми пятнами от возраста. Стандартный металлический стол был поцарапан и помят.


Это был небольшой городской морг с несколькими кабинетами для анатомирования и профессионально оформленным кабинетом для приемов с репортерами и политиками. В небольших городах насильственная смерть по-прежнему считалась менее привлекательной, чем в крупных мегаполисах.


Гарри сидел и читал протокол вскрытия, в то время как Конни стояла у стеклянной стены и смотрела, как трое мужчин собрались вокруг трупа в дальней комнате.


Причиной смерти Джеймса Ордегарда стали три огнестрельных ранения в грудь, о которых Конни и Гарри уже знали, потому что все три выстрела были произведены из пистолета Гарри. Последствия выстрелов включали прокол и коллапс левого легкого, серьезное повреждение толстой кишки, порезы в общей подвздошной и чревной артериях, полное рассечение почечной артерии, глубокий разрыв желудка и печени фрагментами кости. и свинец, и разрыв сердечной мышцы, достаточный, чтобы вызвать внезапную остановку сердца.


«Что-нибудь странное?» - спросила она спиной к нему.


"Как, например?"


"Как, например? Не спрашивай меня. Вы тот парень, который считает, что владение мячом должно оставить свой след ».


В кабинете анатомирования три патологоанатома, работавшие над Лорой Кинкейд, были странно похожи на врачей, обслуживающих пациента, жизнь которого они изо всех сил пытались сохранить. Позы были такими же; только темп был другим. Но единственное, что смогли сохранить эти люди, - это точная запись средств, с помощью которых одна пуля смертельно повредила одно хрупкое человеческое тело - смерть Лауры. Они не могли начать отвечать на более важный вопрос: почему? Даже Джеймс Ордегард и его извращенные мотивы не могли объяснить причину этого; он был лишь другой частью лука. Объяснить, почему это было задачей священников и философов, которые каждый день беспомощно пытались найти смысл.


«Они сделали трепанацию черепа», - сказал Гарри со скрипящего кресла коронера.


"И?"


«Нет видимой поверхностной гематомы. Никакого необычного количества спинномозговой жидкости, никаких признаков избыточного давления ».


«Они делают церебротомию?» спросила она.


"Я уверен." Он пролистал страницы стенограммы. «Ага, здесь».


«Опухоль головного мозга? Абсцесс? Поражения? »


Он долго молчал, просматривая отчет. Потом: «Нет, ничего подобного».


«Кровоизлияние?»


«Ничего не отмечено».


«Эмболия?»


«Ничего не найдено».


«Шишковидная железа?»


Иногда шишковидная железа могла сместиться и подвергнуться давлению со стороны окружающих тканей мозга, что приводило к очень ярким галлюцинациям, иногда паранойе и агрессивному поведению. Но с Ордегардом все было иначе.


Наблюдая за вскрытием издалека, Конни думала о своей сестре Коллин, умершей пять лет назад, убитой при родах. Ей казалось, что смерть Коллин не имеет большего смысла, чем смерть бедной Лоры Кинкейд, которая совершила ошибку, остановившись на обед не в том ресторане.


С другой стороны, смерть не имела смысла. Безумие и хаос были двигателями этой вселенной. Все рождено только для того, чтобы умереть. Где в этом была логика и разум?


«Ничего», - сказал Гарри, бросая отчет обратно на стол.


Пружины стула скрипели и звенели, когда он вставал. «Никаких необъяснимых следов на теле, никаких специфических физиологических состояний. Если Тикток владел Ордегардом, в трупе нет ни единой подсказки об этом.


Конни отвернулась от стеклянной стены. "Что теперь?"


Тил Боннер выдвинула ящик морга.


Внутри лежало обнаженное тело Джеймса Ордегарда. Его белая кожа местами имела голубоватый оттенок. Швы черной нитью использовались, чтобы закрыть обширные разрезы после вскрытия.


Лунное лицо. Rigor mortis скривил губы в кривую улыбку.


По крайней мере, его глаза были закрыты.


«Что ты хотел увидеть?» - спросила Боннер.


«Если бы он все еще был здесь». - сказал Гарри.


Коронер взглянул на Конни. "Где еще он был бы?"


Пол в спальне был покрыт черной керамической плиткой. Словно журчащая вода, она местами блестела тусклыми отблесками ночного света за окнами. Под ногами Брайана было прохладно.


Когда он подошел к стеклянной стене, обращенной к океану, огромные зеркала отражались черным на черном, а его обнаженная фигура плыла, как призрак дыма, сквозь многослойные тени.


Он стоял у окна и смотрел на соболиное море и смолистое небо. Гладкий вид из черного дерева улучшался только гребнями гребешков и морозными пятнами на брюхе облаков. Этот иней был отражением огней Лагуна-Бич позади него; его дом находился в одной из самых западных точек города.


Вид был прекрасным и безмятежным, потому что в нем отсутствовал человеческий фактор.


Ни мужчина, ни женщина, ни ребенок, ни структура, ни машина, ни артефакт не вторглись.


Так тихо, темно. Так чисто.


Он стремился искоренить человечество и все его творения на больших участках земли, ограничить людей избранными заповедниками. Но он еще не полностью контролировал свою силу, все еще Становясь.


Он перевел взгляд с неба и моря на бледный пляж у подножия обрыва.


Прислонившись лбом к стеклу, он воображал жизнь и, воображая, создавал ее. На траве чуть выше линии прилива песок зашевелился. Он поднялся, образуя конус размером с человека, а затем превратился в человека. Бродяга. Лицо в шрамах. Глаза рептилий.


Такого человека никогда не существовало. Бродяга был исключительно плодом воображения Брайана. Благодаря этой и другим конструкциям Брайан мог ходить по миру, не подвергаясь опасности.


Хотя его фантомные тела можно было застрелить, сжечь и раздавить, не причинив ему вреда, его собственное тело было пугающе уязвимым. Когда порезался, он кровоточил. При ударе он получил синяк.


Он предполагал, что когда он станет Становиться, то неуязвимость и бессмертие будут последними дарами, дарованными ему, сигнализирующими о его Вознесении к божественности, что заставило его стремиться выполнить свою миссию.


Теперь, оставив лишь часть своего сознания в реальном теле, он переехал в бомж на ночном пляже. Изнутри этой неповоротливой фигуры он пристально смотрел на свой дом на утесе. Он увидел свое собственное обнаженное тело в окне, смотрящее вниз.


В еврейском фольклоре было существо, называемое големом. Сделанный из грязи в форме человека, наделенный формой жизни, он чаще всего был орудием мести.


Брайан мог создавать бесконечное множество големов и с их помощью преследовать свою добычу, проредить стадо, управлять миром. Но он не мог входить в тела реальных людей и контролировать их разум, что ему бы очень понравилось. Возможно, эта сила будет и у него, когда, наконец, он станет.


Он отвел свое сознание от голема на берегу и, глядя на него из своего высокого окна, заставил его изменить форму. Он утроился в размерах, принял форму рептилии и развил огромные перепончатые крылья.


Иногда эффект мог выходить за рамки того, что он планировал, обретать собственную жизнь и сопротивляться его усилиям по сдерживанию. По этой причине он всегда практиковался, совершенствовал свои техники и упражнял свою силу, чтобы усилить ее.


Однажды он создал голема, вдохновленный фильмом «Чужой», и использовал его, чтобы истребить бродяг в лагере из десяти бездомных под эстакадой автострады Лос-Анджелеса. Он намеревался убить двоих из них молниеносно, а остальным оставить память о своей силе и беспощадном суждении. Но затем он был взволнован их жалким ужасом перед необъяснимым проявлением этого киномонстра.


Он был в восторге от ощущения его когтей, прорезающих их плоть, от жара пролитой крови, от сильной дымящейся струи выпотрошенного живота, от трещин, хрупких, как мел, в его чудовищных руках. Крики умирающих сначала были пронзительно пронзительными, но затем стали слабыми, дрожащими, эротическими; они отдали ему свои жизни, как могли бы сдаться влюбленные, настолько измученные накалом своей страсти, что поддавались только вздохам, шепотам, содроганиям. На несколько минут он был созданным им созданием, со всеми острыми зубами и когтями, с шипами на хребте и хлестким хвостом, забывшим о своем настоящем теле, в котором фактически находился его разум. Когда он пришел в себя, он обнаружил, что убил всех десяти человек под эстакадой и стоял в склепе крови, выпотрошенных туловищ, отрубленных голов и конечностей.


Его не шокировала и не испугала степень жестокости, которую он совершил из-за того, что убил их всех в бессмысленном безумии. Контроль обучения был жизненно важен, если он должен был выполнить свою миссию и стать.


Он использовал силу пирокинеза, чтобы поджечь тела, опалив их пламенем настолько сильным, что испарились даже кости.


Он всегда избавлялся от тех, на ком он тренировался, потому что не хотел, чтобы обычные люди знали, что он ходит среди них, по крайней мере, до тех пор, пока его сила не будет усовершенствована, а его уязвимость не станет нулевой.


Вот почему пока что он сосредоточил свое внимание в первую очередь на уличных людях. Если бы они сообщили, что их мучает демон, который может менять форму по своему желанию, их жалобы были бы отклонены как бред психически ненормальных неудачников, страдающих наркотической и алкогольной зависимостью. А когда они исчезнут с лица земли, никому не будет дела до того, что с ними произошло, и никто не попытается их выяснить.


Однако когда-нибудь скоро он сможет принести святой ужас и божественный суд людям во всех слоях общества. Поэтому он практиковал.


Как фокусник, улучшающий свою ловкость.


Контроль. Контроль.


На пляже крылатое существо спрыгнуло с песка, из которого оно родилось. Он упал в ночь, как прогульющая горгулья, возвращающаяся на парапет собора. Он парил перед его окном, всматриваясь в него светящимися желтыми глазами.


Хотя это было безмозглым существом, пока он не спроецировал в него часть себя, птеродактиль, тем не менее, был впечатляющим созданием. Его огромные кожистые крылья плавно обдували воздух, и он легко оставался в воздухе на восходящих потоках вдоль обрыва.


Брайан заметил глаза в банках позади него. Смотрю.


Наблюдая за ним, удивляюсь, восхищаюсь, обожаю.


«Уходи», - сказал он птеродактилю, предаваясь театральности для своей аудитории.


Крылатая рептилия превратилась в песок и пролилась дождем на пляж внизу.


Хватит играть. У него есть работа.


«Хонда» Гарри была припаркована возле муниципального здания под уличным фонарем.


Ранневесенние бабочки, выйдя вслед за дождем, подлетели к свету. Их огромные искаженные тени играли над машиной.


Когда они с Гарри переходили тротуар к «Хонде», Конни сказала: «Тот же вопрос. Что теперь?"


«Я хочу попасть в дом Ордегарда и осмотреться».


"Зачем?"


"Я понятия не имею. Но это единственное, что я могу придумать, чтобы сделать.


Если только у вас нет идеи ".


«Хотел бы я».


Когда они приблизились к машине, она увидела что-то, свисающее с зеркала заднего вида, прямоугольное и мягко поблескивающее за пределами теней мотылька, которые копошились над лобовым стеклом. Насколько она помнила, к зеркалу не было привязано никакого освежителя воздуха или каких-либо украшений.


Она первой села в машину и успела внимательно рассмотреть серебристый прямоугольник раньше Гарри. Он болтался на красной ленте на стержне зеркала. Сначала она не понимала, что это было. Она взяла его, повернула так, чтобы свет падал более четко, и увидела, что это пряжка для ремня ручной работы, украшенная юго-западными мотивами.


Гарри сел за руль, захлопнул дверь и увидел, что она держала в руке.


- О боже, - сказал Гарри. «О боже, Рики Эстефан».


Большинство роз пострадали от дождя, но некоторые цветы остались нетронутыми во время шторма. Они нежно покачивались на ночном ветру. Лепестки ловили свет, льющийся из кухонных окон, и, казалось, усиливали его, светясь, словно радиоактивно.


Рики сидел за кухонным столом, с которого были убраны его инструменты и текущие проекты. Он закончил ужин более часа назад и с тех пор пил портвейн. Он хотел поднять настроение.


До того, как заболеть кишкой, он не особо пил, но когда ему хотелось выпить, он любил текилу и пиво. Рюмка Sauza и бутылка Tecate были такими же изысканными, как и он. После всех операций на брюшной полости, которые он перенес, одна порция саузара любого другого крепкого напитка вызвала у него сильную изжогу и кислый желудок, которые длились большую часть дня. То же самое и с пивом.


Он узнал, что может достаточно хорошо обращаться с ликерами, но для того, чтобы напиться Baileys Irish Cream, creme de menthe или Midori, потребовалось потребление такого количества сахара, что его зубы сгнили задолго до того, как он нанес какой-либо вред своей печени. Обычные вина тоже не подходили, но портвейн оказался именно тем, что ему нужно, достаточно сладким, чтобы успокоить его нежный кишечник, но не настолько сладким, чтобы вызвать диабет.


Единственным его удовольствием был хороший портвейн. Что ж, хороший портвейн и немного жалости к себе время от времени.


Наблюдая за кивающими в ночи розами, он иногда переводил взгляд на более близкую точку фокусировки и смотрел на свое отражение в окне. Это было несовершенное зеркало, открывавшее ему бесцветное прозрачное лицо, как у призрачного духа; но, возможно, это было точное отражение, в конце концов, потому что он был призраком своего прежнего «я» и в некотором смысле уже мертв. На столе стояла бутылка Тейлора. Он снова наполнил свой портвейн и сделал глоток.


Иногда, как сейчас, было трудно поверить, что лицо в окне на самом деле было его. До того, как его застрелили, он был счастливым человеком, редко занимался тревожным самоанализом, никогда не был брудером. Даже во время выздоровления и реабилитации он сохранил чувство юмора, оптимизм в отношении будущего, которое никакая боль не могла полностью омрачить.


Его лицо превратилось в лицо в окне только после того, как Анита ушла.


Более чем два года спустя он все еще с трудом верил, что она больше не понимает, что делать с одиночеством, которое разрушало его с большей вероятностью, чем пули.


Подняв стакан, Рики почувствовал, что что-то не так, когда поднес его ко рту. Возможно, он подсознательно заметил отсутствие запаха портвейна - слабый неприятный запах того, что заменило его. Он остановился, собираясь поднести стакан к губам, и увидел, что в нем: два или три жирных, влажных, переплетенных дождевых червя, живые и томно сочащиеся друг вокруг друга.


Пораженный, он вскрикнул, и стакан выскользнул из его пальцев.


Поскольку он упал на стол всего на пару дюймов, он не разбился. Но когда он опрокинулся, черви соскользнули по полированной сосне.


Рики отодвинул стул, яростно моргая, и черви исчезли.


На столе переливалось пролитое вино.


Он остановился на полпути, положив руки на подлокотники своего кресла, и недоверчиво уставился на лужу рубинового орта.


Он был уверен, что видел червей. Он не представлял себе вещей.


Не был пьян. Черт, он даже не начал пробовать портвейн.


Откинувшись на спинку стула, он закрыл глаза. Подождал секунду, две.


Смотрел. Вино все еще блестело на столе.


Он нерешительно тронул указательным пальцем лужу. Было мокро, реально.


Он потер вместе пальцем и большим пальцем, размазывая каплю вина по коже.


Он проверил «Тейлор», чтобы убедиться, что выпил не больше, чем предполагал. Бутылка была темной, поэтому ему пришлось поднять ее на свет, чтобы увидеть уровень жидкости внутри. Это была новая бутылка, и линия портвейна проходила чуть ниже горлышка. Он налил только два стакана.


Взволнованный своей неспособностью придумать объяснение, как и тем, что произошло, Рики подошел к раковине, открыл шкафчик под ней и взял влажное кухонное полотенце с полки на задней стороне двери. Снова за столом он вытер пролитое вино.


Его руки дрожали.


Он злился на себя за свой страх, хотя источник страха был понятен. Он беспокоился, что у него случился то, что врачи назвали «небольшим инсультом мозга, единственным признаком которого была мерцающая галлюцинация дождевых червей. Больше всего на свете во время его длительной госпитализации он боялся инсульта.


Образование тромбов в ногах и вокруг швов в восстановленных венах и артериях было одним из особенно опасных потенциальных побочных эффектов серьезной абдоминальной хирургии, которую он перенес, и длительного постельного режима, который последовал за ней. Если кто-то вырвется на свободу и пойдет к сердцу, может наступить внезапная смерть.


Если вместо этого он попадает в мозг, затрудняя кровообращение, результатом может быть полный или частичный паралич, слепота, потеря речи и ужасающее разрушение интеллектуальных способностей. Его врачи прописали ему лекарство, чтобы препятствовать свертыванию крови, и медсестры заставили его пройти программу пассивных упражнений, даже когда он был вынужден оставаться на спине, но за время его долгого выздоровления не было ни одного дня, чтобы он этого не делал. • беспокоился о том, что внезапно обнаружит, что не может двигаться или говорить, «неуверенный в том, где он находится, не может узнать свою жену или свое собственное имя.


По крайней мере, тогда ему было комфортно знать, что бы ни случилось, Анита будет рядом, чтобы позаботиться о нем. Теперь у него никого не было.


Отныне ему придется сталкиваться с невзгодами в одиночку. Если его заставить замолчать и сильно искалечить его в результате инсульта, он окажется во власти незнакомцев.


Хотя его страх был понятен, он также понимал, что это в некоторой степени иррационально. Он был исцелен. Конечно, у него были шрамы. И его испытание уменьшило его. Но он был болен не больше, чем средний обыватель, и, вероятно, здоровее многих из них.


С момента его последней операции прошло более двух лет. Его шансы заболеть церебральной эмболией теперь были средними для мужчины его возраста. Тридцать шесть. У мужчин в таком молодом возрасте редко случались изнурительные инсульты. По статистике, он с большей вероятностью погиб в дорожно-транспортном происшествии, от сердечного приступа, как жертва насильственного преступления или, возможно, даже от удара молнии.


Он опасался не столько паралича, афазии, слепоты или любого другого физического недуга. На самом деле его пугало то, что он был один, и странности, связанные с дождевыми червями, внушили ему, насколько одиноким он будет, если случится что-нибудь неприятное.


Решив не поддаваться страху, Рики отложил испачканную кухонную тряпку и поправил перевернутый стакан. Он садился с еще одной рюмкой и все обдумывал. Если бы он подумал, ответ был бы очевиден. У червей было объяснение, возможно, уловка со светом, которую можно было бы воспроизвести, просто удерживая стекло так, повернув так, чтобы воссоздать точные обстоятельства иллюзии.


Он взял бутылку «Тейлора» и наклонил ее к стеклу.


На мгновение, хотя он поднес ее к свету всего пару минут назад, чтобы проверить уровень вина, он ожидал, что бутылка извергнет маслянистые узлы извивающихся дождевых червей. Вылился только портвейн.


Он поставил бутылку и поднял стакан. Когда он поднес его к губам, он заколебался, его отталкивала мысль о том, чтобы пить из стакана, в котором находились дождевые черви, смазанные любой холодной слизью, которую они выделяли.


Его рука снова дрожала, его лоб внезапно стал влажным от пота, и он был в ярости на себя за то, что поступил так чертовски глупо. Вино плескалось по стенкам бокала, мерцая, как жидкий драгоценный камень.


Он поднес его к губам и сделал короткий глоток. На вкус он был сладким и чистым.


Он сделал еще глоток. Вкусные.


У него вырвался мягкий дрожащий смех. «Мудак», - сказал он и почувствовал себя лучше, посмеиваясь над собой.


Решив, что к портвейну подойдут орехи или крекеры, он поставил стакан и пошел к кухонному шкафу, где хранились банки жареного миндаля, ореховая смесь и упаковки сырных чипсов CheCri.


Когда он распахнул дверь, шкаф был полон птицеедов.


Быстрее и проворнее, чем за последние годы, он попятился от открытого шкафа и врезался в стойку позади него.


Шесть или восемь огромных пауков перелезали через банки с миндалем Blue Diamond и смесь для вечеринок Planters, исследуя коробки CheCri.


Они были больше, чем должны были быть птицееды, больше, чем половинки дыни, дрожащие обитатели худшего кошмара какого-нибудь арахнофоба.


Рики зажмурился. Открыл их. Пауки все еще были там.


Помимо биения собственного сердца и его неглубокого шумного дыхания, он действительно мог слышать, как волосатые ноги птицеедов касаются целлофана упаковок сырных крекеров.


Хитиновый тиканье ног или челюстей о штабеля банок. Низкое злобное шипение.


Но потом он понял, что неверно истолковал источник звуков.


Шумы исходили не из открытого шкафа на другом конце комнаты, а из шкафов над ним и позади него.


Он посмотрел через плечо на сосновые двери, по ту сторону которых не должно было быть ничего, кроме тарелок и мисок, чашек и блюдцев.


Их выталкивала наружу какая-то расширяющаяся масса, приоткрытая всего на четверть дюйма, затем на полдюйма. Прежде чем Рики смог двинуться с места, двери шкафа распахнулись. Лавина змей накрыла его голову и плечи.


Крича, он попытался бежать. Он поскользнулся на извивающемся ковре змей и упал среди них.


Змеи тонкие, как кнуты, змеи толстые и мускулистые, черные змеи и зеленые, желто-коричневые, простые и узорчатые, красные, желтоглазые, некоторые с капюшонами, как кобры, настороженные и ухмыляющиеся, гибкие языки трепещут, шипят и шипят. Пришлось мечтать. Галлюцинации. Большая черная змея, длиной не менее четырех футов, укусила его, о Господи, ударила его в тыльную сторону левой руки, глубоко вонзив клыки в кровь, и все же это могло быть сном, кошмаром, если бы не боль.


Он никогда не чувствовал боли во сне, и уж точно не такой. Его левую руку пронзила острая боль, а затем резкая колющая агония выстрелила, словно электрический разряд, через его запястье и по всей длине предплечья до локтя.


Не сон. Это происходило. Как-то. Но откуда они взялись? Вли?


Они были повсюду, шестьдесят или восемьдесят из них скользили.


Другой ударил его, вонзив клыки в рукав рубашки и пронзив левое предплечье, утратив боль в нем. Еще один укусил носок, зубами скрестил лодыжку.


Он с трудом поднялся на ноги, и змея, укусившая его за руку, упала, как и змея у его лодыжки, но змея с клыками в его левой руке повисла быстро, как если бы она прицепилась к нему. Он схватил ее, попытался выдернуть. Вспышка боли была такой сильной, белой, что он чуть не потерял сознание, но змея все еще была прижата к его кровоточащей руке.


Вихрь змей с шипением обвился вокруг него. Он не видел никаких гремучих машин с первого взгляда и не слышал их. У него было слишком мало знаний, чтобы идентифицировать другие виды, он не был уверен, какие из них были ядовитыми, или даже были ли какие-либо из них, включая те, которые уже укусили его.


Ядовитые они или нет, но многие из них укусят, если он не будет двигаться быстро.


Он схватил нож для мяса со стенной стойки с ножами. Когда он ударил левой рукой по ближайшей стойке, безжалостная черная змея плюхнулась на всю плиточную столешницу. Рики высоко взмахнул топором, опустил его, разрезал змею, и стальное лезвие отскочило от керамической поверхности внизу.


Ненавистно выглядящая голова все еще крепко держалась за его руку, оставляя за собой лишь несколько дюймов черного тела, и блестящие глаза, казалось, смотрели на него живыми. Рики уронил тесак и попытался открыть пасть змеи, выплюнуть ее длинные изогнутые зубы из его плоти. Он кричал и ругался, разъяренный болью, продолжал любопытствовать, но это было бесполезно.


Змеи на полу были взволнованы его криком.


Он нырнул к арке между кухней и холлом, отгоняя змей, прежде чем они успели свернуться и прыгнуть на него. Некоторые уже были свернуты, и они ударили, но его тяжелые, свободные штаны цвета хаки помешали им.


Он боялся, что они проскользнут по его туфлям, под манжеты брюк, вверх и под одну из ног его хаки. Но он благополучно добрался до зала.


Змеи шли за ним и не преследовали. Два тарантула выпали из закусочной в герпетологический кошмар на полу, и змеи дрались из-за них. Бешено пинающие ноги паукообразного исчезли под колышущейся чешуей.


Бац!


Рики удивленно подскочил.


Бац!


До сих пор он не связывал странный шум, мучивший его ранее этим вечером, с пауками и змеями.


Бац!


Бац!


Кто-то тогда играл с ним в игры, но это уже не игра. Это было смертельно серьезно. Невозможно, фантастичнее всего во сне, но серьезно.


Бац!


Рики не мог определить источник удара или даже сказать наверняка, пришел он сверху или снизу. Окна грохотали, и отголоски каждого удара глухо вибрировали в стенах. Он чувствовал, что приближается что-то похуже пауков или змей, что-то, с чем он не хотел сталкиваться.


Задыхаясь, голова черной змеи все еще висела в его левой руке, Рики отвернулся от кухни к входной двери в конце коридора.


Его дважды укушенная рука ужасно пульсировала с каждым ударом его трифамерирующего сердца. Ничего хорошего, дорогой Иисус, бешено колотящееся сердце распространяло яд быстрее, если был хоть какой-то яд. Что ему нужно было сделать, так это успокоиться, сделать глубокий медленный вдох, пройтись вместо бега, пойти к соседу, позвонить в службу 911 и получить неотложную медицинскую помощь.


Большой палец!


Он мог бы воспользоваться телефоном в своей спальне, но не хотел туда входить. Он больше не доверял собственному дому, что было безумием, да, безумием, но он чувствовал, что это место ожило и обратилось против него.


THUMP THUMP THUMP!


Дом задрожал, как будто он ехал на спине сильного землетрясения, чуть не сбив его с ног. Он покачнулся вбок, ударился о стену.


Керамическая статуя Пресвятой Богородицы упала со стола в холле, который он устроил в качестве святыни, как и все святыни, которые его мать хранила в своем доме. С тех пор, как он был ранен в живот, страх заставил его выбрать доспехи, которые его мать выбрала против жестокостей мира.


Статуя рухнула на пол и разбилась у его ног.


Тяжелый сосуд из красного стекла с вотивной свечой подпрыгивал на столе, заставляя тени гоблинов танцевать по стене и потолку.


THUMPTHUMPTHUMPTHUMP!


Рики был в двух шагах от входной двери, когда дубовый пол зловеще заскрипел, оттолкнулся вверх и потрескался почти так же громко, как раскат грома. Он попятился.


Что-то вылетело из подвального помещения под бунгало, разлетев на пол, как от яичной скорлупы. На мгновение из-за снежной бури, осколков и зазубренных досок невозможно было разглядеть то, что родилось в коридоре.


Затем Рики увидел в яме человека, упирающегося ногами в землю примерно в восемнадцати дюймах от пола дома. Несмотря на то, что он стоял ниже Рики, парень казался огромным и угрожающим. Его неприрученные волосы и борода были спутаны и грязны, а видимые части лица были покрыты шрамами. Его черный плащ развевался вокруг него, как плащ, когда сквозняк со свистом вылетал из помещения и пробивался сквозь разбитые доски.


Рики знал, что смотрит на бродягу, который явился Гарри из вихря. Все в нем соответствовало описанию, кроме его глаз.


Когда он увидел эти гротескные глаза, Рики застыл среди осколков Пресвятой Богородицы, парализованный страхом и уверенностью в том, что он сошел с ума. Даже если бы он продолжал пятиться или повернулся и попытался бы бежать к задней двери, он бы не убежал, потому что бродяга выбрался из дыры в холл с такой же молниеносной быстротой, как и любой поражающий змей. Он схватил Рики, сбил его с пола с такой нечеловеческой силой, что любое сопротивление было бессмысленно, и ударил его о стену с такой силой, что повредил штукатурку и его позвоночник.


Лицом к лицу, омытый зловонным дыханием бродяги, Рики смотрел в эти глаза и был слишком напуган, чтобы кричать. Это не были лужи крови, которые описал Гарри. На самом деле это были вовсе не глаза.


В глубоких впадинах торчали две змеиные головы, по два маленьких желтых глаза в каждой, раздвоенные языки трепетали.


Почему я? - подумал Рики.


Змеи выскочили из глазниц бродяги и укусили Рики в лицо, словно они были парой испуганных фигурок из коробки.


Между Лагуна-Бич и Дана-Пойнт Гарри ехал так быстро, что даже Конни, любительница скорости и риска, собралась и издала бессловесные испуганные звуки, когда он слишком резко повернул на несколько поворотов.


Они были в его собственной машине, а не в служебном седане, поэтому у него не было съемного аварийного маяка, который можно было бы приклеить к крыше. У него тоже не было сирены; однако прибрежное шоссе не было интенсивно загружено в десять тридцать во вторник вечером, и, включив гудок и мигая фарами, он смог расчистить дорогу через то небольшое препятствие на дороге, с которым столкнулся.


«Может, нам стоит позвонить Рики, предупредить его», - сказала она, когда они еще были в южной Лагуне.


«У меня нет автомобильного телефона».


«Остановитесь где-нибудь на станции техобслуживания, в круглосуточном магазине».


«Не могу тратить время зря. Думаю, его телефон все равно работать не будет.


"Почему нет?"


«Нет, если только Тикток не хочет, чтобы это работало».


Они взлетели в гору, слишком быстро свернули за поворот. Задние колеса выкапывали гравий с обочины шоссе, разбрызгивая им шасси и топливный бак. Правый задний бампер поцеловал металлический поручень, и затем они снова оказались на тротуаре, стремительно двигаясь вперед, не притормозив.


«Так что давайте позвоним в полицию Дана-Пойнт», - сказала она.


«Если мы не остановимся, чтобы позвонить, мы будем там раньше, чем они успеют».


«Возможно, мы сможем использовать резервную копию».


«Нам не понадобится помощь, если мы чертовски поздно и Рики умрет, когда мы доберемся туда».


Гарри был тошнотворен от опасений и злился на себя. Он поставил под угрозу Рики, зайдя к нему ранее в тот же день. В то время он не мог знать, какую кучу неприятностей навлек на своего старого друга, но позже он должен был понять, что Рики был целью, когда Тикток пообещал все и всем, кого вы любите.


Иногда мужчине было трудно признать, что он любит другого человека, даже по-братски. Он и Рики Эстефан были партнерами, вместе пережили несколько неприятностей. Они по-прежнему были друзьями, и Гарри любил его.


Это было так просто. Но американская традиция мачо-самодостаточности не допускала признания этого.


«Фигня», - сердито подумал Гарри.


По правде говоря, ему было трудно признать, что он любит кого-то, мужчину или женщину, даже своих родителей, потому что любовь была чертовски беспорядочной. Это влекло за собой обязательства, обязательства, затруднения, разделение эмоций. Когда вы признались в любви к людям, вы должны были позволить им войти в свою жизнь более серьезно, и они принесли с собой все свои неопрятные привычки, неразборчивые вкусы, запутанные мнения и дезорганизованное отношение.


Когда они с ревом пересекли черту города Дана-Пойнт, глушитель лязгнул о неровность дороги, Гарри сказал: «Господи, иногда я идиот».


«Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю», - сказала Конни.


«Действительно облажался образец».


«Мы все еще на знакомой территории».


У него было только одно оправдание, чтобы не осознавать, что Рики станет мишенью: после пожара в его квартире менее трех часов назад он реагировал, а не действовал. У него не было другого выбора.


События развивались так быстро и были такими странными, одна часть странности накладывалась на другую, что у него не было времени думать. Плохое оправдание, но он ухватился за него.


Он даже не знал, что думать о такой странной чуши.


Слезы Дракона


Дедуктивные рассуждения, самый полезный инструмент любого детектива, не подходили для борьбы со сверхъестественным. Он пробовал индуктивное мышление, именно так он пришел к теории социопата с паранормальными способностями. Но у него это не получалось, потому что индуктивное рассуждение казалось ему следующей вещью после интуиции, а интуиция была настолько нелогичной. Ему нравились веские доказательства, разумные предпосылки, логические выводы и аккуратные выводы, скрепленные лентами и бантами.


Когда они повернули за угол на улицу Рики, Конни спросила: «Какого черта?»


Гарри взглянул на нее.


Она смотрела в свою сложенную ладонь.


"Что?" он спросил.


Что-то держалось в ее ладони. Дрожащим голосом она сказала: «У меня не было этого секунду назад, черт возьми, откуда оно взялось?»


"Что это?"


Она подняла его, чтобы он увидел, как он проезжает под фонарем перед домом Рики. Голова керамической фигурки. Сломана на шее.


Царапая шины о бордюр, он резко затормозил, и его ремни безопасности туго натянулись на груди.


Она сказала: «Это было похоже на то, как будто моя рука захлопнулась, судорожно захлопнулась, и это произошло из ниоткуда, ради Бога».


Гарри узнал это. Голова Девы Марии, которая была в центре святыни на столе в холле Рики Эстефана.


Охваченный мрачными ожиданиями, Гарри распахнул дверь и вышел из машины. Он вытащил пистолет.


Улица была мирной. Огни тепло горели в большинстве домов, в том числе и в доме Рики. Музыка из соседской стереосистемы доносилась в прохладном воздухе так слабо, что он не мог точно определить мелодию. Ветерок шептал и мягко стучал в листьях больших финиковых пальм во дворе перед Рики.


«Не о чем беспокоиться, - казалось, говорил ветерок, - здесь все спокойно, с этим местом все в порядке».


Тем не менее, он держал револьвер в руке.


Он поспешил вверх по дорожке, сквозь ночные тени пальм, на крыльцо, покрытое бугенвиллами. Он знал, что Конни идет прямо за ним и что она тоже вытащила свое оружие.


«Пусть Рики будет жив», - пылко подумал он, - «Пожалуйста, позволь ему быть живым».


Это было так близко к молитве, как и за многие годы.


За сеткой входная дверь была приоткрыта. Узкий клин света проецировал узор экрана на пол крыльца.


Хотя он думал, что никто не заметил этого, и был бы огорчен, узнав, что это очевидно, Рики был одержим безопасностью с тех пор, как его застрелили. Он держал все на замке. Дверь, открытая даже на дюйм или два, - плохой знак.


Гарри попытался осмотреть холл через щель между дверью и косяком. С сеткой на пути он не мог подойти к трещине достаточно близко, чтобы что-нибудь увидеть.


Окна по бокам двери были закрыты шторами. Они были плотно вытянуты, перекрываясь в центре.


Гарри взглянул на Конни.


Револьвером она указала на парадный вход.


Обычно они могли бы разделиться, Конни ходила вокруг, чтобы прикрыть спину, а Гарри - впереди. Но они не пытались удержать преступника от побега, потому что это был тот ублюдок, которого нельзя было загнать в угол, усмирить и надеть наручники. Они просто пытались остаться в живых и сохранить жизнь Рики, если для него еще не было слишком поздно.


Гарри кивнул и осторожно приоткрыл сетчатую дверь. Скрипели петли. Закрывающая пружина пела длинную низкую ноту, касающуюся болотных насекомых.


Он надеялся молчать, но когда внешняя дверь победила его, он положил руку на внутреннюю дверь и толкнул ее, намереваясь войти низко и быстро.


Она повернулась вправо, и он плелся через расширяющуюся пропасть. Дверь во что-то натолкнулась »и остановилась, прежде чем открылось достаточно. Он сунул это. Растрескивание.


Соскабливание. Громкий стук. Дверь распахнулась, толкаясь.


какие-то обломки не мешали, и Гарри ворвался внутрь так агрессивно, что чуть не проткнул дыру в полу коридора.


Ему вспомнился разрушенный коридор в здании в Лагуне над рестораном. Однако если граната и нанесла такой ущерб, она взорвалась бы в подполье под бунгало. В результате взрыва были выбиты балки, изоляция и половицы в коридор.


Но он не мог обнаружить ни обугленного химического запаха бомбы.


Верхний свет фойе падал на голую землю под поломанным дубовым полом и черным полом. Опасно стоявшая у края алтаря свеча в приземистом красном стакане отбрасывала трепещущие вымпелы света и тени.


На полпути в коридоре левая стена была залита кровью, не ведрами, но достаточными, чтобы обозначать смертельный бой. На полу под пятнами крови, вплотную к стене, лежало тело человека, скрюченное в такой неестественной позе, что факт смерти был мрачно очевиден с первого взгляда.


Гарри видел достаточно труп, чтобы без всяких сомнений понять, что это был Рики. Никогда еще ему не было так плохо на сердце. В животе у него поднялся холод, ноги ослабели.


Пока Гарри обходил дыру в полу, Конни вошла в дом вслед за ним. Она увидела тело, ничего не сказала, но указала на арку гостиной.


Привычная полицейская процедура в тот момент была для Гарри огромной привлекательностью, даже если искать убийцу в данном случае было бессмысленно. Тикток, каким бы созданием он ни был, не будет прятаться в углу или вылезать из заднего окна, когда он может исчезнуть в вихре или в огненном столбе. И какая польза от оружия против него, даже если его можно будет найти? Тем не менее, действовать успокаивало, как если бы они первыми прибыли на обычное место преступления; порядок был наведен в хаосе посредством политики, методов, обычаев и ритуалов.


Сразу под аркой гостиной слева лежала куча темной грязи, восьмая тонны, если там была унция. Он мог подумать, что это произошло из-под дома, взорвавшись гейзером от взрыва, за исключением того, что грязь не была забрызгана ни в холле, ни в коридоре. Это было так, как если бы кто-то осторожно занес грязь в дом в ведрах и высыпал ее на ковер в гостиной.


Каким бы любопытным это ни было, Гарри лишь мельком взглянул на грязь и продолжил путь через гостиную. Позже будет время, чтобы хорошенько обдумать это.


Они обыскали две ванные и спальни, но нашли только толстого птицееда. Гарри был так напуган пауком, что чуть не выстрелил. Если бы он побежал к нему, а не скрылся из виду под комодом, он мог бы разнести его на куски, прежде чем осознал, что это было.


Южная Калифорния, пустыня до того, как человек принес воду и сделал ее обитаемыми, была идеальной средой для размножения птицеедов, но они держались неосвоенных каньонов и кустарников.


Несмотря на устрашающий вид, они были застенчивыми существами, большую часть своей жизни проживавшими под землей, редко всплывая на поверхность вне сезона спаривания.


Дана-Пойнт, или, по крайней мере, эта его часть, была слишком цивилизованной, чтобы представлять интерес для тарантулов, и Гарри задумался, как можно попасть в центр города, где он был столь же неуместен, как тигр. .


Молча они пошли своим путем через дом, в фойе, в холл, а затем прошли мимо тела. Быстрый взгляд подтвердил, что помощь Рики уже не существует. Под ногами звякнули фрагменты керамической религиозной статуи.


На кухне было полно змей.


«Вот дерьмо», - сказала Конни.


Одна змея была прямо внутри арки. Еще двое рыскали среди ножек стула и стола. Большинство находилось в дальнем конце комнаты, запутанная масса извивающихся змеиных спиралей, не менее тридцати или сорока, а может быть, и вдвое больше. Некоторые, казалось, чем-то питались.


Еще два птицееда неслись по стойке из белой плитки у края, наблюдая за кишащими внизу змеями.


«Что, черт возьми, здесь произошло?» - подумал Гарри, и не удивился, услышав дрожь в его голосе.


Змеи начали замечать Гарри и Конни. Большинству из них это не было интересно, но некоторые выскользнули из кипящей массы, чтобы заняться расследованием.


Карманная дверь отделяла кухню от холла. Гарри быстро закрыл ее.


Они проверили гараж. Автомобиль Рики. Влажное пятно на бетоне там, где раньше днем протекла крыша, и лужа, которая не полностью испарилась. Ничего больше.


Вернувшись в коридор, Гарри наконец стал на колени перед телом своего друга.


Он как можно дольше отложил страшное обследование.


Конни сказала: «Я посмотрю, есть ли в спальне телефон».


Встревоженный, он посмотрел на нее. "Телефон? Нет, ради бога, даже не думай об этом ».


«Мы должны вызвать убийство».


«Послушайте, - сказал он, проверяя свои наручные часы, - уже одиннадцать часов. Если мы сообщим об этом, мы будем привязаны здесь на несколько часов ».


«Но…» «У нас нет времени терять зря. Я не понимаю, как мы вообще сможем найти этого Ticktock до восхода солнца. Похоже, у нас нет шансов в аду. Даже если мы его найдем, я не знаю, как нам с ним справиться. Но было бы глупо не попробовать, тебе не кажется?


"Да, ты прав. Я не хочу просто сидеть сложа руки и ждать, чтобы меня ударили ».


«Хорошо, - сказал он. «Забудь о телефоне».


«Я просто. . . Я буду ждать тебя."


«Остерегайтесь змей», - сказал он, когда она шла по коридору.


Он обратил внимание на Рики.


Состояние трупа было даже хуже, чем он ожидал.


Он увидел змеиную голову, прикрепленную глубокими клыками к левой руке Рики, и задрожал. Пары маленьких отверстий на лице могли быть следами укусов. Обе руки были согнуты назад в локтях; кости были не просто сломаны, а раздроблены. Рики Эстефан был настолько разбит, что было трудно указать одну травму в качестве причины смерти; однако, если бы он не был мертв, когда его голова была повернута на сто восемьдесят градусов вокруг его плеч, он, несомненно, умер в тот жестокий момент. Его шея была разорвана и покрыта синяками, голова свободно свисала, а подбородок лежал между лопатками.


Его глаза исчезли.


"Гарри?" Конни позвонила.


Глядя в пустые глазницы мертвеца, Гарри не мог ей ответить. Во рту у него пересохло, а голос перехватил горло.


«Гарри, тебе лучше взглянуть на это».


Он видел достаточно того, что сделали с Рики, слишком много.


Его гнев на Тиктока был превзойден только его яростью на самого себя. Он поднялся с тела, повернулся и увидел себя в зеркале с серебряным листом над столом алтаря. Он был пепельно-серым. Он выглядел таким же мертвым, как и человек на полу. Часть его умерла, когда он увидел тело; он чувствовал себя униженным.


Когда он встретился с собственными глазами, ему пришлось отвернуться от ужаса, замешательства и примитивной ярости, которые он видел в них. Мужчина в зеркале не был тем Гарри Лайоном, которым, как он знал, хотел быть.


"Гарри?" - повторила она снова.


В гостиной он обнаружил Конни, сидящую на корточках возле кучи грязи.


На самом деле, это было недостаточно неряшливо, чтобы быть грязью, всего лишь двести или триста фунтов влажной уплотненной земли.


«Посмотри на это, Гарри».


Она указала на необъяснимую особенность, которую он не заметил во время обыска дома. По большей части куча была бесформенной, но из бесформенной кучи росла человеческая рука, не настоящая, а сформированная из влажной земли. Оно было большим, сильным, с тупыми лопатообразными пальцами, с такой изысканной детализацией, как если бы оно было вырезано великим скульптором.


Рука выходила из манжеты рукава пальто, также вылепленного из грязи, с ремешком на рукаве, вентиляционным отверстием и тремя пуговицами из грязи.


Даже фактура ткани была хорошо реализована.


«Что ты об этом думаешь?» - спросила Конни.


«Будь я проклят, если знаю».


Он приложил палец к руке и ткнул в нее, почти ожидая обнаружить, что это была настоящая рука, тонко покрытая грязью. Но это была грязь насквозь, и она рассыпалась от его прикосновения, более хрупкая, чем казалось, остались только манжеты пальто и два пальца.


Соответствующее воспоминание всплыло в голове Гарри и снова исчезло, прежде чем он смог его поймать, столь же неуловимо, как полуобледеневшая рыба, вспыхнувшая со вспышкой цвета в темных глубинах пруда с карпами кои. Глядя на то, что осталось от грязной руки, он чувствовал, что близок к тому, чтобы узнать что-то чрезвычайно важное о Тиктоке. Но чем сильнее он ловил память, тем опустошал его сеть.


«Пойдем отсюда», - сказал он.


Следуя за Конни в коридор, Гарри не смотрел на тело.


Он шел по тонкой грани между контролем и безумием, наполненный яростью, настолько сильной, что он едва мог сдержать ее, как ничего из того, что он когда-либо чувствовал раньше. Новые чувства всегда беспокоили его, потому что он не знал, к чему они могут привести; он предпочитал вести свою эмоциональную жизнь в таком же порядке, как его файлы с убийствами и его коллекция компакт-дисков. Если он взглянет на Рики еще раз, его гнев может выйти за пределы сдерживания, и его охватит своего рода истерия. Он попытался, почувствовал побуждение кричать на кого-нибудь, на кого угодно, кричать, пока у него не заболело горло, и ему тоже нужно было кого-то ударить кулаком, колоть и пинать. Не имея достойной цели, он хотел обратить свой гнев на неодушевленные предметы, сломать и разбить все, что было в пределах досягаемости, как бы глупо и бессмысленно это ни было, даже если бы это привлекало отчаянно нежелательное внимание соседей. Единственное, что удерживало его от того, чтобы дать выход своему гневу, - это мысленный образ самого себя в муках такого безумия, дикого и звериного; он не мог мириться с мыслью о том, что его увидят так далеко из-под контроля, особенно если его видела Конни Гулливер.


Снаружи она полностью закрыла входную дверь. Вместе они вышли на улицу.


Как только они подошли к машине, Гарри остановился и оглядел окрестности. "Слушать."


Конни нахмурилась. "Что?"


"Мирный."


"Так?"


«Это произвело бы чертовски много шума», - сказал он.


Она была с ним: «Взрыв, разорвавший пол холла. И он бы закричал, может, позвал бы на помощь ».


«Так почему же любопытные соседи не вышли посмотреть, что происходит? Это не большой город, это довольно плотное маленькое сообщество. Люди не притворяются глухими, когда слышат неприятности по соседству. Они приходят на помощь ».


«Это означает, что они ничего не слышали», - сказала Конни.


"Как такое возможно?"


Рядом на дереве пела ночная птица.


В одном из домов все еще доносилась слабая музыка. На этот раз он смог определить мелодию. «Жемчужная нить».


Возможно, за квартал собака издала одинокий звук между стоном и воем.


«Ничего не слышал. ... Как такое возможно? " - повторил Гарри.


Еще дальше большой грузовик покатился по крутому склону на далекой трассе. Его двигатель издал звук, похожий на низкий рев бронтозавра, смещенного во времени.


Его кухня была окрашена в белый цвет, белая плитка на полу, белые мраморные столешницы, белая бытовая техника. Единственным облегчением от белого был полированный хром и нержавеющая сталь, где требовались металлические рамы или панели, которые отражали другие белые поверхности.


Спальни должны быть черными. Сон был черным, за исключением тех случаев, когда мечты разворачивались в театре разума. И хотя его сны всегда были полны красок, они были еще и темными; Небо в них всегда было черным или клубилось ураганными грозовыми тучами.


Сон был похож на кратковременную смерть. Смерть была черной.


Однако кухни должны быть белыми, потому что кухня - это еда, а еда - это чистота и энергия. Энергия была белой: электричество, молния.


В красном шелковом халате Брайан сидел в белом кресле с белой кожаной обивкой перед выкрашенным в белый цвет столом с толстой стеклянной столешницей.


Халат ему понравился. У него было еще пять таких же. Тонкий шелк приятно касался его кожи, скользкий и прохладный. Красный был цветом силы и власти: красный - ряса кардинала, красный - с золотой и черной краской - императорской мантии короля; красный цвет драконьей мантии императора-мандарина.


Дома, когда он предпочитал не обнажаться, он одевался только в красное.


Он был скрывающимся королем, тайным богом.


Когда он выходил в мир, он носил тусклую одежду, потому что не хотел привлекать к себе внимание. До Становления он был, по крайней мере, незначительно уязвим, поэтому анонимность была мудрой. Когда его сила полностью разовьется и он научится полностью контролировать ее, он, наконец, сможет выйти на улицу в костюмах, соответствующих его истинному положению, и все будут преклонять колени перед ним, или в страхе отвернуться, или в ужасе бежать.


Перспектива была захватывающей. Следует признать. Быть известным и почитаемым. Скоро.


За своим белым кухонным столом он ел шоколадное мороженое с соусом из фаджа, приправленное вишней мараскино, посыпанное кокосом и крошенным сахарным печеньем. Он любил сладкое. Соленые тоже. Картофельные чипсы, сырные завитки, крендели, арахис, кукурузные чипсы, обжаренные во фритюре свиные шкурки. Он ел сладкое и соленое, больше ничего, потому что никто больше не мог указывать ему, что ему есть.


У бабушки Дракман случился бы инсульт, если бы она увидела, из чего состоит его рацион в эти дни. Она воспитывала его практически с рождения, пока ему не исполнилось восемнадцать, и придерживалась бескомпромиссной строгости в диете.


Трехразовое питание, без перекусов. Овощи, фрукты, цельнозерновые, хлеб, макаронные изделия, рыба, курица, без красного мяса, обезжиренное молоко, замороженный йогурт вместо мороженого, минимум соли, минимум сахара, минимум жира, минимум удовольствия.


Даже ее ненавистный пес, нервный пудель по имени Пьер, был вынужден есть по правилам бабушки, что в его случае требовало вегетарианского режима. Она считала, что собаки ели мясо только потому, что от них ожидали, что они будут есть его, что слово «плотоядное животное» было бессмысленным ярлыком, применяемым малоизвестными учеными, и что каждый вид, особенно собаки, по какой-то причине имел возможность подняться над своими естественными побуждениями и жить больше. мирная жизнь, чем обычно. Вкус в миске Пьера иногда выглядел как мюсли, иногда как кубики тофу, иногда как уголь, и ближе всего к вкусу мяса он когда-либо приходил имитация говяжьего соевого соуса с добавлением протеинового порошка, которым пропитывалась большая часть того, что ему подавали. Часто у Пьера был напряженный и отчаянный взгляд, словно обезумевший от жажды чего-то, чего он не мог идентифицировать и, следовательно, не мог удовлетворить. Вероятно, поэтому он был таким ненавистным, подлым и так нервно мочился в неудобных местах, например, в шкафу Брайана, по всей своей обуви.


Бабушка Дракман - демоническая создательница правил. У нее были правила ухода за собой, одевания, учебы и поведения в любой мыслимой социальной ситуации. Десять мегабайтного компьютера было бы недостаточно для каталогизации ее правил.


Собаку Пьеру нужно было учить своим правилам. На какие стулья он мог сесть, на какие не мог. Без лая. Никакого нытья. Питание по строгому графику, без остатков со стола. Чистить зубы каждые две недели, успокойтесь, не суетитесь.


Сиди, переворачивайся, прикидывайся мертвым, не царапай мебель ...


Даже будучи ребенком четырех или пяти лет, Брайан понимал на своем собственном языке, что его бабушка была чем-то вроде обсессивно-компульсивной личности, малоизвестной неудачницей, и он был с ней осторожен, вежлив и послушен, притворялся, что любит, но никогда не позволял ей его истинный внутренний мир. Когда в этом юном возрасте его особенность поначалу проявилась в незначительных проявлениях, он оказался достаточно хитрым, чтобы скрыть от нее свои подающие надежды таланты, зная, что ее реакция может быть ... опасной для него. Половое созревание принесло с собой всплеск роста не только его тела, но и его тайных способностей, но, тем не менее, он придерживался своего собственного совета, исследуя свою силу с помощью множества маленьких животных, погибших в самых разных мучениях.


Два года назад, всего через несколько недель после его восемнадцатилетия, странная и динамичная сила внутри него снова возросла, что происходило периодически, и, хотя он все еще не чувствовал себя достаточно сильным, чтобы иметь дело со всем миром, он знал, что он готов иметь дело с бабушкой Дракман. Она сидела в своем любимом кресле, поставив ноги на пуфик, ела морковные палочки, потягивала газированную воду из стакана, читала статью о смертной казни в Los Angeles Times и добавляла свои искренние комментарии о необходимости проявлять сострадание даже к худший из преступников, когда Брайан использовал свою недавно усовершенствованную силу пирокинеза, чтобы поджечь ее. Джер, она сгорела!


Несмотря на то, что у нее было меньше жира на костях, чем у среднего богомола, она взмыла вверх, как сальная свеча. Хотя одним из ее правил было никогда не повышать голос в доме, она кричала достаточно громко, чтобы разбить окна, хотя ненадолго. Это был контролируемый ожог, сосредоточенный на бабушке и ее одежде, обжигая только кресло и пуфик, но сама она горела так ярко, что Брайану пришлось прищуриться, когда он посмотрел на нее. Подобно гусенице, обмакнутой в спирт и зажженной спичкой, она шипела, лопалась и вспыхивала еще ярче, затем почернела и свернулась клубочком. Тем не менее, он продолжал гореть, пока остатки древесного угля на ее костях не превратились в пепел, и пока пепел не превратился в сажу, и пока сажа не исчезла в последнем облаке зеленых искр.


Потом он вытащил Пьера из укрытия и поджарил и его.


Это был прекрасный день.


Это был конец бабушки Дракман и ее правил. С тех пор Брайан жил по своим правилам. Скоро по ним будет жить и весь мир.


Он встал и подошел к холодильнику. Он был наполнен конфетами и десертной начинкой. Ни грибов, ни кусочков нарезанной хикамы не найти. Он снова поставил банку ириски на стол и добавил немного в мороженое.


«Динь-дон, ведьма мертва, злая старая ведьма, ведьма мертва», - радостно пел он. Подделав публичные записи, он выдал бабушке официальное свидетельство о смерти и изменил свой официальный возраст на двадцать один (так что суд не назначил попечитель), и сделал себя единственным наследником в ее завещании. Это была детская игра, поскольку ни один запертый кабинет или хранилище не служили доказательством против него; используя свою Величайшую и Самую Тайную Силу, он мог идти, куда хотел, делать все, что хотел, и никто не узнает, что он когда-либо был там. Завладев домом, он распорядился его выпотрошить и отремонтировать по своему вкусу, устранив все следы суки-мортирщицы.


Хотя за последние два года он потратил больше, чем унаследовал, расточительность не составляла проблемы. Он мог получить любую сумму денег в любое время, когда это было нужно. Он не нуждался в этом часто, потому что, благодаря своей Величайшей и Тайнейшей Силе, он также мог взять практически все, что хотел, и никогда не быть пойманным.


«За тебя, бабушка», - сказал он, поднимая полную ложку мороженого и соуса для помадки.


Хотя он еще не был в состоянии излечить собственные травмы или хотя бы убрать синяк, он, похоже, мог поддерживать свой надлежащий вес и отличный тонус тела, просто концентрируясь на нем в течение нескольких минут каждый день, настраивая свой метаболизм, как обычный термостат. Из-за этой способности он был уверен, что после еще двух скачков роста его сила расширится до быстрого самоисцеления и, в конечном итоге, до неуязвимости.


Между тем, несмотря на все сладости и соленья, у него было стройное тело.


Он гордился своей стройной мускулистостью, что было одной из причин, по которой ему иногда нравилось находиться дома голым и любить неожиданно мельком увидеть себя в многочисленных зеркалах.


Он знал, что женщинам понравится его тело. Если бы он заботился о женщинах, он мог бы получить любую из них, которую хотел, может быть, даже не используя свои силы.


Но секс его не интересовал. Во-первых, секс был самой большой ошибкой старого бога. Люди были одержимы этим, и все их бесконечное безумное размножение разрушило мир. Из-за секса новый бог должен проредить стадо и очистить планету. Кроме того, для него оргазм был вызван не сексом, а насильственным прекращением человеческой жизни. После использования одного из своих големов, чтобы убить кого-то, когда он возвращал все свое сознание обратно в свое настоящее тело, он часто обнаруживал, что черные шелковые простыни мокрые от блестящих потоков спермы.


Что бабушка подумает об этом!


Он посмеялся.


Он мог делать, что хотел, и есть, что хотел, а где его ворчащая бабушка? Сгорел, мертв, ушел навсегда, вот где.


Ему было двадцать лет, и он мог прожить тысячу, две тысячи, возможно, вечно. Когда он проживет достаточно долго, он, скорее всего, вообще забудет о бабушке, и это будет хорошо.


«Глупая старая корова», - сказал он и хихикнул. Его щекотало то, что он мог говорить о ней так, как он хотел, в том месте, где раньше был ее дом.


Хотя он приготовил мороженое в большом сервировочном блюде, он съел каждый его кусочек. Осуществлять свои способности было чрезвычайно утомительно, и ему требовалось как больше обычного количества сна, так и гораздо больше калорий в день, чем другим людям. Он дремал и ел много времени, но предполагал, что потребность в пище и сне может полностью исчезнуть, когда он закончит Становление и станет, наконец, новым богом.


Когда его Становление было завершено, он мог никогда не заснуть и принимать пищу не по необходимости, а только для удовольствия.


Зачерпнув последнюю ложку, он слизал блюдо.


Бабушка Дракман ненавидела это.


Он его тщательно лизнул. Когда он закончил, оно выглядело таким чистым, как если бы его постирали.


«Я могу делать все, что хочу», - сказал он. "Что-либо."


На столе в банке Мейсона, плавающей в консервирующей жидкости, глаза Энрике Эстефана смотрели на него с восхищением.


Двигаясь на север вдоль ночного побережья, когда Рики лежал мертвым в зараженном змеями доме в Дана-Пойнт, Гарри сказал: «Это моя вина, что с ним случилось».


С пассажирского сиденья Конни сказала: «Черт возьми».


«Черт возьми, это не так».


«Я полагаю, это твоя вина, что он вошел в тот мини-маркет после того, как вышел на работу три года назад».


«Спасибо, что пытаешься помочь мне почувствовать себя лучше, но нет, спасибо».


«Должен ли я сделать тебе хуже? Послушай, это то, против чего мы выступаем, этот Тикток, ты никак не можешь понять, что он собирается делать дальше ».


«Но, может быть, я смогу. Я вроде как справляюсь с ним. Я начинаю понимать, чего ожидать. Просто я на шаг отстаю от сукиного сына. Как только я увидел пряжку на ремне, я понял, что для него естественно было преследовать Рики. Это часть того, что означало его угроза. Я просто увидел это слишком поздно ».


«Моя точка зрения в точности. Может быть, нет способа опередить этого парня. Он что-то новое, чертовски новое, и он думает совсем не так, как вы и я, от того, как думает средний мерзавец, не соответствует ни одному психологическому профилю, так что нет как можно ожидать, что вы или кто-либо другой перехитрите этого ублюдка. Послушай, Гарри, это не твоя ответственность.


Он рявкнул на нее, не собираясь, ни в малейшей степени не обвиняя ее ни в чем, но не в силах больше сдерживать свой гнев. «Вот что не так с миром в наши дни, Иисус, вот что не так!


Никто не хочет ни за что отвечать. Все хотят иметь лицензию и делать все, что угодно, никто не хочет платить по счетам ».


"Ты прав."


Она явно имела в виду то, что сказала, согласилась с ним, не просто потешалась над ним, но его не так легко разрядить.


«В наши дни, если твоя жизнь испорчена, если ты подвел семью и друзей, это никогда не твоя вина. Ты пьяница? Почему, может быть, это генетическая предрасположенность. Ты компульсивный прелюбодей, у тебя сотня половых партнеров в год? Ну, может быть, вы просто никогда не чувствовали себя любимым в детстве, может быть, ваши родители никогда не обнимали вас так, как вам было нужно.


Это все дерьмо ".


«Совершенно верно», - сказала она.


«Вы только что оторвали голову какому-то лавочнику или забили какую-то старушку до смерти за двадцать баксов? Да ведь ты не плохой парень, нет, ты не виноват! Виноваты ваши родители, виноваты ваши учителя, виновато общество, вся западная культура виновата, но не вы, никогда вы, как глупо предлагать такие вещи, как бесчувственно, как безнадежно старомодно ''.


«У вас было радио-шоу, я бы слушала его каждый день», - сказала она.


Он проезжал медленное движение, даже когда ему приходилось пересекать двойную желтую линию. Он никогда не делал этого раньше в своей жизни, даже когда он был в машине с включенной сиреной и аварийными маяками.


Он задавался вопросом, что на него нашло. Он задавался вопросом, как он мог задаться вопросом об этом, но все равно продолжал это делать, теперь развернувшись вокруг фургона с фреской Скалистых гор сбоку, на встречную полосу движения, что, по сути, было слепым поворотом, даже несмотря на то, что фургон двигался со скоростью пять миль в час. ограничение скорости в первую очередь.


Он бушевал: «Вы можете уйти от своей жены и детей, не платя алиментов, вывести своих инвесторов из миллионов, разбить кому-нибудь мозги до желе, потому что он гей, или он выказывал вам неуважение, к которому присоединилась Конни:» вырежьте своего ребенка в мусорная корзина, потому что у вас были другие мысли о радостях материнства - «» жульничество с налогами, мошенничество в сфере социального обеспечения - «» - продажа наркотиков школьникам - «» - жестокое обращение с собственной дочерью, и при этом вы все еще считаете себя жертвой.


В наши дни все стали жертвами. Никто не является жертвой. Независимо от того, какое злодеяние вы совершаете, вы можете заявить о сочувствии, стонать о том, что вы стали жертвой расизма, обратного расизма, сексизма, эйджизма, классизма, предубеждения против толстых, уродливых, глупых, умных людей.


Вот почему вы ограбили банк или взорвали того копа, потому что вы жертва, есть миллион способов стать жертвой.


Да, конечно, вы обесцениваете честные жалобы реальных жертв, но, черт возьми, мы обходимся только один раз, с таким же успехом можем получить вашу часть дела, и кто все равно заботится об этих настоящих жертвах, ради бога, они lash "Он быстро приближался за медленно движущимся кадиллаком.


Была предусмотрена полоса для обгона. Но путь преграждал столь же медлительный универсал Jeep с двумя наклейками на бампере на заднем стекле TRAVEL WITH JESUS и BEACHES, BIKINIS & BEER.


Он не мог снова пересечь двойную желтую линию, потому что внезапно за ослепительными фарами появился поток встречных машин.


Он подумал о том, чтобы подуть в гудок, попытаться разогнать «Кэдди» или «джип», но у него не хватило на это терпения.


Обочина шоссе в тот момент была необычно широкой, и он воспользовался ею, резко ускорившись, съезжая с тротуара, обогнав «кадиллак» с правой стороны. Даже ... он делал это, он не мог поверить, что делает это. И водитель «Кадиллака» тоже. Гарри посмотрел налево и увидел смотрящего на него мужчину.


в изумлении - забавный маленький парень с карандашными усиками и плохой наколкой. Мягкий вал эродированной земли, увешанный ледяными растениями и диким плющом, плотно прижался к правой стороне «хонды». Это было всего в нескольких дюймах от двери, даже там, где было широкое плечо ... а затем плечо начало сужаться. Кадиллак отступил, пытаясь уйти с дороги. Гарри ускорился, и плечо сжалось еще больше. Знак «NO STOPPINC» Департамента шоссейных дорог Калифорнии появился прямо перед ним и был абсолютно уверен, что остановит его, если он столкнется с ним. Он свернул с уменьшающейся обочины, снова на асфальт, рыба плыла впереди «Кэдди», взял контроль и продолжил путь на север, с просторами Тихого океана слева от него, такими же черными, как и его настроение.


«Круто, - сказала Конни.


Он не знал, саркастична она или одобряла. С ее любовью к скорости и риску все могло быть иначе.


«Я говорю, - сказал он ей, изо всех сил пытаясь сдержать ярость своего гнева, - что я не хочу быть таким, всегда показывающим пальцем в другом месте. Когда я отвечаю, я хочу подавиться своей ответственностью ».


"Я слышу тебя."


«Я отвечаю за Рики».


«Как скажешь».


«Если бы я был умнее, он был бы жив».


"Что бы ни."


Он на моем «Прекрасно со мной».


«Я несу ответственность».


«И я уверен, что ты сгнешь в аду за это».


Он ничего не мог с собой поделать: он засмеялся. Смех был мрачным, и на мгновение он испугался, что он превратится в слезы для Рики, но она не собиралась этого допустить.


Она сказала: «Посиди вечно в яме собачьей рвоты, если ты думаешь, что заслуживаешь этого».


Хотя Гарри хотел, чтобы его ярость была на высоте, она угасала, как и должно было. Он взглянул на нее и засмеялся еще сильнее.


Она сказала: «Ты такой плохой парень, тебе придется есть личинок и пить демоническую желчь в течение, может быть, тысячу лет…» «Я ненавижу демоническую желчь…» Она тоже смеялась: «-и за конечно, вам придется позволить сатане вызвать у вас высокий толстый кишечник… - - и посмотреть на Гудзонского ястреба десять тысяч раз… - О нет, даже у ада есть пределы.


Теперь они оба выли, выпустив пар, и некоторое время смех не утихал.


Когда между ними наконец установилась тишина, ее нарушила Конни: «Ты в порядке?»


«Я чувствую себя гнилым».


"Но лучше?"


"Маленький."


"Вы будете в порядке."


Он сказал: «Думаю, буду».


"Конечно ты будешь. Когда все сказано и сделано, может быть, это настоящая трагедия. Каким-то образом мы покрываем коркой все раны и потери, даже самые ужасные, самые глубокие. Мы идем дальше, и ничто не болит вечно, хотя иногда кажется правильным, что так должно быть ».


Они продолжили путь на север. Море слева. Справа темные холмы, испещренные огнями домов.


Они снова были в Лагуна-Бич, но он не знал, куда они собирались. Что он хотел сделать, так это продолжать двигаться к вершине компаса, вдоль всего побережья, мимо Санта-Барбары, вдоль Биг-Сура, через Золотые ворота, в Орегон, Вашингтон, Канаду, может быть, на Аляску, далеко-далеко. , увидеть немного снега и почувствовать укус арктического ветра, наблюдать за мерцанием лунного света на ледниках, затем продолжить движение по Берингову проливу, машина переносит воду со всей волшебной легкостью сказочного транспорта, а затем вниз по замерзшему берегу того, что было когда-то был Советским Союзом, а оттуда в Китай, останавливаясь, чтобы поесть хорошей сычуаньской кухни.


Он сказал: «Гулливер?»


"Ага."


"Ты мне нравишься."


«А кто нет?»


"Я серьезно."


«Что ж, ты мне тоже нравишься, Лион».


«Просто подумал, что скажу это».


«Рад, что ты это сделал».


«Это не значит, что мы идем стабильно или что-то в этом роде».


Она улыбнулась. "Хорошо. Кстати, а куда мы идем? »


Он воздержался от предложения острой утки в Пекине. "Дом Ордегарда.


Полагаю, вы случайно не знаете адрес ".


«Я просто не знаю, я был там».


Он был удивлен. "Когда?"


«Между выходом из ресторана и возвращением в офис, пока вы печатали отчеты. Ничего особенного в этом месте, жутковато, но не думаю, что мы найдем там что-нибудь полезное ».


"Когда вы были там раньше, вы не знали о Тиктоке.


Теперь вы будете смотреть на вещи по-другому ».


"Может быть. Два квартала впереди поверните направо ».


Он сделал это, и они поднялись на холмы по тесным и извилистым улочкам, увенчанным пальмами и заросшими эвкалиптами. Белая сова с трехфутовым размахом крыльев перелетела из трубы одного дома на остроконечную крышу другого, плывя сквозь ночь, как заблудшая душа, ищущая небеса, и беззвездное небо прижалось так близко, что Гарри почти мог слышать, как оно тихо скрежещет о стену. высокие точки восточных хребтов.


Брайан открыл одну из двух французских дверей и вышел на балкон главной спальни.


Двери были не заперты, как и все остальные в доме. Хотя было благоразумно оставаться в тени, пока он не стал Становлением, он никого не боялся, никогда не боялся. Другие мальчики были трусами, а не он. Его сила вселила в него уверенность до такой степени, какой, возможно, никогда не было ни у кого в мировой истории. Он знал, что никто не может помешать ему исполнить свое предназначение; его путь к высшему престолу был предначертан, и все, что ему требовалось, - это терпение, чтобы закончить Становление.


За час до полуночи было прохладно и влажно. Балконная палуба была залита росой. С моря дул освежающий бриз. Его красный халат был туго затянут на талии, но подол вокруг ног выступал, как лужа крови.


Огни Санта-Каталины, находившейся в двадцати шести милях к западу, были скрыты густым туманом, лежавшим более чем в двадцати милях от берега и невидимым. После дождя небо оставалось низким, не позволяя облегчить свет звезд, лунного света. Он не мог видеть ярких окон своих соседей, потому что его дом находился дальше всего на острие, а обрыв падал с трех сторон от заднего двора.


Он чувствовал себя окутанным тьмой, такой же утешительной, как и его тонкий шелковый халат.


Грохот, плеск и непрекращающийся шум прибоя успокаивали.


Как колдун у одинокого алтаря высоко на вершине скалы, Брайан закрыл глаза и вошел в контакт со своей силой.


Он перестал чувствовать прохладный ночной воздух и холодную росу на балконе. Он больше не чувствовал, как накидка колышется вокруг его ног, и не слышал, как волны разбиваются о берег внизу.


Сначала он потянулся, чтобы найти пять больных скот, ожидавших топора. Он пометил каждого из них петлей псионической энергии для облегчения определения местоположения. С закрытыми глазами ему казалось, что он парит высоко над землей, и, глядя вниз, он увидел пять особых огней, ауры которых отличались от всех других источников энергии на южном побережье. Предметы его кровавого спорта.


Используя «предвидение» ясновидящего, он мог наблюдать за этим скотом по одному, а также за их непосредственным окружением.


Он их не слышал, что иногда расстраивало. Однако он предполагал, что разовьет полное пятичувственное ясновидение, когда, наконец, станет новым богом.


Брайан взглянул на Сэмми Шэмро, чьи мучения были отложены из-за непредвиденной необходимости разобраться с умным героем-копом. Пьяный неудачник не забился в своем ящике под свисающими ветвями олеандра в переулке, не выпил свой второй двухлитровый кувшин вина, как ожидал Брайан. Вместо этого он двигался по центру Лагуны, неся что-то, похожее на термос, пьяно спотыкаясь мимо закрытых ставнями магазинов, на мгновение прислонившись к стволу дерева, чтобы отдышаться и сориентироваться. Затем он сделал десять или двадцать шагов только для того, чтобы прислониться к кирпичной стене и повесить голову, очевидно, раздумывая, стоит ли вздыбить кишки. Решив не срыгивать, он снова двинулся вперед, яростно моргая, прищурившись, наклонив голову вперед, с нехарактерным выражением решимости на его лице, как будто он имел в виду какую-то значимую цель, хотя, скорее всего, он совершал случайную прогулку, движимую иррациональными Это глупые побуждения, которые можно объяснить только тому, чей мозг, как и его, был залит алкоголем.


Оставив Сэма-притворщика, Брайан затем взглянул на громадного осла-героя и, по ассоциации, на его напарника-стерву. Они были в «Хонде» героя, выезжая на подъездную дорожку к современному дому с выветренной обшивкой из кедра и множеством больших окон, высоко в холмах.


Они говорили. Не слышал, что они говорили.


'nc Animated. Серьезный. Двое полицейских вышли из машины, не подозревая, что за ними наблюдают. Брайан огляделся. Он узнал этот район, потому что всю свою жизнь прожил в Лагуна-Бич, но не знал, кому принадлежит этот дом.


Через несколько минут он непосредственно посетит Лион и Гулливера.


Наконец он подключился к Джанет Марко и ее ребенку-оборванцу, где они ютились в своем полуразрушенном «Додже» на стоянке рядом с методистской церковью. Мальчик, казалось, спал на заднем сиденье. Мать сидела за рулем, рухнула на сиденье и прислонилась к водительской двери. Она не спала, дежурила ночь вокруг машины.


Он обещал убить их на рассвете и намеревался уложиться в назначенный им срок. Имея дело с ними и двумя копами, после недавнего перерыва. столько энергии, чтобы мучить и тратить впустую Фнрике Эстефен, было бы утомительно. Но вздремнув до восхода солнца, взяв пару пакетов картофельных чипсов и немного печенья и, возможно, еще одно мороженое, он считал, что сможет раздавить их все таким образом, чтобы это было удивительно удовлетворительно.


Обычно он проявлялся через голема по крайней мере два или три раза в течение последних шести часов жизни матери и сына, преследуя их, чтобы вызвать у них ужас.


Убивать было чистым удовольствием, сильным и оргиастическим. Но хора, а иногда и дни мучений, предшествовавшие большинству его убийств, были почти таким же увлекательным занятием, как момент, когда, наконец, потекла кровь. Он был взволнован страхом, который проявлял скот, тем ужасом и трепетом, которые он внушал им; он был взволнован их ошеломленным неверием и истерией, когда они потерпели неудачу в своих жалких попытках спрятаться или убежать, как все они рано или поздно сделали. Но с Джанет Марко и ее мальчиком ему придется отказаться от прелюдии, посетить их только раз, на рассвете, когда они получат счет боли и крови за то, что загрязнили мир своим присутствием.


Брайану нужно было сберечь свою энергию для крупного копа. Он хотел, чтобы великий и могущественный герой претерпел больше мучений, чем обычно. Смири его.


Сломай его. Превратите его в попрошайничество, хныкающего ребенка. В этом горячем герое был трус. Во всех них спрятались трусы. Брайан намеревался заставить труса ползать на животе, показывая, каким слабаком он был на самом деле, медузой, ничем иным, как ненормальным котом, прячущимся за его значком и пистолетом. Прежде чем убить двух полицейских, он собирался довести их до изнеможения, разобрать по частям и заставить их пожалеть, что они никогда не родились.


Он перестал дальновидно и вышел из Доджа на церковной стоянке. Он вернулся в свое полное сознание на балконе главной спальни.


Высокие волны накренились с темного запада и обрушились на берег внизу, напоминая Брайану Дракману о сверкающих высотах в городах его мечты, которые рухнули под натиском его силы и затопили миллионы кричащих людей в волнах стекла и осколков стали. .


Когда он завершит свое Становление, ему больше никогда не понадобится отдыхать или сохранять энергию. Его сила будет силой вселенной, бесконечно возобновляемой и сверх всякой меры.


Он вернулся в черную спальню и захлопнул за собой балконную дверь.


Он снял свой красный халат.


Обнаженный, он растянулся на кровати, подперев голову двумя подушками из гусиного пуха в черных шелковых футлярах.


Несколько медленных глубоких вдохов. Закрой глаза. Сделайте тело мягким.


Очистите разум. Расслабляться.


Менее чем через минуту он был готов творить. Он проецировал значительную часть своего сознания на боковой двор современного дома с обветренной обшивкой из кедра и большими окнами, высоко на холмах, где на подъездной дорожке стояла полицейская «Хонда».


Ближайший фонарь находился в полквартале. Повсюду были глубокие тени.


В самом глубоком месте лужайка начала взбиваться. Трава складывалась в землю под ним, как будто работала невидимая почвообрабатывающая машина, и земля вскипала с мягким, влажным звуком, как будто густое тесто для торта складывают на резиновую лопатку. Все это трава, земля, камни, мертвые листья, дождевые черви, жуки, сигарный ящик с перьями и раскрошенными костями домашнего попугая, похороненного ребенком, давно вырос смуглым, бурлящим столбиком, высоким и широким, как большой человек.


Из этой массы сверху вниз сформировалась неуклюжая фигура.


Сначала появились волосы, спутанные и жирные. Потом борода.


Приоткрылся рот. Выросли кривые, обесцвеченные зубы. Губы с сочащимися язвами.


Один глаз открылся. Желтый. Злобный. Бесчеловечный.


Он находится в темном переулке, шагая по нему, ища запах того, что убьет вас, зная, что он его потерял, но все равно нюхает его из-за женщины, из-за мальчика, потому что он хорошая собака, хорошо.


Пустая банка, запах металла, ржавчина. Лужа дождевой воды, сверху блестящие капли масла. Мертвая пчела плавает в воде. Интересный. Не так интересно, как дохлая мышь, но интересно.


Пчелы летают, пчелы жужжат, пчелы причиняют вам боль, как кошка, но эта пчела мертва. Первая мертвая пчела, которую он когда-либо видел. Интересно, что пчелы могут погибнуть. Он не может вспомнить, чтобы когда-либо видел мертвую кошку, поэтому теперь он задается вопросом, могут ли кошки умирать, как пчелы.


Забавно думать, что кошки могут умереть.


Что могло их убить?


Они могут идти прямо вверх по деревьям и в места, куда больше ничего не может пройти, и резать вам нос своими острыми когтями так быстро, что вы не видите, что это приближается, поэтому, если что-то убивает кошек, это не может быть хорошо и для собак. -А вообще нехорошо, что-то шустрее кошек и скупердяй.


Интересный.


Он движется по аллее.


Где-то в людном месте готовится мясо. Он облизывает отбивные, потому что он все еще голоден. Кусок бумаги. Обертка от конфет. Вкусно пахнет.


Он кладет на него лапу, чтобы удержать, и облизывает. Обертка приятная на вкус. Он лижет, лижет, лижет, но это все, не очень, просто немного сладко на бумаге.


Так обычно бывает: несколько укусов или укусов, а потом все пропадает, редко столько, сколько он хочет, никогда больше, чем он хочет.


Он нюхает бумагу, чтобы убедиться, она прилипает к его носу, поэтому он качает головой, высвобождая бумагу. Он взмывает в воздух, а затем плывет по аллее на ветру, вверх и вниз, из стороны в сторону, как бабочка. Интересный. Внезапно живой и летающий.


Как это может быть? Очень интересно. Он бежит за ним, а оно там плывет, поэтому он прыгает, хватает его, промахивается, а теперь он этого хочет, действительно хочет, должен иметь это, прыгает, щелкает, промахивается. Что здесь происходит, что это за штука? Просто бумага, и теперь она летает, как бабочка.


Ему это действительно очень нужно. Он рысью, прыгает, щелкает и на этот раз получает его, жует, но это всего лишь бумага, поэтому он выплевывает ее. Он смотрит на него, смотрит и смотрит на него, ожидая, наблюдая, готовый наброситься на него, его не обманешь, но оно больше не двигается, мертвое, как пчела.


PoIicn -wolf thing 'То, что убьет тебя.


Этот странный и ненавистный запах внезапно дует с моря, и он вздрагивает. Он фыркает, ища. Плохо то, что ночью стоять в ночи где-то у моря.


Он следует запаху. Сначала он слабый, временами почти исчезает, но затем усиливается. Он начинает волноваться. Он приближается, еще не совсем близко, но все время немного ближе, переходя от переулка к улице, к парку, к переулку к улице. Плохая вещь - это самая странная и самая интересная вещь, которую он когда-либо нюхал.


Яркие огни. Beepbeepb'eeeeeeep. Машина. Закрывать. Мог быть мертвым в луже, как пчела.


Он гонится за запахом плохого существа, двигается быстрее, настороженно и настороженно, но все еще полагается на свой нос.


Затем он теряет след.


Он останавливается, поворачивается, нюхает воздух туда-сюда. Ветерок не изменил своего направления, все еще дует с моря. Но запаха плохого на нем больше нет. Он ждет, принюхивается, ждет, поворачивается, разочарованно скулит и нюхает, нюхает.


Плохое уже не по ночам. Он куда-то вошел, может быть, в место для людей, где его не разносит ветер.


Как кошка, взбирающаяся высоко по дереву вне досягаемости.


Он стоит какое-то время, тяжело дыша, не зная, что делать, а затем по тротуару идет самый удивительный человек, спотыкаясь и качаясь взад и вперед, неся в руке забавную бутылку и бормоча себе под нос. Этот человек испускает больше запахов, чем когда-либо прежде, чем собака когда-либо нюхала от одного человека, большинство из них плохие, как множество вонючих людей в одном теле. Кислое вино. Жирные волосы, кислый пот, лук, чеснок, дым свечи, черника. Газетная тушь, олеандр. Сырой хаки. Влажная фланель. Засохшая кровь, моча слабых людей, перечная мята в одном кармане пальто, старый кусок сушеной ветчины и заплесневелый хлеб, забытые в другом кармане, сушеная горчица, грязь, трава, просто рвота у маленьких людей, несвежее пиво, гнилые парусиновые туфли, гнилые зубы.


К тому же он продолжает пукать, плетя, пукать и бормотать, на какое-то время прислонившись к дереву, пердит, затем плетет дальше и останавливается, чтобы прислониться к стене дома с людьми и еще немного пукнуть.


Все это интересно, очень, но самое интересное то, что среди множества других запахов мужчина несет в себе след неприятного запаха. Он не плохой, нет, нет, но он знает плохое, он пришел из места, где он встретил плохое не так давно, прикоснулся к плохому.


Несомненно, это тот запах, такой странный и зловещий: как запах моря холодной ночью, железный забор в жаркий день, мертвые мыши, молния, гром, пауки, кровь, темные дыры в земле, как все эти вещи еще не очень нравятся ни одному из них.


Мужчина спотыкается мимо него и пятится, зажав хвост между ног. Но этот человек, кажется, даже не видит его, просто плетется и сворачивает за угол в переулок.


Интересный.


Он смотрит.


Он ждет.


Наконец он следует.


Гарри беспокоило то, что он находится в доме Ордегарда. Уведомление полиции на входной двери ограничивало вход до завершения уголовного расследования, но он и Конни не соблюдали надлежащую процедуру, чтобы войти. Она несла полный набор отмычек в небольшом кожаном мешочке, и она могла пройти через замки Ордегарда быстрее, чем политик может пройти через миллиард долларов.


Обычно Гарри приходил в ужас от таких методов, и это был первый раз, когда он позволил ей использовать свою кирку с тех пор, как она была его партнершей.


Но на соблюдение правил просто не хватило времени; До рассвета осталось меньше семи часов, и они были не ближе к поиску Тиктока, чем несколько часов назад.


Слезы Дракона


Дом с тремя спальнями был невелик, но хорошо спроектирован.


Как и в экстерьере, в интерьере не хватало острых углов. Все углы были мягкими радиусами, и во многих комнатах была хотя бы одна изогнутая стена. Повсюду использовались изогнутые, чрезвычайно блестящие молдинги, окрашенные белым лаком.


На большинство стен была нанесена белая краска Highgloss, которая придавала комнатам жемчужный блеск, хотя столовая была отделана так, чтобы создать иллюзию, что она обита мягкой бежевой кожей.


Место было похоже на интерьер круизного лайнера, и должно было быть успокаивающим, если не уютным. Но Гарри был раздражен не только потому, что там жил лунолицый убийца или они вошли незаконно, но и по другим причинам, которые он не мог понять.


Может быть, обстановка как-то связана с его опасениями. Каждый предмет был скандинавским современным, строгим, без украшений, из плоско-желтого кленового шпона, угловатым, как дом был мягким и округлым. Из-за резкого контраста с архитектурой острые края подлокотников стульев, торцевых столиков и каркасов диванов казались ощетинившимися ему. Ковер был самым тонким берберским с минимальной набивкой; если под ногами он вообще давал, то упругость была слишком незначительной, чтобы ее можно было обнаружить.


Проходя через гостиную, столовую, кабинет и кухню, Гарри заметил, что на стенах не было никаких произведений искусства. Никаких декоративных предметов не было; столы были совершенно голыми, за исключением простых керамических ламп белого и черного цветов. Ни книг, ни журналов нигде не было.


В комнатах было ощущение монашества, как если бы человек, живший в них, совершал долгое покаяние за свои грехи.


Ордегард казался человеком двух разных характеров. Органические линии и текстуры самого дома описывают жителя, который обладал сильной чувственной натурой, легко относился к себе и своим эмоциям, расслаблен и до некоторой степени потворствовал своим желаниям. С другой стороны, неизменная одинаковость мебели и полное отсутствие украшений указывало на то, что он был холоден, жесток к себе и другим, замкнут и задумчив.


"Что вы думаете?" - спросила Конни, когда они вошли в холл, обслуживающий спальни.


«Жутко» «Я же тебе сказал. Но почему именно? »


«Контрасты ... слишком экстремально ».


"Ага. И это просто не выглядит живым ».


Наконец, в главной спальне прямо напротив кровати висела картина на стене. Ордегард видел бы это первым делом после пробуждения и последним перед тем, как заснуть каждую ночь. Это была репродукция известного произведения искусства, с которым Гарри был знаком, хотя понятия не имел, каково было название. Он думал, что художником был Франсиско де Гойя; столько всего запомнилось ему из Art Appreciation 101. Работа была угрожающей, раздражающей нервы, передавая чувство ужаса и отчаяния, не в последнюю очередь потому, что в ней фигурировала фигура гигантского демонического гуля, пожирающего окровавленное и обезглавленное человеческое тело. Глубоко тревожащее, блестяще составленное и исполненное, это, без сомнения, было крупное произведение искусства, но больше подходило для стен музея, чем для частного дома. Его нужно было затмить огромным выставочным пространством со сводчатым потолком; здесь, в этой комнате обычных размеров, картина была слишком подавляющей, ее темная энергия почти парализовала.


Конни спросила: «Как вы думаете, с кем он отождествлялся?»


"Что ты имеешь в виду?"


«Вурдалак или жертва?»


Он подумал об этом. "Оба."


«Пожирающий себя» «Да. Его пожирает собственное безумие.


«И не может остановиться».


«Может быть, хуже, чем невозможно. Нежелание. Садист и мазохист в одном лице ».


Конни сказала: «Но как все это помогает нам понять, что происходит?»


Гарри сказал: «Насколько я понимаю, это не так».


«Тикток», - сказал бродяга.


Когда они удивленно обернулись, услышав низкий хриплый голос, бродяга был всего в нескольких дюймах от них. Он не мог подобраться так близко, не предупредив их, но он был там.


Правая рука Тиктока ударилась Гарри по груди с силой, которая казалась такой же силой, как стальная стрела строительного крана.


Его отбросило назад. Он врезался в стену с такой силой, что окна спальни задрожали в их рамах, его зубы сжались так сильно, что он бы откусил себе язык, если бы он мешал. Он рухнул лицом вниз, всасывая пыль и волокна ковра, изо всех сил пытаясь восстановить дыхание, которое было выбито из него.


С огромным усилием он оторвал лицо от бербера и увидел, что Конни поднялась с ног. Тикток прижал ее к стене и яростно тряс. Ее затылок и каблуки туфель барабанили по гипсокартону.


Рики, теперь Конни.


Сначала все ваши ...


Гарри поднялся на четвереньки, задыхаясь от волокон ковра, прилипших к задней части его горла. Каждый кашель вызывал дрожь боли в груди, и он чувствовал себя так, как будто его грудная клетка была тисками, которые сомкнулись вокруг его сердца и легких.


Тикток кричал Конни в лицо, слова Гарри не мог понять, потому что в его ушах звенело.


Стрельба.


Ей удалось вытащить револьвер и пустить его в шею и лицо нападавшего. Пули слегка встряхнули его, но не ослабили хватку.


Гримасничая от боли в груди, поглаживая лапой строгий датский современный комод, Гарри с трудом поднялся на ноги. Головокружительные хрипы. Он вытащил свой собственный пистолет, зная, что он будет неэффективен против этого противника. Все еще крича и удерживая Конни от пола, Тикток оттолкнул ее от стены и швырнул в две раздвижные стеклянные двери на балкон.


Она прорвалась сквозь одну из них, как будто ее выстрелили из пушки, и стекло из закаленного стекла распалось на десятки тысяч липких осколков.


Нет. Этого не могло случиться с Конни. Он не мог потерять Конни.


Немыслимо.


Гарри выстрелил дважды. На спине черного плаща Тиктока появились две рваные дыры.


Хребет бродяги должен был быть сломан. Кость и свинцовая шрапнель должны были пронзить все его жизненно важные органы. Он должен был упасть, как Кинг-Конг, прыгнувший с Эмпайр-стейт-билдинг.


Вместо этого он повернулся.


Не вскрикнул от боли. Даже не качнулся.


Он сказал: «Большой герой».


Как он все еще мог говорить, было загадкой, может быть, чудом. В его горле было огнестрельное ранение размером с серебряный доллар.


Конни также оторвало часть его лица. Отсутствие ткани оставило большую вогнутость с левой стороны, от линии челюсти до глазницы, а его левое ухо исчезло.


Кровь не текла. Никаких костей не было обнажено. Его мясо было не красным, а коричнево-черным и странным.


Его улыбка была ужаснее, чем когда-либо, потому что разрушение левой щеки обнажило гнилые зубы по всей стороне лица. В этой кальциевой клетке его язык извивался, как толстый угорь в ловушке рыбака.


«Думаю, ты такой плохой, большой герой-коп, крупный крутой парень», - сказал Тикток.


Несмотря на его низкий и скрипучий голос, он странно походил на школьника, бросающего вызов драке на игровой площадке, и даже его устрашающий вид не мог полностью скрыть это детское качество в его поведении. «Но ты ничто, ты никто, просто напуганный маленький человечек».


Тикток шагнул к нему.


Гарри направил револьвер на огромного нападавшего и сидел на стуле в кухне Джеймса Ордегарда. Пистолет все еще был в его руке, но дуло было прижато к его подбородку, как будто он собирался покончить жизнь самоубийством. Сталь была холодной для его кожи, и прицел болезненно впился в подбородок.


Его палец обвился вокруг спускового крючка.


Бросив револьвер, как будто он обнаружил в руке ядовитую змею, он вскочил со стула.


Он не помнил, как пошел на кухню, вытащил стул из-за стола и сел. В мгновение ока он, казалось, был перенесен туда и поставлен на грань самоуничтожения.


Тиктока не было.


В доме было тихо. Неестественно тихий.


Гарри двинулся к двери - и сидел на том же стуле, что и раньше, снова с пистолетом в руке, дулом во рту, прикусив зубами ствол.


Ошеломленный, он вынул изо рта револьвер 38-го калибра и положил его на пол рядом со стулом. Его ладонь была влажной. Он промокнул брюки.


Он встал. Его ноги дрожали. Он вспотел, и во рту поднялся кислый привкус полупереваренной пиццы.


Хотя он не понимал, что с ним происходит, он точно знал, что у него не было суицидальных побуждений. Он хотел жить: если возможно, вечно. Он бы не зажал губами дуло пистолета ни добровольно, ни через миллион лет.


Он вытер дрожащей рукой влажное лицо, и О снова оказался на стуле, держа револьвер, прижав дуло к правому глазу, глядя в темный ствол. Пять стальных дюймов вечности. Пальцем на спусковом крючке.


Сладкий Иисус.


Его сердце билось так сильно, что он чувствовал это в каждом синяке на своем теле. Осторожно он сунул револьвер в наплечную кобуру под помятое пальто.


Он чувствовал себя так, словно попал в чары. Магия казалась единственным объяснением того, что с ним происходило. Колдовство, колдовство, вудохе внезапно захотелось поверить во все это, лишь бы вера купила прощение приговором, вынесенным ему Тиктоком.


Он облизнул губы. Они были потрескавшимися, сухими, горящими. Он посмотрел на свои бледные руки и подумал, что его лицо стало еще бледнее.


Неуверенно поднявшись на ноги, он немного поколебался, а затем направился к двери. Он был удивлен, когда добрался до него, но его необъяснимым образом не вернули на стул.


Он вспомнил четыре израсходованных пули, которые он нашел в кармане рубашки после четырехкратного выстрела бродяги, а также вспомнил, как обнаружил газету у него под мышкой, когда он выходил из круглосуточного магазина ранее ночью. Трижды оказавшись на кухонном стуле без воспоминаний о том, что он к нему подошел, он почувствовал, что это всего лишь результат другого применения того же трюка, который положил пули ему в карман, а бумагу - под мышку. Объяснение того, как был достигнут эффект, казалось ему почти доступным ... но оставалось неуловимым.


Когда он без дальнейших происшествий выбрался из кухни, он решил, что чары сняты. Он бросился в главную спальню, опасаясь столкнуться с Тиктоком, но бродяга, похоже, ушел.


Он боялся найти Конни мертвой, ее голова была повернута назад, как у Рики, глаза вырваны.


Она сидела на балконе в лучах из закаленного стекла, еще живая, слава богу, обхватив голову руками и тихо стонала. Ее короткие темные волосы развевались на ночном ветру, блестящие и мягкие. Гарри хотел прикоснуться к ее волосам, погладить их.


Присев рядом с ней, он сказал: «С тобой все в порядке?»


"Где он?"


"Ушел."


"Я хочу вырвать ему легкие.


Гарри чуть не рассмеялся от облегчения над ее бравадой.


Она сказала: «Вырви их и засунь там, где не светит солнце, заставь его теперь дышать через задницу.


«Наверное, не остановит его».


"Притормози его немного".


«Может быть, даже не это».


«Откуда, черт возьми, он взялся?»


«В том же месте, куда он пошел. Тонкий воздух."


Она снова застонала.


Гарри сказал: «Ты уверен, что с тобой все в порядке?»


Наконец она оторвала лицо от рук. Правый угол ее рта кровоточил, и вид ее крови заставил его вздрогнуть не только от страха, но и от ярости. Вся эта сторона ее лица была красной, как будто ее били сильно и неоднократно. К завтрашнему дню наверняка потемнеет от синяков.


Если бы они дожили до завтра.


«Блин, можно мне аспирин?» - сказала она.


"Я тоже."


Из кармана пальто Гарри достал флакон Ахасина, который он взял из ее аптечки несколько часов назад.


«Настоящий бойскаут», - сказала она.


«Я принесу тебе воды».


«Я сам могу это достать».


Гарри помог ей подняться. Осколки стекла упали с ее волос и одежды.


Когда они вошли с балкона, Конни остановилась, чтобы посмотреть на картину на стене спальни. Безголовый человеческий труп. Голодный упырь с безумным пристальным взглядом.


«У Тиктока были желтые глаза», - сказала она. «Не так, как раньше, у ресторана, когда он попрошайничает меня. Глаза желтые, яркие, с черными прорезями зрачков ».


Они направились на кухню за водой для погони за Анацином.


У Гарри было иррациональное ощущение, что глаза упыря на картине Гойи повернулись, чтобы наблюдать, как он и Конни проходят мимо, и что монстр вылез из холста и прокрался за ними через дом мертвеца.


Иногда, когда Брайан Дракман утомлялся проявлением своих сил, он становился угрюмым и раздражительным. Ему ничего не нравилось. Если ночь была прохладной, он хотел, чтобы она была теплой; если было тепло, он хотел, чтобы было прохладно.


Мороженое было слишком сладким, кукурузные чипсы слишком солеными, шоколад слишком шоколадным. Ощущение одежды на его коже, даже шелковой мантии, было невыносимо раздражающим, но он чувствовал себя уязвимым и странным, когда был голым. Он не хотел оставаться в доме, не хотел выходить.


Когда он смотрел на себя в зеркало, ему не нравилось то, что он видел, а когда он стоял перед банками, полными глаз, у него было ощущение, что они насмехались, а не обожали его. Он знал, что должен спать, чтобы восстановить свою энергию и улучшить настроение, но он ненавидел мир снов так же сильно, как и мир бодрствования.


Это раздражение усиливалось, пока он не стал сварливым. Поскольку ему не с кем было ссориться в его приморском святилище, его нельзя было выровнять. Возбуждение переросло в гнев.


Гнев превратился в слепую ярость.


Слишком измученный, чтобы справиться со своим гневом при физической активности, он сидел обнаженным в своей черной кровати, подперевшись подушками, покрытыми черным шелком, и позволял гневу поглотить его. Он сжал руки в кулаки на бедрах, сжимал все сильнее, сильнее, пока его ногти не впились в ладони болезненно, и пока мышцы рук не заболели от напряжения. Он стучал кулаками по бедрам, сначала суставом, который болел сильнее всего, затем животом, затем грудью. Он накрутил прядь волос вокруг пальцев и тянул их, пока слезы не затуманили его взор.


Его глаза. Он сцепил пальцы, прижал ногти к векам и попытался набраться смелости, чтобы выдолбить глаза, вырвать их и раздавить кулаками.


Он не понимал, почему его одолело желание ослепить себя, но принуждение было мощным.


Его охватила иррациональность.


Он причитал, качал головой в мучениях и метался по черным простыням, пинал и бился, кричал и плевался, проклинал с текучестью и страстью, из-за которых его истерика казалась творением какого-то порождения ада, которое овладело им. Он проклял мир и себя, но больше всего он проклял суку, племенную суку, глупую ненавистную племенную суку. Его мать.


Его мать.


Ярость внезапно превратилась в жалкое страдание, а его яростные крики и вопли, наполненные ненавистью, перешли в мучительные рыдания. Он свернулся в позе зародыша, обнимая свое избитое и ноющее тело, и плакал так же сильно, как кричал и бился, так же страстно в своей жалости к себе, как и в своем гневе.


Это было несправедливо, совсем нечестно, чего от него ждали. Ему пришлось Стать без общества брата, без руководящей руки отца-плотника, без нежной милости своей матери.


Иисус, Становясь, наслаждался совершенной любовью Марии, но на этот раз не было ни Святой Девы, ни сияющей Мадонны рядом с ним.


На этот раз там была ведьма, иссохшая и ослабленная своими жадными аппетитами и баловством, отвернувшаяся от него в отвращении и страхе, неспособная и не желающая утешить. Это было так несправедливо, так горько несправедливо, что можно было ожидать, что он станет и переделает мир без обожающих учеников, которые стояли рядом с Иисусом, и без матери, подобной Марии, Королеве ангелов.


Постепенно его жалкие рыдания утихли.


Поток слез замедлился, иссяк.


Он лежал в жалком одиночестве.


Ему нужно спать.


С момента своего последнего сна он создал голема, чтобы убить Рики Эстефана, построил еще одного голема, чтобы привязать серебряную пряжку к зеркалу заднего вида лионской Хонды, практиковал божественность, оживив летающую рептилию из песка на пляже, и создал еще один голем, чтобы терроризировать крупного героя-копа и его напарника. Он также использовал свою Величайшую и Самую Тайную Силу, чтобы поместить пауков и змей в кухонные шкафы Рики Эстефана, вложить сломанную голову религиозной статуэтки в крепко сжатую руку Конни Гулливер и свести с ума Лиона, трижды возвращая его к себе. этот кухонный стул в различных суицидальных позах.


Брайан хихикнул при воспоминании о полном замешательстве и страхе Гарри Лайона.


Глупый коп. Большой герой. В ужасе чуть не обмочился в штаны.


Брайан снова хихикнул. Он перевернулся и зарылся лицом в подушку, пока хихиканье нарастало.


Почти обоссал штаны. Какой-то герой.


Довольно скоро он перестал жалеть себя. Он был в гораздо лучшем настроении.


Он все еще был истощен, ему нужно было спать, но он также был голоден.


Он сжег огромное количество калорий, упражняясь в своей силе, и похудел на пару фунтов. Пока он не утолил голод, он не мог уснуть.


Надев красный шелковый халат, он спустился на кухню. Он взял из кладовой пачку «Малломарс», пачку «Орео» и большой пакет картофельных чипсов со вкусом лука. Из холодильника он достал две бутылки YooHoo, одну шоколадную и одну ванильную.


Он пронес еду через гостиную на улицу, во внутренний дворик в мексиканском стиле, часть которого нависала над балконом главной спальни на втором этаже. Он сел на шезлонг у перил, чтобы видеть темный Тихий океан.


Поскольку вторник перешел за полночь и стал средой, ветер с океана был прохладным, но Брайан не возражал. Бабушка Дракман бы отговорила его по поводу пневмонии. Но если становилось слишком холодно, он без особых усилий мог внести некоторые коррективы в свой метаболизм и поднять температуру тела.


Он запил всю сумку Mallomars с ванильным YooHoo.


Он мог есть все, что хотел.


Он мог делать то, что хотел.


Хотя Становление было одиноким процессом, и хотя казалось несправедливым оставаться без его восхищенных учеников и его собственной Святой Матери, в конце концов все было к лучшему. В то время как Иисус был богом сострадания и исцеления, Брайан должен был быть богом гнева и очищения; по этой причине было желательно, чтобы он Стал в одиночестве, не смягченный материнской любовью, не обремененный учениями заботы и милосердия.


Итак, этот вонючий человек, более возбужденный, чем гнилые апельсины, упавшие с дерева, и полный извивающихся вещей, вонючий, чем трехдневная мышь, вонючее всего, достаточно вонючий, чтобы заставить вас чихать, когда вы его слишком много чувствуете, ходит с улицы на улицу и в аллея, за которой плывут облака запахов.


Собака с любопытством делает несколько шагов назад, сохраняя дистанцию, нюхая след того, что будет убивать вас, которое смешивается со всеми остальными запахами.


Они останавливаются позади места, где люди готовят еду.


Хорошие запахи, чуть ли не сильнее, чем вонючий мужчина, голодный, создающий запахи, много, много. Мясо, курица, морковь, сыр.


Сыр хорош, прилипает к зубам, но он действительно хорош, намного лучше, чем старая жевательная резинка с улицы, которая прилипает к зубам, но не так хороша. Хлеб, горох, сахар, ваниль, шоколад и многое другое, чтобы у вас болели челюсти и слюнки текли.


Иногда он приходит в такие закусочные, виляет хвостом, скулит, и ему дают что-нибудь хорошее. Но чаще всего они гоняются за ним, бросают вещи, кричат, топают ногами. Люди странны во многих вещах, одна из которых - еда. Многие из них охраняют свою пищу, не хотят, чтобы она была у вас, а затем выбрасывают ее в консервные банки, где они оставляют ее вонючей и вызывающей тошноту. Если вы опрокидываете банки, чтобы достать еду, пока она не кончилась, люди будут бегать, кричать и преследовать, как будто они думают, что вы кошка или что-то в этом роде.


Он не для забавы. Кошки созданы для забавы. Он не кот.


Он собака. Ему это кажется таким очевидным.


Люди могут быть странными.


Теперь вонючий мужчина стучит в дверь, снова стучит, и дверь открывает толстый мужчина в белом, окруженный облаками голодных запахов.


«Боже милостивый, Сэмми, ты еще хуже, чем обычно», - говорит толстяк в белом.


- Просто кофе, - говорит вонючий мужчина, протягивая бутылку, которую несет. Не хочу тебя беспокоить, правда, мне это плохо, но мне нужно немного кофе.


Я помню, когда ты впервые начал пить кофе, чтобы меня протрезветь.


работая с этим маленьким рекламным агентством в N Beach. Прежде чем переехать в большой Лос-Анджелес, тебе нужно побыстрее протрезветь, ты всегда был таким умным, настоящим костюмером, лучшей одеждой.


Собираюсь умереть - я не протрезвею.


- Это правда, - говорит толстяк.


Просто термос с кофе, Энди, пожалуйста.


Вы не протрезвеете только с кофе. Я принесу тебе еды, обещай, ты ее съешь.


Да, конечно, конечно, и кофе, пожалуйста.


Отойди в сторону, подальше от двери. Не хочу, чтобы тебя видели, пойми, что я тебе что-нибудь даю.


Конечно, Энди, конечно. Я ценю это, правда »: ause Мне просто нужно протрезветь. Толстяк смотрит сзади и сбоку от вонючего человека и говорит:« У тебя теперь есть собака »Сэмми?


Хм? Мне? Собака? Конечно нет.


Вонючий мужчина поворачивается, смотрит, удивляется.


Может, вонючий мужчина пнул бы его или прогнал, но толстяк другой. Толстяк хорош. Любой, кто пахнет столькими вкусными блюдами, должен быть хорошим.


Толстяк наклоняется вперед в дверном проеме, позади него свет от места для еды. Народным голосом он говорит: "Привет, парень, как дела?"


Просто люди шумят. Он ничего из этого не понимает, это просто шум людей.


Так что он виляет хвостом, что, как он знает, всегда нравится людям, наклоняет голову и делает взгляд, который обычно заставляет их вздрогнуть.


Толстяк говорит: «Аааа, тебе не место на улице, приятель». Какие люди не бросят такую милую дворнягу, как ты? Вы голодны? Держу пари. Я могу об этом позаботиться, приятель.


Фелла - одно из тех, кем его называют люди, чаще всего. Он вспоминает, как в детстве его называла принцем маленькая девочка, которая ему нравилась, но это было давно. Женщина и ее мальчик зовут его Низкочастотным громкоговорителем, но Фелла - это то, что он слышит больше всего.


Он сильнее виляет хвостом и скулит, показывая, что ему нравится толстяк.


И он просто дрожит всем телом, чтобы показать, какой он безобидный, хороший пес, очень хороший пес, хороший. Людям это нравится.


Толстяк что-то говорит вонючему, затем исчезает в закусочной, позволяя двери закрыться.


Надо протрезветь; - говорит вонючий человек, но он просто разговаривает сам с собой.


Пора ждать.


Просто ждать тяжело. Ждать кошку на дереве труднее. А ожидание еды - самое тяжелое ожидание из всех. Время от момента, когда люди, кажется, собираются дать вам еду, до того момента, когда они действительно дают ее вам, всегда так долго, что кажется, что вы можете преследовать кошку, преследовать машину, нюхать каждую собаку на территории, преследовать держите хвост, пока у вас не закружится голова, переверните много банок, полных тошнотворной еды, и, возможно, поспите какое-то время и все равно придется ждать, прежде чем они вернутся с тем, что вы можете съесть.


- Я видел то, о чем люди должны знать, - говорит вонючий мужчина.


Держась подальше от человека, все еще виляя хвостом, он старается не улавливать все запахи, исходящие от места еды, что только усложняет ожидание. Но запахи продолжают поступать. Он не может их не чувствовать.


Крысолюд настоящий. Он настоящий.


Наконец возвращается толстяк со странной бутылкой, сумкой для вонючего и тарелкой, заваленной объедками.


Виляя хвостом, дрожа, он думает, что записки для него, но он не хочет быть слишком смелым, не хочет отказываться от объедков, и тогда они не для него, и тогда толстяк обижается на него чего-либо. Он ждет. Он скулит, чтобы толстяк о нем не забыл.


Затем толстяк ставит тарелку, это означает, что обрезки для него, и это хорошо, это очень хорошо, о, это лучшее.


Он крадется к тарелке, хватает еду. Ветчина. Говядина. Кусочки хлеба, пропитанные подливой. Да да да да да да да.


Толстяк садится на корточки, хочет его погладить, почесывает за ушами, поэтому он позволяет этому случиться, хотя он немного напуган. Некоторые люди дразнят вас едой, протягивают ее вам, дают вам, делают вид, что хотят вас погладить, а затем бьют вас по носу, пинают или еще хуже.


Однажды он вспоминает некоторых мальчиков, у которых была еда для него, смеющихся мальчиков, счастливых мальчиков. Кусочки мяса. Кормить его с рук. Хорошие мальчики. Все гладят его, чешут за ушами. Он понюхал их, ничего плохого не почувствовал. Облизали руки. Счастливые мальчики, пахнущие летним солнцем, песком, морской солью. Он встал на задние лапы, погнался за своим хвостом и упал через все свои ноги, чтобы рассмешить их, доставить им удовольствие. И они действительно засмеялись. Они боролись с ним. Он даже перекатился на спину. Выставил живот. Пусть брюхо натирают.


Хорошие мальчики. Может, кто-нибудь из них заберет его домой, будет кормить каждый день.


Затем они схватили его за шиворот, и у одного из них был огонь на палке, и они пытались зажечь его мех.


Он корчился, визжал, скулил, пытался освободиться. Пожарная палка погасла. Они зажгли еще одну. Он мог их укусить. Но это было бы плохо. Он был хорошей собакой. Хорошо. Он почувствовал запах горелого меха, но не совсем загорелся, поэтому им пришлось зажечь еще одну огненную палку, и тогда он убежал. Он выбежал из их досягаемости. Оглянулся на них.


Смеющиеся мальчики. Запах солнца, песка и морской соли. Счастливые мальчики.


Указывая на него и смеясь.


Большинство людей милые, но другие нехорошие. Иногда он сразу чувствует запах неприметных. Они пахнут ... холодом, льдом ... зимним металлом. .. как море, когда оно серое, нет солнца и люди ушли с пляжа. Но в других случаях неприятные люди пахнут так же, как и хорошие. Люди - самое интересное на свете. А еще они самые страшные.


Толстяк за закусочной - милый. Не бить по носу. Никаких ударов ногами. Нет огня. Просто вкусная еда, да да да да, и приятный смех, когда вы облизываете руки.


Наконец толстяк дает понять, что еды больше нет. Вы стоите на задних лапах, вы ноете, хныкаете, переворачиваетесь и обнажаете живот, сидите и просите, танцуйте по кругу, наклоняете голову, виляете, виляете, виляете, виляете хвостом, качаете головой и хлопаете ушами, делай все свои маленькие трюки с добычей еды, но больше от него ничего не добьешься. Он заходит внутрь, закрывает дверь.


Ну ты наелся. Больше еды не нужно.


Это не значит, что вы не можете желать большего.


Так что все равно подождите. У двери.


Он хороший человек. Он вернется. Как он может забыть тебя, твой маленький танец, виляние хвостом и умоляющее нытье?


Ждать.


Ждать.


Ждать. Ждать.


Постепенно он вспоминает, что делал что-то интересное, когда наткнулся на толстяка с едой. Но что?


Интересный...


Затем он вспоминает: вонючий мужчина.


Странный вонючий мужчина находится в дальнем конце переулка, в углу, сидит на земле между двумя кустами, прислонившись спиной к стене закусочной. Он ест из пакета, пьет из большой бутылки. Запах кофе. Еда.


Еда.


Он бежит к вонючему мужчине, потому что, возможно, ему удастся еще немного поесть, но затем останавливается, потому что внезапно чувствует неприятный запах. О вонючем человеке. Но и в ночном эфире тоже. Снова очень сильный, этот запах, холодный и ужасный, разносился ветром.


То, что тебя убьет, снова снаружи.


Больше не виляя хвостом, он отворачивается от вонючего человека и спешит по ночным улицам, следуя этому запаху среди тысяч других, двигаясь туда, где исчезает земля, где только песок, а затем вода, к грохочущим, холодным , темное, темное море.


Соседи Джеймса Ордегарда, как и соседи Рики Эстефана, не заметили волнений по соседству. Огонь и разбитое стекло не вызвали никакого отклика. Когда Гарри открыл входную дверь и оглядел улицу, ночь оставалась спокойной, и вдали не раздавались сирены.


Казалось, что противостояние с Тиктоком произошло во сне, о котором были осведомлены только Гарри и Конни. Однако у них было множество доказательств того, что столкновение было реальным: израсходованные гильзы в их револьверах; разбитое стекло на балконе хозяйской спальни; порезы, царапины и различные болезненные места, которые позже станут синяками.


Первое желание Гарри и желание Конни убраться к черту оттуда до того, как бродяга вернется. Но они оба знали, что Тикток может найти их так же легко в другом месте, и им нужно было узнать все, что они могли, после их конфронтации с ним.


Снова в спальне Джеймса Ордегарда, под злобным взглядом упыря с картины Гойи, Гарри искал еще одно доказательство.


Кровь.


Нни выстрелил в Тиктока по крайней мере три раза, может, четыре раза с близкого расстояния. Часть его лица была оторвана ветром, а на горле была серьезная рана. После того, как бродяга швырнул Конни через раздвижную стеклянную дверь, Гарри выстрелил ему в спину два выстрела.


Кровь должна была быть пролита так же обильно, как пиво на вечеринке в студенческом общежитии. Ни одной капли крови не было видно на стенах или ковре.


"Что ж?" - спросила Конни в дверном проеме со стаканом воды.


Анацины застряли у нее в горле. Она все еще пыталась их полностью вымыть. Или, может быть, она приняла таблетки достаточно легко, и что-то еще застряло в ее горле, как страх, который она обычно легко проглатывала. "Вы что-нибудь нашли?"


«Никакой крови. Просто эта ... грязь, я думаю, это так.


Этот материал определенно ощущался как влажная земля, когда он крошил его между кончиками пальцев, тоже пахло ею. По ковру и покрывалу были разбросаны сгустки и пятна.


Гарри передвигался по комнате на корточках, останавливаясь у больших комков грязи, чтобы ткнуть их одним пальцем.


«Эта ночь идет слишком быстро, - сказала Конни.


«Не говори мне время», - сказал он, не поднимая глаз.


Она все равно ему сказала. «Несколько минут после полуночи. Время ведьм."


"Точно."


Он продолжал двигаться и в одной небольшой кучке грязи нашел дождевого червя.


Он был все еще влажным, блестящим, но мертвым.


Он обнаружил комок разлагающейся растительной массы, которая, казалось, была листьями фикуса. Они расслоились, как слои теста filio в средневосточном тесте. В их центре был погребен маленький черный жук с окоченевшими ногами и зелеными глазами.


Возле одной из тумб Гарри обнаружил слегка деформированную свинцовую пулю, один из патронов, которые Конни заправила в Тиктока.


К нему прилипла влажная земля. Он поднял его и покатал между большим и указательным пальцами, задумчиво глядя на него.


Конни прошел дальше в комнату, чтобы посмотреть, что он обнаружил.


«Что ты об этом думаешь?»


«Я точно не знаю ... хотя, может быть ...»


"Что?"


Он заколебался, оглядывая землю на ковре и покрывало.


Он вспоминал некоторые народные легенды, модные сказки, хотя и с более сильным религиозным подтекстом, чем у Ганса Христиана Андерсена. Иудаистское происхождение, если не ошибается. Рассказы о каббалистической магии.


Он сказал: «Если вы соберете всю эту грязь и мусор, если вы соберете все вместе очень плотно ... как вы думаете, это будет именно то количество материала, которое нужно для заполнения раны в его горле и дыры в ней». сторона его лица? "


Нахмурившись, Конни сказала: «Может быть. Так ... что ты говоришь? "


Он встал и сунул пулю в карман. Он знал, что ему не нужно напоминать ей о необъяснимой куче грязи в гостиной Рики Эстефана, о изящно вылепленных руке и прорастающих из нее рукавах пальто.


«Я еще не уверен, что говорю, - сказал ей Гарри, - мне нужно подумать об этом еще немного».


Проходя через дом Ордегарда, они выключили свет.


Оставленная ими тьма казалась живой.


Снаружи, в мире после полуночи, океанский воздух омывал землю, но не очищал ее. Ветер с Тихого океана всегда казался Гарри свежим и чистым, но теперь это не так. Он потерял веру в то, что хаос жизни постоянно приводится в порядок силами природы.


Сегодня вечером прохладный ветерок напомнил ему о нечистотах: кладбищенском граните, костях без плоти в вечных объятиях густой земли, о блестящих панцирях жуков, питающихся мертвой плотью.


Он был разбит и устал; возможно, это новое мрачное и зловещее настроение объяснялось истощением. Какой бы ни была причина, он склонялся к мнению Конни о том, что хаос, а не порядок, является естественным состоянием вещей и что ему нельзя сопротивляться, только на нем можно кататься так, как серфер едет на возвышающейся и потенциально смертельной волне.


На лужайке, между входной дверью и подъездной дорожкой, где он припарковал «хонду», они почти натолкнулись на большую насыпь сырой земли.


Когда они впервые вошли внутрь, его там не было.


Конни достала фонарик из бардачка «Хонды», вернулась и направила луч на холм, чтобы Гарри мог рассмотреть его поближе. Сначала он осторожно обошел кучу, внимательно ее изучая, но не нашел ни руки, ни другого человеческого очертания, слепленного из нее. На этот раз деконструкция была завершена.


Однако, соскребая грязь руками, он обнаружил скопления мертвых и гниющих листьев, похожих на пачку, которую он обнаружил в спальне Ордегарда. Трава, камни, мертвые дождевые черви. Промокшие осколки тлеющей коробки для сигар. Кусочки корней и веточек. Тонкие кости попугаев, включая хрупкую кальциевую нить одного сложенного крыла. Гарри не был уверен, что он ожидал найти: возможно, сердце, вылепленное из грязи, со всеми деталями руки, которую они видели в гостиной Рики, и все еще бьющейся странной злобной жизнью.


В машине после запуска двигателя включил отопитель. Его охватил глубокий холод.


В ожидании тепла, глядя на черный холмик земли на темной лужайке, Гарри рассказал Конни об этом мстительном монстре из легенды и големе-лолклороте. Она слушала без комментариев, даже менее скептически относясь к этой удивительной возможности, чем она была в своей квартире ранее ночью, когда он бредил о социопате с экстрасенсорными способностями и демонической силой владеть другими людьми.


Когда он закончил, она сказала: «Итак, он делает голема и использует его, чтобы убивать, пока он остается где-то в безопасности».


"Может быть."


«Делает из грязи голема».


«Или песок, или старая кисть, или что-нибудь еще».


«Делает это силой своего разума».


Гарри не ответил.


Она сказала: «Силой его разума или магией, как в сказках?»


«Господи, я не знаю. Это все так безумие »« И ты все еще думаешь, что он также может владеть людьми, использовать их как марионеток? »


"Возможно нет. Доказательств этого пока нет.


«А как насчет Ордегарда?»


«Я не думаю, что между Ордегардом и этим Тиктоком есть какая-то связь».


"Ой? Но вы хотели пойти в морг, потому что думали… - Да, но не сейчас. Ордегард был обычным садовым сортом, психом первого тысячелетия. Когда вчера днем я сдул его на чердаке, это был конец.


«Но Тикток появился здесь, в Ордегарде» «Потому что мы были здесь. Он знает, как нас как-то найти. Он пришел сюда, потому что мы были здесь, а не потому, что он имеет какое-то отношение к Джеймсу Ордегарду ».


Вынужденная струя горячего воздуха вылилась из дефлекторов приборной панели. Он накрыл его, не растопив лед, который, как ему казалось, он чувствовал внизу живота.


«Мы только что столкнулись с двумя психами в течение пары часов друг от друга», - сказал Гарри. «Сначала Ордегард, потом этот парень. Плохой день для хозяев поля, вот и все».


«Один для книги рекордов», - согласилась Конни. «Но если Тикток не Ордегард, если он не злился на тебя за то, что стрелял в Ордегард, почему он зациклился на тебе? Почему он хочет твоей смерти?


"Я не знаю."


«Вернувшись к себе домой, прежде чем он сжег его, разве он не говорил, что вы не можете застрелить его и думаете, что это конец?»


«Да, это часть того, что он сказал». Гарри попытался вспомнить остальное из того, что бродячий голем обрушил на него, но воспоминание было неуловимым. "Теперь, когда я думаю об этом, он никогда не упоминал имя Ордегарда.


Я просто предположил. ... Нет. Ордегард был ложным следом. "


Он боялся, что она спросит, как они могут найти настоящий след, правильный путь, который приведет их к Тиктоку. Но она, должно быть, понимала, что он полностью растерялся, потому что она не поставила его в затруднительное положение. .


«Здесь становится слишком жарко», - сказала она.


Понизил температуру на обогревателе.


У костей он все еще был холодным.


В свете приборной панели он заметил свои руки.


Они были покрыты грязью, как руки человека, который, преждевременно похороненный, отчаянно выбрался из свежей могилы.


Гарри выехал на хонде с подъездной дорожки и медленно поехал вниз по крутым холмам Лагуны. Улицы в этих жилых кварталах были практически пустынны в столь поздний час.


В большинстве домов было темно. Насколько они знали, они могли спускаться через современный город-призрак, где все жители исчезли, как экипаж старого парусника Мэри Сейсте, кровати пустые в темных домах, телевизоры горят в заброшенных семейных комнатах, полуночные закуски, разложенные на тарелках в тихих кухнях, где никому не оставалось поесть.


Он взглянул на часы на приборной панели. 12:18.


Чуть больше шести часов до рассвета.


«Я так устал, что не могу ясно мыслить», - сказал Гарри. «И, черт возьми, я должен подумать».


«Давай найдем кофе, что-нибудь поесть. Верни нам нашу энергию »« Да, хорошо. Где?"


«Зеленый дом. Шоссе Тихоокеанского побережья. Это одно из немногих мест, которые открываются так поздно ».


«Зеленый дом». Да, я это знаю.


После молчания, во время которого они спустились с другого холма, Конни сказала: «Знаешь, что мне показалось самым странным в доме Ордегарда?»


"Что?"


«Это напомнило мне мою квартиру».


"Действительно? Как?"


«Не освещай меня, Гарри. Вы видели оба места сегодня вечером ».


Гарри заметил некоторое сходство, но не хотел об этом думать. «У него больше мебели, чем у вас».


«Ни черта больше. Ни безделушек, ни того, что они называют декоративными элементами, ни семейных фотографий. Одно произведение искусства висит на его месте, другое - на моем ».


«Но есть большая разница, огромная разница - у вас есть плакат с изображением глаз этого парашютиста, яркий, волнующий, дает вам чувство свободы, просто глядя на него, ничего похожего на этот гуль, жующий части человеческого тела».


"Я не уверен. Картина в его спальне о смерти, человеческой судьбе. Может, мой плакат не так уж и радует. Может быть, на самом деле речь идет о смерти, о падении и падении и о том, чтобы никогда не открывать желоб ».


Гарри отвел взгляд от улицы. Конни не смотрела на него. Ее голова была запрокинута, глаза закрыты.


«Вы не более склонны к самоубийству, чем я, - сказал он.


"Откуда вы знаете?"


"Я знаю."


«Какого черта ты делаешь».


Он остановился у красного светофора на шоссе Тихоокеанского побережья и снова посмотрел на нее. Она все еще не открывала глаза. «Конни…» «Я всегда гнался за свободой. И что такое высшая свобода? »


"Скажите мне."


«Абсолютная свобода - это смерть».


- Не навязывай меня фрейдистам, Гулливер. Одна вещь, которая мне всегда нравилась в тебе, - это то, что ты не пытаешься всех подвергать психоанализу ".


К ее чести, она улыбнулась, очевидно, вспомнив, что она использовала эти слова в отношении него в бургер-ресторане после стрельбы в Ордегарда, когда он задавался вопросом, была ли она так жестока внутри, как она притворялась.


Она открыла глаза, проверила светофор. "Зеленый."


«Я не готов к работе».


Она посмотрела на него.


Он сказал: «Сначала я хочу знать, просто ли вы шутите или действительно думаете, что у вас есть что-то общее с фруктовым пирогом, подобным Ordegard».


«Все это дерьмо, о котором я рассказываю, как нужно любить хаос, принимать его? Что ж, может быть, да, если хочешь выжить в этом дурацком мире. Но сегодня вечером я подумал, может быть, мне нравилось кататься на нем, потому что втайне я надеялся, что однажды он меня уничтожит ».


"Использовал к?"


«Кажется, у меня нет того вкуса к хаосу, который был у меня когда-то».


«Тикток дает вам возможность насытиться этим?»


"Не он. Просто ... раньше, сразу после работы, до того, как твоя квартира была сожжена и все пошло к черту, я обнаружил, что у меня есть причина жить, о которой я даже не подозревал ».


Свет снова стал красным. Пара машин проехала по прибрежному шоссе, и она смотрела им вслед.


Гарри ничего не сказал, потому что боялся, что любое вмешательство помешает ей закончить то, что она начала ему говорить.


За шесть месяцев ее арктический запас никогда не таял, пока на самый короткий миг в своей квартире она, казалось, не собиралась раскрыть что-то одновременно личное и глубокое. Она снова быстро замерзла; но теперь поверхность ледника трескалась. Его желание быть впущенным в ее мир было настолько сильным, что оно показало как его собственную потребность в связях, так и степень, в которой она до сих пор охраняла свою частную жизнь; он был готов провести все свои последние шесть часов жизни на этом светофоре, если потребуется, ожидая, пока она поможет ему лучше понять особую женщину, которая, как он считал, существовала под твердой оболочкой умного копа.


«У меня была сестра», - сказала она. "Никогда не знал о ней до недавнего времени.


Она мертва. Умер пять лет назад. Но у нее был ребенок. Дочь.


Элеонора. Элли. Теперь я не хочу, чтобы меня стерли с лица земли, я больше не хочу кататься по хаосу. Я просто хочу иметь возможность встретиться с Элли, узнать ее поближе, посмотреть, смогу ли я полюбить ее, а я думаю, что, возможно, смогу. Может быть, то, что случилось со мной, когда я был ребенком, не выжгло из меня любовь навсегда. Может, я могу больше, чем ненавидеть. Я должен выяснить. Я не могу дождаться, чтобы узнать ".


Он был встревожен. Если он правильно ее понял, она еще не испытывала к нему ничего подобного той любви, которую он начал испытывать к ней. Но все было в порядке. Несмотря на ее сомнения, он знал, что у нее есть способность любить и что она найдет место в своем сердце для своей племянницы. А если для девушки, то почему не для него?


Она встретилась с ним взглядом и улыбнулась. «Боже правый, просто послушай меня, я говорю, как один из тех невротиков-исповедников, которые проливают кишки в дневном ток-шоу на телевидении».


"Нисколько. Я. . . Я хочу это услышать ».


«Следующее, что вы знаете, я расскажу вам, как мне нравится заниматься сексом с мужчинами, которые одеваются, как их матери».


"Ты?"


Она смеялась. «А кто нет?»


Он хотел знать, что она имела в виду, когда рассказывала, что случилось со мной, когда я был ребенком, но не осмелился спросить. Этот опыт, если не ее ядро, было, по крайней мере, тем, что она считала ядром, и она могла бы раскрыть его только в своем собственном темпе. Кроме того, он хотел задать ей еще тысячу вопросов, десять тысяч, и если он начнет, они действительно просидят на этом перекрестке до рассвета, Тиктока и смерти.


Светофор снова был в их пользу. Он вошел на перекресток и повернул направо. В двух кварталах к северу он припарковался перед Зеленым домом.


Когда они с Конни вышли из машины, Гарри заметил грязного бродягу в тени в углу ресторана, у переулка, ведущего к задней части здания. Это был не Тикток, а более мелкий и жалкий на вид экземпляр. Он сидел между двумя кустами, вытянув ноги, ел из сумки на коленях, пил горячий кофе из термоса и настойчиво бормотал себе под нос.


Парень наблюдал за ними, пока они шли к входу в Зеленый дом. Его взгляд был горячим, напряженным. Его налитые кровью глаза были такими же, как у многих других обитателей улиц в наши дни, полные параноидального страха. Возможно, он считал, что его преследуют злые космические пришельцы, которые излучали на него микроволновые печи, чтобы сбить его с толку.


Или подлой рукой десяти тысяч восьмидесяти двух заговорщиков, которые действительно застрелили Джона Ф. Кеннеди и с тех пор тайно контролировали мир. Или злобные японские бизнесмены, которые собирались покупать все повсюду, превращать всех остальных в рабов и подавать сырые внутренние органы американских детей в качестве гарнира в суши-барах Токио. В последнее время казалось, что половина здравомыслящего населения, которое в наши дни считалось нормальным, верила в одну явно нелепую параноидальную теорию заговора. И для самых закаленных уличных бродяг вроде этого человека подобные фантазии были обычным делом.


Бродягу Конни сказала: «Ты меня слышишь, или ты где-то на Луне?»


Мужчина впился в нее взглядом.


«Мы копы. Ты понял? Менты. Если ты прикоснешься к машине, пока нас не будет, ты попадешь в программу детоксикации так быстро, что не сможешь понять, что тебя ударило, ни выпивки, ни наркотиков в течение трех месяцев ».


Принудительная детоксикация была единственной угрозой, которая сработала с некоторыми из этих оруженосцев канавы. Они уже были на дне болота, привыкшие к тому, что их сшибали и грызли более крупные животные. Им нечего было терять, кроме шанса остаться на дешевом вине или чем-то еще, что они могли себе позволить.


«Копы?» - сказал мужчина.


«Хорошо», - сказала Конни. "Ты слышал меня. Менты. Три месяца без единого удара, это будет похоже на три столетия ».


На прошлой неделе в Санта-Ане пьяный бродяга воспользовался своим оставленным без присмотра служебным седаном, чтобы выразить социальный протест, оставив свои фекалии на водительском сиденье. Или, может быть, он принял их за космических пришельцев, для которых подарок из человеческих отходов был знаком приветствия и приглашения к межгалактическому сотрудничеству. В любом случае Конни хотела убить этого парня, и Гарри потребовалась вся его дипломатия и убедительность, чтобы убедить ее, что принудительная детоксикация более жестока.


«Вы запираете двери?» - спросила Конни у Гарри.


"Ага."


Позади них, когда они вошли в «Зеленый дом», бродяга задумчиво сказал: «Менты?»


Съев печенье и картофельные чипсы, Брайан на короткое время использовал свою Величайшую и Самую Тайную Силу, чтобы обеспечить полную конфиденциальность, затем остановился на краю внутреннего дворика и помочился между перилами в тихое море внизу. Он всегда получал удовольствие делать подобные вещи на публике, иногда прямо на улице с людьми вокруг, зная, что его Величайшая и Самая Тайная Сила застрахует от «открытий».


Мочевой пузырь пуст, он снова завел дела и вернулся в дом.


Одной еды редко было достаточно, чтобы восстановить его энергию. В конце концов, он был богом Становления, и, согласно Библии, первый бог нуждался в отдыхе на седьмой день. Прежде чем он сможет творить новые чудеса, Брайану придется вздремнуть, возможно, около часа.


В главной спальне, освещенной только одной прикроватной лампой, он некоторое время постоял перед покрытыми черным лаком полками, где глаза многих видов и цветов плавали в консервирующей жидкости. Чувствуя их немигающие вечные взгляды. Их обожание.


Он расстегнул свой красный халат, стянул его и уронил на пол.


Глаза любили его. Любил его. Он чувствовал их любовь и принимал ее.


Он открыл одну из банок. Глаза в нем принадлежали женщине, истонченной из стада, потому что она была одной из тех, кто мог исчезнуть из мира, не вызывая особого беспокойства.


Это были голубые глаза, некогда прекрасные, потускневшие. теперь и линзы молочные.


Окунувшись в едкую жидкость, он вынул один из голубых глаз и взял его в левую руку. Он казался спелым финиковым, но твердым и влажным.


Зажав глаз между ладонью и грудью, он осторожно катал им по своему телу от соска к соску, взад и вперед, не нажимая слишком сильно, осторожно, чтобы не повредить его, но с нетерпением ожидая, чтобы мертвая женщина увидела его во всей его Становящейся славе. , каждая его гладкая плоскость, изгиб и поры. Маленькая сфера была прохладной на фоне его теплой плоти и оставляла на коже влажный след. Он восхитительно вздрогнул. Он опустил гладкий шар вниз по своему плоскому животу, описывая круги, затем подержал его на мгновение во впадине своего пупка.


Из открытой банки он извлек второй голубой глаз. Он зажал его правой рукой и позволил обоим глазам исследовать свое тело: грудь, бока и бедра, снова через живот и грудь, по бокам шеи, его лицо, мягко вращая влажные и губчатые, 2 сферы на его щеки, вокруг, вокруг, вокруг. Так приятно быть объектом обожания. Так в высшей степени славно для мертвой женщины получить этот интимный момент с Богом Становления, который судил и осуждал ее.


Извилистые следы консервирующей жидкости отмечали путешествие каждого глаза по его телу. Когда жидкость испарилась, было легко поверить, что узор прохлады на самом деле был струной слез на его коже, пролитой мертвой женщиной, которая радовалась этому священному контакту.


Другие глаза на полках, наблюдавшие из отдельных жидких вселенных со стеклянными стенками, казалось, завидовали голубым глазам, с которыми он причастился.


Брайан хотел, чтобы он привел сюда свою мать и показал ей все глаза, которые обожали и лелеяли его, уважали его и не находили в нем ни одного аспекта, от которого они хотели бы отвести свои взоры.


Но, конечно, она не смотрела, не могла видеть. Упрямая иссохшая ведьма будет упорно бояться его. Она считала его мерзостью, хотя даже для нее должно было быть очевидно, что он Становился фигурой трансцендентной духовной силы, мечом суда, зачинщиком Армагеддона, спасителем мира, кишащего множеством людей.


Слезы Дракона


Он вернул пару голубых глаз в открытую банку и закрыл крышку.


Он утолил один голод печеньем и жареным картофелем, утолил другой, открыв прихожанам свою славу в кувшинах и увидев, что они трепещут перед ним. Теперь пора было ненадолго поспать и зарядить батареи; рассвет был ближе, и он должен был сдержать обещание.


Устроившись на беспорядочно разложенных простынях, он потянулся к выключателю на прикроватной тумбочке, но затем решил не выключать его.


Бестелесные причастники в кувшинах могли бы видеть его лучше, если бы в комнате было не совсем темно. Ему было приятно думать, что им будут восхищаться и уважать его, даже когда он спит.


Брайан Дракман закрыл глаза, зевнул и, как всегда, сразу же уснул. Сны: падающие города, горящие дома, разваливающиеся памятники, массовые могилы из битого бетона и искривленной стали, тянущиеся до горизонта, сопровождаемые стадами кормящихся стервятников, столь многочисленными, что в полете они почернели небо.


Он бежит, бежит рысью, переходит на шаг и, наконец, осторожно крадется из тени в тень, приближаясь к тому, что тебя убьет.


Запах у него спелый, сильный, зловонный. Не такой грязный, как этот вонючий мужчина.


Разные. По-своему хуже. Интересный.


Он не боится. Он не боится. Не боюсь. Он собака. У него острые зубы и когти. Сильный и быстрый. В его крови потребность выслеживать и охотиться. Это собака, хитрая и свирепая, бегущая ниоткуда. Он рожден, чтобы преследовать, а не преследовать его, и он бесстрашно преследует все, что хочет, даже кошек. Хотя кошки царапали его за нос, кусали и унижали его, он все же гоняется за ними, не боясь, потому что он собака, может быть, не такой умный, как некоторые кошки, но собака.


Прокладка вдоль ряда толстых олеандров. Красивые цветы.


Ягоды. Не ешьте ягоды. Болезнь. Это видно по запаху. Также листья. Также цветы.


Никогда не ешьте цветы. Однажды он попытался съесть одну. В цветке была пчела, потом во рту, жужжала во рту, жалила язык. Очень плохой день, хуже кошек.


Он ползет вперед. Не боюсь. Нет. Нет. Он собака.


Народное место. Высокие белые стены. Окна темные. Вверху один квадрат бледного света.


Он крадется по краю заведения.


Здесь сильный запах плохого, он становится все сильнее.


Почти обжигает морду. Как аммиак, но не как. Холодный запах и темнота, холоднее льда и темнее ночи.


На полпути вдоль высокой белой стены он останавливается. Слушает. Нюхает.


Он не боится. Он не боится.


Что-то идет над головой. Он боится. Обернувшись, он побежал обратно тем же путем, которым пришел.


Wbooooooooooo.


Ждать. Он знает этот звук. Сова, летящая в ночи наверху, охотится за собственной добычей.


Его испугала сова. Плохая собака. Плохая собака. Плохой.


Вспомни мальчика. Женщина и мальчик. К тому же ... запах, место, момент интересны.


Снова повернувшись, он продолжает ползти по краю людского места, белые стены, один бледный свет высоко наверху. Он подходит к железному забору. Плотное сжатие. Не так плотно, как сливная труба, в которой вы следуете за кошкой и застреваете, а кошка продолжает двигаться, и вы долго крутите, пинаете и боретесь внутри трубы, вы думаете, что никогда не освободитесь, а затем вы Интересно, может быть, кошка возвращается к вам через темноту трубы, собирается царапать вам нос, пока вы застряли и не можете пошевелиться. Плотно, но не настолько. Он трясет задом, пинает и выходит.


Он подходит к концу, заворачивает за угол и видит то, что тебя убьет. Его зрение и близко не так остро, как его запах, но он способен различить молодого человека и знает, что это плохо, потому что от него пахнет странным темным запахом холода. Раньше он выглядел иначе, никогда не был молодым человеком, но запах тот же.


Это точно.


Он замирает.


Он не боится. Он не боится. Он собака.


Молодой человек все равно приближается к людям. Он несет пакеты с едой. Шоколад. Зефирка. Картофельные чипсы.


Интересный.


Даже плохое кушает. Он был снаружи, ел, а теперь он входит, и, возможно, часть еды осталась. Виляние хвостом, дружеское нытье, трюк с сидением и попрошайничеством может дать что-то хорошее, да, да, да.


Нет нет Нет Нет. Плохая идея.


Но шоколадный.


Нет. Забудь об этом. Плохая идея, от которой чешут нос.


Или хуже. Мертвая, как пчела в луже, мышь в сточной канаве.


То, что убьет тебя, закрывает дверь. Его пугающий запах сейчас не такой сильный.


И запаха шоколада тоже нет. Ну что ж.


Просто сова. Кто будет бояться совы? Не собака.


Какое-то время он обнюхивает места за людьми: что-то от травы, что-то от грязи, что-то от плоских камней, которые люди кладут.


Кусты. Цветы. Занятые жуки в траве, разные виды. Пара вещей, на которых люди могут сесть ... и рядом с одним из них кусок печенья. Шоколад. Хорошо, хорошо, ушел. Обнюхивай, под, здесь, там, но больше ничего не найдешь.


Маленькая ящерица! Застегните, так быстро, по камням, поймите, получите, получите, получите. Вот так, вот так, вот так, между ног, вот так, вот оно, вот оно вот, вот оно, где оно? вон там, застегните молнию, не позволяйте этому ускользать, возьмите, получите, хотите, нужно, бах, железный забор из ниоткуда.


Ящерицы больше нет, но за забором пахнет свежей мочой людей.


Интересный.


Это моча того, что убьет тебя. Неприятный запах. Неплохой запах. Просто интересно. То, что будет выглядеть, как люди, писает, как люди, так и должны быть люди, даже если это странно и по-другому.


Он идет по пути, по которому пошла плохая вещь, когда она перестала мочиться и вошла в место для людей, и в нижней части большой двери он находит дверь меньшего размера, более или менее своего размера. Он нюхает это. Дверь поменьше пахнет еще одной выкопанной. Слабый, очень слабый, но другая собака. Давным-давно в эту дверь входила и выходила собака. Интересный. Так давно ему приходилось нюхать нюхать нюхать нюхать, чтобы чему-то научиться. Кобель.


Не маленький, не слишком большой. Интересный. Нервная собака ... а может, больная.


Давно. Интересный.


Думать об этом.


Дверь для людей. Дверь для собак.


Вещь Так что это не просто место для людей. Это место для людей и собак.


Интересный.


Он упирается носом в маленькую холодную металлическую дверцу, и та распахивается внутрь. Он просовывает голову внутрь и приподнимает дверь ровно настолько, чтобы глубоко принюхаться и осмотреться.


Место еды людей. Пища спрятана не там, где он может ее видеть, а там, где он все еще чувствует ее запах. Сильнее всего - запах дурного, настолько сильный, что он не интересуется едой.


Запах отталкивает и пугает его, но также и привлекает, а любопытство влечет вперед. Он протискивается через отверстие, маленькая металлическая дверца скользит по его спине, вдоль его хвоста, затем закрывается с легким скрипом.


Внутри.


Прослушивание. Жужжание, тиканье, мягкий звон. Звуки машины.


В противном случае тишина.


Не так много света. Просто маленькие светящиеся точки на некоторых машинах.


Он не боится. Нет, нет, нет.


Он крадется из одного темного места в другое, прищурившись в тени, прислушиваясь, принюхиваясь, но не находит того, что убьет вас, пока не доберется до подножия лестницы. Он смотрит вверх и знает, что эта штука где-то наверху.


Он начинает подниматься по лестнице, делает паузу, продолжает, делает паузу, смотрит вниз на этаж ниже, смотрит вверх, продолжает, делает паузу и задается вопросом о том же, что всегда задумывается в какой-то момент, преследуя кошку: что он здесь делает? Если нет еды, если нет самки в охоте, если здесь есть кто-нибудь, кто будет гладить, царапать и играть с ней, зачем он здесь? Он действительно не знает почему. Может быть, собаке свойственно гадать, что находится за следующим углом, за следующим холмом. Собаки особенные. Собаки любопытны. Жизнь странная и интересная, и ему кажется, что каждое новое место или каждый новый день могут показать ему что-то настолько необычное и особенное, что, просто увидев и почувствовав это, он лучше поймет мир и станет счастливее. У него есть ощущение, что чудесная вещь ждет своего часа, чудесная вещь, которую он не может представить, но что-то даже лучше, чем еда или женщины в тепле, лучше, чем гладить, царапать, играть, бегать по пляжу с ветром. мех, погоня за кошкой или даже лучше, чем поймать кошку, если такое возможно. Даже здесь, в этом пугающем месте, с таким сильным запахом, который убивает тебя, что он хочет чихнуть, он все еще чувствует, что чудо может быть уже за следующим углом.


И не забывайте женщину, мальчика. Они милые. Он им нравится. Так что, может быть, он найдет способ уберечь их от того, что плохое больше их беспокоит.


Он продолжает подниматься по ступенькам в узкое пространство. Он шагает, принюхиваясь к дверям. Мягкий свет позади одного из них. И очень тяжелый горький: то, что будет неприятно пахнуть.


Не боюсь, не боюсь, он пес, сталкер и охотник, добрый и храбрый, добрый пес, добрый.


Дверь приоткрыта. Он засовывает нос в щель. Он мог бы раскрыть ее шире, уйти в пространство за ее пределами, но колеблется.


Ничего особенного там нет. Может быть, где-нибудь еще в этом людном месте, может быть, за каждым углом, но не там.


Может, он может просто уйти, вернуться в переулок и посмотреть, не оставил ли ему толстяк еще еды.


Это было бы кошачьим занятием. Ускользает. Бег. Он не кот. Он собака.


Но разве кошки когда-нибудь чешут носы, порезают глубоко, кровоточат или болят в течение нескольких дней? Интересная мысль. Он никогда не видел кота с почесанным носом, никогда не подходил достаточно близко, чтобы почесать его.


Но он собака, а не кошка, поэтому он толкается в дверь. Он приоткрывается шире. Он уходит в запредельное пространство.


Молодой человек лежал на черной ткани над полом, не двигаясь, не издавая звука, с закрытыми глазами. Мертв? Плохая вещь на черной ткани.


Он придвигается ближе, принюхиваясь.


Нет, не мертв. Спать.


То, что тебя убивает, и оно писает, и теперь оно спит, так что оно во многом похоже на людей, на собак тоже, даже если это не люди или собака.


Что теперь?


Он смотрит на спящее плохое существо, думая, как он мог бы вскочить с ним, лаять ему в лицо, разбудить его, напугать его, так что тогда, может быть, он больше не будет приближаться к женщине и мальчику. Может быть, даже укусить его, хоть немного, хоть раз стать плохой собакой, просто чтобы помочь женщине и мальчику, укусить его за подбородок. Или носом.


Спать не так опасно. Не выглядит таким сильным и быстрым. Он не может вспомнить, почему раньше было страшно.


Он оглядывает черную комнату, а затем вверх, и свет сияет во многих глазах, плавающих там в бутылках, в глазах людей без людей, в глазах животных без животных. Интересно, но не хорошо, совсем не хорошо.


Он снова задается вопросом, что он здесь делает. Он понимает, что это место похоже на сливную трубу, в которой вы застряли, на дыру в земле, где живут большие пауки, которым не нравится, когда вы втыкаете в них морду.


А потом он понимает, что молодой человек на кровати похож на тех смеющихся мальчиков, пахнущих песком, солнцем и морской солью, которые будут гладить вас и чесать за ушами, а затем пытаются поджечь вашу шерсть.


Тупая собака. Глупо зайти сюда. Хорошо, но глупо.


Плохая вещь бормочет во сне.


Он пятится от кровати, поворачивается, опускает хвост и выходит из комнаты. Он спускается по лестнице, вылезая оттуда, не испугавшись, не испугавшись, просто осторожно, не испугавшись, но его сердце сильно и быстро колотится.


В будние дни Таня Делани работала частной медсестрой в кладбищенскую смену с полуночи до восьми часов утра. Иногда по ночам она предпочла бы работать на кладбище. Дженнифер Дракман была страшнее всего, что Таня могла представить себе на кладбище.


Таня сидела в кресле возле кровати слепой женщины и молча читала роман Мэри Хиггинс Кларк. Она любила читать, и по натуре она была ночным человеком, поэтому почасовая смена подходила ей идеально.


Иногда по ночам она могла закончить один роман и начать другой, потому что Дженнифер проспала.


В других случаях Дженнифер не могла уснуть, бессвязно бредила и охвачена ужасом. В таких случаях Таня знала, что бедная женщина иррациональна и что бояться нечего, но тревога пациентки была настолько сильной, что о ней сообщила медсестра.


Кожа Тани покалывала мурашками, шея покалывала, она тревожно глядела в темноту за окном, как будто что-то в ней поджидало, и подпрыгивала при каждом неожиданном шорохе.


По крайней мере, предрассветные часы той среды не были наполнены криками, мучительными криками и цепочками слов, столь же бессмысленными, как маниакальный лепет религиозного пассионария, говорящего на языках.


Вместо этого Дженнифер спала, но плохо, из-за дурных снов.


Время от времени, не просыпаясь, она стонала, хваталась здоровой рукой за поручни кровати и безуспешно пыталась подтянуться.


С костлявыми белыми пальцами, сцепленными вокруг стали, атрофированные мускулы, едва очерченные на ее лишенных плоти руках, лицо изможденное и бледное, веки зашиты и вогнуты над пустыми глазницами, она казалась не больной женщиной в постели, а трупом, пытающимся подняться из гроб. Когда она говорила во сне, она не кричала, а говорила почти шепотом, с огромной настойчивостью; ее голос, казалось, возник из воздуха, и Лодка через комнату с жутким духом, говорящим на сеансе: «Он убьет нас всех. . . убийство. . . он убьет нас всех .... "


Таня вздрогнула и попыталась сосредоточиться на неизвестном романе, хотя чувствовала себя виноватой из-за того, что игнорировала своего пациента. По крайней мере, она должна оторвать костлявую руку от перил, пощупать лоб Дженнифер, чтобы убедиться, что она не в лихорадке, успокаивающе прошептать ей и попытаться провести ее через бурный сон в более спокойные косяки сна. Она была хорошей медсестрой и обычно спешила утешить пациента в кошмаре. Но она осталась в кресле со своей книгой о Кларке, потому что не хотела рисковать разбудить Дженнифер. Проснувшись, женщина могла выскользнуть из кошмара в один из тех пугающих приступов крика, бесслезного рыдания, причитания и глоссолалического вопля, от которых кровь Тани превратилась в лед.


Из сна послышался призрачный голос: ..... мир в огне ...


огонь крови ... огонь и кровь ... Я мать ада ... Боже, храни меня, я мать ада. . .


Таня хотела увеличить термостат, но знала, что в комнате уже слишком жарко. Холод, который она чувствовала, был внутри нее, а не снаружи.


..... такой тупой ум ... мертвое сердце ... бьется, но ... "


Таня гадала, что пережила бедная женщина, что оставило ее в таком плачевном состоянии. Что она видела? Что она пережила? Какие воспоминания преследовали ее?


Зеленый дом на шоссе Тихоокеанского побережья включал в себя большой ресторан в типичном калифорнийском стиле, наполненный слишком большим количеством папоротников и картофеля, даже на вкус Гарри, и большой бар, где утомленные папоротником посетители давно научились держать зелень под контролем, отравляя почву для горшечных культур. время от времени капельку виски. В этот час ресторан был закрыт.


Популярный бар работал до двух часов. Он был переоборудован в черно-серебристом стиле ар-деко, который не был похож на соседний ресторан - натужная попытка быть шикарным. Но вместе с выпивкой они подавали бутерброды.


Среди низкорослых и желтеющих растений около тридцати посетителей пили, разговаривали и слушали джаз в исполнении группы из четырех человек. Музыканты исполняли причудливые полупрогрессивные аранжировки известных номеров эпохи биг-бэнда. Две пары, которые не понимали, что музыку лучше слушать, храбро танцевали под квазимелодические мелодии, отмеченные постоянными изменениями темпа и зацикливанием импровизированных пассажей, которые помешали бы Фреду Астеру или Барышникову. сомнительный взгляд. На нем был костюм от Армани, расписанный вручную шелковый галстук и красивые туфли, настолько приятные на вид, что они могли быть сделаны из эмбриона теленка. Ногти у него были ухоженные, зубы идеально закрыты, волосы завиты. Он тонко подал знак одному из барменов, без сомнения, чтобы помочь им снова броситься на улицу.


Не считая засохшей крови в уголке рта и синяка, который только начинал темнеть на одной стороне ее лица, Конни была достаточно презентабельной, хотя и слегка помятой, но Гарри был зрелищем.


Его одежда, мешковатая и деформированная из-за промокшей от дождя, была более морщинистой, чем саван древней мумии.


Его рубашка, прежде свежая и белая, теперь стала серой в крапинку и пахла дымом от домашнего пожара, от которого ему едва удалось спастись. Его ботинки были потертыми, поцарапанными, грязными. На лбу у него была влажная кровавая ссадина величиной с четверть. У него была густая щетина на бороде, потому что он не брился восемнадцать часов, а руки были в грязи от того, что копались в куче грязи на лужайке Ордегарда. Он понял, что он, должно быть, всего лишь коварный шаг вверх по лестнице от бродяги у бара, которому Конни только что предупредила о принудительной детоксикации, даже сейчас социальная деградация на глазах хмурого хозяина.


Только вчера Гарри был бы оскорблен появлением на публике в таком растерянном состоянии. Теперь ему было все равно. Он слишком беспокоился о выживании, чтобы беспокоиться о хорошем внешнем виде и стандартах одежды.


Прежде чем их выгнали из Зеленого дома, они оба показали свой идентификатор специального проекта.


«Полиция», - сказал Гарри.


Ни мастер-ключ, ни пароль, ни социальный регистр blueblood, ни королевская родословная не открывали двери так же эффективно, как значок. Открывали их неохотно, чаще всего, но тем не менее открывали.


Помогло и то, что Конни была Конни: «Не просто полицией, - сказала она, - а разозленной полицией, у которой был плохой день, и она не в настроении отказываться от услуг какого-то чопорного сукиного сукина сына, который думает, что мы можем оскорбить его изнеженную клиентуру».


Их любезно отвели к угловому столику, который случайно оказался в тени и вдали от большинства других посетителей.


Тут же прибыла официантка, которая сказала, что ее зовут Бэмби, сморщила нос, улыбнулась и приняла их заказы. Гарри попросил кофе и гамбургер среднего размера с чеддером.


Конни хотела, чтобы ее бургер был редким, с голубым сыром и большим количеством сырого лука. «Мне тоже кофе, и принеси нам обоим двойные рюмки коньяка, Реми Мартин». Гарри сказала: «Технически мы больше не дежурные. И если вы чувствуете себя так же плохо, как я, вам нужно больше встряхнуть систему, чем вы получите от кофе или бургера ».


Пока официантка выполняла заказы, Гарри пошел в мужской туалет вымыть грязные руки. Он чувствовал себя таким дрянным, как подозревала Конни, и зеркало в туалете подтвердило, что он выглядел даже хуже, чем чувствовал. Он с трудом мог поверить в то, что лицо перед ним было его лицом с зернистой кожей, пустыми глазами и отчаянием.


Он энергично вытер руки, но немного грязи упорно оставалось под его ногтями и в некоторых складках суставов. Его руки напоминали руки автомеханика.


Он плеснул себе в лицо холодной водой, но от этого не выглядел более свежим или менее расстроенным. Этот день нанес ему урон, который может навсегда оставить свой след. Потеря дома и всего имущества, ужасная смерть Рики и причудливая цепь сверхъестественных событий поколебали его веру в разум и порядок. Его нынешнее тревожное выражение лица могло быть с ним еще долгое время, если он собирался прожить еще несколько часов.


Дезориентированный странностью своего отражения, он почти ожидал, что зеркало окажется волшебным, поскольку зеркала так часто были в сказках, дверным проемом в другую страну, окном в прошлое или будущее, тюрьмой, в которой была заперта душа злой королевы, волшебный говорящий ужас, подобный тому, из которого злая мачеха Белоснежки узнала, что она уже не самая прекрасная из всех. Он приложил руку к стеклу, теплые пальцы встретились с холодными, но ничего сверхъестественного не произошло.


Тем не менее, учитывая события последних двенадцати часов, ожидать колдовства не было безумием. Казалось, что он попал в ловушку какой-то сказки, одной из самых мрачных, таких как «Красные башмаки», в которой персонажи переносят ужасные физические и душевные муки, ужасно умирают, а затем, наконец, награждаются счастьем не в этом мире, а в мире. Небеса. Это был неудовлетворительный сценарий сюжета, если вы не были полностью уверены, что Небеса на самом деле там наверху и ждут вас.


Единственным признаком того, что он не оказался пленником детской фантазии, было отсутствие говорящего животного. Говорящие животные наполняют сказки даже надежнее, чем психотические убийцы заселяют современные американские фильмы.


Сказки. Колдовство. Монстры. Психоз. Дети.


Внезапно Гарри почувствовал, что балансирует на грани понимания, которое откроет важный факт о Тиктоке.


Магический психоз. Дети. Монстры. Сказки.


Откровение ускользнуло от него.


Он напрягся для этого. Не хорошо.


Он понял, что больше не касался кончиками пальцев их отражения, а прижимал руку к зеркалу с такой силой, что стекло треснуло. Когда он убрал руку, на мгновение остался смутный влажный отпечаток, а затем быстро испарился.


Все блекнет. Включая Гарри Лайона. Может, к рассвету.


Он вышел из туалета и вернулся к столу в баре, где его ждала Конни.


Монстры. Колдовство. Психоз. Сказки. Дети.


Оркестр играл попурри Дюка Эллингтона в современной джазовой интерпретации. Музыка была отстой. Эллингтон просто не нуждался в улучшении.


На столе стояли две дымящиеся кофейные чашки и два бокала для бренди, и Реми светился, как жидкое золото.


«Бургеры будут через несколько минут», - сказала Конни, вытащив один из черных деревянных стульев и сев.


Психоз. Дети. Колдовство.


Ничего такого.


Он решил на время перестать думать о Тиктоке. Дайте возможность подсознанию работать без давления.


«Я должен знать», - сказал он, дав Конни название песни Пресли.


"Знаешь что?"


"Скажи мне почему."


"Хм?"


"Сейчас или никогда."


Она уловила, улыбнулась. «Я фанатичный поклонник Пресли».


«Итак, я собрал».


«Пригодился».


«Вероятно, не позволил Ордегарду бросить в нас еще одну гранату, спас нам жизнь».


«Королю рок-н-ролла», - сказала она, поднимая рюмку с бренди.


Группа перестала мучить мелодии Эллингтона и взяла перерыв, так что, может быть, все-таки есть Бог на Небесах и благословенный порядок во Вселенной.


Гарри и Конни чокнулись, отпили. Он сказал: «Почему Элвис?»


Она вздохнула. «Ранний Элвише был чем-то. Он был о свободе, о том, чтобы быть тем, кем ты хочешь быть, о том, чтобы тебя не толкали только из-за того, что ты другой. «Не наступай на мои синие замшевые туфли». Когда мне было семь или восемь лет, песни первых десяти лет были уже золотыми песнями, но они говорили со мной. Знаешь?"


«Семь или восемь? Тяжелая штука для маленького ребенка. Я имею в виду, что многие из этих песен были об одиночестве, разбитом сердце ».


"Конечно. Это была фигура мечты - чувствительный бунтарь, вежливый, но не готовый терпеть всякое дерьмо, романтичный и циничный одновременно. Я выросла в детских домах, приемных семьях, поэтому я знала, что такое одиночество, и в моем сердце было несколько собственных трещин ».


Официантка принесла гамбургеры, а официантка наполнила им кофе.


Гарри снова начал чувствовать себя человеком. Грязный, помятый, ноющий, усталый, напуганный человек, но тем не менее человек.


«Хорошо, - сказал он, - я понимаю, что без ума от раннего Элвиса, запоминая ранние песни. Но позже?"


Добавляя кетчуп в свой бургер, Конни сказала: «В определенном смысле конец так же интересен, как и начало. Американская трагедия ».


«Трагедия? Надеть толстого певца из Вегаса в расшитом пайетками комбинезоне? »


"Конечно. Красивый и отважный король, такой многообещающий, трансцендентный, затем из-за трагической ошибки, он падает, падает мертвым в сорок два года ».


«Умер в туалете».


«Я не говорил, что это шекспировская трагедия. В этом есть элемент абсурда. Вот что делает это американской трагедией. Ни в одной стране мира нет нашего чувства абсурда ».


«Не думаю, что в ближайшее время вы увидите, что демократы или республиканцы используют эту линию в качестве лозунга кампании». Бургер был восхитительным. Набив рот, он сказал: «Так в чем же был трагический недостаток Элвиса?»


«Он отказался вырасти. Или, может быть, он не смог ».


«Разве художник не должен держаться за ребенка внутри себя?»


Она откусила от бутерброда и покачала головой. «Не то же самое, что постоянно быть этим ребенком. Видите ли, молодой Элвис Пресли хотел свободы, питал к ней страсть, как и я всегда, и способ, которым он получил полную свободу делать все, что хотел, заключался в его музыке.


Но когда он получил это, когда он мог быть свободен навсегда ... ну, что случилось? "


"Скажите мне."


Она явно много думала об этом. «Элвис потерял направление. Я думаю, может быть, он полюбил славу больше, чем свободу. Подлинная свобода, свобода с ответственностью не от этого - вот достойная мечта взрослого человека. Но слава - это всего лишь дешевый кайф. Вам нужно быть незрелым, чтобы по-настоящему наслаждаться славой, не так ли? "


«Я бы не хотел этого. Не то чтобы я это понял.


«Бесполезная, мимолетная безделушка, которую только ребенок может принять за бриллиант. Элвис, он выглядел как взрослый, говорил как один…


"Ага. Но эмоционально он был случаем задержки развития, а взрослый был просто костюмом, который он носил, маскарадом. Вот почему у него всегда была большая свита, такая как его собственный частный клуб для мальчиков, и он ел в основном жареные банановые бутерброды с арахисовым маслом, детскую еду и арендовал целые парки развлечений, когда хотел повеселиться со своими друзьями. Вот почему он не смог помешать таким людям, как полковник Паркер, воспользоваться им ».


Взрослые. Дети. Задержка развития. Психоз. Слава.


Волшебные сказки. Задержка развития. Монстры. Маскарад Гарри выпрямился, его мысли метались.


Конни все еще говорила, но ее голос, казалось, доносился издалека: «... итак, последняя часть жизни Элвиса показывает вам, сколько ловушек существует.


Ребенок-психотик. Очарован монстрами. С магической силой.


Задержка развития. Выглядит как взрослый, но маскируется.


как легко потерять свободу и никогда не вернуться к ней ... "


Гарри отложил бутерброд. «Боже мой, я думаю, может быть, я знаю, кто такой Тикток».


"ВОЗ?"


"Ждать. Дай мне подумать об этом ».


За столом шумных пьяных у эстрады раздался пронзительный смех. Двое мужчин лет пятидесяти с богатым видом, две блондинки лет двадцати. Они пытались жить своими сказками: стареющие мужчины мечтают об идеальном сексе и зависти других мужчин; женщины, мечтающие о богатстве и счастливые не подозревающие, что их фантазии однажды покажутся скучными, скучными и безвкусными даже им.


Гарри потер глаза ладонями, пытаясь привести свои мысли в порядок. «Разве вы не заметили в нем чего-то детского?»


"ТИК Так? Этот бык?


«Это его голем. Я говорю о настоящем Тиктоке, о том, кто делает големов. Ему это кажется игрой. в воздухе, или истязать жука спичками.


Крайний срок на рассвете, насмешливые нападения, по-детски, как будто он какой-то хулиган, развлекающийся на игровой площадке ".


Он вспомнил больше из того, что сказал Тикток, вставая с кровати в кондоминиуме, как раз перед тем, как развести огонь: . вы, люди, так много хотите заплатить ... большим героем ... вы думаете, что можете стрелять в кого угодно, толкайте всех вокруг, кого хотите. ...


Толкайте кого угодно, если хотите ...


"Гарри?"


Он моргнул, вздрогнул. «Некоторые социопаты стали жертвами насилия в детстве. Но другие просто рождаются такими, согнутыми ».


«Что-то напортачило в генах», - согласилась она.


«Предположим, Тикток родился плохим».


«Он никогда не был ангелом».


«И предположим, эта невероятная сила не является результатом какого-то странного лабораторного эксперимента. Может быть, это тоже результат испорченных генов. Если он родился с этой силой, то это отделяло его от других людей, как слава отделяла Пресли, и он так и не научился расти, не нуждался или не хотел расти. В душе он еще ребенок. Играет в детскую игру. Подлая детская игра.


Гарри вспомнил, как медвежий бродяга стоял в своей спальне, покрасневший от ярости, кричал снова и снова: ты меня слышишь, герой, ты несешь меня, ты меня слышишь, ты меня несешь, СЛУШАЙ МЕНЯ, СЛЫШАЛ ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯ ... ? Такое поведение было устрашающим из-за размера и силы бродяги, но, оглядываясь назад, явно имело качество истерики маленького мальчика.


Конни перегнулся через стол и махнул рукой перед лицом.


«Не впадай в кататонизм, Гарри. Я все еще жду кульминации.


Кто такой Ticktock? Вы думаете, может он на самом деле ребенок?


Ради бога, мы ищем школьника?


Или девушку? "


"Нет. Он старше. Пока еще молод. Но старше.


«Как вы можете быть уверены?»


«Потому что я встретил его». Толкайте кого угодно, если хотите ...


Он рассказал Конни о молодом человеке, который проскользнул под пленку с криминальной сценой и пересек тротуар к разбитому окну ресторана, где Ордегард расстрелял толпу во время обеда.


Теннисные туфли, джинсы, футболка с пивом Tecate.


"Он смотрел внутрь, очарованный кровью, телами. В нем было что-то жуткое ... у него был этот отстраненный взгляд ... и он облизывал губы, как будто ... как будто ... не знаю, как если во всей этой крови, в этих телах было что-то эротическое. Он проигнорировал меня, когда я сказал ему вернуться за барьер, вероятно, даже не услышал меня ...


как будто он был в трансе. . . облизывая губы ".


Гарри взял рюмку с бренди и допил остатки коньяка за один глоток.


"Вы узнали его имя?" - спросила Конни.


"Нет. Я облажался. Я плохо с этим справился ».


В памяти он видел, как он схватил ребенка, толкнул его через тротуар, возможно, ударил его, а может, он не врезался коленом в его промежность?


«Я заболел этим позже, - сказал он, - испытывая отвращение к себе.


Не мог поверить, что я его так избил. Думаю, я все еще был встревожен тем, что произошло на чердаке, меня чуть не унесло Ордегардом, и когда я увидел, что этот ребенок начинает кровоточить, я отреагировал так. . . как . .


«Как и я», - сказала Конни, снова беря гамбургер.


«Да. Как и y. Хотя он потерял аппетит, Гарри откусил от своего бутерброда, потому что ему нужно было сохранить свою энергию на то, что могло быть впереди.


«Но я все еще не понимаю, как можно быть чертовски уверенным, что этот ребенок - Тикток», - сказала Конни.


«Я знаю, что он есть».


«Просто потому, что он был немного странным…» «Это даже больше».


"Предчувствие?"


«Намного лучше, чем догадка. Назовите это полицейским инстинктом.


Она посмотрела на него немного, затем кивнула. "Хорошо. Вы помните, как он выглядел? »


«Я думаю, живо. Может быть, девятнадцать, не старше двадцати одного "Роста?"


«На дюйм короче меня».


"Масса?"


«Может быть, сто пятьдесят фунтов ... Тонкий. Нет, не то, не тощая, не тощая. Худой, но мускулистый ».


«Цвет лица?»


"Прекрасно. Он много бывал дома. Густые волосы, темно-каштановые или черные.


Симпатичный парень, немного похожий на того актера, Тома Круза, но более ястребиный. У него были необычные глаза. Серый. Как серебро с небольшим налетом ".


Конни сказала: «Я думаю, мы идем в дом Нэнси Куан.


Она живет прямо здесь, в Лагуна-Бич. «Нэнси была художником-эскизом, работала в специальных проектах и имела дар слышать и правильно интерпретировать нюансы в описании свидетелем подозреваемого. Ее наброски карандашом часто оказывались на удивление хорошими портретами. преступников, когда их наконец загнали в угол и заключили под стражу.


«-Вы описываете ей этого ребенка, она его рисует, и мы отнесем набросок в полицию Лагуны, посмотрим, знают ли они этого маленького уродца».


Гарри сказал: «А что, если они этого не сделают?»


ø «Потом мы начинаем стучать в двери, показывать эскиз».


«Двери? Где?"


«Дома и квартиры в квартале от того места, где вы с ним столкнулись. Возможно, он живет в этом непосредственном районе. Даже если он там не живет, может быть, он там тусуется, у него есть друзья по соседству… - У этого ребенка друзей нет.


«Твои родственники». Кто-нибудь может его узнать ».


«Люди не будут по-настоящему счастливы, мы будем стучаться в их двери посреди ночи?»


Конни поморщилась. «Хочешь дождаться рассвета?»


"Думаю нет."


Группа возвращалась на свой последний сет.


Конни допила последний глоток кофе, отодвинула стул, встала, достала из кармана пальто немного складных денег и бросила на стол пару купюр.


«Позвольте мне заплатить половину», - сказал Гарри.


"Я угощаю."


«Нет, правда, я должен заплатить половину».


Она одарила его недоверчивым взглядом.


«Я люблю держать счета на балансе со всеми. Вы это знаете, - пояснил он.


«Прогуляйся по дикой стороне, Гарри. Позвольте счетам выйти из баланса. Скажи тебе, что если наступит рассвет и мы проснемся в аду, ты можешь купить завтрак ».


Она направилась к двери.


Увидев ее приближение, хозяин в костюме от Армани и расписанном вручную шелковом галстуке поспешил на кухню.


Следуя за Конни, Гарри взглянул на свои наручные часы. Было двадцать две минуты первого часа ночи.


До рассвета оставалось около пяти часов.


Прогулка по ночному городу. Люди в темных местах вокруг него дремлют.


Он зевает и думает о том, чтобы лечь под кусты и поспать.


Когда он спит, есть другой мир, прекрасный мир, где у него есть семья, которая живет в теплом месте и приветствует его там, кормит его каждый день, играет с ним всякий раз, когда он хочет поиграть, называет его принцем, берет его с собой в машина и позволяет ему высунуть голову в окно на ветру, хлопая ушами, чувствует, как от него доносится хороший запах, да, да, да, и никогда не пинает его.


Во сне это хороший мир, хотя он тоже не может поймать там кошек.


Затем он вспоминает молодого человека, тряпку, черное место, людей и глаза животных без тел, и он больше не хочет спать.


Ему нужно что-то делать с плохим, но он не знает что.


Он чувствует, что это навредит женщине, мальчику, сильно навредит им. В нем много гнева. Ненавидеть. Если бы у них был мех, это могло бы поджечь их мех.


Он не знает почему. Или когда, как и где. Но он должен что-то сделать, спасти их, быть хорошей собакой, хорошим.


.....


Сделай что-нибудь.


Хорошо.


Так...


Пока он не придумает, что делать с плохим, он может поискать еще еды. Может, улыбающийся толстяк оставил ему побольше хороших записок за столовой. Может быть, толстяк все еще там в открытой двери, смотрит туда-сюда по переулку, надеясь снова увидеть Феллу, думая, что он хотел бы отвести Феллу домой, дать ему теплое место, накормить его каждый день, поиграть с в любое время, когда он хочет поиграть, водите Феллу кататься на машине с торчащей на ветру головой.


Спешите сейчас. Пытаюсь понюхать толстяка. Он на открытом воздухе?


Ожидающий?


Нюхая, принюхиваясь, он проезжает мимо пахнущей ржавчиной, жирной, масляной машиной, припаркованной на большом пустом месте, а затем он нюхает женщину, мальчика даже через закрытые окна. Он останавливается, смотрит вверх.


Мальчик спит, его не видно. Женщина, прислонившись к двери, головой к окну. Просыпаюсь, но она его не видит.


Может быть, толстому мужчине понравится женщина, мальчик, у него будет место для всех в его милом теплом народном месте, и они смогут играть вместе, все они, есть, когда захотят, кататься на машинах с торчащими головами. из окон, от них доносится головокружение от запахов.


Да да да да да да. Почему нет? В мире сна есть семья. Почему не в этом мире тоже?


Он взволнован. Это хорошо. Это действительно хорошо. Он чувствует чудесную вещь за углом, чудесную вещь, которую он всегда знал, где-то там. Хорошо. да. Хорошо. Да да да да да


Народная закусочная, где ждет толстяк, находится недалеко от машины, так что, может быть, ему стоит лаять, чтобы женщина его увидела, а затем отвести ее и мальчика к толстому мужчине.


Да да да да да да.


Но подождите, подождите, это может занять слишком много времени, чтобы заставить их следовать за ним. Иногда люди так медленно понимают. Толстяк может уйти. Потом они добираются туда, толстяк ушел, они стоят в переулке и не знают почему, они думают, что он просто глупая собака, глупая глупая собака, униженная, как когда кошка сидит на дереве и смотрит вниз на него.


Нет-нет-нет-нет-нет. Толстяк не может уйти, не может. Толстяк уходит, они не будут вместе ни в красивом теплом месте, ни в машине с ветром.


что делать, что делать? Взволнованный. Лаять? Не лаять? Стой, иди, да, нет, лаять, не лаять?


Пи. Писать. Поднимите ногу. Ах. да. Сильно пахнущая моча.


Дымится тротуар, дымится. Интересный.


Толстяк. Не забывай толстяка. Ожидание в переулке. Сначала идите к толстому мужчине, прежде чем он войдет внутрь и уйдет навсегда, возьмите его и верните сюда, да, да, да, потому что женщина и мальчик никуда не денутся.


Хорошая собака. Умная собака.


Он уходит от машины. Потом бежит. В угол. Вокруг. Чуть дальше. Другой угол. Аллея за местом еды для людей.


Задыхаясь, возбужденный, он подбегает к двери, где толстяк раздавал записки. Закрыто. Толстяк ушел. Никаких обрывков на земле.


Он удивлен. Он был так уверен. Все вместе, как в мире сна.


Он царапает дверь. Царапины, царапины.


Толстяк не приходит. Дверь остается закрытой.


Он лает. Ждет. Лает.


Ничего такого.


Что ж. Так. Что теперь?


Он все еще взволнован, но не так сильно, как раньше. Не настолько взволнован, чтобы писать, но слишком взволнован, чтобы оставаться на месте. Он ходит перед дверью, взад и вперед по переулку, скуля от разочарования и замешательства, начиная немного грустить.


Голоса эхом разносятся к нему из дальнего конца переулка, и он знает, что один из них принадлежит вонючему человеку, от которого пахнет всем, что неприятно, в том числе прикосновением того, что убьет тебя. Он очень хорошо чувствует запах этого вонючего человека даже на расстоянии. Он не знает, кому принадлежат другие голоса, не может так сильно нюхать этих людей, потому что запах вонючего человека покрывает их.


Может быть, один из них - толстяк, ищущий своего Fella.


Может быть.


Виляя хвостом, он спешит в конец переулка, но, добравшись до него, не находит толстяка и перестает вилять. Только мужчина и женщина, которых он никогда раньше не видел, стоят возле машины перед рестораном с вонючим мужчиной, и все они разговаривают.


Вы, наверное, копы? говорит вонючий человек.


Что ты сделал с машиной? говорит женщина.


Ничего такого. Я ничего не делал с автомобилем. Если в этой машине есть какой-нибудь урожай, ты мертвец.


Нет, ради бога, послушайте.


Принудительный детокс, подонок g.


Как я мог попасть в машину, если она заперта?


Так ты пробовал, а?


Я просто хотел понырять, посмотреть, действительно ли вы копы.


Я тебе покажу, действительно ли мы копы или нет, болван.


Он отпустил меня!


Господи, от тебя воняет!


Отпусти меня, отпусти меня!


Давай, отпусти его. Ладно, теперь спокойно, - говорит мужчина, который уже не такой вонючий. Нюхает, нюхает, он что-то нюхает в этом новом человеке, что он нюхает и в этом вонючем, и это его удивляет. Прикосновение к тому, что тебя убьет. Этот человек не так давно был рядом с плохим.


- От вас пахнет ходячей свалкой токсичных отходов, - говорит женщина.


Еще она чувствует запах того, что тебя убьет. Все трое. Вонючие мужчина, мужчина и женщина. Интересный.


Он подходит ближе, принюхиваясь.


- Послушайте, пожалуйста, мне нужно поговорить с копом, - говорит вонючий мужчина.


Так что говори, - говорит женщина.


Меня зовут Сэмми Шамро. Мне нужно сообщить о преступлении.


Позвольте предположить, что кто-то украл ваш новый «мерседес».


Мне нужна помощь!


Мы тоже, приятель.


Все трое не только ощутили на себе что-то плохое, но и пахнут страхом, тем же страхом, которым он учуял женщину и мальчика, которые называли его Низкочастотным громкоговорителем. Все они боятся плохого.


- Кто-то убьет меня, - говорит вонючий мужчина.


Да, это буду я, если ты не уберешься от моего лица.


Легкий. Теперь полегче.


Вонючий мужчина говорит: «И он тоже не человек». Я называю его крысолюдом.


Может быть, этим людям стоит встретить женщину и мальчика в машине. Их всех по отдельности боятся. Вместе, может, не боимся. Вместе, все они, они могут жить в теплом месте, все время играть, кормить его каждый день, все они ездят куда-то в машине, за исключением того, что вонючему человеку придется бежать за ним, если он не перестанет быть достаточно вонючим, чтобы заставить вас чихать.


Я называю его крысолюдом, потому что он сделан из крыс, он разваливается на части, и он всего лишь стая крыс, бегающих в разные стороны.


Но как? Как их собрать вместе с женщиной и мальчиком?


Как заставить их понять, что люди иногда бывают такими медлительными?


Когда собака обнюхивала их ноги, Гарри не знал, был ли это бездельник, Сэмми, или просто бродяга.


В зависимости от того, насколько непослушным стал бродяга, если им придется применить к нему силу, собака может принять чью-то сторону. Это не выглядело опасным, но этого никогда не скажешь.


Что касается Сэмми, он представлял большую опасность, чем собака. Он был истощен от жизни на улице и от того, что поставило его туда, хуже, чем тощий, худощавый, бесплатная одежда Армии Спасения, висевшая на нем так свободно, что можно было ожидать услышать, как кости стучат вместе, когда он двигается, но это не значило, что он был слабым. Он дергался от избытка энергии. Его глаза были так широко открыты, что веки, казалось, были откинуты назад и приколоты в сторону. Его лицо было напряженным, с напряженными морщинами, а губы неоднократно срывались с плохих зубов в диком рычании, которое, возможно, должно было быть заискивающей улыбкой, но вместо этого было тревожным.


"Крысолюд, понимаете, я его называю, а не сам себя.


Никогда не слышал, чтобы он как-то себя называл. Не знаю, откуда он, черт возьми, где он прячет свой корабль, он внезапно оказался там, прямо там, ублюдок-садист, один страшный сукин сын ... "Несмотря на то, каким слабым он казался, Сэмми мог бы походить на роботизированный механизм, получающий слишком много энергии, схемы перегруженные, находящиеся на дрожащей грани взрыва, распадающиеся на осколки шестерен и пружин и взрывающихся пневматических трубок, которые убьют всех в пределах блока. У него может быть нож, ножи и т. Д. даже пистолет.


Гарри видел таких шатких парней, которые выглядели так, словно сильный порыв ветра унес их до Китая; потом выяснилось, что их забросали камнями на PCP, который мог превратить котят в тигров, и потребовалось три сильных человека, чтобы обезоружить и усмирить их.


«Видите ли, может, мне все равно, убьет ли он меня, может быть, это было бы благословением, просто напейся полностью и позволь ему убить меня, так растерялся, что я почти не заметил, когда он меня убьет», - сказал Сэмми, тесня их , двигаясь влево, когда они двигались в том направлении, вправо, когда они пытались таким образом, настаивая на конфронтации. «Но сегодня вечером, когда я был глубоко в сумке, высасывая свой второй двойной литр, я понял, кем должен быть крысолюд, я имею в виду то, что он должен быть одним из пришельцев!»


- Пришельцы, - с отвращением сказала Конни, - Пришельцы, всегда пришельцы с тусклыми лампочками. Уходи отсюда, жирный комок волос, или, клянусь Богом, я собираюсь… - Нет, нет, послушай. Мы всегда знали, что они придут, не так ли?


Всегда известные, а теперь они здесь, и они сначала пришли ко мне, и если я не предупрежу мир, то все уйдут. умереть."


Когда он схватил Сэмми за руку и попытался увести его с их пути, Гарри почти так же подозрительно относился к Конни, как и к бездельнику.


Если Сэмми был заводным часовым механизмом, готовым взорваться, то Конни была атомной станцией, готовой к краху. Она была разочарована тем, что бродяга не давал им добраться до Нэнси Куан, полицейского художника, остро осознавая, что рассвет приближается к ним с Востока. Гарри тоже был расстроен, но с ним, в отличие от Конни, не было опасности, что он может ударить Сэмми коленом в промежность и швырнуть его в одно из окон ближайшего ресторана.


«Не хочу нести ответственность за инопланетяне, убившие весь мир, у меня уже слишком много на моей совести, слишком много, я терпеть не могу нести ответственность, я уже подвел так много людей ...» Если Конни ударит парня, они никогда не доберутся до Нэнси Куан и не смогут найти Тиктока. Они будут связаны здесь на час или дольше, готовятся к аресту Сэмми, стараются не задохнуться от запаха его тела и борются. отрицать жестокость полиции (несколько посетителей бара наблюдали за ними лицом к стеклу). Было бы потеряно слишком много драгоценных минут.


Сэмми схватил Конни за рукав куртки. «Послушай меня, женщина, ты послушай меня!»


Конни вырвалась из него и сжала кулак.


"Нет!" - сказал Гарри.


Конни едва сдержалась, чуть не нанесла удар.


Сэмми брызгал слюной, когда говорил: «… мне осталось жить тридцать шесть часов, крысолюд, но теперь, должно быть, двадцать четыре или меньше, Гарри не пытался удержать Конни одной рукой, когда она снова потянулась к Сэмми, одновременно отталкиваясь. Сэмми прочь другой рукой. Затем собака прыгнула на него. Ухмыляясь, тяжело дыша, виляя хвостом. Гарри повернулся, потряс своей ногой, и собака упала обратно на тротуар на четвереньках.


Сэмми отчаянно бормотал, сжимая обеими руками рукав Гарри и пытаясь привлечь внимание, как будто у него Этого уже не было: «- его глаза, как змеиные, зеленые и ужасные, ужасные, и он говорит, что мне осталось жить тридцать шесть часов. , клещи, клещи… Страх и изумление охватили Гарри, когда он услышал это слово, и ветер с океана внезапно показался холоднее, чем был раньше.


Пораженная, Конни перестала пытаться добраться до Сэмми. "Подожди, что ты сказал?"


"Инопланетяне! инопланетяне!" - сердито крикнул Сэмми. «Ты меня не слушаешь, черт возьми».


«Не с инопланетянами», - сказала Конни. Собака набросилась на нее.


Похлопав его по голове и оттолкнув, она спросила: «Гарри, он сказал то, что я думаю?»


«Я тоже гражданин», - завопил Сэмми. Его потребность дать показания переросла в безумную решимость. «У меня есть право, чтобы меня иногда слушали».


- Тикток, - сказал Гарри.


«Верно», - подтвердил Сэмми. Он тянул Гарри за рукав почти с такой силой, чтобы оторвать его. в «Ticktock, ticktock, время уходит, завтра ты умрешь к рассвету, Сэмми», а потом он просто растворяется в стае крыс, прямо у меня на глазах ».


Или вихрь мусора, подумал Гарри, или огненный столб.


«Хорошо, подожди, давай поговорим», - сказала Конни. «Успокойся, Сэмми, давай обсудим это. Прошу прощения за то, что я сказал, правда. Просто успокойся.


Сэмми, должно быть, подумал, что она была неискренней, и просто пытался уговорить его ослабить бдительность, потому что он не ответил на новое уважение и внимание, которое она ему оказала. Он отчаянно топнул ногой. Его одежда хлопала по костлявому телу, и он выглядел как чучело, сотрясаемое хэллоуинским ветром. «Инопланетяне, глупая женщина, инопланетяне, инопланетяне, инопланетяне!»


Взглянув на «Зеленый дом», Гарри увидел, что полдюжины человек сейчас стояли у окон бара, глядя на них.


Он понял, какое это необычное зрелище: все трое в грязи, дергали и тащили друг друга, кричали про инопланетян.


Вероятно, он был в последние часы своей жизни, преследуемый чем-то паранормальным и невероятно жестоким, и его отчаянная борьба за выживание превратилась, по крайней мере на мгновение, в кусок уличного фарса.


Добро пожаловать в 90-е. Америка на пороге тысячелетия.


Иисус.


Приглушенная музыка просачивалась на улицу: группа из четырех человек играла какой-то свинг Западного побережья, теперь «Канзас-Сити», но со странными риффами.


Хозяин в костюме от Армани был одним из тех, кто стоял у окна бара.


Он, вероятно, молча ругал себя за то, что его обманули, как он теперь уверенно считал фальшивыми значками, и в любую секунду пойдет, чтобы вызвать настоящую полицию.


Проезжающая машина притормозила, водитель и пассажир таращились.


«Глупая, глупая, глупая женщина!» Сэмми крикнул Конни.


Собака схватила Гарри за правую ногу за штаны и чуть не сбила его с ног. Он пошатнулся, сохранил равновесие и сумел вырваться из Сэмми, но не из собаки. Он отшатнулся, с собачьей стойкостью пытаясь утащить Гарри за собой. Гарри сопротивлялся, затем снова почти потерял равновесие, когда дворняга резко отпустила его.


Конни все еще пыталась успокоить Сэмми, а этот бомж все еще говорил ей, что она глупа, но, по крайней мере, ни один из них не пытался ударить другого.


Собака пробежала на юг по тротуару на несколько шагов, остановилась в падении света уличного фонаря, оглянулась и лаяла на них. Ветерок трепал шерсть, взъерошивал хвост. Он бросился немного дальше на юг, на этот раз остановился в тени и снова залаял.


Увидев, что Гарри отвлекся на собаку, Сэмми еще больше возмутился своей неспособностью получить серьезное внимание. Его голос стал насмешливым, саркастическим: «Ой, конечно, все, обращай больше внимания на чертову собаку, чем на меня! Да что я вообще, просто какой-то уличный мусор, меньше собаки, нет причин слушать мусор. как я.


Давай, Тимми, давай, посмотри, чего хочет Лесси, может, папа оказался в ловушке под перевернутым трактором на гребаном юге сорок! "


Слезы Дракона


Гарри не удержался от смеха. Он никогда бы не ожидал подобного замечания от кого-то вроде Сэмми, и ему было интересно, кем был этот человек до того, как он оказался таким, каким был сейчас.


Собака жалобно взвизгнула, оборвав смех Гарри. Зажав пушистый хвост между ног, навострив уши, вопросительно подняв голову, он повернулся по кругу и понюхал ночной воздух.


«Что-то не так, - сказала Конни, обеспокоенно оглядывая улицу.


Гарри тоже это почувствовал. Перемена в воздухе. Странное давление.


Что-то.


Ментальный инстинкт. Мент и собачий инстинкт.


Собака уловила запах, от которого она взвизгнула от страха. Он развернулся на тротуаре, кусая воздух, затем бросился обратно к Гарри.


На мгновение он подумал, что он вот-вот врежется в него и ударит по заднице, но затем он повернулся к передней части Зеленого дома, погрузился в грядку, полную кустарников, и лег плашмя на живот, прячась среди азалий. видны только его глаза и морда.


Получив сигнал от собаки, Сэмми повернулся и побежал в сторону ближайшего переулка.


Конни сказала: «Эй, нет, подожди», и двинулась за ним.


- Конни, - предупредил Гарри, не понимая, о чем он предупреждал ее, но чувствуя, что для них было плохой идеей разлучаться прямо сейчас.


Она повернулась к нему. "Что?"


За ней скрылся Сэмми.


Тогда все остановилось.


Рычав в гору на южной полосе прибрежного шоссе, эвакуатор, очевидно направлявшийся на помощь застрявшему автомобилисту, остановился на пресловутой монете, но без визга тормозов. Его работающий двигатель молчал от одной секунды к другой, без затяжных пыхтений, кашля или бормотания, хотя его фары все еще светились.


В то же время Volvo примерно в ста футах от грузовика также остановился и замолчал.


В то же мгновение утих ветер. Он не угасал постепенно и не выдыхался, а прекратился так же быстро, как если бы космический вентилятор был выключен. Тысячи и тысячи листьев перестали шуршать, как один.


Как раз вовремя, когда движение и растительность затихли, музыка из бара прервала среднюю ноту.


Гарри почти почувствовал, что он потерял слух.Он никогда не знал, что тишина настолько глубока в контролируемой внутренней среде, не говоря уже о том, чтобы на улице, где жизнь города и мириады фоновых шумов естественного мира производили непрерывную атональную симфонию даже в сравнительной атмосфере. тишина между полуночью и рассветом. Он не мог слышать свое дыхание, но затем понял, что его собственный вклад в сверхъестественную тишину был добровольным; он был просто ошеломлен этим изменением. в мире, что он затаил дыхание.


Помимо звука, из ночи украли движение. Эвакуатор и Volvo были не единственными остановившимися объектами. Деревья у тротуаров и кусты вдоль фасада Зеленого дома, казалось, были мгновенно заморожены. Листья не просто перестали шелестеть, но совсем перестали двигаться; они не могли быть более спокойными, если были вылеплены из камня.


Нависающие над окнами Зеленого дома зубчатые балки на брезентовых навесах трепетали на ветру, но они застыли на полпути; теперь они были такими жесткими, как если бы они были сделаны из листового металла. На другой стороне улицы мигающая стрелка на неоновой вывеске застыла в положении ВКЛ.


Конни сказала: «Гарри?»


Он вздрогнул, как и сделал бы при любом звуке, кроме интимного приглушенного биения его собственного сердца.


Он видел, как на ее лице отразились его собственное замешательство и тревога.


Подойдя к нему, она спросила: «Что происходит?» Ее голос, помимо нехарактерного тремора, немного отличался от того, что был раньше, немного ровным по тону и чуть менее интригующим.


«Будь я проклят, если я знаю», - сказал он ей.


Его голос был очень похож на ее голос, как будто он исходил из механического устройства, которое было чрезвычайно умным, но не совсем идеально для воспроизведения речи любого человека.


«Это должен быть он, - сказала она.


Гарри согласился. "Как-то."


«Ticl: 'toc» «Ага».


«Черт, это безумие».


«Никаких аргументов с моей стороны».


Она начала вытаскивать револьвер, затем позволила пистолету скользнуть обратно в кобуру. Зловещее настроение наполнило сцену воздухом пугающего ожидания. Но пока, по крайней мере, стрелять было не по чему.


"Где ползучесть?" - подумала она.


«Я подозреваю, что он появится».


«Нет очков для этого». Показав эвакуатор на улице, она сказала: «Ради бога. . . посмотри на это."


Сначала он подумал, что Конни просто отметила тот факт, что машина таинственным образом остановилась, как и все остальное, но потом он понял, какое зрелище подтолкнуло стрелку вверх на ее измерителе удивления. Воздух был достаточно прохладным, чтобы выхлопные газы автомобилей (но не их дыхание) конденсировались бледными шлейфами; эти тонкие клубы тумана висели в воздухе за эвакуатором, не рассеиваясь и не испаряясь, как должен был бы делать пар. Он увидел еще одно, но едва различимое серо-белое привидение, подвешенное за выхлопной трубой более далекого «Вольво».


Теперь, когда он был настроен искать их, подобные чудеса стали очевидны со всех сторон, и он указал на них ей. Ветер унес несколько кусков легкой жвачки и оберток от конфет, расколотую часть палочки для мороженого, сухие коричневые листья, спутанный кусок красной пряжи; хотя не осталось сквозняков, поддерживающих предметы, они все еще были в воздухе, как если бы воздух вокруг них внезапно превратился в чистейший кристалл и застрял в ловушке на вечность. На расстоянии вытянутой руки и всего на фут выше его головы неподвижно висели две зимние бабочки, белые, как снежинки, с мягкими и гладкими как жемчуг крыльями в свете уличного фонаря.


Конни постучала по своим наручным часам и показала их Гарри. Это был таймер традиционного стиля с круглым циферблатом и стрелками, включая не только часовую и минутную стрелки, но и красную секундную стрелку. Он был остановлен на 1:29 плюс шестнадцать секунд.


Гарри посмотрел на свои часы с цифровым отсчетом. Он также показал 1:29, и крошечная мигающая точка, которая заняла место секундной стрелки, горела постоянно, не считая каждую шестидесятую минуту.


«Время…» Конни не смогла закончить фразу.


Она изумленно оглядела тихую улицу, тяжело сглотнула и наконец обрела голос: «Время остановилось ... просто остановилось.


Это оно? " "Чего-чего?"


«Остановился для остального мира, но не для нас?»


«Времени нет. . . не может. . . просто остановись."


"Тогда что?"


Физика никогда не была его любимым предметом. И хотя он имел некоторую тягу к наукам из-за их непрекращающегося поиска порядка во вселенной, он не был так грамотен с научной точки зрения, как должен был быть в эпоху, когда наука была королем. Тем не менее, он сохранил достаточно лекций своих учителей, просмотрел достаточно специальных передач PBS и прочитал достаточно популярных книг по популярной науке, чтобы знать, что сказанное Конни не объясняет многие аспекты того, что с ними происходит.


Во-первых, если время действительно остановилось, почему они все еще были в сознании? Как они могли знать об этом явлении? Почему они не замерзли в тот последний момент движения вперед, как носилки в воздухе, как мотыльки?


«Нет, - неуверенно сказал он, - все не так просто. Если бы время остановилось, нотби двинулись бы, даже не субатомные частицы. А без движения субатомных атомов ... молекул воздуха ... ну, разве молекулы воздуха не будут такими же твердыми, как молекулы железа? Как мы сможем дышать? »


Реагируя на эту мысль, они оба глубоко и благодарно вздохнули.


В воздухе действительно был слабый химический привкус, такой же немного странный, как и тембр их голосов, но он казался способным поддерживать жизнь.


«И свет», - сказал Гарри. «Световые волны перестали бы двигаться. Наши глаза не заметят волн. Так как же мы могли видеть что-нибудь, кроме тьмы? »


Фактически, эффект остановки времени, вероятно, был бы бесконечно более катастрофическим, чем тишина и тишина, охватившие мир в ту мартовскую ночь. Ему казалось, что время и материя - неразделимые части творения, и если бы поток времени был прерван, материя мгновенно перестала бы существовать. Вселенная взорвалась бы, не так ли? Врезаться обратно в себя, превратившись в настоящий крошечный чрезвычайно плотный шар. . ну, каким бы чертовски плотным оно ни было до того, как взорвалось, чтобы создать вселенную.


Конни встала на цыпочки, протянула руку и осторожно ущипнула крыло одного из мотыльков большим и указательным пальцами. Она откинулась на пятки и поднесла насекомое к своему лицу для более внимательного изучения.


Гарри не был уверен, сможет ли она изменить положение жука или нет. Он не удивился бы, если бы моль неподвижно висела в мертвом спокойном воздухе, неподвижно, как металлическая моль, приваренная к стальной стене.


«Не такая мягкая, как должна быть моль», - сказала она. «Похоже, он сделан из тафты ... или какой-то накрахмаленной ткани».


Когда она разжала пальцы, отпустив крыло, бабочка повисла в воздухе там, где она его выпустила.


Гарри осторожно погладил жука тыльной стороной ладони и зачарованно наблюдал, как он упал на несколько дюймов, прежде чем снова замереть в воздухе. Он был таким же неподвижным, как и до того, как с ним поиграли, только в новом положении.


То, как они влияли на вещи, казалось вполне нормальным. Их тени двигались вместе с ними, хотя все остальные тени были такими же неподвижными, как и отбрасывающие их объекты. Они могли воздействовать на мир и проходить через него как обычно, но не могли взаимодействовать с ним. Она смогла сдвинуть мотылька, но прикосновение к нему не вернуло их в реальность, не вернуло к жизни.


«Может быть, время не остановилось», - сказала она. «Может быть, это просто замедлилось, сильно снизилось для всех и всех, кроме нас».


«Это тоже не то».


«Как вы можете быть уверены?»


«Я не могу. Но я думаю . . если мы переживаем время с такой невероятно быстрой скоростью, достаточно быстро, чтобы остальной мир казался стоящим на месте, тогда каждое наше движение имеет невероятную сравнительную скорость. Не так ли? »


"Так?"


"Я имею в виду, намного большей скорости, чем любая пуля, выпущенная из любого пистолета.


Скорость разрушительна. Если бы я взял пулю в руку и швырнул бы ее в тебя, она бы не пострадала. Но со скоростью несколько тысяч футов в секунду он пробьет в вас существенную дыру ».


Она кивнула, задумчиво глядя на подвешенную моль. «Так что, если бы это был случай, когда мы переживаем время намного быстрее, удар, который вы дали этому жучку, разрушил бы его».


"Ага. Я так думаю. Я бы, наверное, тоже повредил руку. Он посмотрел на свою руку. Он был без опознавательных знаков. «И если бы световые волны распространялись медленнее, чем обычно ... тогда никакие лампы не были бы такими яркими, как сейчас. Они были бы тусклее и ...


красноватый, я думаю, почти как инфракрасный свет. Может быть. И молекулы воздуха будут вялыми .... "


«Как дышать водой или сиропом?»


Он кивнул. "Я так думаю. Я точно не знаю. Колокола ада, я не уверен, что даже Альберт Эйнштейн смог бы понять это, если бы он стоял здесь с нами ».


«Судя по всему, он может появиться в любую минуту».


Никто не выходил ни из эвакуатора, ни из Volvo, что указывало Гарри на то, что пассажиры оказались в такой же ловушке изменившегося мира, как и мотыльки. Он мог видеть только темные силуэты двух человек на переднем сиденье более далекого «Вольво», но ему было лучше видно человека за рулем эвакуатора, который находился почти прямо через дорогу от них.


Ни тени в машине, ни водитель грузовика не сдвинулись ни на долю дюйма с тех пор, как наступила тишина. Гарри предположил, что, если бы они не двигались по той же временной траектории, что и их машины, они могли бы взорваться через лобовые стекла и покатиться по шоссе в тот момент, когда колеса резко перестали вращаться.


Из окон бара Зеленого дома шесть человек продолжали смотреть в тех позах, в которых они находились, когда наступила пауза.


(Гарри думал об этом как о паузе, а не о остановке, потому что он предполагал, что рано или поздно Тикток запустит все заново. Если предположить, что остановку вызвал именно Тикток. Если не он, то кто еще? Боже?) Двое из них были сидя за столиком у окна; остальные четверо стояли, по двое с каждой стороны стола.


Гарри пересек тротуар и шагнул между кустами, чтобы поближе рассмотреть зевак. Конни сопровождала его.


Они стояли прямо перед стеклом и, возможно, на фут ниже тех, кто находился в баре.


Помимо седой парочки за столом, была молодая блондинка и ее спутница за пятьдесят, одна из пар, которые сидели возле эстрады, слишком много шумели и слишком от души смеялись. Теперь они были такими же тихими, как обитатели любой гробницы. По другую сторону стола стояли хозяин и официант. Все шестеро прищурились в окно, слегка наклонившись вперед к стеклу.


Пока Гарри изучал их, никто не моргнул. Мышцы лица не подергивались. Ни один волосок не шевелился. Их одежда драпировала их, как будто каждая одежда была вырезана из мрамора.


Их неизменные выражения на лицах варьировались от веселья до изумления, любопытства и, в случае хозяина, возмущения. Но они никак не отреагировали на невероятную тишину, постигшую ночь. Они не замечали этого, потому что были его частью.


Скорее, они смотрели поверх голов Гарри и Конни, на то место на тротуаре, где они вдвоем стояли в последний раз после того, как Сэмми и собака убежали. Выражения их лиц были реакцией на прерванную сценку уличного театра.


Конни подняла одну руку над головой и помахала ею перед окном, прямо на линии обзора зрителей. Шестеро на это никак не ответили.


«Они не видят нас», - удивленно сказала Конни.


«Может быть, они видят, как мы стоим на тротуаре в тот момент, когда все остановилось. Они могли застыть в этой доли секунды восприятия и с тех пор не видели ничего, что мы делали ».


Практически в унисон они с Конни оглядывались через плечи, изучая мертвую улицу позади них, в равной степени опасаясь неестественной тишины. С удивительной незаметностью Тикток появился позади них в спальне Джеймса Ордегарда, и они заплатили болью за то, что не ожидали его. Здесь его еще не было видно, хотя Гарри был уверен, что он идет.


Вернув внимание к собравшимся внутри бара, Конни постучала костяшками пальцев по стеклу. Звук был слегка металлическим, отличавшимся от правильного стука костяшек пальцев по стеклу в той же небольшой, но слышимой степени, в которой их нынешние голоса отличались от их настоящих.


Зрители никак не отреагировали.


Гарри казался им более надежным заточением, чем самым изолированным человеком в самой глубокой камере худшего полицейского государства в мире.


Как мухи в янтаре, они оказались в ловушке в один бессмысленный момент своей жизни. В их беспомощном подвешивании и блаженном незнании было что-то ужасно уязвимое.


От их тяжелого положения, хотя они почти наверняка об этом не подозревали, у Гарри по спине пробежал холодок. Он потер затылок, чтобы согреть Его.


«Если они все еще видят нас на тротуаре, - сказала Конни, - что произойдет, если мы уйдем отсюда, и тогда все начнется снова?»


«Я полагаю, им будет казаться, что мы растворились в воздухе прямо на их глазах».


"Боже мой."


"Это даст им толчок, хорошо".


Она отвернулась от окна и посмотрела на него. Морщинки беспокойства изогнули ее лоб. В ее темных глазах появлялись призраки, а голос был мрачным до такой степени, что нельзя полностью объяснить изменением его тона и высоты тона.


«Гарри, этот ублюдок - не просто магия ложек, гадание, ловкость рук, лаунж в Вегасе». Мы уже знали, что у него настоящая сила ».


"Сила?"


"Да."


«Гарри, это больше, чем сила. Слово просто не передает, ты меня слышишь? »


«Я слышу тебя», - успокаивающе сказал он.


«Просто желая этого, он может остановить время, остановить двигатель мира, заблокировать шестерни, сделать то, что он, черт возьми, сделал. Это больше, чем просто сила. Это ... быть Богом. Какие у нас шансы против такого человека? »


«У нас есть шанс».


«Какой шанс? Как?"


«У нас есть шанс», - упорно настаивал он.


"Ага? Что ж, я думаю, этот парень может раздавить нас, как насекомых, в любое время, когда он захочет, и он просто тормозит, потому что ему нравится смотреть, как страдают насекомые ».


- Ты не похож на ту Конни Гулливер, которую я знаю, - сказал Гарри резче, чем предполагал.


«Ну, может, и нет». Она прижала большой палец ко рту и зубами срезала ноготь до полумесяца.


Он никогда раньше не видел, чтобы она кусала ногти, и он был почти так же удивлен этим откровением нервозности, как если бы она сломалась и заплакала.


Она сказала: «Может, я пыталась оседлать волну, слишком большую для меня, меня плохо бросили, я потерял самообладание».


Гарри было немыслимо, чтобы Конни Голливер могла потерять самообладание из-за чего-либо вообще, даже из-за чего-то столь же странного и пугающего, как то, что с ними происходило. Как она могла потерять самообладание, когда у нее все было в порядке, сто пятнадцать фунтов или около того крепких нервов?


Она отвернулась от него, снова окинула взглядом улицу, подошла к кустам азалии и раздвинула их одной рукой, обнажив прячущуюся собаку. "Они не совсем похожи на листья. Жестче.


Скорее тонкий картон ".


Он присоединился к ней, наклонился и погладил собаку, которая была так же заморожена Паузой, как и посетители бара. «Его мех на ощупь похож на тонкую проволоку».


«Я думаю, он пытался что-то нам сказать».


"Я тоже. Теперь".


«Потому что он точно знал, что что-то должно произойти, когда прятался в этих кустах».


Гарри вспомнил мысль, которую он посетил в мужском туалете Зеленого дома: единственный признак того, что я не заточен в сказке, - это отсутствие говорящего животного.


Забавно, как тяжело было сломить человеку понимание его рассудка. После ста лет фрейдистского анализа люди были приучены верить, что здравомыслие - это хрупкое владение, что каждый является потенциальной жертвой неврозов или психозов, вызванных жестоким обращением, пренебрежением или даже обычными стрессами повседневной жизни. Если бы он рассматривал события последних тринадцати часов как сюжет фильма, он бы счел невероятным, самодовольно уверенным, что сам мужчина сломался бы от напряжения стольких сверхъестественных событий и встреч в сочетании с таким большим физическим насилием. . И все же он был здесь, с болями в большинстве мускулов и болью в половине суставов, но с острым умом.


Затем он понял, что, возможно, он не мог предполагать, что его разум был в целости и сохранности.


Каким бы маловероятным это ни было, он мог уже быть привязанным к кровати в психиатрической палате, с резиновым клином во рту, чтобы он не откусил язык в безумном безумии. Безмолвный и неподвижный мир мог быть только заблуждением.


Сладкая мысль.


Когда Конни отпустила ветви азалии, которые она переместила, они не упали на место. Гарри пришлось мягко надавить на них, чтобы они снова прикрыли собаку драпировкой.


Они поднялись на ноги и внимательно осмотрели видимую часть шоссе Тихоокеанского побережья, деловые предприятия по обе стороны от плеча до плеч, узкие темные промежутки между зданиями.


Мир представлял собой огромный часовой механизм с гнутым ключом, сломанными пружинами и зашумленными шестернями. Гарри пытался убедить себя, что он привыкает к такому странному положению вещей, но это его не убедило. Если он так успокоился, почему на его лбу под мышками и на пояснице выступил холодный пот? Совершенно безмолвная ночь не оказала успокаивающего воздействия, потому что под ее мирным фасадом царила вспышка насилия и внезапная смерть; вместо этого это было очень жутко, и с каждой секундой это становилось все хуже.


«Чары», - сказал Гарри.


"Что?"


«Как в сказке. Весь мир попал под злые чары, чары ».


«Так где, черт возьми, та ведьма, которая это сделала? Вот что я хочу знать ».


«Не ведьма», - поправил Гарри. «Это женщина. Ведьма-мужчина - колдун. Или колдун ».


Она кипела. "Что бы ни. Черт побери, где он, почему он так с нами играет, так долго не показывая свое лицо? »


Взглянув на свои наручные часы, Гарри подтвердил, что красный секундный индикатор не возобновил мигать и что время на индикаторе все еще 1:29. «На самом деле, сколько времени он берет, зависит от того, как на это смотреть. Думаю, можно сказать, что он вообще не занимал времени ».


Она отметила 1:29 на своих часах. «Давай, давай, давай покончим с этим. Или ты думаешь, он ждет, когда мы поедем его искать? »


Где-то в ночи раздался первый звук после паузы, который они не издали сами. Смех. Низкий, хриплый смех голема-бродяги, который горел, как сальная свеча, в квартире Гарри, а затем снова появился, чтобы стучать по ним в доме Ордегарда.


Снова по привычке взяли револьверы. Затем оба вспомнили о бесполезности оружия против этого противника и оставили оружие в кобуре.


К югу от них, в конце квартала, на другой стороне улицы, Тикток свернул за угол в своей всем знакомой бродяге. Во всяком случае, голем казался больше, чем раньше, более семи футов в высоту вместо шести с половиной, с большим клубком волос и буйной бородой, чем когда они видели его в последний раз.


Леонина голова. Шея ствола дерева. Массивные плечи. Невероятно широкая грудь. Руки размером с теннисную ракетку. Его черный плащ был просторен, как палатка.


«Какого черта я был так нетерпелив к нему?» - поинтересовалась Конни, озвучивая ту же мысль, что и Гарри.


Его тролльский смех стих, Тикток сошел с дальнего тротуара и начал переходить улицу по диагонали, направляясь прямо к ним.


"Какой план?" - спросила Конни.


"Какой план?"


«Черт возьми, всегда есть план».


В самом деле, Гарри был удивлен, осознав, что они стояли в ожидании голема, не задумываясь о том, что делать. Они были полицейскими столько лет и достаточно долго работали как партнеры, поэтому знали, как лучше всего реагировать в любой ситуации, практически на любую угрозу. Обычно им не приходилось ломать голову над стратегией; они просто действовали инстинктивно, каждый из них был уверен, что другой тоже сделает все правильно. В тех редких случаях, когда им нужно было обсудить план действий, хватало нескольких предложений, состоящих из одних слов, коротких слов партнеров синхронно. Однако, столкнувшись с почти неуязвимым противником, созданным из бескровной грязи, камней и червей, а также с Богом ведомой сущностью, с яростным и безжалостным бойцом, который был всего лишь одним из бесконечной армии, которую мог создать их настоящий враг, они, казалось, лишились как инстинкта, так и мозгов. может только стоять парализованным и смотреть, как он приближается.


«Беги», - подумал Гарри и собирался последовать собственному совету, когда высокий голем остановился посреди улицы, примерно в пятидесяти футах от него.


Глаза голема отличались от всего, что Гарри видел раньше.


Не просто светится, но пылает. Синий. Горячее голубое пламя газа.


Ярко танцует в его глазницах. Его глаза отбрасывали образы мерцающего синего огня на скулах, а вьющиеся кончики бороды делали его похожими на тонкие нити голубого неона.


Тикток развел руками и поднял свои огромные руки над головой, как ветхозаветный пророк, стоящий на горе и обращающийся к своим последователям внизу, передавая послания извне. Каменные скрижали с множеством заповедей можно было спрятать под его щедрым плащом.


«Через час реального времени мир снова заработает», - сказал Тикток.


«Я считаю до пятидесяти. Фора. Выживите один час, и я оставлю вас в живых, никогда больше не буду вас мучить ».


«Дорогой милый Иисус, - прошептала Конни, - он на самом деле ребенок, играющий в неприятные игры, которые делали его не менее опасным, чем любой другой социопат.


Тем более.


Некоторые маленькие дети из-за своей невинной эмпатии могли быть чрезвычайно жестокими.


Тикток сказал: «Я буду охотиться на тебя честно и честно, не буду использовать ни одной из своих уловок, а только глаза», и указал на свои сверкающие голубые глазницы, «мои уши», и указал на одно из них, «и мою смекалку. . » Он постучал по черепу толстым указательным пальцем. "Никаких уловок. Никаких особых способностей.


Так будет веселее. Один ... два ... лучше беги, тебе не кажется?


Три ... четыре ... пять ... "


«Этого не может быть», - сказала Конни, но она все равно повернулась и побежала, Гарри последовал за ней. Они помчались к переулку и обошли Зеленый дом, едва не столкнувшись с костлявым бродягой, который называл себя Сэмми и который теперь опасно застыл на одной ноге посреди шага. Их ноги издавали странные глухие хлопки по асфальту, когда они проносились мимо Сэмми и мчались глубже в темный переулок, почти как бегущие шаги, но не совсем. Эхо тоже не было точно таким же, как эхо в реальном мире, менее реверберирующим и слишком кратковременным.


На бегу, морщась от сотен отдельных болей, вспыхивающих с каждым шагом, Гарри изо всех сил пытался придумать какую-то стратегию, с помощью которой они могли бы пережить час. Но, как и Алиса, они перебрались через зеркало в королевство Красной Королевы, и никакие планы или логика не работали в этой стране Безумного Шляпника и Чеширского Кота, где разум презирали и царил хаос.


«Одиннадцать ... двенадцать ... ты умрешь, если я найду тебя ... тринадцать ...»


Брайану было так весело.


Он растянулся обнаженным на черных шелковых простынях, деловито творив и славно Становясь, в то время как вотивные глаза обожали его из своих стеклянных реликварий.


И все же часть его была в големе, что тоже волновало.


На этот раз он сконструировал существо побольше, превратил его в жестокую и неудержимую машину для убийств, чтобы лучше терроризировать крупного героя и его суку. Его огромные плечи тоже были его плечами, а его мощные руки были в его распоряжении. Сгибать руки, чувствуя, как сжимаются, сжимаются и сгибаются нечеловеческие мускулы, было так захватывающе, что он с трудом сдерживал волнение от предстоящей охоты.


......... семнадцать ... восемнадцать ... "


Он создал этого гиганта из земли, глины и песка, придав его телу вид плоти, и оживил его так же, как первый бог создал Адама из безжизненной грязи. Хотя его судьба заключалась в том, чтобы быть более безжалостным божеством, чем все, что было до него, он все же мог создавать, а также разрушать; никто не мог сказать, что он был меньшим богом, чем другие правившие, никто. Ни один. Никто.


Стоя посреди шоссе Тихоокеанского побережья, возвышаясь там, он смотрел на неподвижный и безмолвный мир и был доволен тем, что он сотворил. Это была его величайшая и самая секретная сила - способность останавливать все так же легко, как часовщик может остановить тикающие часы, просто открыв корпус и приложив подходящий инструмент к ключевой точке механизма.


двадцать четыре ... двадцать пять ... "


Эта сила возникла в нем во время одного из всплесков психического роста, когда ему было шестнадцать, хотя ему было восемнадцать, прежде чем он научился хорошо ею пользоваться. Этого следовало ожидать. Иисусу тоже нужно было время, чтобы научиться превращать воду в вино, как умножать несколько хлебов и рыб, чтобы накормить множество людей.


Воля. Сила воли. Это был подходящий инструмент для воссоздания реальности. До начала времен и рождения этой вселенной существовала одна воля, которая породила все это, сознание, которое люди называли Богом, хотя Бог, без сомнения, совершенно отличался от всех способов, которыми человечество представляло Его, возможно, только играющий ребенок, который в игре создавал галактики, похожие на песчинки. Если бы Вселенная была машиной вечного движения, созданной в результате волевого акта, она также могла быть изменена чистой волей, переделана или уничтожена. Все, что требовалось, чтобы управлять творением первого бога и редактировать его, - это сила и понимание; оба были отданы Брайану.


Сила атома была тусклым светом по сравнению с ослепляющей силой разума. Применяя свою волю, внимательно сосредотачивая мысли и желание, он обнаружил, что может внести фундаментальные изменения в самые основы существования.


. тридцать один ... тридцать два ... тридцать три ... "


Поскольку он все еще искренне Становился и еще не был новым богом, Брайан мог выдерживать эти изменения только в течение коротких периодов времени, обычно не более одного часа реального времени. Иногда он терял терпение из-за своих ограничений, но был уверен, что настанет день, когда он сможет изменить текущую реальность способами, которые были бы постоянными, если бы он того пожелал.


Тем временем, продолжая Становиться, он удовлетворился забавными изменениями, которые временно отрицали все законы физики и, по крайней мере на короткое время, адаптировали реальность к его желанию.


Хотя Лиону и Гулливеру казалось, что время остановилось, правда была более сложной, чем это. Приложив свою необычайную волю, почти как пожелание перед тем, как задуть свечи на праздничном торте, он переосмыслил природу времени. Если это была вечно текущая река с надежным эффектом, он превратил ее в серию ручьев, больших спокойных озер и гейзеров с множеством эффектов. Этот мир теперь лежал в одном из озер, где время продвигалось с такой мучительно медленной скоростью, что казалось, что оно остановилось, но, также по его желанию, он и два полицейских взаимодействовали с этой новой реальностью так же, как и со старой, переживая только незначительные изменения в большинстве законов материи, энергии, движения и силы.


... сорок ... сорокодин ...


Словно загадывая желание на день рождения, словно желая звезду, словно желая крестной феи, желая, желая, желая со всей своей немалой силой, он создал идеальную площадку для энергичной игры в прятки. А что, если бы он изогнул вселенную, чтобы сделать из нее игрушку?


Он знал, что он был двумя людьми совершенно разных по природе.


С одной стороны, он был богом Становясь, возвышенным, с неисчислимой властью и ответственностью. С другой стороны, он был безрассудным и эгоистичным ребенком, жестоким и гордым.


В этом отношении ему казалось, что он похож на само человечество, только больше.


... сорок пять...


Фактически, он считал, что был помазан именно потому, что был ребенком. Эгоизм и гордыня были просто отражением эго, и без сильного эго ни один человек не мог бы иметь уверенность в себе, чтобы творить. Требовалось определенное безрассудство, если кто-то надеялся исследовать пределы своих творческих способностей; рисковать, не обращая внимания на последствия, могло быть освобождением и добродетелью. И поскольку он должен был быть богом, который будет наказывать человечество за загрязнение земли, жестокость была требованием Становления. Его способность оставаться ребенком, не тратить свою творческую энергию на бессмысленное разведение большего количества животных для стада, делала его идеальным кандидатом в божество.


сорок девять ... пятьдесят! "


Какое-то время он сдерживал свое обещание выследить их только с помощью обычных человеческих чувств. Было бы весело. Испытывающий. И было бы хорошо испытать суровые ограничения их существования не для того, чтобы развить сострадание к ним, они не заслуживают сострадания, а для того, чтобы полнее, по сравнению с этим, насладиться его собственными необыкновенными способностями.


В теле неповоротливого бродяги Брайан двинулся с улицы в сказочный парк развлечений, который был мертвым, тихим городом.


«Вот и я, - крикнул он, - готов или нет».


Свисающая сосновая шишка, похожая на рождественское украшение, подвешенное на нитке к ветке выше, была остановлена Паузой в середине. Оранжево-белая кошка замерла, прыгая с ветки дерева на вершину оштукатуренной стены, взлетела в воздух, вытянув передние лапы, задние лапы выскочили сзади. Жесткая, неизменная филигрань дыма вилась из трубы камина.


По мере того как они с Гарри бежали дальше в странное, не бьющееся сердце парализованного города, Конни не верила, что они сбегут, оставив свои жизни; тем не менее, она отчаянно придумывала и отбрасывала многочисленные стратегии, чтобы ускользнуть от Тиктока на один час. Под твердой оболочкой цинизма, которую она так долго лелеяла с любовью, как и каждый бедный дурак в мире, она, очевидно, дорожила надеждой на то, что она другая и будет жить вечно.


Ей должно было быть стыдно найти в себе такую глупую животную веру в собственное бессмертие. Вместо этого она приняла это. Надежда могла быть вероломным видом уверенности, но она не могла понять, как их затруднительное положение могло быть усугублено небольшим позитивным мышлением.


За одну ночь она узнала о себе так много нового. Было бы жаль, если бы мы не прожили достаточно долго, чтобы построить лучшую жизнь на этих открытиях.


Несмотря на все ее лихорадочные мысли, ей приходили в голову только жалкие стратегии. Не замедляя шаг, между все более и более рваными вздохами, она предложила им почаще менять улицу, поворачивая туда и сюда, в слабой надежде, что по извилистой тропе будет труднее идти, чем по прямой. И она вела их по маршруту спуска, где это было возможно, потому что они могли бы преодолеть большую территорию за меньшее время, если бы не боролись с повышением уровня.


Вокруг них инертные жители Лагуна-Бич не обращали внимания на то, что они спасались бегством. И если ее и Гарри поймают, никакие крики не разбудят этих заколдованных спящих и не принесут помощи.


Она знала, почему соседи Рики Эстефена не слышали, как голем взорвался через пол в коридоре и забил его до смерти.


Тикток останавливал время во всех уголках мира, кроме этого бунгало. Пытки и убийства Рики были совершены с садистским досугом, в то время как для остального человечества совсем не оставалось времени. Точно так же, когда Тикток обратился к ним в доме Ордегарда и выкинул Конни через стеклянную раздвижную дверь на балкон главной спальни, соседи не отреагировали ни на аварию, ни на выстрелы, которые ей предшествовали, потому что все противостояние произошло в не время, в измерение, удаленное на один шаг от реальности.


На максимальной скорости она считала про себя, пытаясь сохранить медленный ритм, в котором считал Тикток.


Она слишком быстро достигла пятидесяти, и сомневалась, что они поставили половину между ним и ним, чтобы быть в безопасности.


Если бы она продолжала считать, она могла бы дойти до сотни, прежде чем, наконец, им пришлось бы остановиться. Они прислонились к кирпичной стене, чтобы отдышаться.


Ее грудь была напряжена, а сердце, казалось, раздулось до грани разрыва. Каждый вдох был обжигающе горячим, как если бы она была пожирателем огня в цирке, выдыхая пары горящего бензина. В горле у нее пересохло. Мышцы икр и бедер болели, а усиление кровообращения возобновило боль во всех шишках и синяках, полученных ею за ночь.


Гарри выглядел хуже, чем она чувствовала. Конечно, за время встреч с Тикток он получил больше ударов, чем она, и дольше находился в бегах.


Когда она смогла говорить, она сказала: «Что теперь?»


Поначалу каждое слово срывалось от него взрывоопасно. "Как насчет.


С использованием. Гранаты? "


«Гранаты?»


«Как Ордегард».


«Да, да, я помню».


«Пули не действуют на голема. Она сказала, - заметил я».


«Но если мы разнесем эту чертову штуку на куски» «Где мы собираемся найти гранаты? Хм? Вы знаете здесь дружелюбный магазин взрывчатых веществ?


«Может быть, где-нибудь в этом роде находится оружейный склад Национальной гвардии».


«Будь настоящим, Гарри».


"Почему? Остальной мир - нет ».


«Мы разнесем одну из этих проклятых штуковин вдребезги, он просто набирает немного грязи и делает другую».


«Но это его замедлит».


«Может, две минуты».


«На счету каждая минута», - сказал он. «Нам нужен только один час».


Она посмотрела на него с недоверием. «Вы хотите сказать, что думаете, что он сдержит свое обещание?»


Рукавом пальто Гарри вытер пот с лица. «Что ж, он мог бы».


"Как ад."


«Он мог бы», - настаивал Гарри.


Ей было стыдно за то, что она хотела верить.


Она слушала ночь. Ничего такого. Это не означало, что Тиктока поблизости не было. «Нам нужно идти», - сказала она.


"Где?"


Больше не нужно было прислоняться к стене для поддержки, Конни огляделась и обнаружила, что они были на стоянке рядом с банком.


В восьмидесяти футах от меня остановили машину возле круглосуточного банкомата. Двое мужчин стояли у машины в голубоватом свете верхнего фонаря безопасности.


Что-то в позах этих двоих было неправильным. Мало того, что они были неподвижны, как статуи. Что-то другое.


Конни двинулась через парковку к странной картине.


"Куда ты идешь?" - спросил Гарри.


"Проверь это."


Ее инстинкт оказался надежным. Пауза попала в самый разгар ограбления.


Первый мужчина использовал свою банковскую карту, чтобы получить в автомате триста долларов. Ему было около пятидесяти, с белыми волосами, белыми усами и добрым лицом, теперь выражающим страх. Когда все остановилось, пачка с хрустящими банкнотами начала выскользнуть из автомата в его руку.


Преступник был в возрасте от подростка до двадцати лет, блондин, хорошо выглядел.


Теперь в кроссовках, джинсах и толстовке он был одним из тех парней, которых можно было встретить все лето на каждой улице в центре Лагуны, в сандалиях и коротких шортах, с животом летучей мыши, загаром из красного дерева, седым от солнца. Глядя на него таким, каким он был в тот момент или каким он будет, когда наступит лето, можно подумать, что ему не хватало амбиций и был талант к досугу, но вы не могли бы представить, чтобы кто-то столь здоровый с виду мог иметь преступные намерения.


Даже во время ограбления он выглядел херувимом и мило улыбался. В правой руке он держал пистолет 32-го калибра, дуло прижалось к позвоночнику старика.


Конни обошла пару, задумчиво их изучая.


"Что ты делаешь?" - спросил Гарри.


«Мы должны с этим разобраться».


«У нас нет времени».


«Мы копы, не так ли?»


Гарри сказал: «Ради бога, на нас охотятся!»


«Кто еще будет удерживать мир от ада в корзине для рук, если мы этого не сделаем?»


«Подожди, подожди минутку», - сказал он. «Я думал, что ты занимаешься этим делом для острых ощущений и для того, чтобы доказать что-то самому себе. Разве это не то, что ты сказал ранее?»


«И разве вы не для того, чтобы поддерживать порядок, защищать невиновных?»


Гарри глубоко вздохнул, как будто собираясь возразить, затем выдохнул во вздохе раздражения. Это был не первый раз за последние шесть месяцев, когда она вызывала у него такую реакцию.


Она думала, что он был в некотором роде rvte, когда он был в ярости; это было такое приятное изменение от его обычного невозмутимости, которое надоело, потому что оно было таким постоянным. Фактически, Конни даже понравилось, как он выглядел сегодня вечером, помятый и нуждающийся в бритье. Она никогда не видела его таким, никогда не смотрела, чтобы увидеть его таким, и думала, что он казался скорее грубым, чем захудалым, более опасным, чем она могла представить, чтобы он мог выглядеть.


«Хорошо, хорошо», - сказал он, входя в сцену ограбления, чтобы более внимательно осмотреть преступника и жертву. "Что ты хочешь делать?"


«Сделайте несколько корректировок».


«Может быть опасно».


«Этот скоростной бизнес? Ну, бабочка не распалась.


Она осторожно прикоснулась пальцем к лицу преступника. Его кожа казалась натянутой, а плоть была несколько тверже, чем должна была быть.


Убрав палец, она оставила на его щеке неглубокую ямочку, которая, очевидно, не исчезнет, пока пауза не закончится.


Глядя ему в глаза, она сказала: «Ползать».


Он никоим образом не признал ее присутствия. Она была для него невидимой. Когда время вернется в обычное русло, он не заметит, чтобы она когда-либо была там.


Она потянула за руку преступника с пистолетом. Он двинулся, но с упорным сопротивлением.


Конни была терпеливой, потому что боялась, что время может снова пойти вперед, когда она меньше всего этого ожидала, что ее присутствие может напугать ожившего стрелка и что он может случайно нажать на курок. Возможно, она могла заставить его отшить старшего мужчину, хотя его первоначальным намерением могло быть только ограбление.


Когда дуло револьвера 32-го калибра больше не прижималось к позвоночнику жертвы, Конни медленно толкала его влево до тех пор, пока он совсем не нацелился на него, а безвредно нацелился в ночь.


Гарри осторожно оторвал пальцы стрелка от пистолета. «Это похоже на то, что мы, дети, играем с фигурками в натуральную величину». Ружье 32-го калибра оставалось именно там, где было, когда рука преступника держала его в воздухе.


Конни обнаружила, что пистолет перемещать легче, чем стрелявшего, хотя он все же оказывал некоторое сопротивление. Она отнесла его к кассиру, вложила в его правую руку и крепко сжала его пальцами. Когда пауза закончилась, он обнаружил в руке пистолет, которого раньше не было и доли секунды, и не имел бы понятия, как он туда попал. Из лотка для выплат в автомате она вынула полосатую пачку двадцатки и вложила ее в левую руку покупателя.


«Я вижу, как сухожильная купюра волшебным образом оказалась у меня в руке после того, как я отдала ее тому бродяге», - сказала она.


Тревожно оглядывая ночь, Гарри сказал: «И как четыре пули, которые я в него всадил, оказались в кармане моей рубашки».


«Голова религиозной статуи в моей руке из святилища Рики Эстефана». Она нахмурилась. «Ужасно пугает мысль, что мы были похожи на этих людей, застывших во времени, и этот ублюдок так с нами играл».


"Вы закончили здесь?"


"Не совсем. Давай, помоги мне отвратить этого парня от машины.


Вместе они раскачивали его примерно на сто восемьдесят градусов, как если бы он был садовой статуей, вырезанной из мрамора. Когда они закончили, жертва не только держала пистолет, но и прикрывала им преступника.


Подобно декораторам в музее восковых фигур, работающим с чрезвычайно реалистичными манекенами, они изменили дизайн сцены и придали ей новый вид драмы.


«Ладно, поехали отсюда», - сказал Гарри и двинулся прочь от банка через парковку.


Конни заколебалась, рассматривая их работу.


Он оглянулся, увидел, что она не следует за ним, и повернулся к ней.


"Что теперь?"


Качая головой, она сказала: «Это слишком опасно».


«У хорошего парня теперь есть пистолет».


«Да, но он будет удивлен, когда найдет его в руке. Он мог бы уронить это. Этот мерзавец может снова его схватить, возможно, и тогда они вернутся туда, где мы их нашли.


Гарри вернулся с апоплексическим выражением лица. «Вы забыли одного грязного, сумасшедшего джентльмена со шрамом в черном плаще?»


«Я его еще не слышу».


«Конни, ради бога, он мог бы остановить время и для нас, а потом подойти к нам, черт возьми, долго, дождаться, пока он окажется прямо перед нами, прежде чем позволить нам вернуться в игру. Так что вы не услышите его, пока он не оторвет вам нос и не спросит, не хотите ли вы платок ».


«Если он собирается вот так жульничать…» «Жульничать? Почему бы ему не обмануть? »


- раздраженно спросил Гарри, хотя две минуты назад он утверждал, что есть шанс, что Тикток сдержит свое обещание и сыграет честно.


«Мы здесь не говорим о Матери Терезе!»


"- тогда неважно, закончим мы работу или бежим.


В любом случае, он нас достанет ".


Ключи от машины седовласого покровителя банка оказались в замке зажигания.


Конни достала их и открыла багажник. Крышка не открылась.


Ей пришлось поднять его, как если бы она поднимала крышку гроба.


«Это малоизвестно, - сказал ей Гарри.


"Ой? Как обычно ожидается, что ты справишься с этим, а?


Он моргнул, глядя на нее.


Гарри взял преступника под мышку, а Конни схватила его за ноги.


Они отнесли его к задней части машины и осторожно опустили в багажник. Тело казалось несколько тяжелее, чем могло бы быть в реальном времени. Конни попыталась захлопнуть крышку, но в этой изменившейся реальности ее толчок не дал ей толчка полностью опуститься, ей пришлось опереться на нее, чтобы защелка встала на место.


Когда пауза закончилась и время снова началось, преступник обнаруживал себя в багажнике машины, совершенно не помня, как он оказался в этом несчастном положении. В мгновение ока он превратился бы из нападавшего в пленника.


Гарри сказал: «Думаю, я понимаю, как я трижды оказывался на одном и том же стуле на кухне Ордегарда, с дулом собственного пистолета во рту».


«Он продолжал выводить вас из реального времени и помещать вас туда».


"Ага. Ребенок шалит ».


Конни подумала, не так ли же змеи и тарантулы попали на кухню Рики Эстефана. Собирал ли Тикток их во время предыдущей паузы из зоомагазинов, лабораторий или даже из их гнезд в дикой природе, а затем помещал в бунгало?


Неужели он снова завел время хотя бы из-за того, что убил беднягу внезапной инвазией?


Конни вышла из машины на парковку, где остановилась и прислушалась к неестественной ночи.


Как будто все в мире внезапно умерло, от ветра до всего человечества, оставив всемирное кладбище, где трава, цветы, деревья и скорбящие были сделаны из того же гранита, что и надгробия.


Временами в последние годы она подумывала отказаться от работы в полиции и переехать в какую-нибудь дешевую хижину на окраине Мохаве, как можно дальше от людей. Она жила так по-спартански, что имела значительные сбережения; живя как пустынная крыса, она могла долго зарабатывать деньги. Бесплодные, безлюдные просторы из песка, кустов и скал были невероятно привлекательными по сравнению с современной цивилизацией.


Но Пауза сильно отличалась от покоя залитого солнцем пустынного пейзажа, где жизнь все еще была частью естественного порядка и где цивилизация, какой бы болезненной она ни была, все еще существовала где-то за горизонтом.


Спустя всего десять неминут молчания и неподвижности, глубокой, как смерть, Конни тосковала по яркой глупости человеческого цирка. Этот вид слишком любил ложь, обман, зависть, невежество, жалость к себе, самодовольство и утопические видения, которые всегда приводили к массовым убийствам, но до тех пор, пока они не уничтожили себя, они обладали потенциалом стать благороднее, чтобы брать на себя ответственность за свои действия. жить и давать жить другим и заслужить управление землей.


Надеяться. Впервые в своей жизни Конни Гулливер начала верить, что надежда сама по себе является причиной жить и терпеть цивилизацию такой, какая она есть.


Но Тикток, пока он жил, был концом надежды.


«Я ненавижу этого сукиного сына, как будто никогда никого не ненавидела», - сказала она.


«Я хочу заполучить его. Я так хочу его потратить, что с трудом выношу ».


«Чтобы заполучить его, сначала мы должны остаться в живых», - напомнил ей Гарри.


"Пойдем."


Поначалу оставаться в движении в этом неподвижном мире казалось самым мудрым, что они могли сделать. Если Тикток был верен своему обещанию, используя только глаза, уши и остроумие, чтобы отслеживать их, их безопасность возрастала прямо пропорционально расстоянию, которое они оставляли между ним и собой.


Когда Гарри бежал с Конни от одной уединенной улицы к другой, он подозревал, что существует большая вероятность, что псих сдержит свое слово, преследуя их только обычными средствами и выпуская их целыми и невредимыми из паузы, если он не сможет поймать их за один раз. час реального времени. В конце концов, ублюдок был явно незрелым, несмотря на свою невероятную силу, ребенком, играющим в игры, а иногда дети относились к играм более серьезно, чем к реальной жизни.


Конечно, когда он их отпустил, часы, наконец, снова начнут тикать, будет двадцать девять минут первого утра.


До рассвета оставалось пять часов. И хотя Тикток мог играть в эту конкретную игру в рамках игры строго в соответствии с изложенными им правилами, он все равно намеревался убить их до рассвета.


Выживание в паузе даст им лишь небольшой шанс найти его и уничтожить, как только время начнется снова.


И даже если Тикток нарушит свое обещание, используя какое-то шестое чувство, чтобы отследить их, было разумно продолжать движение. Возможно, он прикрепил к ним метки экстрасенса, как ранее предполагал Гарри; В этом случае, если он обманул, он мог найти их независимо от того, куда они пошли. Оставаясь в движении, по крайней мере, они были в безопасности, если и до тех пор, пока он не смог их поймать или вырваться вперед, ожидая их следующего поворота.


Они бежали от улицы к переулку, через дворы и между тихими домами, перелезая через заборы, через школьную площадку, шаги были слегка металлическими, где каждая тень казалась такой же постоянной, как железо, где неоновые огни горели устойчивее, чем когда-либо видел Гарри. прежде и нарисовал вечные радуги на тротуаре, мимо человека в твидовом пальто, выгуливающего свою собаку Скотти, и они оба неподвижны, как бронзовые фигуры.


Они мчались вдоль узкого русла ручья, где сток от шторма ранее днем был заморожен во времени, но совсем не как лед: более чистый, чем лед, черный с отблесками ночи и отмеченный чистым серебром высот, а не белоснежной кристаллизацией. Поверхность тоже не была плоской, как замерзший зимний ручей, а извивалась, извивалась и закручивалась по спирали от турбулентности. Там, где поток плескался по камням, воздух был наполнен неподвижными брызгами сверкающей воды, напоминавшей замысловатые скульптуры, сделанные из стеклянных осколков и бус.


Слезы Дракона


Хотя оставаться в движении было желательно, дальнейший полет вскоре стал непрактичным. Когда они начали свой бег, они уже были уставшими и одеревеневшими от боли; каждое дополнительное усилие отнимало у них геометрически большие потери.


Хотя в этом окаменевшем мире они, казалось, двигались так же легко, как и в том, к которому они привыкли, Гарри заметил, что они не создавали собственного ветра, когда бежали. Воздух расходился вокруг них, как масло вокруг ножа, но при их прохождении не возникало турбулентности, что указывало на то, что воздух был объективно плотнее, чем казалось субъективно. Их скорость могла быть значительно меньше, чем им казалось, и в этом случае для движения требовалось больше усилия, чем они предполагали.


Кроме того, кофе, бренди и гамбургер, которые съел Гарри, кисло бурлили в его желудке. Кислотные приступы несварения жгли его грудь.


Что еще более важно, блок за блоком, когда они бежали через этот городской мавзолей, необъяснимая инверсия биологической реакции увеличивала их страдания. Хотя такая напряженная деятельность должна была вызвать у них перегрев, они постепенно становились холоднее. Гарри не мог вспотеть, даже ледяным. Пальцы на ногах и пальцах его ног были такими, как будто он А пробирался по леднику на Аляске, а не по пляжному курорту в южной Калифорнии.


Сама ночь казалась не холоднее, чем до паузы. На самом деле, возможно, не совсем так круто, поскольку свежий ветер с океана затих в тишине вместе со всем остальным. Причина странного внутреннего холода, очевидно, заключалась не в температуре воздуха, а в более загадочной, глубокой и пугающей.


Это было так, как если бы мир вокруг них, его обильная энергия, заключенная в стазисе, превратилась в своего рода черную дыру, безжалостно поглощающую их энергию, высасывая ее из них, пока постепенно они не стали такими же неодушевленными, как и все остальное. Он подозревал, что им необходимо начать экономить те ресурсы, которые у них остались.


Когда стало неопровержимо ясно, что им придется остановиться и найти многообещающее место, чтобы спрятаться, они покинули жилой район и вошли в восточную часть каньона с поросшими кустарником склонами. Вдоль трехполосной служебной дороги, освещенной рядами натриевых дуговых ламп, которые превращали ночь в двухцветное черно-желтое полотно, равнину занимали полупромышленные предприятия, подобные тем, которые создают сознательные города, такие как Лагуна-Бич, тщательно спрятанные от основных туристических маршрутов.


Теперь они шли, дрожа. Она обнимала себя. Он приподнял воротник и плотно стянул половинки спортивной куртки.


«Сколько часа прошло?» - спросила Конни.


«Будь я проклят, если знаю. Я потерял чувство времени ».


"Полчаса?"


"Может быть."


"Дольше?"


"Может быть."


"Меньше?"


"Может быть."


"Дерьмо."


"Может быть."


Справа от них, на обширном дворе для хранения транспортных средств, за мощным забором из цепных звеньев, увенчанным колючей проволокой, в темноте бок о бок стояли дома на колесах, словно ряд за рядом спящих слонов.


«Что это за машины?» - подумала Конни.


Они были припаркованы по обеим сторонам дороги, наполовину на узких обочинах, наполовину на тротуаре, в результате чего трехполосная улица превратилась не более чем в две полосы. Это было любопытно, потому что ни один из этих предприятий не был открыт, когда наступила пауза. Фактически, все они были темными и закрылись за семь-восемь часов до этого.


Справа от них компания по уходу за ландшафтом занимала здание из бетонных блоков, за которым на полпути к стене каньона располагались террасные сады для деревьев и кустарников.


Прямо под одним из столбовых фонарей они наткнулись на машину, в которой сидела молодая пара. Ее блузка была расстегнута, и его рука была внутри, мраморная ладонь обхватывала мраморную грудь. Что касается Гарри, их застывшие выражения пылкой страсти, окрашенные в натриево-желтый цвет и мелькавшие в окнах машины, были столь же эротичны, как пара трупов, упавших вместе на кровати.


Они миновали два автомастерских по разные стороны трассы, каждая из которых специализировалась на разных иностранных марках. Предприятия выходили на свалки собственных запчастей, заваленные разобранными машинами и огороженные высокими звеньями цепи.


Машины продолжали стоять на улице, блокируя подъездные пути к предприятиям. Мальчик лет восемнадцати или девятнадцати, без рубашки, в джинсах и рокпортах, так же тщательно захваченный Паузой, как и все, кто они, Камаро, руки в стороны и ладони вверх, глядя на закрытое небо, как будто там было что посмотреть, на его лице было глупое выражение одурманенного блаженства.


«Это странно», - сказала Конни.


«Странно», - согласился Гарри, сгибая руки, чтобы суставы не стали слишком жесткими от холода.


"Но вы знаете, что?"


«Как-то знакомо», - сказал он.


"Ага."


На последнем участке трехполосной асфальтированной дороги все предприятия были складами. Некоторые из них были построены из бетонных блоков, покрытых запыленной штукатуркой, покрытой пятнами ржавчины от воды, стекающей с гофрированных металлических крыш во время бесчисленных сезонов дождей. другие были полностью металлическими, как хижины Квонсет.


Припаркованных машин стало больше в последнем квартале улицы, которая затекла в переходе каньона. Кое-где их сгибали вдвое, сужая дорогу до одной полосы.


В конце улицы последним из всех зданий был большой склад, название которого не было указано. Это была одна из лепных моделей с гофрированной стальной крышей. Спереди был повешен гигантский баннер «АРЕНДА» с номером телефона риэлтора.


Огни безопасности освещали фасад здания через металлические откидные двери, достаточно большие, чтобы пропускать большие тракторы и трейлеры. В юго-западном углу здания была маленькая мужская дверь, у которой стояли двое крутых парней лет двадцати с лишним со стероидным телосложением, которых нельзя было достичь только с помощью тяжелой атлетики и диеты.


«Пара вышибал», - сказала Конни, когда они подошли к замороженным мужчинам «Пауза».


Внезапно эта сцена обрела смысл для Гарри: «Это рейв».


«В будний день?»


«Должно быть чья-то особенная вечеринка, день рождения или что-то в этом роде».


Привезенный из Англии несколько лет назад, рейв-феномен понравился подросткам и тем, кому чуть за двадцать, которые хотели веселиться без перерыва до рассвета, вне поля зрения всех властей.


«Умное место, чтобы спрятаться?» - подумала Конни.


- Думаю, такой же умный, как и все, и умнее некоторых.


Рейв-промоутеры арендовали склады и промышленные здания на одну или две ночи, перемещая мероприятие с одного места на другое, чтобы избежать обнаружения полицией. Места грядущих рейвов рекламировались в подпольных газетах и листовках, раздаваемых в музыкальных магазинах, ночных клубах и школах. Все они были написаны на языке субкультуры с использованием таких фраз, как «The Mickey Mouse Xpress», «American Xpress», «DoubleHit Mickey». , »« Получите рентген »,« Объяснение стоматологической хирургии »и« Бесплатные воздушные шары для детей ». Микки Маус и X были прозвищами сильнодействующего препарата, более известного как экстази, в то время как ссылки на стоматологию и воздушные шары означали, что веселящий газ с оксидом азота будет продаваться.


Важно избегать обнаружения полицией. Темой любой нелегальной рейв-вечеринки, противопоставленной более укротительным имитациям в законных рейв-клубах, были секс, наркотики и анархия.


Гарри и Конни прошли мимо вышибал, через дверь и в самое сердце хаоса, но хаоса, в который Пауза внесла хрупкий и искусственный порядок.


Пещерный зал был освещен полдюжиной красных и зеленых лазеров, возможно, дюжиной желтых и красных пятен и стробоскопов, все из которых мигали и охватывали толпу, пока Пауза не успокоила их.


Теперь пики разноцветного неподвижного света находили одних вечеринок и оставляли других в тени.


Четыре или пятьсот человек, в основном от восемнадцати до двадцати пяти, но некоторым было даже пятнадцать, застыли в танце или просто тусовались. Поскольку диск-жокеи на рейвах неизменно играли энергичную танцевальную техно-музыку с быстрым грохотом баса, который мог сотрясать стены, многие молодые исполнители были приостановлены в причудливых позах качания и покачивания, с искривленными телами и развевающимися волосами. Мужчины и мальчики были по большей части одеты в джинсы или брюки чинос с фланелевыми рубашками и бейсболками, надетыми задом наперед, или в консервативные спортивные куртки поверх футболок, хотя некоторые были одеты полностью в черное. Девочки и молодые женщины носили более разнообразную одежду, но каждая одежда была вызывающе строгой, короткой, с низким вырезом, полупрозрачной и откровенной; В конце концов, рейвы были празднованием плотского. Тишина могил заменила гремящую музыку, а также крики и крики тусовщиков; зловещий свет в сочетании с неподвижностью придавали обнаженным изгибам икр, бедер и груди антиэротический эффект трупа.


Когда они с Конни двигались сквозь толпу, Гарри заметил, что лица танцоров вытянулись в гротескных выражениях, которые, вероятно, передавали волнение и подпрыгивающее веселье, когда они были оживлены.


Однако в стоп-кадре они устрашающе превратились в маски гнева, ненависти и агонии.


В огненном сиянии, создаваемом лазерами и пятнами, а также по психоделическим изображениям, которые кинопроекторы излучали на двух огромных стенах, легко было представить, что это все-таки не вечеринка, а диорама ада, в которой корчатся проклятые. боль и вопли об освобождении от мучительных мучений.


Уловив шум и движение рейва, «Пауза» могла уловить правду о событии в своей сети. Возможно, уродливая тайна, скрытая за вспышкой и громом, заключалась в том, что эти гуляки, в их навязчивых поисках ощущений, на самом деле не получали удовольствия ни на каком фундаментальном уровне, а страдали от личных невзгод, от которых они отчаянно искали ускользавшего от них облегчения.


Гарри вывел Конни из танцоров к зрителям, собравшимся по периметру огромного сводчатого зала. Некоторые были пойманы Паузой небольшими группами, посреди крикливых разговоров и преувеличенного смеха, с напряженными лицами и скованными мышцами на шее, когда они изо всех сил пытались конкурировать с громовой музыкой.


Но большинство из них, казалось, оставалось одиноким, оторванным от окружающих. Некоторые были расслаблены и безучастно смотрели в толпу.


Другие были туго натянуты, как натянутая проволока, и смотрели на них пугающе лихорадочно. Возможно, дело было в освещении Хэллоуина и резких тенях, но в любом случае, будь то тупые глаза или сверкающие, окаменевшие рейверы в стороне напомнили Гарри зомби из фильмов, парализованных посреди какой-то убийственной задачи.


«Это обычное чудовищное шоу», - с тревогой сказала Конни, очевидно, также заметив в этой сцене некий уровень угрозы, который, возможно, не был бы так очевиден, если бы они забрели в нее до паузы.


«Добро пожаловать в девяностые».


Несколько зомби на периферии танцпола держали воздушные шары ярких цветов, хотя и не были прикреплены к веревкам или палкам. Это был рыжеволосый веснушчатый мальчик семнадцати или восемнадцати лет, который вытянул шею канареечно-желтого воздушного шара и обернул им свой указательный палец, чтобы предотвратить сдутие. И вот молодой человек с усами Панчо Вилья крепко зажал горлышко зеленого воздушного шара большим и указательным пальцами, как и белокурая девушка с пустыми голубыми глазами. Те, кто не пользовался пальцами, похоже, использовали шарнирные зажимы для папок, которые можно было купить за коробку в магазинах канцелярских товаров. Несколько рейверов зажали горлышки своих воздушных шаров между губами, принимая закись азота, которую они купили у продавца, который, несомненно, работал в фургоне позади здания. Со всеми пустыми или напряженными взглядами и яркими воздушными шарами, это было так, как если бы стая ходячих мертвецов забрела на детский день рождения. Хотя пауза сделала эту сцену бесконечно странной и захватывающей, она все еще была ужасно знакома Гарри. В конце концов, он был детективом по расследованию убийств, и на рейвах иногда случались внезапные смерти.


Иногда это были передозировки наркотиков. Ни один стоматолог не стал бы вводить пациенту успокоительное с концентрацией закиси азота выше восьмидесяти процентов, но газ, доступный на рейвах, часто был чистым, без подмешивания кислорода.


Сделайте слишком много ударов чистого вещества за слишком короткий промежуток времени или слишком долго сосите одну затяжку, вы можете не просто устроить себе зрелище хихиканья, но вызвать удар, который вас убьет; или, что еще хуже, тот, который не был фатальным, но вызвал непоправимое повреждение мозга и заставил вас плюхнуться, как рыба на пол, или в кататоническом состоянии.


Гарри заметил чердак, нависавший во всю ширину задней части склада, в двадцати футах над основным этажом, с деревянными ступенями, ведущими к нему с обоих концов.


«Там, наверху», - сказал он Конни, указывая.


Они смогут увидеть весь склад с этой высокой палубы и быстро заметить Тиктока, если услышат, как он вошел, независимо от того, через какую дверь он использовал. Две лестницы обеспечивали путь к эвакуации независимо от того, с какой стороны он к ним пришел.


Пройдя глубже в здание, они прошли мимо двух грудастых молодых женщин в обтягивающих футболках, на которых было напечатано «Просто скажи НЕТ», восторженная шутка о кампании Нэнси Рейган по борьбе с наркотиками, что означало, что эти двое сказали «да» закиси азота, НЕТ, если не чему-нибудь. еще.


Им пришлось обойти трех девушек, лежащих на полу у стены, две из которых держали полусдутые воздушные шары и остановились в приступах хихиканья с красным лицом. Третья была без сознания, с открытым ртом, с полностью спущенным воздушным шаром на груди.


Рядом с задней частью, недалеко от правой лестницы, на стене был нарисован огромный белый крестик, достаточно большой, чтобы его было видно из любого угла склада. Два парня в толстовках с Микки Маусом, и один из них в мышеловке, застывший посреди оживленной торговли, принимая двадцать долларовых купюр от клиентов в обмен на капсулы экстази или диско-печенье, пропитанное тем же самым веществом. Они пришли к подростку, не более. чем пятнадцать, с бесхитростными глазами и невинным лицом, как у молодой монахини. На ней была черная футболка с изображением дробовика под надписью «НАСОС ДЕЙСТВИЕ». Она сделала паузу в том, чтобы положить в рот дискотечный бисквит.


Конни сорвала печенье с жестких пальцев девушки и вытащила его между ее приоткрытых губ. Она бросила его на пол. У печенья не было достаточной инерции, чтобы унести его вниз, остановившись в дюймах над бетоном. Конни протолкнула его до конца носком ботинка и раздавила ногами. «Глупый ребенок».


«Это не подветренной стороны», - сказал Гарри.


"Что?"


«Быть душным взрослым».


«Может, кому-то надо».


Метилендиоксиметамфетамин или экстази, амфетамин с галлюциногенными эффектами, может радикально зарядить человека энергией и вызвать эйфорию. Это также могло вызвать ложное чувство глубокой близости с любыми незнакомцами, в компании которых пользователь находился в состоянии кайфа.


Хотя на рейвах иногда появлялись и другие наркотики, NO и экстази неизменно преобладали. НЕТ было просто непривычным смехом, не так ли? - и экстази мог привести вас в гармонию с другими людьми и привести вас в гармонию с матерью-природой. Правильно? Это была его репутация. Выбранный препарат экологически чистыми защитниками мира, хорошо потребляемый на митингах за спасение планеты.


Конечно, это было опасно для людей с сердечными заболеваниями, но во всех Соединенных Штатах не было зарегистрировано случаев смерти от его использования. Правда, ученые недавно обнаружили, что экстази вызывает дырки в мозгу, сотни или даже тысячи из них от постоянного употребления, но не было доказательств того, что эти дыры приводили к снижению умственных способностей, поэтому то, что они, вероятно, сделали, видите ли, было позволено космические лучи лучше светят и способствуют просветлению. Правильно?


Поднявшись на чердак, Гарри мог смотреть вниз между ступенями, на которых были ступеньки, но без подступенков, и видеть пары, застывшие в позах в тени под лестницей.


Все сексуальное образование в мире, все графические брошюры об использовании презервативов, можно было бы смести одной вкладкой экстази, если бы пользователь испытал эротический отклик, как это делали многие. Как вы могли по-прежнему беспокоиться о болезни, когда незнакомец, которого вы только что встретили, был такой родственной душой, инь для вашего янь, сияющий и чистый для вашего третьего глаза, так созвучный всем вашим потребностям и желаниям?


Когда они с Конни достигли чердака, свет был более тусклым, чем на основном уровне, но Гарри мог видеть пары, лежащие на полу или сидящие вместе, прислонившись спиной к задней стене. Они целовались более агрессивно, чем те, кто находился под лестницей. Прерванные языковые дуэли, блузки расстегнуты, джинсы расстегнуты, руки ищут внутри.


Две или три пары в порыве экстази могли даже потерять настолько полную связь с тем, где они были, и с обычными приличиями, что они действительно делали это тем или иным образом, когда наступила пауза.


У Гарри не было желания подтверждать это подозрение. Как и грустный цирк на первом этаже, сцена на чердаке только удручала. Это не было ни в малейшей степени эротичным для любого вуайериста с минимальными стандартами, но вызывало столько же мрачных мыслей, сколько любая картина Иеронима Босха с адскими царствами и существами.


Когда Гарри и Конни двинулись между парами к перилам чердака, откуда они могли смотреть на главный этаж, он сказал: «Будьте осторожны, когда вы входите».


"Ты отвратителен."


«Только пытаюсь быть джентльменом».


«Что ж, это уникальное место для этого места».


С перил им хорошо открывался вид на замерзшую толпу внизу, вечно веселящуюся.


Конни сказала: «Боже, мне холодно».


"Я тоже."


Стоя бок о бок, они обнимали друг друга на талии, якобы делясь теплом тела.


Гарри редко в своей жизни чувствовал себя так близко к кому-либо, как он чувствовал себя к ней в тот момент. Не близко в любовном смысле. Забитые камнями и нащупываемые пары на полу позади них были достаточно антиромантичны, чтобы уберечь его от любых романтических чувств, возникающих в этот момент в нем. Атмосфера для этого не подходила. Вместо этого он чувствовал платоническую близость друга к другу, партнеров, которые были доведены до предела своих возможностей, а затем и за их пределы, которые, весьма вероятно, умрут вместе до рассвета, и это была важная часть, когда ни один из них никогда не решал, что он действительно хотел избавиться от жизни или того, что все это значило.


Она сказала: «Скажите мне, что в наши дни не все дети ходят в такие места, пропитывают свой мозг химическими веществами».


«Они этого не делают. Не все они. Даже не большинство из них. Большинство детей разумно вместе ».


«Потому что я бы не хотел думать, что эта толпа типична для« нашего следующего поколения лидеров », как они говорят».


«Это не так».


«Если это так, - сказала она, - то котильон после тысячелетия будет еще более отвратительным, чем то, что мы пережили последние несколько лет».


Гостиница «Экстази вызывает дырки в мозгу», - сказал он.


"Я знаю. Только представьте, насколько более неумелым было бы правительство, если бы в Конгрессе было полно мальчиков и девочек, которым нравится ездить на Xpress ».


«Что заставляет вас думать, что этого еще не произошло?»


Она кисло засмеялась. "Это объяснило бы многое."


Воздух не был ни холодным, ни теплым, но они дрожали сильнее, чем когда-либо.


Склад оставался мертвым.


«Я сожалею о вашей квартире», - сказала она.


"Что?"


«Он сгорел, помнишь?»


"Что ж." Он пожал плечами.


«Я знаю, как тебе это понравилось».


«Есть страховка».


«Тем не менее, это было так красиво, уютно, все на своих местах».


"Ой? Однажды, когда вы были там, вы сказали, что это «идеальная тюрьма, построенная самими собой», и что я был ярким примером для каждого безудержного сумасшедшего суетного бюджета от Бостона до Сан-Диего ».« Нет, не видел ».


"Да вы сделали."


"Действительно?"


«Ну, ты рассердился на меня».


«Я, должно быть, был. О чем?"


Он сказал: «Это был день, когда мы арестовали Нортона Льюиса, он дал нам немного денег, и я не позволил вам стрелять» «Верно.


Я очень хотел его застрелить ».


«Не было необходимости», - вздохнула она. «Я действительно был готов к этому».


«Мы все равно пригвоздили его».


«Хотя все могло пойти плохо. Ты был счастливчиком. Как бы то ни было, сукин сын заслужил расстрел ».


«Здесь нет аргументов», - сказал он.


«Ну, я не имел в виду твою квартиру».


"Да вы сделали."


«Хорошо, да, но теперь у меня другой взгляд на это. Это испорченный мир, и нам всем нужно найти способ справиться с этим. Ваш лучше, чем у большинства. Вообще-то лучше, чем у меня.


«Вы знаете, что, я думаю, здесь происходит? Я думаю, может быть, это то, что психологи называют «связью». «Боже, я надеюсь, что нет».


"Я думаю, что это."


Она улыбнулась. «Я подозреваю, что это уже произошло несколько недель или месяцев назад, но мы только собираемся это признать».


Некоторое время они стояли в дружеском молчании.


Он задавался вопросом, сколько времени прошло с тех пор, как они сбежали от счетного голема на шоссе Тихоокеанского побережья. Он чувствовал себя так, как будто он определенно был в бегах в течение часа, но было трудно определить реальное время, когда вы не жили в нем.


Чем дольше они задерживались в паузе, тем больше Гарри склонялся к тому, чтобы поверить обещанию врага, что испытание продлится всего один час.


У него было ощущение - по крайней мере частично, полицейский инстинкт, а не принятие желаемого за действительное, - что Тикток не так могущественен, как казался, что есть пределы даже его феноменальным способностям, и что разработка Паузы настолько истощает, что он не может долго выдерживать это.


Растущий внутренний холод, который беспокоил и его, и Конни, мог быть признаком того, что Тиктоку становилось все труднее избавить их от чар, успокоивших остальной мир. Несмотря на попытку их мучителя контролировать измененную реальность, которую он создал, возможно, Гарри и Конни постепенно превращались из подвижных игровых элементов в постоянные приспособления на самом игровом поле.


Он вспомнил, как был потрясен, услышав хриплый голос, говорящий с ним из автомобильного радио прошлым вечером, когда он мчался между своей горящей квартирой в Ирвине и квартирой Конни в Коста-Меса. Но до сих пор он не осознавал важность слов, сказанных големвагрантом: «Теперь надо отдыхать, герой ... нужно отдыхать ...»


устал ... немного вздремнуть. ... Было сказано больше, в основном угрозы, скрипучий голос постепенно переходил в статичность, тишину. Однако Гарри внезапно понял, что самым важным в этом инциденте был не тот факт, что Тикток мог каким-то образом контролировать эфир и разговаривать с ним по радио, а откровение, что даже это существо с божественными способностями имело пределы и нуждалось в периодическом отдыхе, например любой простой смертный.


Когда Гарри подумал об этом, он понял, что за каждым наиболее ярким проявлением Тиктока всегда следует период в час или дольше, когда он не приходил, чтобы продолжить свои мучения.


Надо отдохнуть, ..... ......... немного вздремнуть. ...


Он вспомнил, как раньше говорил Конни в ее квартире, что даже у социопата с огромными паранормальными способностями наверняка есть слабые места, уязвимые места. За прошедшие часы, когда он видел, как Тикток выполняет серию трюков, каждый из которых был более удивительным, чем предыдущий, он стал более пессимистично оценивать их шансы. Теперь оптимизм снова расцвел.


Надо отдохнуть, ..... ......... немного вздремнуть. ...


Он собирался поделиться этими обнадеживающими мыслями с Конни, когда она внезапно застыла. Его рука все еще была на ее талии, поэтому он также почувствовал, как ее дрожь внезапно прекратилась. На мгновение он испугался, что она слишком сильно замерзла, сдалась энтропии и стала частью Паузы.


Затем он увидел, что она склонила голову в ответ на какой-то слабый звук, которого он, собирая шерсть, не услышал.


Он пришел снова. Щелчок.


Затем тихая царапина.


Гораздо громче стук.


Все звуки были плоскими, обрезанными, как и те, которые они издавали во время длительного пробега от прибрежного шоссе.


Встревоженная Конни сняла руку с талии Гарри, и он тоже отпустил ее.


Внизу на первом этаже склада големвагрант двигался сквозь железные тени, обнажая столбы застывшего света между зомби-зрителями и окаменевшими танцорами.


Тикток вошел через ту же дверь, что и они, следуя по их следу.


Инстинкт Конни заключался в том, чтобы отойти от перил чердака, чтобы голем не взглянул и не увидел ее, но она преодолела это рефлекторное побуждение и осталась неподвижной. В бездонной тишине паузы даже тихое трение подошвы обуви о пол или самый тихий скрип доски мгновенно привлекли бы нежелательное внимание существа.


Гарри также оказался достаточно быстрым, чтобы заблокировать свою инстинктивную реакцию, оставаясь почти таким же неподвижным, как любой из рейверов, застигнутых паузой.


Слава Богу.


Если бы эта штука посмотрела вверх, она, вероятно, их не увидела бы. Большая часть света была внизу, и чердак висел в тени.


Она поняла, что цепляется за глупую надежду, что Тикток действительно преследует их только обычными чувствами, сдерживая свое обещание. Как будто любому серийному убийце-социопату, обычно наделенному полномочиями или нет, можно было бы доверить выполнение обещания. Глупая, недостойная ее, но она все равно цеплялась за возможность. Если мир мог поддаться столь же глубокому очарованию, как любое из сказок, кто мог сказать, что ее собственные надежды и желания также не обладали хоть какой-то силой?


И не было ли это странной идеей, исходящей от нее всех людей, которые в детстве потеряли надежду и никогда не желали ни одного подарка, благословения или покоя?


Они сказали, что каждый может измениться. Она никогда не верила в это. Большую часть своей жизни она была неизменной, не ожидая от мира ничего такого, что не заработала бы дважды, находя извращенное утешение в том факте, что ее ожидания никогда не превышались.


Жизнь может быть горькой, как слезы дракона. Но горькие или сладкие слезы дракона целиком и полностью зависят от вкуса каждого человека.


Или женщина.


Теперь она почувствовала внутреннее движение, важное изменение, и ей захотелось дожить до того, как это закончится.


Но внизу рыскал големвагрант, охотясь.


Конни медленно и тихо дышала через открытый рот.


Двигаясь среди окаменевших танцоров, массивное существо повернуло свою массивную голову влево, а затем вправо, методично оглядывая толпу. Он менял цвет, проходя через замороженные лазеры и прожекторы, с красного на зеленый, с зеленого на желтый, с желтого на красный, на белый, на зеленый, серый и черный, когда он перемещался между пучками света. Но глаза его всегда были голубыми, сияющими и странными.


Когда пространство между танцорами сузилось, голем оттолкнул молодого человека в джинсах и синей вельветовой куртке. Танцор упал назад, но сопротивление всех приостановленных вещей помешало ему завершить падение. Он остановился под углом в сорок пять градусов к полу и повис там, опасно по-прежнему уравновешенный в середине танца, с тем же праздничным выражением лица, готовый завершить падение в первую долю секунды после того, как время начнется снова, если оно когда-нибудь произойдет.


Двигаясь от передней части к задней части пещеристой комнаты, громадный голем отталкивал других танцоров в сторону, в результате чего они падали, вращались, спотыкались и ударялись головой, которые не могли завершиться до окончания паузы. Безопасно выбраться из здания, когда снова включится режим реального времени, будет проблемой, потому что испуганные рейверы, никогда не видевшие зверя, проходящего среди них во время паузы, будут обвинять окружающих в том, что их сбили с ног и толкнули. В первые полминуты вспыхнет дюжина драк, разразится Пандемониум, и замешательство неизбежно уступит место панике. С лазерами и прожекторами, охватившими толпу, пульсирующим басом техно-музыки, сотрясающим стены, и необъяснимым насилием, вспыхивающим на каждом шагу, спешка к выходу заставила бы людей скапливаться у дверей, и было бы чудом, если бы несколько человек их не затоптали насмерть в рукопашной.


Конни не питала особой симпатии к толпе на танцполе, поскольку нарушение закона и полицейских было одной из мотиваций, которые в первую очередь привели их к рейву. Но какими бы мятежными, деструктивными и запутанными в социальном плане они ни были, они, тем не менее, были людьми, и она была возмущена тем бессердечием, с которым Тикток протыкал их, не задумываясь о том, что с ними произойдет, когда мир внезапно включится. снова.


Она взглянула на стоящего рядом Гарри и увидела соответствующий гнев в его лице и глазах. Его зубы были стиснуты так сильно, что мышцы челюсти вздулись.


Но они ничего не могли сделать, чтобы остановить то, что происходило внизу.


Пули не возымели эффекта, и Тикток вряд ли откликнется на искреннюю просьбу.


Кроме того, высказавшись, они только раскроют свое присутствие.


Големвагрант ни разу не взглянул на чердак, и пока не было причин думать, что Тикток использовал для их поиска нечто большее, чем обычные чувства, или что он знал, что они на складе.


Затем Тикток совершил возмущение, из которого стало ясно, что он полностью намеревался вызвать Бедлам и оставить за собой кровавый шум. Он остановился перед черноволосой девушкой лет двадцати, тонкие руки которой были подняты над головой в одном из тех восторженных выражений радости, которые ритмичные движения и примитивная музыка для вождения иногда могли доставить танцору даже без помощи наркотиков.


На мгновение он навис над ней, изучая ее, словно очарованный ее красотой. Затем он схватил одну из ее рук обеими своими чудовищными руками, вырвав с ужасающей силой, и вырвал ее из ее плечевой впадины. Низкий влажный смех вырвался у него, когда он закинул руку за спину, где она висела в воздухе между двумя другими танцорами.


Уродство было таким бескровным, как если бы он просто отсоединил руку манекена, но, конечно, кровь не потекла, пока время не потекло снова. Тогда безумие этого поступка и его последствия стали бы слишком очевидными.


Конни зажмурилась, не в силах предвидеть, что он может сделать дальше.


Как полицейский, занимающийся расследованием убийств, она видела бесчисленные акты бездумного варварства и их последствия, собрала стопки газетных историй о преступлениях явно дьявольской жестокости, и она видела ущерб, который этот конкретный ублюдок-психопат нанес бедному Рики Эстефану, но свирепая жестокость акта, который он совершил на танцполе, потрясла ее, как ничто прежде.


Полнейшая беспомощность этой молодой жертвы могла быть той разницей, которая выбила Конни из головы и заставила ее дрожать не от внутреннего или внешнего холода, а от ледяного ужаса. Все жертвы в той или иной степени были беспомощны; вот почему они стали мишенью для дикарей среди них. Но беспомощность этой красивой молодой женщины имела бесконечно более ужасную природу, потому что она никогда не видела приближения нападавшего, никогда не увидела, как он уходит, и не узнала его личность, была бы поражена так же внезапно, как любая невинная полевая мышь, пронзенная острыми когтями Прыгающий ястреб, которого он никогда не видел, ныряющим с высоты.


Даже после того, как она была искалечена, она оставалась в неведении о нападении, застывшая в последнем мгновении чистого счастья и беззаботного существования, которое она могла когда-либо познать, смех все еще был нарисован на ее лице, хотя она была навсегда искалечена и, возможно, приговорена к смерти. ей даже не разрешалось знать о своей потере, чувствовать боль или кричать, пока нападавший не вернул ей способность чувствовать и реагировать.


Конни знала, что для этого чудовищного врага она была шокирующе уязвима, как и юная танцовщица внизу. Беспомощный. Независимо от того, насколько быстро она могла бежать, независимо от хитрости ее стратегии, никакая защита не будет адекватной и нет безопасного убежища.


Хотя она никогда не была особенно религиозной, она внезапно поняла, как набожный христианин-фундаменталист может трепетать при мысли о том, что сатана может быть выпущен из ада, чтобы преследовать мир и сеять Армагедон. Его потрясающая сила. Его безжалостность. Его жесткая, радостная, безжалостная жестокость. Жирная тошнота скользнула по ее кишкам, и она боялась, что может. Рядом с ней Гарри вырвался тихий шипение предчувствия, и Конни открыла глаза. Она была полна решимости встретить смерть лицом к лицу со всем сопротивлением, которое могла оказать, хотя сопротивление было бесполезным.


На полу склада внизу големвагрант достиг подножия той же лестницы, по которой она и Гарри поднялись на чердак. Он колебался там, как будто размышляя, стоит ли развернуться и уйти от поисков в другом месте.


Конни осмелилась надеяться, что их продолжающееся молчание, несмотря на все провокации кричать, побудило Тиктока поверить в то, что они не могли нигде прятаться во время рейва.


Затем он заговорил грубым демоническим голосом. «Плата, тьфу, фу, фум, - сказал он, поднимаясь по лестнице, - я чувствую запах крови героев-копов».


Его смех был таким же холодным и бесчеловечным, как любой звук, который мог исходить от крокодилов, и все же содержал в себе пугающе узнаваемое качество детского восторга.


Задержка развития.


Ребенок-психотик.


Она вспомнила, как Гарри рассказывал ей, что горящий бродяга в процессе разрушения кондоминиума сказал: «Вы, люди, так много всего, с чем можно поиграть». Это была его личная игра, в которую играли по его правилам или вообще без правил, если он хотел, а она и Гарри были не чем иным, как его игрушками. Было глупо надеяться, что он сдержит свое обещание.


Грохот каждого из его тяжелых шагов разносился по деревянным ступеням и по всей конструкции. Пол чердака дрожал от его подъема. Он быстро поднимался: БУМ, БУМ, БУМ, БУМ!


Гарри схватил ее за руку. «Быстрее, другая лестница!»


Они отвернулись от перил к противоположному концу чердака, откуда поднимался голем.


Во главе второй ступеньки стоял второй голем, идентичный первому. Огромный. Грива спутанных волос. Дикая борода.


Дождевик похож на черный плащ. Он широко улыбался. Голубое пламя ярко мерцает в глубоких гнездах.


Теперь они знали еще кое-что о силе Тиктока. Он мог создать и управлять как минимум двумя искусственными телами одновременно.


Первый голем достиг вершины лестницы справа. Он двинулся к ним, безжалостно прокладывая путь сквозь спутанных любовников на полу.


Слева от них второй голем приблизился, не проявляя большего уважения к Приставшим на своем пути людям. Когда мир снова заработал, крики оскорблений и возмущения раздались из конца в конец широкого чердака.


Все еще сжимая руку Конни, прижимая ее к перилам, Гарри прошептал: «Прыгай!»


БУМБУМБУМУМ, глухие шаги двух големов сотрясали чердак, и БУМБУМБУМУМ, удары ее сердца сотрясали Конни, и эти два звука стали неотличимы друг от друга.


Следуя примеру Гарри, она положила руки за спину на перила и села на поручень.


Големы более яростно пинали человеческие препятствия между ними и их добычей, приближаясь быстрее с обеих сторон.


Она подняла ноги и повернулась лицом к складу. По крайней мере, падение на пол на двадцать футов. Достаточно далеко, чтобы сломать ногу, расколоть ей череп? Наверное.


Каждый из големов находился менее чем в двадцати футах от нее, приближаясь к ней со всей непреодолимой силой грузовых поездов, глаза газового пламени горели так же горячо, как и любой адский огонь, и тянулись к ней массивными руками.


Гарри подпрыгнул.


С криком смирения Конни уперлась ногами в балясины и руками о поручень, бросившись в пустоту - и упала всего на шесть или семь футов, прежде чем резко остановиться в воздухе рядом с Гарри. Она смотрела прямо вниз, расставив ноги и руки в бессознательной имитации классической позы для прыжков с парашютом, а под ней были застывшие танцоры, все они не замечали ее, как и все остальное, кроме того момента, когда они были очарованы.


Углубление Всего в ее костях и быстрое истощение ее энергии, когда они бежали через Лагуна-Бич, указали на то, что она не пробивалась через Приостановленный мир так легко, как казалось, и уж точно не так легко, как она двигалась через нормальный мир. Тот факт, что они не создавали свой собственный ветер, когда бежали, что также заметил Гарри, казалось, поддерживал идею о том, что сопротивление их движению присутствовало, даже если они не осознавали этого, и теперь остановленное падение доказало это. Пока они напрягались, они могли продолжать движение, но они не могли полагаться на инерцию или даже на силу тяжести, чтобы унести их далеко, когда напряжение прекратилось.


Оглянувшись через плечо, Конни увидела, что ей удалось выскочить наружу всего в пяти футах от перил чердака, хотя она оттолкнулась от них изо всех сил. Однако в сочетании с пяти- или шестифутовым перепадом высоты она ушла достаточно далеко, чтобы оказаться вне досягаемости големов.


Они стояли у перил чердака, наклонялись, тянулись вниз, хватались за нее, но поднимались только с пустыми руками.


Гарри крикнул ей: «Ты сможешь двинуться, если попробуешь!»


Она увидела, что он использовал свои руки и ноги в некоторой степени, как виммер, делающий брасс, наклонившись к полу, тянувшись вниз на мучительные дюймы, как будто воздух был вовсе не воздухом, а какой-то любопытной формой чрезвычайно плотной вода.


Она быстро поняла, что, к сожалению, не была невесомой, как космонавт на орбите космического корабля, и не пользовалась ни одним из побудительных преимуществ свободной от гравитации среды. Краткий эксперимент показал, что она не может двигаться с легкостью космонавта или менять направление по прихоти.


Однако, подражая Гарри, Конни обнаружила, что может спуститься вниз сквозь липкий воздух, если будет методична и решительна. На мгновение это показалось даже лучше, чем прыжки с парашютом, потому что период погружения, когда у вас была иллюзия полета, как птица, был на сравнительно большой высоте; и из-за того, что черты лица на земле быстро увеличивались, иллюзия никогда не была полностью убедительной. Здесь, с другой стороны, она находилась прямо над головами других людей и парила в воздухе внутри здания, что даже в этих обстоятельствах давало ей волнующее чувство силы и плавучести, скорее как один из тех блаженных снов о полете, о которых слишком редко сообщалось. ее сон.


Конни действительно могла бы «получить удовольствие от этого странного опыта, если бы Тикток не присутствовал в форме двух големов, и если бы она не спасалась бегством». Она услышала БУМБУМ ... БУМБУМ их тяжелых торопливых шагов по деревянному чердаку, и когда она оглянулась через плечо и вверх, она увидела, что они направляются к противоположным ступеням.


Она все еще находилась в десяти или одиннадцати футах от пола склада и «плыла» вниз с невероятно медленной скоростью, дюйм за дюймом сквозь красочные неподвижные лучи прожекторов и праздничных лазеров. Задыхается от напряжения. Становится все холоднее, холоднее.


Если бы ей было что-то твердое, например, ближайшая стена или поддерживающая крышу колонна, она бы смогла добиться большей тяги. Но не было ничего, кроме самого воздуха, от чего можно было бы попытаться полностью подняться на собственных ремнях.


Слева от нее Гарри был примерно на фут впереди нее, но время не было лучше, чем она. Он продвинулся дальше только потому, что начал раньше.


Пинать. Вытяните руки. Борьба.


Ее чувство свободы и бодрости быстро сменилось чувством пойманной в ловушку.


BOOMBOOMBOOMBOOMBOOM, предгорья их преследователей эхом разносились по огромному залу.


Она была примерно в девяти футах от пола, двигаясь к свободному пространству среди танцоров. Пинать. Вытащить. Пинай и тяни. Продолжай двигаться, двигаться.


Так холодно.


Она снова оглянулась через плечо, хотя и боялась, что это замедлит ее.


По крайней мере, один из големов достиг вершины одной из ступенек.


Он спустился по ступенькам по две за раз. В своем подобном плащу плаще, сгорбив плечи, опущенная дородная голова, прыгая, как обезьяна, он напомнил ей иллюстрацию из давно забытого сборника рассказов, изображение злого тролля из какой-то средневековой легенды.


С такой яростной борьбой, что ее сердце казалось, что оно вот-вот взорвется, она оказалась в восьми футах от пола. Но она была повернута головой вперед; ей пришлось бы с трудом подтянуться к бетону, который обеспечил бы первую твердую поверхность, на которой она могла бы восстановить равновесие и подняться на ноги.


BOOMBOOMBOOMBOOM.


Голем спустился вниз по лестнице.


Конни была измучена. Замораживание.


Она слышала, как Гарри проклинал холод и сопротивляющийся воздух.


Приятный сон о полете стал самым классическим из всех кошмаров, в котором сновидец мог убежать только в замедленном движении, в то время как монстр преследовал его с ужасающей скоростью и ловкостью.


Сосредоточившись на полу ниже, в семи футах от него, Конни, тем не менее, заметила движение уголком своего левого глаза и услышала крик Гарри. К нему подошел голем.


Более темная тень упала на покрытый тенями пол прямо под ней. Неохотно она повернула голову вправо.


Подвешенная в воздухе, поставив ноги выше и позади себя, как ангел, устремляющийся вниз, чтобы сразиться с демоном, она оказалась лицом к лицу с другим големом. К сожалению, в отличие от ангела, она не была вооружена огненным мечом, молнией или благословенным Богом амулетом, способным отбросить демонов обратно в огонь и кипящую смолу Ямы.


Улыбаясь, Тиклок схватил ее за горло. Рука голема была настолько огромной, что толстые пальцы перекрывали толстый большой палец, где они встретились на затылке, полностью обхватывая ее шею, хотя не сразу раздавили ее трахею и перебили ей дыхание.


Она вспомнила, как голова Рики Эстефана была повернута назад на его плечи, и как тонкая рука черноволосой танцовщицы так легко оторвалась от ее тела.


Вспышка гнева сжег ее ужас, и она плюнула в огромное и ужасное лицо. «Отпусти меня, говнюк».


Зловонный выдох охватил ее, заставив ее гримасничать, и голем-бродяга со шрамом сказал: «Поздравляю, сука. Время вышло."


Глаза голубого пламени на мгновение загорелись ярче, затем погасли, оставив глубокие черные глазницы, за которыми, казалось, Конни могла видеть до конца вечности. Ужасное лицо бродяги, крупно очерченное на этом огромном големе, внезапно превратилось из плоти и волос в высокодетализированное монохромное коричневое лицо, которое, казалось, было вылеплено из глины или грязи. На переносице образовалась сложная паутина из волосяных трещин, которые быстро закрутились по спирали на его лице, и в мгновение ока его черты рассыпались.


Все тело гигантского бродяги растворилось, и с сокрушительной детонацией техно-музыки, которая возобновилась на полную мощность в середине ноты, мир снова заработал. Больше не подвешенная в воздухе, Конни упала на последние семь футов на пол склада, лицом вниз во влажную насыпь из грязи, песка, травы, гниющих листьев и насекомых, которые были телом голема, смягченные от травм теперь безжизненной массой, но рвотные позывы и плевки от отвращения.


Вокруг нее, даже несмотря на грохот музыки, она слышала крики шока, ужаса и боли.


«Игра пока окончена», - сказал големвагрант, затем услужливо растворился. Гарри выпал из воздуха. Он растянулся на животе среди останков, от которых сильно пахло не чем иным, как богатой влажной землей.


Перед его лицом была рука, полностью состоящая из грязи, похожая на ту, но больше, чем та, которую они видели в бунгало Рики. Два пальца дернулись от остатка сверхъестественной энергии и, казалось, потянулись к его носу. Он ударил кулаком по этому бестелесному чудовищу, измельчая его.


Кричащие танцоры наткнулись на него и рухнули ему на спину и ноги. Он выбрался из-под падающих тел на ноги.


Злой мальчик в футболке с Бэтменом бросился вперед и замахнулся на него. Гарри пригнулся, ударил ребенка правой в живот, нанес левый апперкот ему под подбородок, перешагнул через него, когда тот упал, и огляделся в поисках Конни.


Она была поблизости, сбросив жесткую на вид девушку-подростка ударом по карате, а затем повернулась на одной ноге, чтобы ударить локтем в солнечное сплетение мускулистого юноши, который выглядел удивленным, когда упал.


Он, очевидно, думал, что он вместе с ней почистит свои туфли и выбросит ее. Если она будет чувствовать себя такой же гнилой, как Гарри, она, возможно, не сможет выстоять. Его суставы все еще болели от холода, который просочился в них во время паузы, и он чувствовал себя усталым, как если бы он нес большой вес в путешествии на много миль.


Присоединившись к ней, закричав, чтобы быть услышанным сквозь музыку и прочий шум, Гарри сказал: «Мы слишком стары для этого дерьма! Давай, поехали отсюда! »


По большей части, со всех сторон, танцы уступили место драке или, по крайней мере, энергичным толканиям и толчкам, благодаря трюкам, которые Тикток разыграл ранее на своем пути через остановившуюся толпу. Однако не все участники вечеринки, казалось, понимали, что рейв перерос в опасную драку, потому что некоторые из толкателей и толкателей смеялись, как если бы они думали, что их просто затянуло в шумном, относительно добродушном слэм-танце.


Гарри и Конни были слишком далеко от фасада здания, чтобы выбраться отсюда, прежде чем толпу охватило понимание истинной природы ситуации. Хотя не было ничего более опасного, чем пожар, паническая толпа склонна реагировать на насилие так, как если бы видели пламя. Некоторые из них даже поверили бы, что видели огонь.


Гарри схватил Конни за руку, чтобы они не разошлись в суматохе, и повел ее к ближайшей задней стене, где, как он был уверен, должны быть другие двери.


В этой хаотической атмосфере было легко понять, почему гуляки путали реальное насилие с притворством, даже если бы они не принимали наркотики. Прожекторы качались взад и вперед по металлическому потолку, ярко окрашенные лазерные лучи прорезали сложные узоры по комнате, вспышки стробоскопов, фантасмагорические тени прыгали, кружились, кружились в энергичной толпе, молодые лица казались странными и загадочными за постоянно меняющимися карнавальными масками отраженного света, психоделический фильм образы пульсировали и корчились над двумя большими стенами, диск-жокей прибавил громкость маниакальной музыке, а шум толпы был достаточно громким, чтобы дезориентировать. Чувства были перегружены, и они были склонны ошибочно принимать проблеск ожесточенного противостояния за проявление приподнятого настроения или что-то еще более доброжелательное.


Далеко позади Гарри раздался крик, не похожий ни на один другой, такой пронзительный и истерический, что он прорвался сквозь фоновый рев и привлек внимание к себе даже в этой какофонии. Не больше минуты прошло с тех пор, как Пауза закончилась, если так долго. Гарри решил, что новым крикуном была либо черноволосая девушка, которая вышла из шока и обнаружила, что ее плечо закончилось кровавым спотом, - человек, который внезапно обнаружил, что столкнулся с ужасно оторванной рукой.


Даже если бы этот душераздирающий вопль не привлек внимания, толпа не могла бы долго тусоваться в неведении. Ничто не могло сравниться с ударом по лицу, чтобы сместить фантазию и поставить реальность на место. Когда изменение настроения доходило до большинства рейверов, спешка к выходу была потенциально смертельной, даже если огня не было.


Чувство долга и совесть полицейского побудили Гарри повернуть назад, найти девушку, потерявшую руку, и попытаться оказать первую помощь. Но он знал, что, вероятно, ему не удастся найти ее в бурлящей толпе, и что у него не будет шанса помочь, даже если ему удастся найти ее, а не в этом растущем человеческом водовороте, который, казалось, уже достиг эквивалента силы урагана.


Крепко держась за руку Конни, Гарри вытолкнул танцоров и сквозь теперь уже шумных зевак с бутылками пива и воздушными шарами закиси азота к задней стене склада, которая находилась глубоко под чердаком. За пределами досягаемости праздничных огней. Самое темное место в здании.


Он посмотрел налево, направо. Дверь не видно.


Это неудивительно, учитывая, что рейв был по сути незаконной вечеринкой с наркотиками, устроенной на заброшенном складе, а не выпускным балом в танцевальном зале отеля, где должны были быть хорошо освещенные красные указатели выхода. Но, Господи, было бы так бессмысленно и глупо пережить Паузу и големов, только чтобы быть растоптанными до смерти сотнями одурманенных детей, отчаянно пытающихся протиснуться через дверной проем сразу.


Гарри решил пойти направо по той или иной причине, кроме того, что он должен был пойти тем или иным путем. Дети без сознания лежали на полу, оправляясь от долгих ударов веселящего газа. Гарри старался ни на кого не наступать, но свет под чердаком был настолько слабым, что он не видел некоторых из тех, кто был в более темной одежде, пока не наткнулся на них.


Слезы Дракона


Дверь. Он почти прошел мимо, не заметив этого.


На складе позади него музыка продолжала гудеть, как всегда, но внезапно изменилось качество шума толпы.


Рев стал менее праздничным, сменившись более уродливым гулом, пронизанным паническими воплями.


Конни так крепко сжимала руку Гарри, что стиснула его костяшками пальцев.


В полумраке Гарри толкнул дверь. Толкается плечами.


Не сдвинулся с места. Нет. Должно быть внешняя дверь. Втянуть внутрь. Но и это не сработало.


Толпа устремилась к внешним стенам. Нахлынула волна крика, и Гарри действительно почувствовал жар и ужас приближающейся толпы, которая хлынула даже к задней стене. Вероятно, они были слишком дезориентированы, чтобы вспомнить, где находятся главные входы.


Он нащупал дверную ручку, ручку, ручку, что угодно, и молился, чтобы она не заперта. Нашел вертикальную ручку с защелкой для большого пальца, надавил, почувствовал, как что-то щелкнуло.


Первый из убегающей толпы врезался в них сзади, Конни вскрикнула, Гарри толкнул их в ответ, пытаясь удержать их подальше, чтобы открыть дверь, пожалуйста, Боже, не позволяй, чтобы это была уборная или c: : черт побери и полностью распахнулся, и он и Конни были вынесены на улицу в прохладный ночной воздух отчаянным потоком людей позади них.


Более дюжины рейверов собрались на стоянке возле белого фургона Ford. Фургон был задрапирован двумя наборами зеленых и красных рождественских огней, которые работали от батареи и обеспечивали единственное освещение в глубокой ночи между задней частью здания и покрытой кустами стеной каньона. Один длинноволосый мужчина наполнял воздушные шары из баллона с закисью азота, который был привязан к ручной тележке позади фургона, а совершенно лысый парень собирал пятидолларовые купюры. Все они, как продавцы, так и покупатели, с удивлением смотрели на кричащих и кричащих людей, вырывающихся через заднюю дверь склада.


Гарри и Конни расстались, минуя всех позади фургона.


Она подошла к двери со стороны пассажира, а Гарри подошел к стороне водителя.


Он рывком открыл дверь и начал залезать за руль.


Парень с бритой головой схватил его за руку, остановил и вытащил. «Эй, мужик, как ты думаешь, что делаешь?»


Когда его вытаскивали из фургона, Гарри полез под пальто и вытащил револьвер. Обернувшись, он прижал дуло к губам противника. «Вы хотите, чтобы я выбил вам зубы в затылке?»


Глаза лысого мужчины расширились, и он быстро попятился, подняв обе руки, чтобы показать, что он безвреден. «Нет, эй, мужик, остынь, бери фургон, она твоя, развлекайся, наслаждайся».


Какими бы отвратительными ни были методы Конни, Гарри пришлось признать, что когда вы решаете проблемы ее путем, можно сэкономить время.


Он снова забрался за руль, закрыл дверь и убрал револьвер в кобуру.


Конни уже была на пассажирском сиденье.


Ключи были в замке зажигания, а двигатель работал, чтобы аккумулятор был заряжен для рождественских огней. Рождественские огни, ради бога. Праздничная куча, этих дилеров НЕТ.


Он отпустил ручной тормоз, включил фары, включил передачу и сильно нажал на педаль газа. На мгновение покрышки закружились и задымились, визжая, как разъяренные свиньи на асфальте, и все рейверы разбежались. Затем резина вонзилась, фургон устремился к дальнему углу склада, и Гарри затрубил в гудок, чтобы люди не мешали ему.


«Дорога отсюда будет жесткой через две минуты», - сказала Конни, упираясь в приборную панель, когда они обогнули угол склада не совсем на двух колесах.


«Да, - сказал он, - все пытаются сбежать до того, как появятся копы».


«Копы такие тусовщики».


«Такие тупицы».


«Никогда не было никакого удовольствия».


«Ханжи».


Они устремились вниз по широкой подъездной дорожке к складу, где не было выхода, а значит, не было паникующих людей, о которых можно было бы беспокоиться.


Управляемость фургон хороша, реальная мощность и хорошая подвеска. Он предположил, что он был модифицирован для быстрого побега, когда появилась полиция.


Перед складом ситуация была иной, и ему пришлось использовать тормоз и гудок, дико ткая, чтобы не сбежать с вечеринок. Больше людей покинуло здание быстрее, чем он мог себе представить.


«Промоутеры были достаточно умны, чтобы закатать одну из дверей большого грузовика, чтобы выпустить людей», - сказала Конни, поворачиваясь на своем сиденье, чтобы посмотреть в боковое окно, когда они проезжали мимо этого места.


«Удивлен, что это даже работает», - сказал Гарри. «Бог знает, как долго это место стояло пустым».


Когда давление внутри так быстро уменьшилось, число погибших, если бы там было, было бы значительно меньше.


Резко свернув налево на улицу, Гарри задел припаркованную машину задним бампером фургона, но продолжил движение, подав звуковой сигнал в сторону нескольких рейверов, которые доехали так далеко и бежали по середине улицы, как напуганные люди. один из тех фильмов про Годзиллу, убегающих от гигантской грозовой ящерицы.


Конни сказала: «Ты наставила пистолет на этого лысого парня».


"Ага."


«Я слышал, ты сказал ему, что оторвешь ему голову?»


"Что-то такое."


«Не показали ему свой значок?»


«Полагал, что он будет уважать пистолет, а не значок».


Она сказала: «Я могу полюбить тебя, Гарри Лайон».


«В нем нет будущего, если мы не переживем рассвет».


В считанные секунды они миновали всех участников вечеринки, которые покинули склад пешком, и Гарри нажал на педаль акселератора до самого пола. Они стреляли возле детской комнаты, автосервиса и стоянки для развлекательных транспортных средств, мимо которых они проезжали по дороге, и вскоре оказались за пределами припаркованных автомобилей участников вечеринки.


Он хотел уехать из этого района, когда приедет полиция Лагуна-Бич, что она и скоро сделает. Попадание в ловушку после разгрома рейва свяжет их слишком долго, может быть, достаточно, чтобы они потеряли свой единственный шанс попасть на Ticktock.


"Куда ты идешь?" - спросила Конни.


«Зеленый дом».


"Ага. Может, Сэмми все еще там.


"Сэмми?"


«Бродяга. Так его звали ».


"О, да. И говорящая собака.


«Говорящая собака?» она сказала.


«Ну, может он и не разговаривает», но у него есть что сказать нам, что нам нужно знать, это чертовски уверено, и, может быть, он говорит «какого черта, кто еще знает; это безумный мир, безумная чертова ночь» .


В сказках есть говорящие животные, а почему не говорящая собака в Лагуна-Бич? "


Гарри понял, что бормочет, но ехал так быстро и безрассудно, что не хотел отрывать взгляд от дороги, даже чтобы взглянуть на Конни и посмотреть, смотрит ли она на него скептически.


Она не выглядела обеспокоенной его рассудком, когда сказала: «Каков план?»


«Я думаю, у нас мало возможностей».


«Потому что ему время от времени нужно отдыхать. Как он сказал тебе по автомобильному радио.


"Ага. Особенно после чего-то подобного. До сих пор между его… появлениями всегда был час или больше ».


«Проявления».


"Что бы ни."


Через несколько поворотов они вернулись в жилые кварталы, двигаясь через Лагуну к шоссе Тихоокеанского побережья.


Полицейская машина и скорая помощь, мигая аварийными маяками, пролетели мимо них на перекрестке, почти наверняка ответив на звонок на склад.


«Быстрый ответ», - сказала Конни.


«Кто-то с автомобильным телефоном, должно быть, набрал 911».


Может быть, помощь прибудет вовремя, чтобы спасти девушку, потерявшую руку.


Может быть, руку можно было бы даже спасти, пришить обратно. Да, и, может быть, Матушка Гусыня была настоящей.


Гарри был воодушевлен, потому что они избежали паузы и рейва.


Но его адреналин быстро спал, когда он слишком ярко вспомнил, как жестоко голем оторвал тонкую руку молодой женщины.


Отчаяние снова закралось в его мысли.


«Если есть возможность, пока он отдыхает или даже спит, - сказала Конни, - как мы можем найти его достаточно быстро?»


«Не с одним из портретов Нэнси Куан, это точно. Нет больше времени для такого подхода ».


Она сказала: «Я думаю, что в следующий раз, когда он проявится, он убьет нас, не надо больше баловаться».


«Я тоже так думаю». Или, по крайней мере, убить меня. Тогда тебе будет время после этого ".


"К рассвету. Это одно обещание наш маленький мальчик сдержит.


Некоторое время они оба молчали, мрачно.


"Так, где это оставляет нас?" спросила она.


«Может быть, бомж перед Зеленым домом…» «Сэмми».


"- может, он знает кое-что, что поможет нам. А если нет ...


тогда. . : черт не знаю. Это выглядит безнадежным, не так ли? "


«Нет», - резко ответила она. «Нет ничего безнадежного. Там где есть жизнь, есть надежда. Там, где есть надежда, всегда стоит попробовать, стоит продолжать ».


Он завернул за другой угол с одной улицы, полной темных домов, на другую, распрямил фургон, немного сбавил обороты и с удивлением посмотрел на нее. "Нет ничего безнадежного?


Что случилось с вами?"


Она покачала головой. "Я не знаю. Это все еще происходит ».


Хотя до того, как они оказались на складе в конце каньона, они провели в бегах как минимум полчаса Паузы, им не потребовалось почти столько же времени, чтобы вернуться туда, откуда они начали. Согласно наручным часам Конни, они добрались до прибрежного шоссе менее чем через пять минут после захвата колес дилеров азотистого газа, отчасти потому, что они выбрали более прямой обратный маршрут, а отчасти потому, что Гарри ехал достаточно быстро, чтобы напугать даже ее.


Фактически, когда они остановились перед Зеленым домом, где еще не погасли рождественские огни, шумно звенящие по бокам фургона, время было всего тридцать пять секунд после 1:37 утра. Это было немногим больше восьми минут с тех пор, как пауза началась и закончилась в 1:29, а это означало, что им потребовалось около трех минут, чтобы пробиться из переполненного склада и захватить свой транспорт под дулом пистолета, хотя это наверняка казалось намного дольше. .


Эвакуатор и «Вольво», замерзшие на южной полосе, исчезли. Когда время снова пошло, их водители продолжили движение, не осознавая, что произошло что-то необычное.


Другой транспорт двигался на север и юг.


Конни с облегчением увидела Сэмми, стоящего на тротуаре перед Зеленым домом. Он дико жестикулировал, спорил с хозяином, получившим химическую завивку в костюме от Армани и расписанном вручную шелковом галстуке.


Один из официантов стоял в дверном проеме, очевидно, готовый помочь боссу, если стычка перерастет в физическую.


Когда Конни и Гарри вышли из фургона, ведущий увидел их и отвернулся от Сэмми. «Ты!» он сказал. «Боже мой, это ты!»


Он подошел к ним целенаправленно, почти сердито, как будто они ушли, не заплатив чека.


Завсегдатаи бара и другие сотрудники смотрели в окна.


Конни узнала в некоторых из них людей, которые наблюдали за ней и Гарри с Сэмми и собакой, и которые застыли там, пристально глядя после удара паузы. Они больше не были такими жесткими, как камень, но по-прежнему смотрели с восхищением.


"Что тут происходит?" - спросил хозяин, приближаясь, с ноткой истерии в голосе. «Как это случилось, куда вы пошли?» Что это? . . это . . . этот фургон! "


Конни пришлось напомнить себе, что этот человек видел, как они исчезли за долю секунды. Собака взвизгнула, прикусила воздух и бросилась к кусту, предупредив их, что что-то происходит, что напугало Сэмми и побежал по аллее. Но Конни и Гарри остались ø на тротуаре на виду у людей у окон ресторана, наступила пауза, они были вынуждены бежать, чтобы спасти свою жизнь, затем пауза закончилась без них, где они изначально находились на тротуар, и зрителям показалось, будто два человека растворились в воздухе. Только чтобы появиться через восемь минут в белом фургоне, украшенном гирляндами красных и зеленых рождественских огней.


Раздражение и любопытство хозяина были понятны.


Если бы их окно возможностей найти и разобраться с Тиктоком не было таким маленьким, если бы тикающие секунды не приводили их неумолимо ближе к внезапной смерти, шум перед рестораном мог бы быть даже забавным. Черт, это было забавно, но это не значило, что она и Гарри могли найти время, чтобы посмеяться над этим.


Может быть позже. Если бы они жили.


«Что это, что здесь произошло, что происходит?» - потребовал хозяин. «Я не могу понять, что говорит мне ваш бредовый сумасшедший».


Под «бредовым сумасшедшим» он имел в виду Сэмми.


«Он не наш безумный сумасшедший», - сказал Гарри.


«Да, - напомнила Конни Гарри, - и тебе лучше поговорить с ним.


Я разберусь с этим. "


Она наполовину боялась, что Гарри так же болезненно осознает их временные рамки, как и она, может навести револьвер на ведущего и пригрозить выбить ему зубы в затылок, если он не заткнется и не войдет внутрь. Как бы она ни одобряла более агрессивный подход Гарри к определенным проблемам, для агрессии было подходящее время и место, и это было не так.


Гарри ушел поговорить с Сэмми.


Конни обняла хозяина за плечи и проводила его по дорожке к входной двери его ресторана, говоря мягким, но властным голосом, сообщая ему, что она и детектив Лайон занимаются важным и неотложным полицейским делом, и искренне уверяя его, что она вернется, чтобы объяснить все, даже то, что может показаться ему необъяснимым, «как только текущая ситуация разрешится».


Учитывая, что традиционно задачей Гарри было успокаивать и умиротворять людей, а ее задачей - расстраивать их, она добилась большого успеха с ресторатором. У нее не было намерения когда-либо возвращаться, чтобы объяснить ему что-либо, и она понятия не имела, как, по его мнению, она могла объяснить исчезновение людей в воздухе. Но он успокоился, и она уговорила его зайти в ресторан вместе с официанткой, стоявшей в дверях.


Она проверила кусты, но подтвердила то, что уже знала: собака там больше не пряталась. Он ушел.


Она присоединилась к Гарри и Сэмми на тротуаре как раз вовремя, чтобы услышать, как бродяга говорит: «Откуда мне знать, где он живет? Он инопланетянин, он далеко от своей планеты, у него где-то здесь спрятан космический корабль.


Более терпеливо, чем ожидала Конни, Гарри сказал: «Забудьте об этом, он не инопланетянин. Он… - рявкнула собака, напугав их.


Конни обернулась и увидела летающую дворнягу. Он был в гору, просто свернул за угол в южном конце квартала. За ним шли женщина и мальчик лет пяти.


Как только пес увидел, что привлек их внимание, он схватился за одну манжету джинсов мальчика и нетерпеливо потянул его за собой зубами. Сделав пару шагов, он отпустил, побежал к Конни, остановился на полпути между своими и ее людьми, лаял на нее, лаял на женщину и мальчика, снова лаял на Конни, а затем просто сидел и смотрел налево, направо, и снова, как если сказать: ну, разве я недостаточно сделал?


Женщина и мальчик казались любопытными, но напуганными.


Мать была в некотором роде привлекательной, а ребенок был милым, аккуратно и чисто одетым, но у них обоих был настороженный и тревожный вид людей, которые слишком хорошо знали улицы. Конни медленно приближалась к ним с улыбкой. Когда она прошла мимо собаки, он слез с задницы и пошел рядом с ней, тяжело дыша и улыбаясь.


В этом моменте царила таинственность и трепет, и Конни знала, что какая бы связь они ни собирались установить, будет означать жизнь или смерть для нее и Гарри, а может, и для всех них.


Она понятия не имела, что собиралась сказать им, пока не подошла достаточно близко, чтобы сказать: «У вас был ... был ... странный опыт в последнее время?»


Женщина удивленно моргнула. «Странный опыт? Ах да.


О боже, да ".


Иногда люди говорят, что в далеком Китае жизнь бывает горькой и очень редко веселой.


Горькие, как драконьи слезы, великие каскады печали хлынули все годы, топя наше будущее.


В далеком Китае люди также говорят, что жизнь иногда бывает радостной, а зачастую и серой.


Хотя он приправлен горькими драконьими слезами, приправы - это всего лишь специя в нашем пиве многих лет.


Плохие времена - это только рис, слезы - еще один вкус, который дает нам пищу, то, что мы можем смаковать.


-Книга Счетных Скорбей


Теперь они знают.


Он хороший пес, хороший пес, хороший.


Теперь они все вместе. Женщина и мальчик, вонючий мужчина, нездоровый мужчина и женщина без мальчика. Все они пахнут прикосновением того, что убьет тебя, поэтому он знал, что они должны быть вместе.


Они тоже это знают. Они знают, почему они вместе. Они стоят перед местом, где накормят людей, разговаривают друг с другом, разговаривают быстро, все взволнованы, иногда все разговаривают одновременно, в то время как женщины, мальчик и не такой уж вонючий мужчина всегда стараются удержать вонючего человека с наветренной стороны.


Они продолжают наклоняться, чтобы погладить его, чесать за ушами и говорить ему, что он хороший пес, хороший, и они говорят о нем другие приятные вещи, которых он не может понять. Это лучшее. Это так хорошо, когда тебя гладят и чешут, и это нравится людям, которые, как он уверен, не поджигают его шерсть, а также людям, у которых нет кошек.


запаха от них нет.


Однажды, спустя много времени после того, как маленькая девочка назвала его Принцем, были люди, которые взяли его к себе, накормили и были с ним милы, назвали его Максом, но у них был кот. Большой кот. Значит. Кота звали Пушистый. Макс хорошо относился к Пушику. Макс ни разу не гнался за Пушистым.


В те времена Макс никогда не гнался за кошками. Ну, почти никогда. Некоторые кошки ему нравились. Но Пушистому не нравился Макс и он не хотел, чтобы Макс был среди людей, поэтому иногда Пушистый крал еду Макса, а иногда Пушистый мочился в миску Макса с водой. В течение дня, когда хорошие люди уезжали со своего места в какое-то другое место, Макс и Пушистый оставались одни, и Пушистый визжал, весь сумасшедший и плевался, пугал Макса и гонялся за ним. Или прыгайте с высоты на Макса. Большой кот. Визг. Плевать. Сумасшедший. Итак, Макс понял, что это дом Пушика, а не Макса и Пушика, а только Пушистика, поэтому он ушел от хороших людей и снова стал просто Феллой.


С тех пор он беспокоится, что, когда он найдет хороших людей, которые захотят взять его к себе и накормить вечно, от них будет пахнуть кошкой, а когда он пойдет к ним и войдет с ними в дверь, там будет пушистым. Большой. Значит.


Сумасшедший.


Так что теперь приятно, что ни у кого из этих людей нет кошачьего запаха, потому что, если один из них хочет быть с ним семьей, он будет в безопасности, и ему не придется беспокоиться о том, чтобы пописать в его миску с водой.


Через некоторое время они так взволнованы, разговаривая друг с другом, что перестают так сильно гладить его и говорить, какой он хороший, поэтому ему становится скучно.


Зевает. Ложится. Может спать. Он устал. Напряженный день, быть хорошей собакой.


Но затем он видит людей в закусочной, смотрящих в окна закусочной. Интересный. В окна, глядя.


Смотрю на него.


Может, они думают, что он милый.


Может, они хотят накормить его.


Почему они не захотят накормить его?


Итак, он встает и направляется к месту, где можно поесть. Голова высоко. Потанцуй немного.


Вилять хвостом. Им это нравится.


У двери он ждет. Никто его не открывает. Ставит на нее одну лапу.


Ждет. Никто. Он царапается. Никто.


Он выходит туда, где его видят люди у окна. Он виляет хвостом. Он наклоняет голову, настораживает одно ухо. Они его видят. Он знает, что они его видят.


Он снова идет к двери. Ждет. Ждет.


Ждет.


Царапины. Никто.


Может, они не знают, что он хочет еды. Или, может быть, они его боятся, думают, что он плохой пес. Он не похож на плохую собаку. Как они могли испугаться? Разве они не знают, когда нужно бояться, а когда нет? Он никогда не прыгнул на них с высоты и не пописал в их миски с водой.


Тупые люди. Тупой.


В конце концов он решает, что еды не будет, поэтому возвращается к приятным людям, которых он собрал. По пути он держит голову высоко, скачет, виляет хвостом, просто чтобы показать людям у окна, чего им не хватает.


Когда он возвращается к женщинам, мальчику, вонючему мужчине и непостоянному мужчине, что-то не так. Он может чувствовать это и чувствовать запах.


Они напуганы. Это не ново. Все они были напуганы с тех пор, как он впервые почувствовал запах каждого из них. Но это другое испугалось. Хуже испугался.


И в них есть небольшой след только что нанесенного запаха свежего мяса.


Животные иногда ощущают этот запах, когда они стары, когда они очень устали и болеют. Люди, не так часто. Хотя он знает место, где люди пахнут. Он был там ранее ночью с женщиной и мальчиком.


Интересный.


Но неплохо интересно.


Его беспокоит, что у этих хороших людей есть хоть немного запаха только что разоблаченной пасты. Что с ними не так? Не болен.


Может быть, этот вонючий человек немного заболел, но не все остальные. Тоже не старый.


Их голоса тоже разные. Немного взволнован, не так сильно, как раньше. Устал немного. Грустно, немного. Что-то другое . . .


Какие?


Что-то. Какие? Какие?


Он обнюхивает их ноги; по одному, нюхает нюхает нюхает даже вонючий мужчина, и внезапно он понимает, что с ними не так, и он не может в это поверить, не может.


Он поражен. Поражен. Он отступает, смотрит на них с удивлением.


Все они имеют особый запах, который гласит: «DoIchaseitordoesitchaseme? -DoIrunordoIfight? Это запах незнания, что делать, иногда это другой запах страха.


Как сейчас. Они боятся того, что тебя убьет, но они также боятся, потому что не знают, что делать дальше.


Он удивлен, потому что знает, что делать дальше, а он даже не народ. Но иногда они могут быть такими медлительными, люди.


Хорошо. Он покажет им, что делать дальше.


Он лает, и, конечно же, все смотрят на него, потому что он не так уж много лает.


Он снова лает, затем бежит мимо них, спускается, бежит, бежит, затем останавливается, оглядывается и снова лает.


Они смотрят на него. Он поражен.


Он бежит к ним обратно, лает, разворачивается, снова бежит под гору, бежит, бежит, останавливается, оглядывается, снова лает.


Они разговаривают. Смотрю на него и разговариваю. Может быть, они это понимают.


Так что он пробегает немного дальше, поворачивается, оглядывается, лает.


Они в восторге. Они это понимают. Удивительный.


Они не знали, как далеко собака собирается их увести, и договорились, что пятеро из них будут слишком заметны пешком, как группа, почти в два часа ночи. Они решили посмотреть, будет ли Низкочастотник так же стремиться бежать вперед и вести фургон, как он должен был вести их пешком, потому что в машине они были бы значительно менее зрелищными.


Джанет помогла детективу Гулливеру и детективу Лайону быстро убрать рождественские огни с фургона. В одних местах они крепились металлическими зажимами, в других - кусками малярной ленты.


Казалось сомнительным, что собака собиралась привести их прямо к человеку, которого они называли Тиктоком. Однако на всякий случай имело большой смысл не привлекать к себе внимания гирляндами красных и зеленых огней.


Пока они работали, Сэмми Шамро следовал за ними вокруг Форда, говоря им не в первый раз, что он был дураком и падшим человеком, но что после этого он собирается начать новую жизнь.


Ему казалось важным, чтобы они поверили, что он искренен в своем стремлении к новой жизни, как будто ему нужно, чтобы другие люди поверили в это, прежде чем он сам убедится.


«Я никогда не думал, что у меня есть что-то, что действительно нужно миру», - сказал Сэмми, - «думал, что я в значительной степени никчемный, просто художник шумихи, умный болтун, пустой внутри, но теперь я спасаю мир от инопланетян.


Ладно, не инопланетянин, на самом деле и не спасающий мир целиком, а, черт побери, помогающий спасти его ".


Джанет все еще была поражена тем, что сделал Низкочастотник. Никто не был уверен, откуда он узнал, что все пятеро живут под одной и той же странной угрозой или что для них было бы полезно собраться вместе. Все знали, что чувства животных в некоторых отношениях слабее, чем у людей, но во многих отношениях сильнее, и что помимо обычных пяти чувств у них могут быть другие, которые трудно понять. Но после этого она никогда не будет смотреть ни на одного пса, ни на какое животное, в этом отношении совершенно так же, как она смотрела на них раньше.


Ввести собаку в свою жизнь и покормить ее, когда она меньше всего могла себе это позволить, оказалось, пожалуй, самым умным поступком, который она когда-либо делала.


Она и два детектива закончили отключать фары, свернули их и положили в кузов фургона.


«Я бросил пить навсегда, - сказал Сэмми, следуя за ними к задней двери. «Вы можете в это поверить? Но это правда. Не более того. Ни одной капли.


Нада ".


Низкочастотный громкоговоритель сидел на тротуаре с Дэнни в свете уличного фонаря, наблюдая за ними и терпеливо ожидая.


Вначале, когда она узнала, что мисс Гулливер и мистер Лайон были полицейскими детективами, Джанет чуть не схватила Дэнни и убежала. В конце концов, она оставила мертвого мужа, убитого ее собственной рукой, гниющего на песках пустыни в Аризоне, и у нее не было возможности узнать, был ли ненавистный человек все еще там, где она его оставила. Если бы тело Винса было найдено, ее могли бы разыскать для допроса; может даже быть ордер на ее арест.


Более того, ни один авторитетный деятель в ее жизни не был для нее другом, за исключением, возможно, г-на Исигуры из дома престарелых Пасифик Вью. Она думала о них как о другой породе, людях, с которыми у нее не было ничего общего.


Но мисс Гулливер и мистер Лайон казались надежными, добрыми и отзывчивыми. Она не думала, что они из тех людей, которые позволят забрать у нее Дэнни, хотя и не собиралась рассказывать им, что убила Винса. И у Джанет определенно были общие черты, не в последнюю очередь - воля к жизни и желание заполучить Тиктока до того, как он их получит.


Она решила довериться детективам в основном потому, что у нее не было выбора; они все были в этом вместе. Но она также решила доверять им, потому что собака им доверяла.


«Без пяти минут два, - сказал детектив Лайон, проверяя свои наручные часы. «Ради бога, давай двинемся».


Джанет позвала к себе Дэнни, и он вместе с ней и Сэмми Шэмро сел в заднюю часть фургона, который закрыл заднюю дверь за ними. Детектив Лайон забрался на водительское сиденье, завел двигатель и включил фары. Фургон был открыт для переднего отсека. Джанет, Дэнни и Сэмми толпились вперед, чтобы посмотреть через переднее сиденье и через лобовое стекло.


Змеиные завитки тонкого тумана начали скользить по прибрежному шоссе от океана. Фары встречной машины, единственное, что было видно, уловили лениво дрейфующий туман под правильным углом и образовали горизонтальную ленту радужных цветов, которая начиналась у правого бордюра и заканчивалась у левого бордюра. Машина проехала по цветам, унося их в ночь.


Детектив Гулливер все еще стоял на тротуаре с Низкочастотным громкоговорителем.


Детектив Лайон отпустил ручной тормоз и включил передачу.


Слегка повысив голос, он сказал: «Хорошо, мы готовы».


На тротуаре детектив Гулливер мог слышать его, потому что боковое окно фургона было открыто. Она заговорила с собакой, взмахнула руками, и собака насмешливо посмотрела на нее.


Понимая, что они просят его отвести их туда, куда он хотел привести их всего пару минут назад, Низкочастотник взлетел вниз по тротуару на север. Он пробежал около трети квартала, остановился и оглянулся, чтобы увидеть, идет ли за ним детектив Гулливер. Казалось, он был рад узнать, что она осталась с ним. Он вилял хвостом.


Детектив Лайон снял ногу с педали тормоза и позволил фургону плыть под гору рядом с детективом Гулливером, не отставая от нее, чтобы собака догадалась, что машина также следует за ним.


Хотя фургон не двигался быстро, Джанет ухватилась за сиденье за головой детектива Лайона, чтобы не упасть, а Сэмми ухватился за подголовник за пустым пассажирским сиденьем. Одной рукой Дэнни держался за пояс Джанет и встал на цыпочки, чтобы попытаться увидеть, что происходит снаружи.


Когда детектив Гулливер почти догнал Вуфера, собака снова взлетела, помчалась к концу квартала и остановилась на перекрестке, чтобы оглянуться. Он наблюдал за приближающейся к нему женщиной, затем какое-то время изучал фургон, затем женщину, затем фургон. Он был умным псом; он получит это.


«Хотел бы он просто поговорить с нами и рассказать то, что нам нужно знать», - сказал детектив Лайон.


"ВОЗ?" - спросил Сэмми.


"Собака."


После того, как детектив Гулливер последовал за Вуфером через перекресток и на полпути к следующему кварталу, она остановилась и позволила детективу Лайону догнать ее. Она подождала, пока вуфер не взглянет на нее, затем открыла пассажирскую дверь и села в фургон.


Собака села и уставилась на них.


Детектив Лайон позволил фургону немного продвинуться вперед.


Собака криво насторожилась.


Фургон дрейфовал.


Собака встала и побежала дальше на север. Он остановился, оглянулся, чтобы убедиться, что фургон все еще едет, затем поехал дальше.


«Хорошая собака, - сказал детектив Гулливер.


«Очень хорошая собака, - сказал детектив Лайон.


Дэнни гордо сказал: «Он лучший пес из всех».


«Я поддержу это», - сказал Сэмми Шэмро и потер рукой по голове мальчика.


Повернувшись лицом к Джанет, Дэнни сказал: «Мама, этот мужчина действительно воняет».


«Дэнни!» - потрясенно сказала Джанет.


«Все в порядке, - сказал Сэмми. Он был вдохновлен еще одним своим искренним, но бессвязным заверением в покаянии. «Это правда. Я мешаю, я в беспорядке. Был беспорядок в течение долгого времени, но теперь все кончено. Вы знаете одну причину, по которой я был в беспорядке? Потому что я думал, что знаю все, думал, что точно понимаю, в чем заключается жизнь, что это было бессмысленно, что в этом не было никакой тайны, просто биология. Но после этого, после сегодняшнего вечера, у меня другой взгляд на вещи. В конце концов, я не все знаю. Это правда. Черт, я не знаю, диддлисквот! В жизни есть множество тайн, наверняка нечто большее, чем биология. А если есть что-то еще, кому нужно вино, кокаин или что-то в этом роде?


Неа. Ничего такого. Ни капли. Нада ".


Через квартал пес повернул направо и направился на восток по круто поднимающейся улице.


Детектив Лайон повернул за Зауфером за угол, затем взглянул на свои наручные часы. "Два часа. Черт, время идет слишком быстро ».


Снаружи Набер редко поворачивал голову, чтобы взглянуть на них. Он был уверен, что они останутся с ним.


Тротуар, по которому он шел, был усыпан щетинистыми красными цветами от больших кустов бутылочек, которые обрамляли весь квартал.


Низкочастотник обнюхал их, когда он двинулся на восток, и они заставили его пару раз чихнуть.


Внезапно Джанет показалось, что она знает, куда их ведет собака.


"Мистер. Дом престарелых Ишигуры », - сказала она.


Детектив Гулливер повернулся на переднем сиденье, чтобы посмотреть на нее. «Вы знаете, куда он идет?»


«Мы были там на ужине. На кухне." А потом: «Боже мой, бедная слепая безглазая женщина!»


Дом престарелых Pacific View находился в следующем квартале. Собака поднялась по ступенькам и села у входной двери.


В нерабочее время приемной не было дежурства. Гарри мог смотреть через стекло в верхней части двери и видеть тускло освещенный и совершенно заброшенный общественный холл.


Когда он позвонил в звонок, через домофон ответил женский голос.


Он представился офицером полиции по срочному делу, и она выглядела обеспокоенной и готовой сотрудничать.


Он трижды проверил свои наручные часы, прежде чем она появилась в гостиной. Она не занимала необычайно много времени; он как раз вспоминал Рики Эстефена и девушку, потерявшую руку во время рейва, и каждая секунда, мигающая красным светом индикатора на его часах, была частью обратного отсчета до его казни.


Медсестра, представившаяся ночным надзирателем, была бредовой филиппинской дамой, миниатюрной, но нисколько не хрупкой, и когда она увидела его через портал в двери, она была менее оптимистична, чем по интеркому. Она не открывалась ему.


Во-первых, она не поверила, что он офицер полиции. Он не мог винить ее в подозрительности, учитывая, что после всего, что ему пришлось пережить за последние двенадцать или четырнадцать часов, он выглядел так, как будто жил в упаковочном ящике. Что ж, на самом деле Сэмми Шамро жил в упаковочном ящике, и Гарри выглядел не так уж плохо, но он определенно выглядел как обитатель ночлежки с давним моральным долгом перед Армией спасения.


Она откроет дверь только на ширину цепи обеспечения безопасности промышленного качества, настолько тяжелой, что определенно использовалась модель, ограничивающая доступ к шахтным шахтам ядерных ракет. По ее требованию он прошел через бумажник своего полицейского удостоверения личности. Хотя на нем была фотография, которая была достаточно нелестной, чтобы напоминать его в нынешнем избитом и грязном состоянии, она не была убеждена, что он был офицером закона.


Наморщив милый носик, ночной надзиратель спросила: «Что еще у тебя есть?»


Ему очень хотелось вытащить револьвер, воткнуть его в щель, взвести курок и пригрозить выбить ей зубы через затылок. Но ей было от 25 до 30, и было возможно, что она выросла и была ужесточена режимом Маркоса перед тем, как эмигрировать в США, так что она могла просто посмеяться ему в лицо, сунуть палец в ствол и сказать ему попасть в ад.


Вместо этого он произвел Конни Гулливер, которая на этот раз была более презентабельным полицейским, чем он. Она ухмыльнулась через дверное стекло увеличенной в размерах гестапо Флоренс Найтингейл, вела приятную беседу и по требованию передавала через щель свои собственные верительные грамоты. Можно было подумать, что они пытались попасть в главное хранилище Форт-Нокса, а не в дорогой частный дом престарелых.


Он посмотрел на часы. Было 2:03 ночи. Основываясь на ограниченном опыте, который у них был с Тиктоком, Гарри предположил, что их психотическому Гудини требуется всего час, но чаще всего полтора часа отдыха между выступлениями, чтобы подзарядить свои сверхъестественные батареи примерно за столько же времени, сколько фокуснику потребовалось, чтобы запихнуть все шелковые шарфы, голубей и кроликов обратно в рукава, чтобы подготовиться к позднему шоу. Если так, то они были в безопасности по крайней мере до двадцати тридцати и, вероятно, до трех часов.


На улице меньше часа.


Гарри был так пристально сосредоточен на мигающем красном огне своих часов, что потерял из виду, что Конни сказала медсестре. Либо она очаровала женщину, либо создала невероятно эффективную угрозу, потому что цепь безопасности была снята, дверь открыта, их бумажники с удостоверениями личности были возвращены им с улыбками, и они были приняты в Пасифик Вью.


Когда ночной надзиратель увидел Джанет и Дэнни, которые скрылись из виду на нижних ступенях крыльца, у нее возникли сомнения. Когда она увидела собаку; у нее были третьи мысли, хотя он вилял хвостом, ухмылялся и, что совершенно очевидно, был намеренно милым.


Когда она увидела и понюхала Сэмми, она снова стала почти несговорчивой.


Для полицейских, как и для продавцов из дома в дом, высшая трудность всегда заключалась в том, чтобы пройти через дверь. Оказавшись внутри, Гарри и Конни было не легче вытеснить, чем обычного продавца пылесосов, намеревающегося разбросать всевозможные образцы грязи на ковре, чтобы продемонстрировать превосходное всасывание своего продукта.


Когда филиппинской медсестре стало ясно, что сопротивление им будет беспокоить пациентов дома больше, чем сотрудничество, она произнесла несколько музыкальных слов на тагальском языке, которые Гарри решил, что это проклятие для их предков и потомков, и повела их через возможность попасть в палату искомого пациента.


Неудивительно, что во всех помещениях «Пасифик Вью» была только одна безглазая женщина с зашитыми крышками над пустыми гнездами.


Ее звали Дженнифер Драб.


Красивой, но «отстраненной» миссис Дракман им сказали шепотом по секрету, когда они в пути получали оплату за три смены лучших частных медсестер, семь дней в неделю, для ухода за его «психически дезориентированной» матерью. Она была единственной пациенткой в Пасифик Вью, которой оказывалась такая «удушающая» помощь в дополнение к и без того «экстравагантной» помощи, которую учреждение предлагало в своем минимальном пакете. Этими и рядом других напыщенных слов ночная надзирательница очень вежливо дала понять, что она не заботится о сыне, считает, что частные медсестры не нужны и являются оскорблением для персонала, и считает, что пациентка неприятная.


. "?


Частной медсестрой в кладбищенскую смену была экзотически красивая чернокожая женщина по имени Таня Делани. Она не была уверена в уместности и мудрости позволить им беспокоить ее пациента в такой нечестивый час, даже если некоторые из них были полицейскими, и на короткое время она пригрозила стать еще большим препятствием для их выживания, чем ночной надзиратель. .


Изможденная, мучнистая, костлявая женщина в постели представляла собой жуткое зрелище, но Гарри не мог отвести от нее взгляда. Она привлекала внимание, потому что в ужасе ее нынешнего состояния находился трагически слабый, но неоспоримый призрак той красоты, которая когда-то была, призрак, который преследовал изуродованное лицо и тело и, отказываясь полностью отказаться от нее, позволил леденящему душу сравнение между тем, чем она, скорее всего, была в юности, и тем, чем она стала.


«Она спала». Таня Делани говорила шепотом, как и все они. Она встала между ними и кроватью, давая понять, что серьезно относится к уходу за больными. «Она не очень часто спит мирно, поэтому я не хочу ее будить».


За грудой подушек и лицом пациента, на тумбочке, на которой стоял поднос с пробковым дном и хромированный графин с ледяной водой, стояла простая, покрытая черным лаком рамка для фотографий с фотографией симпатичного молодого человека лет двадцати. Орлиный нос.


Густые темные волосы. Его светлые глаза были серыми на черно-белой фотографии, а на самом деле были серыми, точного оттенка слегка потускневшего серебра. Это был мальчик в синих джинсах и футболке Tecate, мальчик облизывал губы розовым языком при виде пропитанных кровью жертв Джеймса Ордегарда. Гарри вспомнил ненавистный взгляд в глазах мальчика после того, как его загнали обратно за желтую ленту криминальной сцены и оскорбляли перед толпой.


- Это он, - с удивлением сказал Гарри.


Таня Делейни проследила за его взглядом. «Брайан. Сын миссис Дракман ».


Повернувшись, чтобы встретиться глазами с Конни, Гарри сказал: «Это он».


«Не похоже на крысолюда», - сказал Сэмми. Он перешел в самый дальний от пациента угол комнаты, возможно, вспомнив, что слепые якобы компенсировали потерю зрения за счет улучшения слуха и обострения обоняния.


Собака коротко и тихо мяукнула.


Джанет Марко крепче прижала к себе засыпанного мальчика и с беспокойством уставилась на фотографию. "Похоже на .......


волосы ... глаза. Неудивительно, что я думал, что Винс вернется ».


Гарри задумался, кто такой Винс, решил, что это не является приоритетом, и сказал Конни: «Если ее сын действительно оплачивает все ее счета…» «О, да, это сын», - сказала медсестра Делани. «Он так хорошо заботится о своей матери».


-Тогда в бизнес-офисе будет для него адрес ".


Конни закончила.


Гарри покачал головой. «Тот ночной надзиратель ни в коем случае не позволит нам посмотреть записи. Она будет охранять их своей жизнью, пока мы не вернемся с ордером.


Медсестра Делейни сказала: «Я действительно думаю, что тебе следует уйти, прежде чем разбудить ее».


«Я не сплю», - сказало белое чучело в постели. Ее навсегда закрытые веки даже не дергались, лежали вялыми, как будто мышцы в них атрофировались с годами. "И мне не нужно здесь его фото.


Он заставляет меня оставить это ».


Гарри сказал: «Миссис. Дракман… - Мисс. Меня зовут миссис, но я нет.


Никогда не было, - ее голос был тонким, но не хилым. Хрупкий. Холодно. "Что вы хотите от него?"


«Мисс Дракман, - продолжил Гарри, - мы полицейские. Нам нужно задать вам несколько вопросов о вашем сыне ».


Гарри считал, что если у них была возможность узнать больше, чем адрес Тиктока, им следовало бы воспользоваться этим. Мать могла сказать им что-то такое, что обнаружило бы некоторую уязвимость в ее исключительном потомстве, даже если она не имела представления о его истинной природе.


Мгновение она молчала, прикусив губу. Ее рот был зажат, а губы были такими бескровными, что казались почти серыми.


Гарри посмотрел на часы.


2:08.


Истощенная женщина подняла одну руку и схватила ее, стройную и свирепую, похожую на коготь, за перила кровати. «Таня, ты оставишь нас в покое?»


Когда медсестра начала высказывать легкое возражение, пациентка повторила просьбу резче, как команду.


Как только медсестра ушла, закрыв за собой дверь, Дженнифер Дракман спросила: «Сколько вас здесь?»


«Пять», - сказала Конни, не упомянув собаку.


«Вы не все полицейские, и вы здесь не только по полицейским делам», - сказала Дженнифер Дракман с проницательностью, которая могла быть подарком, который ей дали, чтобы компенсировать долгие годы слепоты.


Что-то в ее тоне, любопытная надежда, побудили Гарри ответить ей правдиво. "Нет. Мы не все копы, и мы здесь не только как копы ».


«Что он с тобой сделал?» - спросила женщина.


Он сделал так много, что никто не мог придумать, как лаконично выразить это словами.


Правильно истолковав молчание, женщина спросила: «Ты знаешь, кто он?» Это был необычный вопрос, и он показал, что мать знала, по крайней мере, до некоторой степени, чем отличается сын.


«Да», - сказал Гарри. "Мы знаем."


«Все думают, что он такой хороший мальчик», - сказала мать дрожащим голосом. «Они не будут слушать. Глупые дураки. Они не будут слушать Все эти годы ... они не поверят ».


«Мы послушаем», - сказал Гарри. «И мы уже верим».


На изуродованном лице промелькнула надежда, но надежда - это выражение. незнакомы с теми особенностями, которые нельзя было выдержать. Она приподняла голову с подушки - простое действие, заставившее шнуры натянуться от напряжения под обвисшей кожей ее шеи. «Ты его ненавидишь?»


После минуты молчания Конни сказала: «Да. Я ненавижу его."


«Да», - сказала Джанет Марко.


«Я ненавижу его почти так же, как ненавижу себя», - сказал инвалид. Теперь ее голос был горьким, как желчь. На мгновение призрак красоты прошлого больше не был виден на ее иссохшем лице. Она была сплошным уродством, гротескной ведьмой. "Ты убьешь его?"


Гарри не знал, что сказать.


Мать Брайана Дракмана не могла найти таких слов: «Я бы сама его убила, убила бы ... но я такая слабая ... такая слабая. Ты его убьешь?


«Да», - сказал Гарри.


«Это будет непросто», - предупредила она.


«Нет, это будет непросто», - согласился он. Он снова взглянул на часы.


«И у нас мало времени».


Брайан Дракман спал.


Его сон был глубоким и насыщенным. Пополнение.


Он мечтал о власти. Он был проводником молнии. Хотя во сне был дневной свет, небеса были почти темными, наполненными черными облаками Страшного суда. От этой бури до конца всех бурь в него вливались огромные потоки электрического тока, и из его рук, когда он хотел, сверкали копья и шары молний. Он становился. Когда этот процесс когда-нибудь завершится, он станет штормом, великим разрушителем и очистителем, смывающим то, что было, омывающим мир кровью, и в глазах тех, кому было позволено выжить, он увидел бы уважение, обожание, любовь любовь.


Сквозь безглазую ночь в поисках мелькали слепые руки тумана. Белые парообразные пальцы пытливо прижались к окнам комнаты Дженнифер Дракнаан.


Фонарь мерцал в холодных каплях пота на графине для воды и полировал нержавеющую сталь.


Конни стояла с Гарри у края кровати. Джанет сидела в кресле медсестры, держа на коленях спящего мальчика, а собака лежала у ее ног, положив голову на лапы. Сэмми стоял в углу, окутанный тенями, молчаливый и торжественный, возможно, узнавая некоторые элементы своей собственной истории в той, которую они слушали.


Иссохшая женщина в постели, казалось, съежилась еще больше, пока говорила, как будто ей нужно было сжечь саму свою субстанцию, чтобы необходимая энергия могла разделить ее темные воспоминания.


У Гарри было ощущение, что она все эти годы держалась за жизнь только для этого момента, для аудитории, которая не просто снисходительно слушает, но и поверит.


Этим голосом пыли и ржавчины она сказала: «Ему всего двадцать лет. Мне было двадцать два, когда я забеременела от него ...


но я должен начать ... за несколько лет до его ... зачатия ".


Простой подсчет показал, что ей сейчас всего сорок два или сорок три года.


Гарри услышал слабые испуганные звуки и нервное движение от Конни и других, когда осознание относительной молодости Дженнифер охватило их. Она выглядела не просто старой. Древний. Не преждевременно состарившимся на десять или даже двадцать лет, а по фонру.


Когда над ночными окнами образовывались сгущающиеся катаракты тумана, мать Тиктока рассказывала о побеге из дома, когда ей было шестнадцать, о смерти от учебы в школе, по-детски жаждущей приключений и опытов, физически зрелой не по годам с тринадцати, но , как она позже поймет, эмоционально недоразвитая и не наполовину так умна, как она думала.


В Лос-Анджелесе, а затем и в Сан-Франциско, в период пика культуры свободной любви в конце 60-х - начале 70-х, у красивой девушки был выбор молодых единомышленников, с которыми можно было бы столкнуться, и почти бесконечное множество химикатов, изменяющих сознание, с которыми можно было бы столкнуться. экспериментировать.


Проработав несколько раз в головных магазинах, продавая психоделические плакаты, лавовые лампы и принадлежности для наркотиков, она воспользовалась главным шансом и начала продавать наркотики самостоятельно. Как дилер и женщина, с которой поставщики завели романтические отношения как из-за ее способностей к продажам, так и из-за своей красивой внешности, она имела возможность попробовать множество экзотических веществ, которые никогда не были широко распространены на улице.


«Галлюциногены были моим главным делом», - сказала потерянная девушка, все еще блуждающая где-то внутри древней женщины на кровати. «Обезвоженные грибы из тибетских пещер, люминесцентные грибы из отдаленных долин Перу, жидкости, полученные из цветов кактусов и странных корней, порошкообразная кожа экзотических африканских ящериц, глаз тритона и все, что умные химики могли изобрести в лабораториях. Я хотел попробовать все это, многое из этого снова и снова, все, что перенесет меня туда, где я никогда не был, показать мне то, что никто другой никогда не мог бы увидеть ».


Несмотря на всю глубину отчаяния, в которую ее завела та жизнь, в голосе Дженнифер Дракман донеслась леденящая тоска, жуткая тоска.


Гарри чувствовал, что часть Дженнифер захотела бы сделать тот же выбор, если бы у него была возможность снова прожить те годы.


Ему так и не удалось полностью избавиться от холода, охватившего его во время паузы, и теперь холод проникал глубже в мозг его костей.


Он посмотрел на часы. 2:12.


Она продолжила, говоря быстрее, как будто осознавая его нетерпение.


«В nineteenseventytwo я был сбит с толку ...»


Не зная, кто из троих мужчин может быть отцом, тем не менее она поначалу обрадовалась перспективе ребенка. Хотя она не могла связно определить, чему ее научило безжалостное употребление такого количества изменяющих сознание химикатов, она чувствовала, что у нее есть большой запас мудрости, который она могла бы передать своему потомству. Это был один маленький нелогичный шаг, чтобы решить, что продолжающееся даже увеличение количества галлюциногенов во время беременности приведет к рождению ребенка с повышенным сознанием. Это были странные дни, когда многие считали, что смысл жизни заключается в пейоте и что таблетка ЛСД может обеспечить доступ к тронному залу Небес и возможность увидеть лицо Бога.


Первые два-три месяца своего срока Дженнифер горела желанием вырастить идеального ребенка. Возможно, он был бы другим Диланом, Ленноном или Лениным, гением и миротворцем, но более продвинутым, чем любой из них, потому что его просветление началось в утробе матери, благодаря дальновидности и смелости его матери.


Потом все изменилось с одной неудачной поездкой. Она не могла вспомнить все ингредиенты химического коктейля, который ознаменовал начало конца ее жизни, но знала, что среди прочего он содержал ЛСД и измельченный панцирь редкого азиатского жука.


В том, что она считала высочайшим состоянием сознания, которого она когда-либо достигала, серия светящихся и возвышающих галлюцинаций внезапно превратилась в ужас, наполнив ее безымянным, но ужасающим страхом.


Даже когда неудачное путешествие закончилось и галлюцинации смерти и генетические ужасы прошли, страх оставался с ним и рос день ото дня. Сначала она не поняла источник своего страха, но постепенно она сосредоточилась на ребенке внутри и пришла к пониманию, что в ее измененном состоянии ума ей послали предупреждение: ее ребенок был не Диланом, а чудовищем, а не чудовищем. свет миру, но несущий тьму.


Слезы Дракона


Было ли это восприятие на самом деле правильным или просто безумием, вызванным наркотиками, был ли ребенок внутри нее уже мутантом или все еще совершенно нормальным плодом, она никогда не узнает, потому что в результате своего непреодолимого страха она начала курс на действие, которое само по себе могло внести последний мутагенный фактор, который, благодаря ее фармакопеям лекарств, сделал Брайана тем, чем он был. Она хотела сделать аборт, но не из обычных источников, так как боялась акушерок с вешалками для пальто и закулисных врачей, чей алкоголизм заставил их действовать вне закона. Вместо этого она прибегла к совершенно нетрадиционным и, в конце концов, более рискованным методам.


«Это было в семьдесят два года». Она схватилась за поручни кровати и извивалась под простынями, чтобы вытащить свое полупарализованное и истощенное тело в более удобное положение. Ее белые волосы были жесткими.


Свет поймал ее лицо под немного новым углом, показывая Гарри, что молочно-белая кожа над ее пустыми глазницами была расшита сетью тонких синих жилок.


Его часы. 2:16.


Она сказала: «Верховный суд легализовал аборт только в начале семидесяти третьего года, когда я была в последнем месяце своего срока, так что это было недоступно для меня, пока не стало слишком поздно».


Фактически, если бы аборт был легальным, она все равно не пошла бы в клинику, потому что боялась всех врачей и не доверяла им. Сначала она попыталась избавиться от нежеланного ребенка с помощью мистического индийского гомеопата, который работал в квартире в Хейт-Эшбери, центре контркультуры в Сан-Франциско в то время. Сначала он дал ей серию травяных зелий, которые, как известно, воздействуют на стенки матки и иногда вызывают выкидыши.


Когда эти лекарства не подействовали, он попробовал серию сильнодействующих травяных спринцеваний, вводимых с нарастающим давлением, чтобы смыть ребенка.


Когда и это лечение не помогло, она в отчаянии обратилась к шарлатану, предложившему на короткое время популярный радиевый душ, якобы недостаточно радиоактивный, чтобы нанести вред женщине, но смертельно опасный для плода. Этот более радикальный подход также оказался безуспешным.


Ей казалось, что нежеланный ребенок сознательно осознавал ее усилия, чтобы освободиться от этого, и цеплялся за жизнь с нечеловеческой стойкостью, ненавистной вещью, уже более сильной, чем любой обычный нерожденный смертный, неуязвимым даже в утробе матери.


2:18.


Гарри был нетерпеливым. До сих пор она не сказала им ничего, что могло бы помочь им разобраться с Ticktoc. «Где мы можем найти вашего сына?»


Дженнифер, вероятно, чувствовала, что у нее никогда не будет другой аудитории, подобной этой, и она не собиралась подстраивать свою историю под их расписание, независимо от стоимости. Ясно, что в рассказе для нее было какое-то искупление.


Гарри с трудом выносил звук женского голоса и не мог больше выносить вид ее лица. Он оставил Конни у кровати и подошел к окну, чтобы посмотреть на туман, который выглядел прохладным и чистым.


«Жизнь стала для меня плохой поездкой», - сказала Дженнифер.


Гарри смутил, услышав это изможденное и изможденное древнее употребление такого устаревшего сленга.


Она сказала, что ее страх перед будущим был хуже, чем все, что она испытывала под действием наркотиков. Ее уверенность в том, что она укрывала монстра, только возрастала с каждым днем. Ей нужен был сон, но она боялась его, потому что ее сон был нарушен снами о шокирующем насилии, человеческих страданиях в бесконечном разнообразии и чем-то невидимом, но ужасном, всегда движущемся в тени.


«Однажды они нашли меня на улице, кричащего, царапающего живот, бредущего о чудовище внутри меня. Меня поместили в психиатрическую палату ».


Оттуда ее перевели в округ Ориндж под присмотром матери, которую она покинула шестью годами ранее. При физическом обследовании была обнаружена матка со шрамами, странные спайки и полипы, а также очень ненормальный химический состав крови.


Хотя у будущего ребенка не было обнаружено никаких отклонений, Дженнифер оставалась убежденной, что это был монстр, и с каждым днем впадала в истерику. Никакие светские или религиозные советы не могли успокоить ее страхи.


Госпитализированная для контролируемых родов, которые были необходимы из-за того, что она сделала, чтобы избавиться от ребенка, Дженнифер скатилась от истерии и впала в безумие. Она пережила воспоминания о наркотиках, изобилующие видениями органических чудовищ, и у нее развилось иррациональное убеждение, что, если она просто взглянет на ребенка, которого рождает в мир, она сразу же будет проклята в ад. Ее роды были необычайно трудными и длительными, и из-за ее психического состояния большую часть времени ее сдерживали. Но когда ее оковы были ненадолго ослаблены для ее удобства, даже когда упрямый ребенок выходил, она выколола себе глаза своими большими пальцами.


В окне, глядя на лица, которые образовались и растворились в тумане, Гарри вздрогнул.


«И он родился», - сказала Дженнифер Дракман. «Он родился». Даже безглазая, она знала темную природу существа, которое она родила.


Но он был красивым младенцем, потом прекрасным мальчиком (так ей сказали), а потом красивым молодым человеком. Год за годом никто не принимал всерьез параноидальный бред женщины, которая выколола себе глаза.


Гарри посмотрел на часы. 2:21.


У них оставалось самое большее сорок минут безопасного времени. Возможно, существенно меньше.


«Было так много операций, осложнений от беременности, глаз, инфекций. Мое здоровье неуклонно ухудшалось, пара инсультов, и я так и не вернулась домой с мамой.


Что было хорошо. Потому что он был там. Я жила в общественном доме престарелых много лет, желая умереть, молилась о смерти, но была слишком слабой, чтобы убить себя ... слишком слабой во многих отношениях. Затем, два года назад, после того как он убил мою мать, он перевез меня сюда ".


«Откуда ты знаешь, что он убил твою мать?» - спросила Конни.


«Он мне так сказал. И он рассказал мне, как. Он описывает мне свою силу, как она растет и растет. Он даже показал мне вещи. ... И я верю, что он может делать все, что говорит. Ты?"


«Да», - сказала Конни.


"Где он живет?" - спросил Гарри, все еще глядя в туман.


«В доме моей матери».


"Какой адрес?"


«Я не понимаю многих вещей ... но я это помню».


Она дала им адрес.


Гарри подумал, что он приблизительно знает, где находится это место. Недалеко от Pacific View.


Он снова посмотрел на часы. 2:23.


Стремясь выбраться из этой комнаты, и не только потому, что им срочно нужно было разобраться с Брайаном Дракманом, Гарри отвернулся от окна.


"Пойдем."


Сэмми Шамро вышел из теневого угла. Джанет поднялась с кресла медсестры, держа на руках спящего ребенка, и пес поднялся на ноги.


Но у Конни возник вопрос. Гарри обычно задавал бы такой личный вопрос, который до сегодняшнего вечера заставил бы Конни нахмуриться от нетерпения, потому что они уже выучили основы.


«Почему Брайан продолжает приходить сюда, чтобы увидеть тебя?» - поинтересовалась Конни.


«Чтобы так или иначе замучить меня», - сказала женщина.


«Это все, когда у него есть мир, полный людей, которых нужно мучить?»


Позволяя руке соскользнуть с перил кровати, за которые она держалась все это время, Дженнифер Дракман сказала: «С любовью».


«Он приходит, потому что любит тебя?»


"Нет нет. Не он. Он не способен любить, не понимает слова, только думает, что понимает. Но он хочет от меня любви ». У скелета в постели вырвался бессмысленный смех. «Можете ли вы поверить, что он приходит ко мне за этим?»


Гарри был удивлен тем, что он мог почувствовать неохотную жалость к психотическому ребенку, который вошел в мир, нежеланный, от этой обеспокоенной женщины.


Эта комната, хотя и достаточно теплая и удобная, была последним местом в творении, куда стоит отправиться в поисках любви.


Туман хлынул с Тихого океана и окутал ночное побережье, плотное, глубокое и прохладное. Он протекал через спящий город, как призрак древнего океана с линией прилива намного выше линии современного моря.


Гарри поехал на юг по прибрежному шоссе быстрее, чем казалось разумным в этой ограниченной видимости. Он решил, что риск столкновения сзади перевешивается опасностью добраться до дома Дракманов слишком поздно, чтобы поймать Тиктока, прежде чем он восстановит свою энергию.


Ладони его рук были влажными на рулевом колесе, как будто туман скопился на его коже. Но внутри фургона не было тумана.


2:27.


Прошёл почти час с тех пор, как Тикток уехал отдыхать.


С одной стороны, они многого достигли за это короткое время. С другой стороны, время казалось не рекой, как сказано в песне, а грохотом минут.


Сзади в тревожном молчании ехали Джанет и Сэмми. Мальчик спал.


Собака казалась беспокойной.


На пассажирском сиденье Конни включила небольшую лампу для чтения карт. Она приоткрыла цилиндр своего револьвера, чтобы убедиться, что в каждом патроннике есть патрон.


Это был второй раз, когда она проверила.


Гарри знал, о чем она, должно быть, думала: что, если бы Тикток проснулся; остановила время с тех пор, как в последний раз проверила свое оружие; удалил все патроны; и когда у нее была возможность выстрелить в него, что, если бы он только улыбнулся, когда молот упал на пустые комнаты?


Как и прежде, в револьвере сиял полный комплект гильз.


Все камеры загружены.


Конни захлопнула цилиндр. Щелкнул светом.


Гарри подумал, что она выглядела очень уставшей. Лицо нарисовано. Глаза водянистые, налитые кровью. Он беспокоился, что им придется преследовать самого опасного преступника в своей карьере в то время, когда они были истощены.


Он знал, что он далек от своей обычной формы. Восприятие притупляется, реакции замедляются.


«Кто входит в его дом?» - спросил Сэмми.


«Гарри и я», - сказала Конни. «Мы профессионалы. Это единственное, что имеет смысл ».


"И нас?" - спросила Джанет.


«Подожди в фургоне».


«Чувствую, что я должен помочь», - сказал Сэмми.


«Даже не думай об этом», - резко сказала Конни.


"Как вы попадете?"


Гарри сказал: «Мой напарник носит с собой набор отмычек».


Конни похлопала по карману куртки, чтобы убедиться, что складной пакет со взломщиком все еще на месте.


«Что, если он не спит?» - спросила Джанет.


Проверяя имена на уличных указателях, Гарри сказал: «Будет».


«Но что, если это не так?»


«Он должен быть», - ответил Гарри, что в значительной степени сказало все, что можно было сказать о том, насколько пугающе ограничены их возможности.


2:29. Черт. Время остановилось, теперь идет слишком быстро.


Улица называлась Phaedra Way. Буквы на уличных указателях на Лагуна-Бич были слишком мелкими, их трудно было прочитать. Особенно в тумане.


Он наклонился над рулем, прищурившись.


«Как его можно убить?» - обеспокоенно спросил Сэмми. «Я не понимаю, как можно убить крысолюда, а не его».


«Что ж, мы не можем просто рискнуть ранить его, это чертовски уверено», - сказала Конни. «Он мог бы исцелить себя».


Phaedra Way. Федра. Давай давай.


«Но если у него есть целительная сила, - сказал Гарри, - она исходит из того же места, откуда исходит вся его другая сила».


«Его разум», - сказала Джанет.


Федра, Федра, Федра ...


Дав фургону замедлиться, потому что он был уверен, что они находятся в том районе, где должна быть улица Тиктока, Гарри сказал: «Да. Сила воли.


Сила разума. Психические способности - это сила разума, а разум находится в мозгу ".


«Выстрел в голову», - сказала Конни.


Гарри согласился. "Вблизи."


Конни выглядела мрачной. «Это единственный способ. Нет суда присяжных для этого ублюдка. Мгновенно повредите мозг, мгновенно убейте его, и у него не будет возможности нанести ответный удар ».


Вспомнив, как големвагрант швырял огненные шары вокруг своей спальни в кондоминиуме и как мгновенно белое пламя вспыхнуло от вещей, которые он поджег, Гарри сказал: «Да. Конечно, прежде чем у него появится шанс нанести ответный удар. Эй! Вот, Федра Уэй.


Адрес, который они получили от Дженнифер Дракман, находился менее чем в двух милях от дома престарелых Пасифик Вью. Они нашли улицу в 2:31, чуть более чем через час после того, как пауза началась и закончилась.


На самом деле это была скорее длинная подъездная дорога, чем короткая улица, обслуживающая только пять домов с видом на океан, хотя теперь Тихий океан затерялся в тумане. Поскольку с весны до осени вся прибрежная территория кишела туристами, ищущими места для парковки возле пляжей, у входа был вывешен знак, сурово объявлявший, что ЧАСТНЫХ НАРУШИТЕЛЕЙ БУДУТ БУКСИРОВАТЬ, но никакие ворота безопасности не ограничивали доступ.


Гарри не повернул. Поскольку улица была такой короткой и фургон был достаточно громким, чтобы разбудить спящих и привлечь внимание в этот мертвый утренний час, он проехал мимо поворота и остановился в двухстах футах дальше по шоссе.


Все лучше, все вместе, так что, может быть, они все могут быть семьей и захотят, чтобы собаку кормили, и все жили в людном месте, в тепле и сухости, а потом вдруг все пошло не так, неправильно.


Смерть приближается. Женщина, у которой нет мальчика. Необычный мужчина.


Сидеть впереди в фургоне, и смерть приближается к ним.


Он чувствует это на них, но это не запах. Он видит это на них, но они ничем не отличаются. Он не издает звука, но он слышит его, когда слушает их. Если бы он лизнул их руки, их лица, грядущая смерть не имела бы собственного вкуса, но все же он знал бы, что она на них. Если они будут гладить или царапать его, он почувствует это в их прикосновении, приближающуюся смерть. Это одна из тех немногих вещей, которые он чувствует, даже не зная, откуда он. Смерть приближается.


Он трясется. Он не может перестать дрожать.


Смерть приближается.


Плохой. Очень плохой. Худший.


Он должен что-то сделать. Но что? Что что что что?


Он не знает, когда наступит грядущая смерть, или где она будет, и как она будет. Он не знает, придет ли смерть им обоим или только одному из них. Это могло быть только для одного из них, и он чувствует это на них обоих только потому, что это произойдет, когда они будут вместе. Он не может ощущать эту вещь так отчетливо, как он может ощущать бесчисленные запахи вонючего человека или страх, который испытывает все они, потому что на самом деле это не то, что нужно почувствовать или попробовать, а просто почувствовать, холод, темноту, глубина.


Смерть приближается.


Так...


Сделай что-нибудь.


Так...


Сделай что-нибудь.


Что что что?


Когда Гарри выключил двигатель и выключил фары, тишина казалась почти такой же глубокой, как и во время паузы.


Собака была взволнована, принюхивалась и скулила. Если бы он начал лаять, стены фургона заглушили бы звук. Кроме того, Гарри был уверен, что они находятся слишком далеко от дома Дракманов, чтобы Тикток мог их потревожить. звук, который могла издать собака.


Сэмми сказал: «Как скоро мы должны». Извините, но я должен был спросить. Когда нам бежать? »


«Если он нас поймает, у тебя не будет шанса сбежать», - сказала Конни.


Гарри повернулся, чтобы посмотреть на них в темном заднем отсеке.


«Да. Он будет удивляться, как, черт возьми, мы его нашли, и после того, как он нас убьет, сразу же будет еще одна пауза, пока он проверяет всех вас, все, пытаясь понять это. Если он поймает нас, вы это узнаете, потому что всего через несколько секунд в реальном времени один из его големов, вероятно, появится прямо здесь, в фургоне, вместе с вами.


Сэмми по-совински моргнул. Он облизал потрескавшиеся губы языком.


«Тогда, ради бога, обязательно убей его».


Гарри тихонько открыл дверь, а Конни оставила фургон на своей стороне.


Когда он вышел; собака проскользнула между передними сиденьями и.


последовал за ним, прежде чем он понял, что происходит.


Он схватил дворнягу, когда та прошла мимо его ног, но промахнулся.


«НЧ-динамик, нет!» он прошептал.


Не обращая на него внимания, собака шлепнулась к задней части фургона.


Гарри пошел за ним.


Собака пустилась в бега, и Гарри побежал в погоню на несколько шагов, но собака была быстрее и исчезла в густом тумане, направляясь на север по шоссе в общем направлении поворота к дому Дракманов.


Гарри ругался себе под нос, когда к нему присоединилась Конни.


«Он не может туда идти», - прошептала она.


"Почему он не может?"


"Иисус. Если он сделает что-нибудь, чтобы предупредить Тикток ... ».If.


Гарри посмотрел на часы. 2:34.


Может, у них было двадцать, двадцать пять минут. А может быть, они уже опоздали.


Он решил, что им не стоит беспокоиться о собаке.


«Помните, - сказал он, - выстрел в голову. Быстро и близко. Это единственный способ ».


Когда они подошли к выходу на Федру-Уэй, он оглянулся на фургон. Его поглотил туман.


Он не боится. Нет. Не боюсь.


Он собака, острые зубы и когти, сильный и быстрый.


Ползучий, он проезжает толстый, высокий олеандр. Потом люди помещаются туда, где он был раньше. Высокие белые стены. Окна темные. Вверху один квадрат бледного света.


Запах того, что тебя убьет, тяжело дышит туманом. Но как и все пахнет в тумане, не такой резкий, не так легко проследить Железный забор. Тугой. Wriggle. Через.


Осторожно на углу места для людей. Плохая вещь была там в прошлый раз, за домом, с мешками с едой. Шоколад.


Зефирка. Картофельные чипсы. Не получил. Но чуть не попался.


Так что на этот раз суньте нос за угол. Нюхать нюхать нюхать.


Потом всю голову посмотреть. Никаких следов молодого человека.


Был там, не сейчас, пока в безопасности.


За народом место. Трава, грязь, какие-то плоские камни, которые люди кладут. Кусты. Цветы.


Дверь. А в дверце дверца для собак.


Осторожный. Нюхать. Запах молодого человека, очень сильный. Не боюсь.


Нет, нет, нет, нет. Он собака. Хорошая собака, хорошо.


Осторожный. Пройдите внутрь, приподняв собачью дверь. Издаёт слабый писк Пищевое место людей. Темно. Темно.


Внутри.


Мягкий флуоресцентный туман преломлял все лучи окружающего света на Федра-Уэй, от низких грибовидных ламп Малибу вдоль парадной аллеи в одном доме до зажженных цифр адреса в другом, словно освещая ночь. Но на самом деле его медленно изменяющееся аморфное свечение было обманчивым; он ничего не обнаруживал и многое затемнял.


Гарри мало что видел из домов, мимо которых они проходили, за исключением того, что они были большими. Первые из них были современными, с острыми углами, вырисовывающимися из тумана в нескольких местах, но другие казались более старыми домами в средиземноморском стиле из более изящной эпохи истории Лагуна, чем конец тысячелетия, защищенные зрелыми пальмами и фикусами.


Путь Федры шел вдоль береговой линии небольшого мыса, который выступал в море. По словам преждевременно постаревшей женщины из Пасифик Вью, дом Дракманов находился дальше всех, в точке обрыва. удивились, если бы они нашли небольшой, но сверхъестественно темный лес в конце мыса, заполненный фонарными совами и крадущимися волками, спрятанный в нем дом Дракманов, решительно мрачный и задумчивый, в лучших традициях резиденций ведьм, колдунов, колдунов, тролли и тому подобное.


Он почти надеялся, что именно такой дом он найдет. Это был бы утешительный символ порядка.


Но когда они подошли к дому Дракманов, только жуткая завеса тумана поддержала традицию. И по ландшафту, и по архитектуре он был менее устрашающим, чем страшный домик в лесу, к которому его давно готовили народные сказки и сказки.


Как и в соседних домах, на неглубоком переднем дворе росли пальмы. Даже в маскирующем тумане были видны массы виноградных лоз бугенвиллей, взбирающихся на белую штукатурную стену и распространяющихся на красную черепичную крышу. Подъездная дорожка была усеяна их яркими цветами. Ночник сбоку от ворот гаража освещал номер дома, его сияние отражалось в капельках росы на сотнях ярких соцветий бугенвиллий, которые мерцали, как драгоценности, на подъездной дорожке.


Оно было слишком красивым. Он был иррационально зол на его прелесть.


Ничего подобного больше не было, вся надежда на порядок исчезла.


Они быстро проверили северную и южную стороны дома на наличие признаков заселения. Два огня.


Один был наверху с южной стороны, ближе к задней части. Единственное окно, не видное спереди. Это могла быть спальня.


Если свет был включен, Тикток, должно быть, проснулся от сна или никогда не засыпал. Если только ... некоторые дети не будут спать без света, и во многих смыслах Тикток был ребенком. Двадцатилетний, безумный, порочный, чрезвычайно опасный ребенок.


Второй свет был на северной стороне, первый этаж на заднем или западном углу. Поскольку он находился на уровне земли, они могли заглянуть внутрь и увидеть бело-белую кухню. Безлюдно. Один стул был наполовину отвернут от застекленного стола, как будто кто-то сидел там раньше.


2:39.


Поскольку оба фонаря были направлены к задней части дома, они не пытались проникнуть внутрь с задней стороны западной части. Если бы Тикток находился в комнате наверху со светом, бодрствовал или спал, он с большей вероятностью услышал бы даже те незаметные звуки, которые они издали бы, находясь прямо под ним.


Поскольку у Конни был набор кирок, они даже не пробовали окна, а пошли прямо к входной двери. Это была большая дубовая плита с высокими панелями и медным молотком.


Замок мог быть «Болдуином», но не «Шлаге».


В этом мраке было трудно определить марку.


По бокам двери стояли широкие оконные фонари из свинцового стекла со скошенными стеклами.


Гарри прижался лбом к одному из них, чтобы изучить фойе за ним.


Он мог видеть сквозь фойе и темный коридор из-за света, проникающего через приоткрытую дверь в конце, которая должна была быть кухней.


Конни открыла пачку отмычек. Прежде чем приступить к работе, она сделала то же, что любой хороший грабитель сначала попробовал дверь. Он был открыт, и она позволила ему откинуться на несколько дюймов.


Она сунула отмычки в один карман, не потрудившись сложить пачку. Из наплечной кобуры под вельветовой курткой она достала револьвер.


Гарри тоже вытащил свое оружие.


Когда Конни заколебалась, он понял, что она сломала цилиндр. Она провела проверку шрифта Брайля, чтобы убедиться, что картриджи по-прежнему заполняют все камеры. Он услышал мягкий, мягкий щелчок, когда она закрыла его, очевидно удовлетворенный тем, что Тикток не разыгрывал какие-либо свои уловки.


Она переступила порог первой, потому что была к нему ближе всех. Он последовал за ней.


Они стояли в фойе с мраморным полом двадцать секунд, полминуты, очень тихо и прислушиваясь. Обе руки держат пистолеты, прицелы чуть ниже их поля зрения, Гарри прикрывает левую сторону, Конни прикрывает все справа.


Тишина.


Зал Горного Короля. Где-то спящий тролль. Или не спит. Может просто жду.


Не так много света, даже с той подержанной люминесцентной лампой, которая течет по коридору из кухни. Зеркала слева, темные образы самих себя в стекле, темные формы. Справа была дверь либо в чулан, либо в логово.


Впереди и справа обратная лестница вела на площадку, окутанную тенями, а затем в невидимый холл второго этажа.


Прямо впереди холл первого этажа. Арочные проходы и темные комнаты с обеих сторон, кухонная дверь в конце приоткрыта, может быть, на четыре или пять дюймов, и за ней свет.


Гарри это ненавидел. Он делал это много раз. Он был опытным и опытным. Он все еще ненавидел это.


Тишина продолжается. Только внутренний шум. Он прислушивался к своему сердцу, еще неплохо, быстро, но уверенно, еще не разбившись, контролируя ситуацию.


Теперь они были совершены, поэтому он закрыл за ними входную дверь с таким шумом, как будто крышка гроба с мягкой подкладкой опускается в последний раз в бархатной тишине похоронного бюро.


Брайан очнулся от фантазии разрушения в мир, предлагающий удовлетворение настоящих жертв, настоящей крови.


Какое-то время он лежал голый на черных простынях, глядя в черный потолок. Он все еще мечтал достаточно, чтобы представить, что он плывет по течению в ночи, над безветренным морем, под беззвездным небом, невесомым, плывущим.


Он не обладал левитацией и не обладал особенными навыками телекинеза. Но он был уверен, что способность летать и управлять всей материей всеми мыслимыми способами будет у него, когда он полностью Становится.


Постепенно он осознал морщинистые складки шелка, которые неприятно давили на его спину и ягодицы, прохладу воздуха, кислый привкус во рту и голод, от которого заурчало в животе.


Воображение было сорвано. Стигийское море превратилось в листы черного дерева, беззвездное небо превратилось в потолок, выкрашенный черным полублестом, и он вынужден был признать, что гравитация все еще действует на него.


Он сел, свесил ноги с кровати и встал. Он зевнул и роскошно потянулся, изучая себя в стене зеркал. Когда-нибудь после того, как он поредет человеческое стадо, среди тех, кого он пощадил, появятся художники, и они будут вдохновлены на его создание, портреты, проникнутые трепетом и благоговением, наподобие тех, на которых изображены библейские персонажи и которые теперь хранятся в великих музеях Европы. апокалиптические сцены на потолках соборов, где он будет показан в образе титана, наказывающего несчастные массы, умершие у его ног.


Отвернувшись от зеркал, он увидел покрытые черным лаком полки, на которых стояли кувшины Мейсона. Поскольку он оставил одну прикроватную лампу включенной, пока он спал, обетные глаза наблюдали за ним в его мечтах о божественности. Они по-прежнему смотрели на него с обожанием.


Он вспомнил удовольствие голубых глаз, зажатых между его руками и телом, гладкую влажную близость их любящего взгляда.


Его красный халат лежал у подножия полок, куда он его уронил. Он поднял его, проскользнул в него, затянул и завязал пояс.


Все это время он смотрел в глаза, и никто из них не смотрел на него с презрением и не отвергал его.


Не в первый раз Брайан хотел, чтобы глаза его матери были частью его коллекции. Если бы он обладал этими глазами всех глаз, он позволил бы ей приобщиться к каждой выпуклости и вогнутости своего пропорционального тела, чтобы она могла понять его красоту, которой она никогда не видела, и могла знать, что ее страхи перед ужасной мутацией были глупо и что ее жертва видения была такой бессмысленной, глупой.


Если бы сейчас перед ним были ее глаза, он бы осторожно взял одну в рот и позволил ей коснуться своего языка. Затем он проглатывал это целиком, чтобы она могла видеть, что его совершенство было как внутренним, так и внешним.


Освещенная таким образом, она оплакивала свой ошибочный акт самоуничтожения в ночь его рождения, и все было бы так, как если бы промежуточные годы отчуждения никогда не происходили. Мать нового бога тогда охотно и с поддержкой придет на его сторону, и его Становление будет легче и быстрее продвинется к завершению, к его Вознесению на престол и началу Апокалипсиса.


Но персонал больницы давно избавился от ее поврежденных глаз, как бы они ни поступали со всеми мертвыми тканями, от испорченной крови до иссеченного аппендикса.


Он с сожалением вздохнул.


Стоя в холле, Гарри старался не смотреть на свет в конце коридора, где дверь кухни была приоткрыта, чтобы глаза быстрее привыкли к темноте. Пора было двигаться дальше. Но у них был выбор.


-Обычно он и Конни проводили бы внутренний обыск вместе, комнату за комнатой, но не всегда. У хороших партнеров был надежный и взаимно понятный распорядок для каждой базовой ситуации, но они также были гибкими.


Гибкость была важна, потому что были некоторые ситуации, которые не были основными. Как этот.


Он не думал, что оставаться вместе - хорошая идея, потому что они столкнулись с противником, у которого было оружие лучше, чем пистолеты, пистолеты-пулеметы или даже взрывчатка. Ордегард почти уничтожил их обоих с помощью гранаты, но этот подонок мог потратить их на шаровую молнию, которую он отстрелял из кончиков пальцев, или какой-нибудь другой кусочек магии, которого они еще не видели.


Добро пожаловать в 90-е.


Если бы они остались далеко друг от друга, скажем, один из них обыскивал первый этаж, в то время как другой занимал комнаты наверху, они не только сэкономили время, когда время было в дефиците, но и удвоили свои шансы удивить, черт возьми, Гарри переехал к Конни. коснулся ее плеча, приложил губы к ее уху и едва выдохнул слова: «Я наверху, ты внизу».


По тому, как она напряглась, он понял, что ей не нравится разделение труда, и понял, почему. Они уже заглянули в окно первого этажа в освещенную кухню и поняли, что там никого нет.


Единственный источник света в доме был наверху, так что было более вероятно, что Тикток находился в той другой комнате. Она не беспокоилась, что Гарри провалит работу, если поднимется один; просто она питала достаточно сильную ненависть к Тиктоку, чтобы иметь равные шансы оказаться тем, кто пустит ему пулю в голову.


Но не было ни времени для споров, ни обстоятельств, и она это знала. Они не могли спланировать это. Им пришлось оседлать волну.


Когда он двинулся через холл к лестнице, она не остановила его.


Брайан отвернулся от обетных глаз. Он пересек комнату к открытой двери. Его шелковый халат мягко шелестел при движении.


Он всегда знал время, секунды, минуты и час, поэтому знал, что до рассвета еще несколько часов. Ему не нужно было спешить, чтобы сдержать свое обещание, данное громогласному герою-копу, но ему не терпелось найти его и посмотреть, до какой глубины отчаяния он погрузился после остановки времени, мира, замороженного для игры в прятки.


Теперь этот дурак должен знать, что он столкнулся с неизмеримой силой и что побег безнадежен. Его страх и трепет, с которыми он теперь смотрел бы на своего преследователя, доставили бы ему огромное удовлетворение и какое-то время стоили бы наслаждения.


Однако сначала Брайану пришлось утолить свой физический голод. Сон был лишь частью необходимого ему восстановления. Он знал, что потерял несколько фунтов во время последней творческой сессии. Использование его величайшей и секретнейшей силы всегда сказывалось на себе. Он голодал, нуждался в сладостях и соленом.


Выйдя из спальни, он повернул направо, прочь от фасада дома, и поспешил по коридору к черной лестнице, которая вела прямо на кухню.


Из открытой двери спальни лилось достаточно света, чтобы он мог наблюдать за собой в движении слева и справа, отражения молодого бога Становления, зрелище силы и славы, целенаправленно шагающего в бесконечность вихрями королевского красного, королевского красного, красный на красный на красный.


Конни не хотела отделяться от Гарри. Она волновалась за него.


В комнате старухи в доме престарелых он выглядел, как смерть, согретая и подаваемая на бумажной тарелке. Он был отчаянно устал, ходячая масса ссадин и ссадин, и он видел, как его мир развалился немногим более чем за двенадцать часов, потеряв не только имущество, но и заветные убеждения и большую часть своего образа.


Конечно, если не считать потерянного имущества, то же самое можно сказать и о Конни. Это была еще одна причина, по которой она не хотела расставаться, чтобы обыскать дом. Ни у одного из них не было его обычной остроты, но, учитывая природу этого преступника, им требовалось большее преимущество, чем обычно, поэтому им пришлось расстаться.


Неохотно, когда Гарри двинулся к ступенькам, а затем начал подниматься, Конни повернулась к двери справа от холла. У него была рычажная ручка. Она опустила его левой рукой с револьвером в правой и перед собой. Малейший щелчок защелки. Освободите дверь внутрь и вправо.


Ничего не оставалось, кроме как переступить порог, расчистить дверной проем как можно быстрее, дверные проемы всегда были самыми опасными, и ускользнуть влево, когда она вошла, держа обе руки на пистолете перед собой, руки прямые и сцепленные. Держа ее спиной к стене. Она напрягает глаза, чтобы видеть в глубокой темноте, но не может найти и использовать выключатель, не выдав игру.


Удивительное обилие окон на северных, восточных и западных стенах и так много окон снаружи - лишь небольшое облегчение от темноты. Смутно светящийся туман давил на стекла, как мутная серая вода, и у нее возникло странное ощущение, что она находится под морем в батисфере.


В комнате было не так. Как-то я не чувствовал себя хорошо. Она не знала, что именно она почувствовала, что за неправильное, но это было.


Что-то было странным и со стеной за ее спиной, когда она задела ее. Слишком гладко, холодно.


Она отпустила пистолет левой рукой и нащупала позади себя.


Стекло.


Стена была стеклянной, но это не было окно, потому что это была стена, общая с фойе.


На мгновение Конни была сбита с толку, отчаянно думая, потому что все необъяснимое пугало в данных обстоятельствах.


Потом она поняла, что это зеркало. Ее пальцы скользнули по вертикальному шву на другой большой лист стекла. Зеркальный. От пола до потолка.


Как южная стена фойе.


Когда она посмотрела назад, на стену, по которой так украдкой скользила, она увидела отражение северных окон и туман за ними. Неудивительно, что окон оказалось больше, чем должно было быть. Южные и западные стены без окон были зеркальными, так что половина окон, которые она видела, были лишь отражениями.


И она поняла, что ее беспокоило в комнате. Хотя она продолжала движение влево, меняя угол наклона к окнам, она не увидела силуэтов какой-либо мебели между собой и сероватыми прямоугольниками стекла. Она также не натолкнулась ни на один предмет мебели спиной к южной стене.


Снова взяв пистолет обеими руками, она двинулась к центру комнаты, опасаясь опрокинуть что-нибудь и привлечь внимание. Но дюйм за дюймом, осторожно шаг за шагом, она убеждалась, что на ее пути ничего нет.


Комната была - пуста. Зеркальный и пустой. Когда она приблизилась к центру, несмотря на неумолимый мрак, она смогла увидеть смутное изображение себя слева от себя. Призрак с ее формой, движущийся через отражение в сером тумане окна, выходящего на восток.


Тиктока здесь не было.


Хаос Гарриса двигался по коридору наверху, вооруженные клонами в грязных помятых костюмах, с небритыми серыми от щетины лицами, напряженными и хмурыми. Сотни, тысячи, бесчисленное количество армий, они продвигались в одну линию, слегка изогнутую, тянувшуюся навсегда влево и вправо. По своей математической симметрии и безупречной хореографии они должны были стать апофеозом порядка.


Однако, даже будучи замеченными периферийным зрением, они дезориентировали Гарри, не могли смотреть прямо ни влево, ни вправо, не рискуя без всякого риска.


Обе стены были зеркальными от пола до потолка, как и все двери в комнаты, создавая иллюзию отражения света, отражающего его отражение взад и вперед, отражая отражения отражений отражений.


Гарри знал, что он должен проверять комнату за комнатой по мере продвижения, не оставляя за собой неисследованных территорий, откуда Тикток мог бы перебраться на его спину. Но единственный свет на втором этаже был впереди, выходя из единственной открытой двери, и велика вероятность, что ублюдок, убивший Рики Эстефана, находился именно в этой освещенной комнате, а не в другой.


Хотя он был так устал, что инстинкт полицейского покинул его, и одновременно так подпрыгнул от адреналина, что я не верил, что его реакция будет спокойной и размеренной, Гарри решил к черту традиционную процедуру: плыть по течению, оседлать волну. , и пусть неизведанные комнаты за спиной. Он направился прямо к дверному проему, свет справа от него.


Зеркальная стена напротив открытой двери позволила бы ему взглянуть на часть комнаты, прежде чем он должен был ступить в дверной проем и переступить порог, взяв на себя обязательство. Он остановился у двери, прислонившись спиной к зеркальной стене, глядя под углом на клин интерьера комнаты, который отражался через коридор в зеркале другой длины.


Все, что он мог видеть, это беспорядок черных плоскостей и углов, различные черные текстуры, показываемые светом лампы, черные формы на черном фоне, все это кубистическое и странное. Никакого другого цвета. Нет Ticktock.


Внезапно он понял, что, поскольку он видит только часть комнаты, любой, кто стоит в нераскрытой части комнаты, но смотрит на дверь, может находиться под таким углом, чтобы увидеть его бесконечные отражения, прыгающие от стены к стене.


Он шагнул в дверной проем и переступил порог, оставаясь низко и быстро двигаясь, держа револьвер перед собой обеими руками.


Ковер в коридоре не переходил в спальню.


Вместо этого на полу была черная керамическая плитка, по которой его ботинки шумели, щелкали, и он замер в трех шагах, надеясь, что его не услышали.


Еще одна темная комната, намного больше первой, которая должна была быть гостиной, за холлом на первом этаже. Больше окон в перламутровом люминесцентном тумане и больше отражений в окнах.


Конни почувствовала теперь эту особенную странность и зря тратила там меньше времени, чем в кабинете за фойе. Три стены без окон были зеркальными, никакой мебели не было.


Множественные отражения ее силуэта позволяли идеально проводить время с ней в темных отражающих поверхностях, как призраки, как и другие Конни в альтернативных вселенных, кратковременно перекрывающихся и едва видимых.


Тиктоку, очевидно, нравилось смотреть на себя.


Ей тоже хотелось бы взглянуть на него, но во плоти.


Молча она вернулась в холл нижнего этажа и двинулась дальше.


Большая кладовая рядом с кухней была заполнена печеньем, леденцами, ирисом, шоколадом всех видов, карамелью, красной и черной лакричкой, банками сладкого печенья и экзотическими пирожными, импортированными со всего мира, пакетами сырного попкорна, карамелью. попкорн, картофельные чипсы, чипсы из тортильи, чипсы из тортильи со вкусом сыра, крендели, банки кешью, миндаль, арахис, ореховая смесь и миллионы долларов наличными, сложенные в узкие пачки двадцати и ста долларовых купюр.


Пока он рассматривал сладости и соленое, пытаясь решить, что он больше всего хотел бы съесть, что меньше всего было бы похоже на еду, которую одобрила бы бабушка Драккаан, Брайан лениво взял пачку стодолларовых банкнот и принялся теребить хрустящую корочку. края одним большим пальцем.


Он получил деньги сразу после того, как убил свою бабушку, остановив мир своей Величайшей и Самой Тайной Силой и на досуге бродя по всем местам, где деньги хранились в больших количествах и были защищены стальными дверями, запертыми воротами и системами сигнализации и вооруженная охрана. Принимая все, что он хотел, он смеялся над дураками в униформе со всеми их ружьями и их мрачными выражениями лиц, которые не обращали на него внимания.


Однако вскоре он понял, что в деньгах он мало нуждается. Он мог использовать свои полномочия, чтобы брать что угодно, а не только наличные, а также изменять продажи и публичные записи, чтобы создать обширную юридическую поддержку своей собственности, если его когда-либо допросят. Кроме того, если его когда-либо допросили, ему оставалось только устранить тех идиотов, которые осмеливались относиться к нему с подозрением, и изменить свои записи, чтобы не допустить дальнейшего расследования.


Он перестал накапливать деньги в кладовой, но ему все еще нравилось теребить их под большим пальцем и слушать хрустящее трепетание, нюхать его и иногда играть с ним в игры. Было так приятно знать, что он отличался от других людей и в этом отношении: он был вне денег, за пределами забот, связанных с материальными вещами. И было забавно думать, что он мог бы быть самым богатым человеком в мире, если бы он захотел, богаче Рокфеллеров и Кеннеди, мог накапливать деньги, чтобы заполнить комнату за комнатой, наличные деньги и изумруды, если ему нужны были изумруды, бриллианты и рубины, что угодно, что угодно, как старые пираты в своих логовах и окруженные сокровищами.


Он бросил пачку валюты обратно на полку, с которой взял ее. Со стороны кладовой, где он хранил еду, он достал две коробки чашек Риза с арахисовым маслом и семейный пакет гавайских картофельных чипсов, которые были намного жирнее обычных чипсов. У бабушки Дракман случился бы удар при одной этой мысли.


Сердце Гарри стучало так сильно и быстро, что его уши наполнились двойным барабанным боем, который, вероятно, заглушил бы звук приближающихся шагов.


В черной спальне на черных полках десятки глаз плавали в прозрачной жидкости, слегка светящейся в свете янтарной лампы, и некоторые были глазами животных, должно быть, потому что они были такими странными, но другие были человеческими глазами, черт возьми, без сомнения вообще об этом, коричневые и черные, синие, зеленые, ореховые. Не закрытые веками и ресницами, все они выглядели напуганными, постоянно охваченными испугом. Он безумно задавался вопросом, сможет ли он, присмотревшись достаточно внимательно, увидеть отражения Тиктока во всех линзах этих мертвых глаз, последнее зрелище, которое каждая жертва видела в этом мире, но он знал, что это невозможно, и у него не было желание так или иначе смотреть так близко.


Продолжай двигаться. Сумасшедший сукин сын был здесь. В доме.


Где-то. Чарльз Мэнсон с психической силой, ради бога.


Не в постели, в смятых и подброшенных простынях, а где-то там.


Джеффри Дамер скрестился с Суперменом, Джон Уэйн Гэг - с колдовскими заклинаниями и магией.


И если не в постели, проснулся, о Господи, проснулся и, следовательно, более грозен, к нему труднее приблизиться.


Шкаф. Проверь это. Просто одежда, немного, в основном джинсы и красные халаты.


Двигайся, двигайся.


Маленьким чудовищем были Эд Гейн, Ричард Рамирез, Рэнди Крафт, Ричард Спек, Чарльз Уитман, Джек Потрошитель, все легендарные социопаты-убийцы, объединенные в одном лице и одаренные сверхъестественными паранормальными талантами.


Смежный санузел. За дверью света нет, только зеркала, еще зеркала на всех стенах и потолке.


Вернувшись в черную спальню, направляясь к двери, ступая как можно тише по черной керамической плитке, Гарри не хотел снова смотреть на парящие глаза, но не мог остановиться. Когда он снова взглянул на них, он понял, что глаза Рики Эстефана должны быть среди тех, что в банках, хотя он не мог определить, к какой паре они принадлежали, не мог даже вспомнить, какого цвета были глаза Рики в текущих обстоятельствах.


Он подошел к двери, переступил порог и попал в холл наверху, головокруженный бесконечными образами самого себя, и краем глаза заметил движение слева от себя. Движение, которое не было другим Гарри Лайоном.


Идет прямо на него, а не из зеркала, низко.


Он повернулся к нему, повернул револьвер, нажал на спусковой крючок, говоря себе, что это должен быть выстрел в голову, выстрел в голову, только выстрел в голову обязательно остановит ублюдка.


Это была собака. Виляние хвостом. Голова склонена. Он чуть не убил его, приняв за врага, почти предупредил Тиктока, что в доме кто-то есть. Он отпустил спусковой крючок на долю унции ниже давления, необходимого для выстрела, и совершил бы ошибку, проклиная собаку вслух, если бы его голос не перехватил его горло.


Конни продолжала прислушиваться к стрельбе со второго этажа, надеясь, что Гарри застал Тиктока спящим и пробьет себе мозг парой выстрелов. Продолжающееся молчание начало ее беспокоить.


Быстро осмотрев другую зеркальную комнату напротив гостиной, Конни оказалась в том, что, как она предполагала, могло быть столовой в обычном доме. Осмотреть ее было легче, чем другие области, через которые она побывала, потому что полоса флуоресцентного света проникала под дверь из соседней кухни, рассеивая часть мрака.


В одной стене были окна, а в трех других были зеркальные.


Ни мебели, ни одной палки. Она подумала, что он никогда не ел в столовой, и уж точно не из тех общительных парней, которые будут много развлекаться.


Она начала возвращаться через арку в холл нижнего этажа, затем решила пойти прямо на кухню из столовой.


Заглянув в кухню из внешнего окна, она знала, что Тиктока там нет, но ей пришлось снова подметать его, чтобы убедиться, прежде чем присоединиться к Гарри наверху.


Прихватив с собой две коробки чашек с арахисовым маслом Риз и один пакет чипсов, Брайан оставил гореть свет в кладовой и пошел на кухню.


Он взглянул на стол, но ему не хотелось там есть.


Сильный туман давил на окна, поэтому, если бы он вышел во внутренний дворик, у него не было бы вида на прибой на пляже внизу, что было лучшей причиной поесть там.


Во всяком случае, он был счастливее всего, когда на него смотрели вотивные глаза; он решил пойти наверх и поесть в спальне. Глянцевый белый пол был достаточно отполирован, чтобы отражать красный цвет его мантии, так что казалось, будто он шел через тонкую, постоянно испаряющуюся пленку крови, когда пересекал кухню к задней лестнице.


Сделав паузу, чтобы помахать Гарри хвостом, собака поспешила мимо него в конец холла. Он остановился и очень настороженно посмотрел на черную лестницу.


Если бы Тикток находился в любой из комнат наверху, которые Гарри еще не проверил, собака наверняка проявила бы интерес к этой закрытой двери.


Но он пробежал мимо всех до конца коридора, так что Гарри присоединился к нему там.


Узкая лестница была закрытая спираль, изгибаясь вниз и вокруг и вне поля зрения, как лестницы в маяк. Вогнутая стенка «<п справа были панели с высокими узкими зеркалами, которые отражают шаги непосредственно перед ними; потому что каждый из них был слегка наклонена по направлению к одному перед ним, каждая последующая панель также частично отражает отражение в предыдущей. Из-за странного кривое эффекта, Гарри увидел его полное отражение в первых двух панелей справа, а затем дробно меньше себя в каждой последующей панели, пока он не появлялся на всех в панели только эта сторона первой очереди в лестничная клетка.


Он уже собирался спуститься по ступенькам, когда собака напряглась и прикусила манжеты брюк, чтобы удержать его. К этому моменту он достаточно хорошо знал собаку, чтобы понять, что попытка удержать его означала опасность внизу.


Но в конце концов, он охотился за опасностью, и должен был найти ее, прежде чем она обнаружит его; сюрприз был их единственной надеждой. Он попытался оторваться от собаки, не производя никакого шума и не заставляя ее лаять, но она крепко держалась за его манжеты. Черт побери.


Конни показалось, что она что-то услышала прямо перед тем, как войти на кухню, поэтому она остановилась у двери со столовой и внимательно прислушалась.


Ничего такого. Ничего такого.


Она не могла ждать вечно. Это была распашная дверь. Она осторожно потянула его к себе, расслабляясь, вместо того, чтобы толкать дверь там, где она закрывала бы часть ее обзора.


Кухня казалась пустой.


Гарри потянул снова, но не лучше, чем раньше; собака держалась крепко.


Снова нервно посмотрев вниз по зеркальной лестнице, у Гарри возникло ужасное чувство, что Тикток был внизу и собирался сбежать или, что более вероятно, встретить Конни и убить ее, все потому, что собака не позволяла ему спуститься и спрятаться за преступником. Поэтому он ловко ударил собаку по голове стволом своего револьвера, рискуя тем, что она протестующе вскрикнет.


Пораженный, он отпустил его, к счастью, не лаял, и Гарри вышел из коридора на первую ступеньку. Когда он начал спускаться, он увидел красную вспышку в зеркале на самом дальнем изгибе первой спирали, еще одну красную вспышку, пучок красной ткани.


Прежде чем Гарри смог уловить смысл увиденного, собака пролетела мимо него, чуть не сбив его с ног, и нырнула в подъезд. Затем Гарри увидел еще больше красного, как юбка, и красный рукав, и часть обнаженного запястья и руки, руку человека, держащую что-то, кого-то приближающегося, может быть, Тиктока, и несущуюся к нему собаку.


Брайан что-то услышал, поднял глаза от коробок с конфетами в руках и увидел стаю рыкающих собак, бросающуюся к нему вниз по лестнице, все одинаковые собаки. Не стая, конечно, а только одна собака, многократно отражающаяся в наклонных зеркалах, обнаруженная перед ее атакой, но еще не видимая во плоти. Но он успел только ахнуть, прежде чем зверь пролетел перед ним по кривой. Он двигался так быстро, что потерял равновесие и отскочил от вогнутой внешней стены.


Брайан уронил конфету, и собака набрала достаточно денег на лестнице, чтобы броситься на него, врезавшись в его грудь и лицо, оба падали назад, собака щелкала и рычала, конец за концом.


Рычание, испуганный крик и грохот падающих тел заставили Конни отвернуться от открытой двери кладовой, где на полках лежали пачки денег. Она повернулась к арке, за которой черная лестница уходила вверх, скрываясь из виду.


Собака и Тикток вывалились на пол кухни, Тикток лежал на спине, а собака лежала на нем, и на мгновение показалось, что собака собиралась перерезать парню горло. Затем собака завизжала и была отброшена от ребенка, не руками или ногой, а брошенной бледной вспышкой телекинетической силы через комнату.


Он падал, святой Бог, прямо здесь и тогда, но падал совсем не так. Она не была достаточно близко, чтобы прижать дуло своего револьвера к его черепу и спустить курок, она была примерно в восьми футах от него, но она все равно стреляла, один раз, даже когда собака была в воздухе, и снова, когда собака хлопнула. в переднюю часть холодильника. Она ударила преступника оба раза, потому что он даже не осознавал, что она была на кухне, пока первый выстрел не попал ему, может быть, в грудь, второй - в ногу, и он скатился со спины на живот. Она выстрелила снова, пуля-бог отлетела от плитки, разбрызгивая керамическую стружку, и из своего положения лежа Тикток протянул к ней одну руку, раскинув ладонь, та странная вспышка, как с собакой, и она почувствовала себя в воздухе, а затем врезалась в нее. дверь кухни была достаточно жесткой, чтобы разбить все стекла в ней и посылать ударные волны боли по позвоночнику.


Слезы Дракона


Пистолет вылетел из ее руки, а вельветовая куртка внезапно загорелась.


Как только рычащая собака прорвалась мимо Гарри и, подпрыгнув, скрылась из виду вокруг первого поворота узкой винтовой лестницы, Гарри последовал за ним, делая по две ступеньки за раз. Он упал, не дойдя до поворота, разбил одно из зеркал головой, но не упал до самого дна, а застрял в середине колодца, вывернув одну ногу под себя.


Ошеломленный, он отчаянно огляделся в поисках своего оружия и обнаружил, что оно все еще сжималось в его руке. Он вскочил на ноги и продолжал спускаться, голова кружилась, одна рука уперлась в зеркала, чтобы сохранить равновесие.


Собака завизжала, раздались выстрелы, и Гарри спустился в последний поворот, к подножию лестницы, как раз вовремя, чтобы увидеть, как Конни катапультировалась назад, врезавшись в дверь, загорелась. Тикток лежал на животе прямо перед лестницей, лицом в сторону кухни, и Гарри спрыгнул с последней ступеньки, тяжело приземлился на красный шелк, натянутый на спину ребенка, сильно прижался мордой к основанию ребенка. Череп, увидел, как бронза внезапно засветилась зеленым, и почувствовал начало того, что могло быть быстрым и ужасным жаром в его руке, но нажал на курок. Взрыв был приглушенным, как выстрел в подушку, зеленое свечение исчезло в тот момент, когда оно впервые возникло, и он снова нажал на спусковой крючок, оба выстрела попали в мозг тролля.


Этого, конечно, было достаточно, этого должно было быть достаточно, но вы никогда не знали магии, никогда не знали в этом котильоне первого тысячелетия, в этих диких 90-х, поэтому он снова нажал на спусковой крючок. Череп разваливался на части, как куски корки от дыни, пораженной молотком, а Гарри все еще нажимал на спусковой крючок, и в пятый раз, пока на полу не образовался ужасный беспорядок, а в револьвере кончились патроны, и молоток не щелкнул. против израсходованных гильз с сухим щелчком, щелчком, щелчком, щелчком, щелчком.


Конни сняла горящую куртку и потушила огонь к тому моменту, когда Гарри понял, что его пистолет пуст, слез с мертвого пути и сумел дотянуться до нее. Поразительно, что она смогла действовать достаточно быстро, чтобы не вспыхнуть, как факел, потому что сбросить куртку было сложно из-за того, что ее левое запястье было сломано. У нее тоже был небольшой ожог левой руки, но ничего серьезного.


«Он мертв», - сказал Гарри, как будто это нужно было сказать, а затем он обнял ее, прижал так крепко, как только мог, не касаясь ее ран.


Она яростно обняла его, вооруженная, и некоторое время они стояли так, не в силах разговаривать, пока собака не начала принюхиваться. Он был хромым, держал правую заднюю ногу от пола, но в остальном с ним все было в порядке.


Гарри понял, что Woofer не имела, в конце концов, стала причиной катастрофы. В самом деле, если бы он не упал вниз по лестнице и постучал тиканье задницу чайника, тем самым сохраняя удивление Конни и присутствие Гарри в доме всего за несколько жизненно важных дополнительных секунд, они будут мертвы на этаже, golemmaster жив и ухмылялся.


Гарри содрогнулся от суеверного страха. Ему пришлось отпустить Конни и вернуться к телу, посмотреть на него еще раз, просто чтобы убедиться, что Тикток мертв.


В 1940-х годах они построили дома лучше, с толстыми стенами и большим количеством теплоизоляции, что могло бы объяснить, почему никто из соседей не отреагировал на стрельбу и почему в туманной ночи не завыли приближающиеся сирены.


Внезапно, однако, Конни задался вопросом, не бросил ли Тикток в последний момент своей жизни в новую паузу, исключив только свой собственный дом, рассчитывая вывести их из строя, а затем убить на досуге.


И если бы он умер вместе с остановленным миром, разве он когда-нибудь снова заработал бы? Или она, Гарри и собака будут бродить по нему одни, среди миллионов когда-то живых манекенов?


Она помчалась к кухонной двери и выбралась на улицу. Ветерок, прохладный на ее лице, взъерошивал ее волосы. бревно закручено, а не подвешено, как блестящее облако в акриловом пресс-папье. Грохот волн на берегу внизу. Прекрасные, прекрасные звуки живого мира.


Они были полицейскими с чувством долга и справедливости, но они не были настолько глупы, чтобы следовать предписанным процедурам после этого. Они никак не могли позвонить местным властям и объяснить истинные обстоятельства дела. Мертвый Брайан Дракман был всего двадцатилетним мужчиной, и в нем не было ничего, что могло бы доказать, что он обладал удивительными способностями. По правде говоря, это был бы билет в институт.


Однако сосуды с глазами, слепо плавающие на полках в спальне Тиктока, и отраженная странность его дома были бы достаточным доказательством того, что они пересекались с психопатом-убийцей, даже если бы никто никогда не производил тела, из которых он извлек глаза. В любом случае они смогли предоставить одно тело в подтверждение обвинения в жестоком убийстве: Рики Эстефан в Дана-Пойнт, безглазый, со змеями и тарантулами.


«Каким-то образом, - сказала Конни, когда они стояли в кладовой и смотрели на полки, заполненные деньгами, - мы должны придумать историю, чтобы охватить все, все дыры и странности, причину, по которой мы нарушили процедуры по этому делу. Мы не можем просто закрыть дверь и уйти, потому что слишком много людей в Пасифик Вью знают, что мы были там сегодня вечером, разговаривали с его матерью, ища его адрес ».


"Сказка?" - туманно сказал он. «Дорогой Бог Небесный, что за история?»


«Я не знаю», - сказала она, морщась от боли в запястье.


«Это зависит от вас».


"Мне? Почему я?"


«Вам всегда нравились сказки. Сделайте один. Он должен прикрыть поджог вашего дома, Рики Эстефан, и это. По крайней мере, так много.


Он все еще смотрел на нее, когда она указала на все груды денег.


«Это только усложнит историю. Давайте просто упростим ситуацию, убрав это отсюда ".


«Мне не нужны его деньги», - сказал Гарри.


«Я тоже. Ни доллара из этого. Но мы никогда не узнаем, у кого он был украден, поэтому он пойдет только правительству, тому же проклятому правительству, которое даровало нам этот котильон первого тысячелетия, и я не могу мириться с мыслью о том, чтобы потратить еще больше. Кроме того, мы оба знаем нескольких человек, которые могли бы им воспользоваться, не так ли?


«Боже, они все еще ждут в фургоне», - сказал он.


«Давайте соберем эти деньги и отнесем им. Тогда Джанет сможет увезти их в фургоне с собакой, чтобы они не запутались в ней.


Тем временем вы будете составлять историю, и когда они уйдут, мы будем готовы позвонить ».


«Конни, я не могу…» «Лучше подумай», - сказала она, вытаскивая пластиковый пакет для мусора из коробки, стоявшей на одной полке.


«Но это еще безумие, чем…» «Не так много времени», - предупредительно сказала она, открывая сумку здоровой рукой.


- Хорошо, хорошо, - раздраженно сказал он.


«Не могу дождаться, чтобы услышать это», - сказала она, черпая пачки валюты в первый открытый мешок, а он открыл вторую. «Это должно быть очень интересно».


Добрый день, добрый день, хорошо. Светит солнце, ветерок дует через его шерсть, в траве копошатся интересные жуки, интересно пахнет на обуви людей из далеких интересных мест и никаких кошек.


Все там, все вместе. С тех пор этим утром рано, Джанет делает delicioussmelling вещи в пищевой комнате людей место, люди и места, их место. Сэмми в своем саду, резки помидоры от виноградной лозы, потянув морковь из земли интересного, должно быть, закопал их в землю, как bonesand затем привести их в пищевой комнате для Джанет, чтобы сделать вкусные вещи. Затем Сэмми смывая камни, которые люди ставят вниз по части травы за их место. Стиральные камни с шлангом, да да да да да, шланг, разбрызгивание воды, охладить и вкусно, все смеялись, уворачиваясь, да да да да. И Дэнни там, помогая положить ткань на столе, который стоит на камнях, расположить стулья, тарелки и прочее. Джанет, Дэнни, Сэмми. Теперь он знает их имена, потому что они были вместе достаточно долго для того, чтобы он знал их, Джанет и Дэнни и Сэмми, все вместе на месте JanetandDannyandSammyandWoofer.


Он помнит, что был принцем, вроде как, а Макс из-за кошки, которая мочилась в его воду, и он так долго помнит Феллу от всех, но теперь он отвечает только на Низкочастотного громкоговорителя.


Остальные тоже приезжают, подъезжая на своей машине, и он почти так же хорошо знает их имена, потому что их так много, они так часто навещают.


Гарри, Конни и Элли, Элли размером с Дэнни, все они приезжают в гости из дома Гарри, Конни, Элли и Тото.


Тото. Хорошая собака, хорошая собака, хорошо. Друг.


Он ведет Тото прямо в сад, где им не разрешают копать плохих собак, если они копают, плохие собаки должны были показать ему, где морковь зарыта, как кости. Нюхать нюхать нюхать нюхать Еще больше из них похоронены здесь. Интересный. Но не копай.


Играя с Тото, Дэнни и Элли, бегая, гоняясь, прыгая, катаясь по траве, катаясь.


Добрый день. Лучший. Лучший.


Потом еда. Еда! Выносить его из комнаты для еды и складывать на стол, стоящий на камнях в тени деревьев.


Нюхать нюхать нюхать нюхать ветчину, курицу, картофельный салат, горчицу, сыр, сыр - это хорошо, прилипает к зубам, но это хорошо, и многое другое, гораздо больше еды, там на столе.


Не вскакивай. Будь хорошим. Будь хорошей собакой. Хорошие собаки получают больше записок, обычно не просто записок, а целых больших вещей, да, да, да, да.


Прыжки сверчка. Крикет! Погоня, погоня, возьми, пойми, пойми, должна, Тото тоже, прыгает, прыгает, туда, сюда, сюда, крикет. ...


Ой, подожди, да, еда. Вернуться к столу. Сидеть. Грудь надулась.


Голова склонена. Виляние хвостом. Им это нравится. Оближите отбивные, дайте им подсказку.


Вот оно. Что что что что? Ветчина. Кусок ветчины для начала.


Хорошо, хорошо, хорошо, ушел. Вкусный старт, очень хороший старт.


Такой хороший день, день, который он всегда знал, придет, один из множества хороших дней, один за другим, уже давно, потому что это случилось, это действительно случилось, он завернул еще один угол, заглянул в тот еще одно странное новое место, и он нашел чудесную вещь, чудесную вещь, которая, как он всегда знал, ждет его там. Замечательная вещь, чудесная вещь, которая есть в этом месте, в этот раз и в этих людях. А вот и кусочек курицы, толстый и сочный!


Все злодеяния, которые Конни и Гарри называют предметами в ее коллекции злодеяний из «котильона первого тысячелетия», являются настоящими преступлениями, которые действительно имели место. Конечно, никто столь могущественный, как Тикток, не ходит по реальному миру, но его способность к злу характерна не только для художественной литературы.


конец.