# Шизофрения, или салон Артура Кейна [главы 10-13]

Тедеска Навия

Часть первая.

## Глава 10. Rallentando


Фило снова сидит в библиотеке после пар. Уже на завтра намечена конференция, а у него к ней только бурление тысячи мыслей в мозгу и ни одной связной фразы. Он уже знает "Счастливого принца" почти наизусть слово в слово, и ему хочется так много всего сказать по поводу этой сказки, но... Всё слишком биографичное, слишком личностное. Это глупо, серьёзный доклад не может основываться на этом. Его вывод, итог - возможно. Но чтобы изложить суть, выделить из мыслей важное, глубокое, надо отвлечься. Отвлечься от этого мужчины, с которым пришлось ночевать на одной постели сегодня.


Он почти не спал. Какие-то сраные пару часов. Особенно если учесть то, что до этого он так же не спал целую неделю, но по другой причине... Потому что даже во сне его мучило чувство вины, и он просыпался в холодном поту от кошмаров, боясь засыпать снова.


Он остался с ним сегодня. Не мог не остаться после тех хриплых слов. Они перевернули его внутренности - он и так был насквозь пропитан этой сказкой. Снял верхнюю одежду, лёг рядом. Было хорошо, было очень хорошо после жуткой недели окунания в кислоту. Потому, что отпустило. Потому что чувствовал, что тот не злится. Потому что переживал, и какая-то нахрен совершенно стрёмная и неуместная нежность поднималась внутри. Этот тридцатипятилетний придурок явно что-то сломал в нём, напутал, неправильно подсоединил проводки. Это жутко бесило. Но было не так больно, как каждый раз задыхаться от кислотного приступа отчаяния. А с этим уже можно как-то жить. Спать. Да...


Он заснул вот так: в джинсах, толстовке, носках, и хорошо, хоть кеды снял. Через два часа его разбудили тихие стоны Артура. Фило приподнялся на локте, чтобы понять, что происходит. Смотрел на него. Тот выглядел неважно. Метался по подушке, покрытый испариной. Зрачки под плотно сомкнутыми веками бешено бегали, будто тому показывали какие-то картины из его личного ада. Это было страшно... Парень приложил руку к взмокшему лбу с прилипшими красными прядями. Убрал... Артур горел, у него явно подскочила температура.


Фило застонал, обхватывая голову руками.


"Ну какого хрена? Какого хрена, спрашиваю я?! Я не нанимался в няньки. Я просто хотел подработать и обзавестись татуировками. Как же всё заебало!"


Поднялся с кровати и принёс с кухни стакан воды. Хрен знает, где в этой квартире лекарства. И есть ли они вообще. Пусть пьёт...


Приподнял бредящего мужчину, подоткнул сзади подушку. Попытался напоить, поддерживая голову. Артур даже не открывал глаз. В темноте, разбавляемой отражённым светом ночных фонарей из незашторенного окна, его лицо выглядело очень бледным и заострившимся. Будто он всю неделю после... произошедшего питался исключительно коньяком. Он убьёт себя. Этот маньяк просто убивал себя, целенаправленно. Твою мать...


Рот с потрескавшимися губами глотал воду жадно, но не справлялся. Вода лилась по щекам сбоку, по подбородку и шее, по груди с редкими волосками. Она намочила простынь, которой Фило укрыл мастера, и ворот незастёгнутой рубашки.


- Ещё... - хриплый стон, и тело откинулось назад на подушки. Парень послушно ушёл ещё за одним стаканом.


Потом начался ад. Артура рвало. Рвало тяжело, больно, так, что Фило самого скручивало от вида и звуков. Внутренности заворачивались в крепкий морской узел, пока худое тело содрогалось над унитазом, пока парень держал на затылке собранные в кулак красные волосы. Рвало желчью, потому что тот явно ничего не ел. Блять, блять, блять! Он что, ребёнок? Или он правда не в себе? Тогда ему надо в специализированное заведение, где он будет под присмотром и опекой. Как он вообще жил всё это время один? Как он до сих пор не сдох?


Фило устал считать, сколько раз мужчину вывернуло. Они уже даже не пытались выйти из просторной ванной, просто сидели тут же, на полу, на который парень кинул найденный на диване плед. Артур без сил привалился к плечу и тяжело дышал. Вздрогнул, снова сделал движение к унитазу. Фило, стиснув зубы, помог ему. К желчи добавилось что-то розовое... Твою же ж мать... Кровь?


Тощая голая задница под рубашкой не вызывала ничего, кроме жалости. Артур так и не оделся. Да и когда? За эту ночь с ним парень пережил столько боли, и она была настолько тяжёлой, что могла по праву считаться "самой" в этой категории за всю жизнь. Фило не думал, что умеет настолько сильно сопереживать происходящему рядом. Этот человек был ему никем. И был кем-то? "Нет-нет-нет, к херам эту философию. Никем. Он - никто. Он просто попал в беду. Он - брат лучшего друга... Он не в порядке. Я не могу просто так взять и кинуть его. Он как ободранный уличный кот сейчас. Я изнасиловал его, поддавшись пьяным играм мозга. Я виноват? Блять, это не вопрос, Филли, ты грёбаный насильник. И ещё никогда ты не получал столько кайфа, признайся. Ни одна девочка не заводила тебя сильнее, чем ты завёлся тогда от поведения этого обдолбанного коньяком козла. Это навсегда записано в книгу твоей жизни, милый, пора перестать обманывать себя... Сука!"


Пока Фило трахал себе мозг, наблюдая за ниточками крови в желчи, Артура уже отпустило. Он, тяжело дыша, попытался встать, но не cмог.


- Помоги... Помоги мне, - прошипел он, хватаясь за плечо парня из последних сил, что тот чуть не вскрикнул. Он почти проткнул кожу своими ногтями в местах давления.


Обхватывая за талию, подвёл мужчину к раковине.


- Сегодня... всё. Больше... не будет. Помоги умыться, - Фило вздохнул. Откуда он вообще в курсе всего? Такой уверенный мудак.


Обмывал лицо, глаза, нос, губы с потёками желчи. Как ребёнка, после того, как тот неаккуратно поест, полностью перемазавшись едой. Артур стоял с закрытыми веками, дрожащими руками опираясь на края раковины. Бледный, обтянутый кожей прямо по костям. Эта картина особенно ярко оттенялась кричаще-алыми волосами. Жуткое сочетание.


Вытер полотенцем и еле успел подхватить тело, когда руки перестали удерживать его и подкосились.


- Попить... пожалуйста, - прошептал цепляющийся за него мужчина. Они поковыляли на кухню, где Фило налил очередной стакан воды. Помог выпить, потому что Артур вряд ли бы справился с этим сам.


И вот мужчина снова лежал, только уже без рубашки - она была мокрая, и под сухой чистой простынёй, найденной в шкафу. Жар спал, судя по ощущениям ладони. Артур дышал спокойнее и не выглядел так, будто может сдохнуть в ближайшие пять минут. Фило с усталым вздохом опустился рядом на кровать и обессиленно вытянулся. Поспать хотя бы несколько часов до утра не представляется возможным - бессознательно сквозь дремоту он прислушивался к дыханию лежащего рядом. Дышит ли? Дышит? Дышит...


- Я бы мог... умереть сегодня. Такой вариант был одним из... возможных. Если бы ты ушёл, - мужчина замолк, еле справившись с такой длинной фразой. Лежал, не двигаясь, не открывая глаз.


- Блять... - вырвалось у Фило. - Просто заткнись, окей? И спи. Просто спи...


Утром пришлось встать раньше, тихо собраться, чтобы не разбудить Артура. Добраться до кампуса, зайти за книгами и принадлежностями в комнату. Не столкнуться с Майки - почему-то это было первоважным пунктом - не столкнуться с ним. Увидеть ещё одного Кейна сегодня с утра - и можно было вскрывать вены. Попозже, часа через три, когда отпустит - не страшно. Но только не сейчас, Господи, не сейчас...


Утро неслось в таком темпе после тяжёлой ночи, что Фило мечтал о том, чтобы этот бег замедлился. Чтобы передохнуть. Чтобы где-то взять сил. Его будто выдоили, так он ощущал себя. Забрали тепло, душевные силы... Надо было уже сконцентрироваться и накидать речь к конференции. Через час библиотека закроется.


Он берёт ручку. Усилием воли заставляет себя начать писать. Хоть что-то. Сначала выходит глупо, плоско. Через десяток фраз - уже лучше. Потом речь идёт спокойно и понятно, и при этом - берёт довольно глубоко. Парень расслабляется. Завтра конференция, и он выступит. Это будет хорошо.


Сегодня они снова только издалека здороваются с Майки. Пока ещё не время. Пока ещё нет сил говорить с ним. Но Фило чувствует, что скоро станет легче. Всё переварится, утрясётся, разложится по правильным полочкам. И их дружба снова войдёт в прежнюю доверительную колею. Но, чёрт, не сегодня.


Лежит на кровати в наушниках. Рядом на тумбе горит несильная лампа, под лампой - небольшая книжица. Парень уже несколько раз цепляется за неё взглядом, но никак не решается взять в руки. Нет, надо взять. Какое-то настороженное любопытство.


Листает пальцами, не особо вчитываясь. "Выдержки из библии с пояснениями и размышлениями? Довольно странное издание... Что это?" Он долистывает до места, выделенного по краю карандашом. Читает. Что-то о стигматах... О рисунках на коже. О защитных метках, которые делали сильные проповедники. Или которые проявлялись сами собой. Похоже, некоторые татуировки называли стигматами в ранние и средние века. Это... странно. Он перечитывает эти несколько скудных параграфов с десяток раз, если не больше. В его голове что-то с шелестом прокручивается, меняется местами. Несколько сносок внизу. Даты жизни, ничего не говорящие иноплеменные имена. Все они умирали молодыми. Будучи чуть старше Христа. Они. Те, кто наносили эти совсем не божественные знаки. Те, кто имел отношение к ним, чем бы они ни были...


Захлопывает книжку, откидывает на тумбу. Она пролетает чуть дальше и глухо шлёпается на пол. "В задницу тебя..."


В дверь неуверенно стучат, почти скребут. "Блять, только не Майкл, Господи, ты ведь есть где-то там, даже если я не совсем в это верю?"


Это не Майкл. Лорен. Девушка с колибри. Она стоит в дверях, слегка покачиваясь. На ней нет лица, она в полнейшем упадке духа. Фило чуть отходит в сторону, пропуская её внутрь комнаты. Он нихрена не рад ей, но та выглядит настолько странно, что он не может ничего сказать.


- Моя подруга... - тихо начинает она, - Моя подруга умерла сегодня утром. Передозировка...


Лорен сидит на кровати, обхватив себя руками и покачиваясь в такт одной ей слышной траурной мелодии. Время Фило неожиданно резко замедляется, будто попадая в вязкий кисель.


- Я любила её... Я пыталась что-то сделать. Это я посадила её на героин. И вот я жива, а она - нет...


Из глаз начинают катиться слёзы. Она больше ничего не хочет говорить, но её губы непроизвольно вышёптывают:


- Ненавижу... ненавижу... ненавижу его... ненавижу...


Фило хочет заткнуть её. Как-нибудь. Ему неприятно слышать эти слова, они явно адресованы мастеру. Садится рядом, обнимает. Ему совершенно не хочется этого делать. У него не осталось тепла. Не осталось сил. Его самого надо спасать. Девушка неожиданно прерывается со своими проклятиями, разворачивается и приникает губами. Они солёные от слёз. Она отрывается, смотрит в тёмные карие глаза. Они ничего не выражают, но и не запрещают. Там просто пусто. Лорен повторяет поцелуй, Фило забивает на всё и отвечает.


Сколько у него не было девушки? С Кэтрин он расстался в начале лета, а теперь уже новый семестр в разгаре. Он дрочил в руку. Он трахнул Кейна, но это было по пьяни, хоть и отложилось в памяти накрепко. Он не то чтобы хочет. Но сил отказывать нет. Нет сил говорить. Делать что-либо. Он молод и не собирается держаться долго. Просто разрядиться и заснуть. Плевать на всё... Он так устал.


Лорен заканчивает с их одеждой, забирается сверху.


- В ящике в тумбе, - произносит первые слова Фило.


Девушка хмурится, но открывает рукой ящик, вытаскивая кондомы.


Они трахаются, и это, пожалуй, самый странный секс из всех, что был у Фило. Гротескный, короткий, глупый, бессмысленный, приятный. Они словно две разбитые куклы, пытающиеся согреть друг друга остатками скудного тепла.


Девушка двигается сверху, но перед самым оргазмом он валит её, подминает под себя и заканчивает так, как хочет сам. Не любит эту позу. Но сил вести нет тем более.


Фило искренне надеется, что она уйдёт. Как можно скорее. Просыпаться в кровати со случайным партнёром с утра - худшего наказания невозможно придумать. Самая идиотская ситуация, высшая концентрация неловкости.


Но сон сильнее. Они засыпают на узкой кровати, а наутро Фило просыпается от резкого будильника один. И внутри плещутся силы. Они есть, хотя откуда бы им взяться? В глубине тела (или души?) тугим клубком свёрнуто тепло, которое только и ждет, когда понадобится хозяину.


"Спасибо, Лорен. Держись там..."


___________________________


Rallentando (раллентандо) - обозначение темпа: постепенно замедляя.


Часть первая.

## Глава 11. Molto tranquillo e senza


Утро встречет тишиной и невозможной пустотой тела, доходящей до апофеоза. Ощущение, что его нет. Только бестелесная субстанция, нечто эфемерное, легкое, нереальное закуталось в светло-кремовую простыню и дышит в такт с мирозданием, бьется в едином пульсе окружающей жизни. Потому что собственного у него будто бы и не осталось. Он чувствует себя, точно новорожденный младенец. Нет, на самом деле он и понятия не имеет, что может чувствовать это беспомощное и новосозданное существо, он никогда не имел с ними дела, он боялся их так же, как и пожилых людей. Все они, что младенцы, что старики, были под присмотром тех сил, с которыми он предпочитал не пересекаться. Различия их состояли только в том, что первые были "только что оттуда", а вторые - "вот-вот туда". За ними всеми присматривали намного пристальнее, чем за остальными. И Артур предпочитал именно этим объяснять свою фобию - тем, что не хотел попасться.


Сейчас простыня сладко холодит несуществующую спину, и раскинутые, как у распятого, руки ловят косую полосу света, пробивающегося меж тяжелых грубых штор. Медленно перебирая чужими пальцами, потому что собственные затерялись где-то между сном и явью, он ловит на их кончики этот свет, позволяя ему проникать под кожу, сквозь мясо, добираться до костей и дальше уже - внутрь всего тела, лежащего в тени. Артур острым, прояснившимся взглядом наблюдает за этими тонкими просвечивающими пальцами и впервые за невозможно долгое, просто бесконечно долгое время улыбается утру.


Все его предыдущие дни начинались с резкого, больного, слишком быстрого включения в реальность. Молча, игнорируя звучащее в ушах, отражающееся в мозгу, он голым пробегал несколько шагов от кровати в спальне до винила в гостиной и погромче включал проигрыватель. Его била дрожь от зябкого воздуха и тошноты. Постоянная изматывающая тошнота по утрам вошла в привычку, в ожидаемость, это было таким же логичным, как умыть лицо и почистить зубы. Его тело выжигало изнутри, внутренности скручивало, но все это было не более чем привычными ощущениями.


Он плохо ел последнее время, потому что не хотелось. Много пил, потому что это заглушало шепот, этот ненавистный доводящий до ручки шепот в мозгу. Слушал музыку, ведь это давало возможность отключить сознание и уйти в мир звуков. Так было легче, было не так больно, да. Он не мог и не хотел делиться ни с кем своей болью, своей агонией, своим сумасшествием. Оно ни к кому не имело отношения. Это было только между ним и Ней. Просто плата. Просто то, как все и должно происходить. Мужчина чувствовал, что семимильными скачками несётся в Её объятия, и иногда ему пугающе реально ощущалось чьё-то холодное дыхание на загривке. И в такие моменты все волоски на его руках, на всём теле вставали дыбом от ужаса. Вчера, вчера это было особенно явно, особенно близко, панически страшно. Ей не хватило совсем немного, чтобы заполучить его в свои объятия.


Фило, со своей аурой и спрятанными, замусоренными, закопанными так далеко способностями, что никто бы кроме него и не разглядел их, был тем маленьким винтиком, который Она не приняла в расчет в этой игре. Он был маленьким и юрким, а Она, в силу специфики своей сущности, довольно дальнозорка. Просто не разглядела. Не приняла в расчет. А Фило, страдающий от внутреннего воя своих засыпанных, погребённых заживо сил просто вломился и перекроил все. Сломал, переставил, сложил в своем порядке.


Артур довольно, сыто улыбается, не сводя взгляда с перебирающих солнечные блики пальцев. А через какое-то время понимает, что улыбка вышла злой, потому что он, испытывая давно забытое блаженство тишины, безболезненности и невесомости, бестелесности, был бесконечно зол. Чёрт, чёрт, что это за шутки? Чьи они? Ведь они вдвоем - поймались. Взаимная приманка, взаимная подсечка, и вот теперь можно жрать друг друга прямо так, в сыром виде, запуская острые пальцы в кишки, поедая сердце и печень как самое важное, вкусное - в первую очередь, оставляя остальное на потом.


Фило повелся на него, следуя своей натуре. Купился, попался, не смог устоять. О, Артур ничего не делал для этого, тому было просто достаточно быть собой. Страдать, отдаваться творчеству, вмешиваться в дела мироздания и сдыхать от этого всего, бесповоротно и на всей скорости несясь в свое тёмно-серо-черное Нечто. Фило же, сам того не зная, наверняка являлся тем самым ментальным потомком Авиценны или Гиппократа. Он был Лекарем по праву крови. Его забитой, задушенной сутью было утешать, лечить, заполнять собой. И не было никакой разницы, кто он сейчас и кем хочет быть в будущем - весь его смысл, заложенный при рождении, тлел внутри под тысячей пыльных матрасов горошиной; маленькой, потускневшей, но настоящей жемчужиной. Фило сам усердно закладывал ее барахлом и тряпками, потому что она болела. Жгла, тлела внутри.


О, как же хорошо Артур знал, что тот чувствует! С ним было так же, только во много раз хуже. Он страдал от своей необычности, скрывал, давил ее внутри. Он не понимал, чего та хочет от него, зачем так больно, с хрипами вгрызается внутрь? "Дай, дай мне... Выпусти! Дай мне света! Дай мне крови! Дай, дай мне..." - шептало это нечто в нестройном хоре других голосов. Никто не мог объяснить, да и не у кого было спрашивать. Его бы упекли в психушку, а на руках маленький Майки, он не мог позволить себе агонии. У него были обязанности, и никто, кроме него, не мог их нести. Майкл спас его, сам того не зная. Спас тем, что просто был.


Фило повезло много больше. Артур поймал его так рано, как тому и не снилось. В возрасте этого парня он только медленно и мучительно начинал сходить с ума, и впереди его ждали долгие годы регрессии, бесконечного гула голосов в ушах, ярких вспышек цвета под веками... Он всерьез думал о самоубийстве, но Майки...


Фило повезло, Артур подсек его и грубо дернул на себя. У него не было сачка и не было времени, чтобы действовать медленно и нежно. Парню будет больно, очень больно. Вероятно, так же, как и ему в свое время, но только его боль и агония быстро начнутся, взовьются в резком крещендо и так же резко спадут. Они не растянутся на годы мучений, как это было у Артура. И он переживет это, потому что иначе - никак.


Всегда больно скидывать с себя шелуху напускного и становиться тем, кем ты являешься от рождения. Всегда тяжело принимать во владение то, чем ты обязан владеть по праву крови, но что упорно не замечал в себе. Больно, тяжело, невыносимо... И бесконечно сладко. Ничто в мире не сравнится с осознанием того, что ты делаешь то, что должен. Ничто и близко не походит на то ощущение, когда тебя бьёт крупной, неконтролируемой дрожью конвульсий в ярких, ломящих глаза вспышках света после того, как ты "сделал".


Определенно, Фило повезло. Он не отпустит его. Нет, он выпустит ему всю кровь, вынет внутренности, растащит по косточкам. Переберет, любовно омоет и вернет на место. "Ты сам виноват, малыш Филли. Так же, как я был виноват когда-то. Как все остальные, по незнанию или от страха давившие в себе свою суть". Он просто вернет долг, продолжит цепочку. Все в этом мире - лишь цепь случайных сбывшихся вероятностей. За все нужно платить...


"Да и захочешь ли ты убежать? Ты, который почувствовал, пусть и самым краешком своей дурной отзывчивой души - как это сладко - быть собой? Когда твоя полусдохшая сущность вдруг взяла след, встала в охотничью стойку, лизнув каплю свежей крови? Моей крови? Моей беды? Моей бескрайней боли? Моей пустоты, настолько бездонной, что я до сих пор сомневаюсь, хватит ли твоих сил на неё, малыш?"


За все надо платить, черт...


Артур не хотел умирать. Его жизнь, постоянно дразнящая и преподносящая сюрпризы, шутящая над ним, наказывающая и тут же поощряющая, нравилась ему. Правда, ненавидел он ее так же жарко, всем своим нутром, но любил все же чуточку больше. Его весы выбора давно склонились к стороне жизни, а жизнь, этакая скучающая сука, раскачивала их вверх-вниз острым когтем, с тихим хихиканьем блефуя и меняя гирьки.


Она сводила с ума этой игрой, заставляя бояться, панически бояться неизвестности, которой почти не было для Артура. Не было ее во всем, что касалось окружающего. Все было видно, понятно. Было красиво. Эти яркие, светящиеся линии под веками, комки энергии и света. Схемы, чакры, узлы, жизненные точки... Он не боялся, он - видел. Все. Кроме себя. В его мире перетекающих, меняющихся цветовых линий не было только одного - Артура Кейна. На его месте было что-то серое, черное, страшно-бесформенное... Жуткая масса без всего - без прошлого и без будущего, без чувств и эмоций. Есть ли он? Жив ли он?


Что есть он?


И Артур заставлял себя быть живым. Трахаться, испытывать эмоции, чувствовать боль и наслаждение. Он доказывал, каждый день доказывал себе и окружающим, что он - есть. Он есть, и он жив. Пока что.


Мужчина жмурится. В комнате тихо. Тепло. Очень покойно. И ничто не терзает сейчас его тело.


Он понимает, что это всего лишь временная ремиссия. Нет, он не в порядке. Ночь рядом с батарейкой из тепла и света по имени Фило сделала своё дело, но что такое одна ночь в контексте его достаточно долгой и полной боли жизни? Это лишь передышка перед ухудшением. Обман...


Но нет, не сейчас. Сейчас он будет лежать и не-чувствовать, не-слышать, не-болеть столько, сколько сможет. Эти минуты, растянутые его ухищрённым мозгом практически до состояния бесконечности, огибают его расслабленное существо, мягко ласкаются к пальцам ног, торчащим из-под простыни. Он лежит и улыбается. Как же хорошо иногда не-чувствовать ничего. Всё потом, потом...


"Надо срочно заканчивать с этим чёртовым единорогом. Скорее разобраться с ним, и дальше всё само собой... Образуется? Сегодня же, пока этот гиперактивный подросток не наломал ещё больше дров".


_____________________________________


* Molto tranquillo e senza (муз. обозначения характера игры) - ит.: очень тихо и бестелесно


Часть первая.

## Глава 12. Vendetta


"Быстрее, быстрее. Ах ты ж, долбаный красный!"


Фило торопится, почти бежит из университета, совершенно не отдавая себе в этом отчёта. Стоит в такой момент хоть краем сознания задуматься: "А какого, собственно, чёрта я так тороплюсь?" - и мозгу грозит многоминутная кома, а телу - полный ступор и временное онемение. Когда эмоции (или так называемое "сердце"?) правят балом, мозгу там нечего делать.


Вероятно, он торопится поделиться своей радостью от такого интересного и живого семинара. Рассказать, что его разбор и речь о "Счастливом принце" Уайльда произвели эффект разорвавшейся прямо в аудитории петарды. Рассказать, как профессор задумчиво хмурился, слушая его, а в глазах сокурсников-литераторов разгорался живой и горячий интерес ко всей этой теме. Поделиться, насколько эмоциональной вышла дискуссия с залом, как молодые люди с пеной у рта и потом на лбах всё говорили и говорили о теме служения, теме внутренней красоты, теме нужности, о смысле этого всего, так накрепко переплетённого с самопожертвованием и любовью.


Выступление Фило закрывало семинар, который шёл последней парой, и толпа разгорячённой, встрепенувшейся молодёжи надолго задержалась в аудитории, громко обмениваясь мнениями и обсуждая разные точки зрения. Всё существо Фило ликовало - у него получилось! Получилось донести, получилось встряхнуть, смести пыль и песок с их и своего мозга! Это было очень воодушевляюще.


Сердце громко, торопливо колотится за рёбрами, осенний, чуть влажноватый асфальт упруго убегает из-под светлых подошв его кед, но он всё равно невозможно, безумно опаздывает в салон.


Вот он, долгожданный зелёный!


Широко улыбаясь, не в силах сдержать вдохновенную, счастливую гримасу на своём лице, он, наконец, оказывается под вожделенной монохромно-красной вывеской и толкает знакомую приятно-шершавую дверь с табличкой "Открыто".


Артур работает. В кресле сидит довольно брутальный, грузный мужчина с пышной бородой, и мастер, на его фоне выглядящий тощей девочкой-старшеклассницей, уверенными и точными движениями набивает ему что-то на вытянутой руке. Артур выглядит неплохо. Он так же очень худ и черты его лица слегка заострены, но нет ни серости кожи, ни тёмных кругов под глазами - ничего такого, чем он так пугал в их последнюю встречу два дня назад.


Фило, распираемый несказанными словами и неосознанной нежностью от того, что снова видит этого человека в добром здравии, почти открывает рот, чтобы выплеснуть радостное: "Привет, Артур! Неплохо выглядишь!", как мастер, наконец повернув к нему голову, совершенно не меняя выражения безэмоционального, спокойного лица только чуть кивает в знак приветствия и сухо произносит:


- Кофе.


Слова встают в горле непрожёванным, мерзким комком. Вся радость, вся вдохновенная приподнятость с едва слышным шипением вырывается из щели чуть приоткрытых, стянутых улыбкой губ...


Эта идиотическая мина застывает на лице Фило и он, заставив себя чуть кивнуть в ответ, с трудом переставляет ногу, чтобы сделать ещё несколько шагов до кухни. Чтобы уйти, уйти сейчас из поля зрения этого красноволосого ублюдка. Чтобы не сорваться, не подавиться этой злостью...


Зудящие, чесоточные мысли и слова разбуженным пчелиным роем носятся в черепной коробке, гулко ударяясь, отскакивая от её звенящих стенок... Глаза застилает что-то противное, влажное, мутное. Шаг, еще шаг... Давай, давай же, двигайся!


"Привет, Фил! Как семинар? Ого, ты молодец, я горжусь тобой. Сделаешь кофе, я скоро закончу? Обсудим, мне интересно, как ты выступил. Перестань, уберёшься позже. Отличный кофе, Фил. И спасибо, что не ушёл тогда, я... ценю это".


Да что там... Тысячи, сотни тысяч возможных вероятностей, как бы сложился их разговор при встрече, если бы это была какая-нибудь грёбаная параллельная реальность. Или если бы мастером был не Артур. Или если бы Артур не был такой сукой...


"Как, как можно забыть, что никто тут не собирается слушать твой восторженный бред? Ты придурок, Филли. Ты грёбаный ребёнок, идиот, неврастеник, страдающий провалами в памяти".


Обидно... Как же обидно!


Фило зло стирает вытекшую из глаз муть со щеки, не менее зло дёргает дверцу шкафа, ищет джезву, роняя какие-то пластмассовые баночки и вскрытые пакетики со специями... Кардамон, корица, перец... Какая разница сейчас, с чем будет этот долбаный кофе? Всего по чуть-чуть. Он насыпает всего по чуть-чуть, пусть давится. Пусть эта мерзость чернотой обожжёт его горло, сведёт с ума вкусовые рецепторы несочетаемостью ощущений. Пусть этот мудак почувствует хоть долю того, что чувствует сейчас Фило. Бесит! Неимоверно бесит всё...


Как? Ну как он. Мог. Забыть?!


"Кофе".


"Займись уборкой".


"Принеси выпить".


"Сегодня свободен. Я собираюсь трахаться".


Чего он ещё ждал от человека, общение с которым крутится вокруг четырёх фраз? Что он будет что-то спрашивать? Что будет слушать излияния его восторженной души? Это Артур. Это Артур, мать его! А он, Фило, просто идиот. И он не знает, что на него нашло, какая-то потеря связи с реальностью.


Он стоит у конфорки и невидящими, ещё мутными от влаги глазами смотрит на чёрную, дыбящуюся в джезве поверхность. Рука автоматически, с каким-то злым остервенением мешает маленькой ложечкой кофе.


- Кхм.


Фило резко дёргает головой в сторону звука, чтобы увидеть там Артура со спрятанными в задние карманы джинс руками, опирающегося на косяк двери. Его взгляд скептический и вопросительный. И он направлен куда-то под руку Фило. Под ту руку, которая насилует ложечкой кофе.


Парень медленно переводит взгляд и перестаёт крутить кистью. Вокруг конфорки расплываются несколько чёрных клякс.


- Чёрт!


Быстро берёт тряпочку и вытирает это безобразие. Выключает плиту, наливает кофе в единственную большую кружку.


- Прошу.


Просто передаёт дымящееся нечто в его руки и, протискиваясь между его телом и косяком двери, выходит из кухонного закутка. Ну почему, почему так горько? И какая ему, к чёрту, разница, что Артур думает или что он делает? Он просто начальник. Босс. Работодатель. Он платит, в конце концов. А ещё он брат друга. И псих. Он слушает классику на виниле и на дисках, питается коньяком и курит всё, что может дымиться. Он почти не разговаривает. Он любит трахаться. Он гей? И кожа его такая белая... И он беззащитный, жалкий, когда ему плохо. И тёплый, когда хорошо. Его задница тощая. А рёбра выпирают из-под туго натянутой кожи, когда он прогибается в пояснице от сильных ощущений...


Фило идёт к креслу, не замечая, как его мысли принимают странный оборот. Глаза уже почти не щиплет, и даже злость куда-то уходит, прекращая двигать ядовитую муть по венам. Она утрясается, и остаётся только усталость. И ирония. Ведь это на самом деле смешно, если взглянуть со стороны. Просто пора повзрослеть.


Тот самый звук, когда содержимое рта резко и с отвращением сплёвывается обратно в кружку.


Фило прикрывает веки и улыбается. Мягко и самодовольно. Он отмщён.


- Что это за дерьмо?


Голос мастера недовольно звучит откуда-то из-за спины, он явно не может видеть это блаженное выражение на лице парня. Фило не собирается открывать глаза. Так хорошо в этом глубоком кожаном кресле. Какое-то особое место, не зря все так расслабляются и перестают беспокоиться, едва усаживая сюда свои задницы.


- Новый рецепт. Называется "Вендетта".


- Это дерьмо. В следующий раз не экспериментируй.


Звук сливаемой в раковину жидкости.


Фило улыбается ещё шире, потому что это бинго! Двойная месть. Заставить Артура вылить (Господи, только вслушайтесь в эти слова!) кофе в канализацию. Вылить своего бога, разрешить ему течь по грязным трубам, оскверняясь и мараясь об них. Как же хорошо!


Приближающиеся шаги за спиной. Фило усилием воли приводит губы из растянутого в спокойное положение, делая совершенно безразличный вид.


- Раздевайся.


Глаза распахиваются резко и против его желания. Немой вопрос упирается в Артура, стоящего неподалёку с каменным лицом.


- Я что-то странное сказал? - слегка ведёт плечом, подходя к столу и перебирая небольшую горку чеков и бумажек, разваленных на нём.


И только тут Фило, обводя взглядом помещение, выцепляет закрытую роль-ставнями витрину и перевёрнутую табличку на двери, весело вещающую: "Открыто".


- Ты закрыл салон так рано? - одна бровь непроизвольно изгибается, выражая непонимание.


- А ты всегда любишь поговорить перед тем, как раздеться?


Артур искоса смотрит на него, и его тон сочится ехидством.


- Сегодня я решил закончить твою татуировку. Не хочу, чтобы мешали.


- Оу.


- Быстрее, Фил. Тик-так, тик-так.


Парень нехотя поднимается из такого уютного, нагретого его телом кресла. Медленно скидывает толстовку и начинает неторопливо расстёгивать пуговицы клетчатой рубашки. Он чуть наклоняет голову, и косая чёрная чёлка спадает вниз, закрывая пол лица. Фило слегка закусывает край нижней губы и, не отрываясь, смотрит на Артура. Он не знает, зачем делает это. Просто хочет позлить мастера. Тот ещё разбирает бумаги на столе, часть выкидывает, часть убирает в ящик. Вот он чуть поворачивает голову и сталкивается взглядом с парнем. Вскидывает брови и хмыкает, чуть улыбнувшись. Поворачивается и, упираясь в стол ягодицами, заинтересованно скрещивает руки на груди, не переставая наблюдать. Приподнимает подбородок, от чего глаза оказываются наполовину прикрытыми веками. Перекатывает что-то во рту, и это выглядит пошло.


Фило не ожидает такой реакции. Фило попадается на свою же уловку. Его окатывает жаром от этого странного взгляда, и почему-то вспоминается прогнувшаяся белая спина, сотрясающаяся от резких ударов его, Фило, тела... Пальцы путаются в петельках и пуговицах, уши медленно и неостановимо начинают гореть огнём. Чёрт!


- Быстрее, начинающая порно-звезда, - наконец произносит мужчина. - Или, может, тебе помочь?


Артур отталкивается бёдрами от стола и подходит к нему. Он выше. Старше. И сейчас он чертовски опасен. Фило чувствует это всем существом и замирает, как кролик под немигающим взглядом удава. Фило сейчас такой ребёнок, он сам ненавидит себя за это. Дыхание предательски прерывается, когда холодные пальцы, иногда задевая кожу, принимаются за пуговицы. Одна, вторая, третья... последняя. Холодные ладони ложатся на плечи у самой шеи, нагло, требовательно забираясь под ткань. Фило прошибает резкая и быстрая волна дрожи, соски сжимаются, твердеют, и кожа покрывается мурашками. Их взгляды сцеплены друг с другом, и ни один из них не моргает. Невозможно что-то разобрать в глазах Артура, там столько намешано цветов. Сейчас они серо-карие, тёмные. Какие-то мутные. Руки медленно проводят от шеи к краям плеч и дальше, чувственно скользят ниже по предплечьям. Фило непроизвольно сжимает ягодицы и отводит взгляд, провожая ткань, падающую на пол.


И Фило осознаёт, что всё вокруг останавливается. Как молчаливо застывает и Артур. И тишина, сгущенная вокруг, вдруг резко разряжается, расплёскиваясь в стороны, затекая в самые дальние и тёмные углы помещения. И тихо тикают небольшие старые часы на стене над столом. Тик-так... Тик-так... И холодят запястья руки, крепко впившиеся в них тонкими, цепкими пальцами. И нестерпимо бегают мурашки по спине, и капелька пота, начиная неторопливо соскальзывать по ложбинке между лопатками, вдруг резко убыстряет свой бег, впитываясь где-то внизу в резинку нижнего белья. И дыхание раскачивает грудную клетку, сухое, рваное, неспокойное, оно выдаёт его с головой. И чуть поскрипывает под ногами старый паркет, хотя, казалось бы, никто из них не двигается, замерев в этой двусмысленной, идиотской позе. Фило не может вернуть взгляд обратно. Снова встретиться с этими тёмными, затягивающими глазами. Это выше его сил...


Артур медленно наклоняется к уху. Мягкому, тёплому, странной формы. Его раковина будто сжата чьими-то пальцами посередине и так и застыла в этом виде. Верхний её край ярко-алый, горячий, это так хорошо чувствуется сухими губами...


- Ложись уже, - негромко говорит мужчина, то и дело касаясь кожи. - Я собирался закончить сегодня.


___________________________


Vendetta(ит.) - месть


Часть первая.

## Глава 13. Vibrato


- Больно, чёрт!


Фило, наконец, сдаётся, потому что с ним происходит то, чего он не ожидал. Потому что боль от того, что делает Артур с его лопаткой, уже давно перешагнула все мыслимые границы. Он почти стонет, вцепляется вытянутыми вдоль тела руками в края кушетки, с силой закусывает нижнюю губу. Еще немного в таком же режиме, и там будет новая дырка для пирсинга.


- Тише, мальчик, - сухо шепчет Артур, одной рукой с силой вжимая его поясницу в лежак, а другой быстрыми, короткими мазками работая с индукционной машинкой. - Много тончайших игл, - мужчину передёргивает, когда он произносит это, - прошивают твою кожу, оставляя под ней цветной пигмент. Конечно, это больно.


- А-а-а! - вырывается из распахнувшегося рта Фило. Его глаза зажмурены, и лицо уже давно покрылось стекающей вбок испариной. Он не играет, он просто не ожидал этого. - В прошлые разы не было так больно! Артур!


- Потерпи ещё немного, Филли, - произносит тот нежно, и у парня желудок сладко подхватывается к рёбрам от этого "Филли". - Я первый раз делаю такую татуировку. Я не думал, что будет настолько больно. Но мне кажется, это правильно. Значит, всё идёт хорошо.


- Ты издеваешься? - шипит под иглой парень, и его симпатичное лицо уродуется гримасой боли.


Лопатку, задействованную под татуировку, палит огнём. Воображение Фило рисует ему картины одна хлеще другой - как Артур, вооружившийся паяльником для выжигания по дереву, любовно выпаивает на его коже тантрические знаки. За раскалённым тонким кончиком остаются воспалённые, красные, кровоточащие линии ожогов, а он все водит, водит, и следы закручиваются, пересекаются, и боль, соединяясь в один неостановимый поток, влечёт его сознание всё дальше и дальше от реальности. Встаёт по обе стороны от него, как море, подчинившееся Моисею, и только вера в непонятное и невозможное чудо спасает пророка от неминуемой, паршивой смерти.


Фило теряется на этой грани между реальностью и бредом. Он будто бы заглядывает внутрь себя, и обнаруживает там странную, гротескную плотину из всевозможного хлама, который только можно представить внутри человеческого сознания. Тут есть всё - глупые надежды, неуёмные страхи, боязнь быть непонятым и ненужным, тут столько шлака, что хочется закрыть глаза, лишь бы не видеть этого. Но он не закрывает, потому что его привлекают дерзкие, смелые фонтанчики, с силой бьющие то там, то тут, находя себе лазейки в этих, на первый взгляд монолитных, стенах. Вот это нелепое строение начинает с взрывающим барабанные перепонки шумом трещать по швам. То там, то тут вырываются из-за неё всё большие и большие потоки.


Фило не может описать, что это. Эта странная субстанция. Не слишком жидкая, но и не вязкая, будто мёд, немного разбавленный водой. Она переливается всеми оттенками солнечного, искрится, наступает. Дотекает до обнажённых ног и ластится, ластится, облизывая подошвы. Она просит принять её. Принять, любить и безраздельно владеть. Ей невозможно сопротивляться, потому что это сладко. Так сладко, что сердечная мышца вытягивается в одну невыразимо вибрирующую струну, подстраиваясь под еле слышный шёпот её. Его не заглушить, он нежен и притягателен, и Фило, не имея никакого желания сопротивляться, делает первый робкий шаг навстречу. Субстанция вскидывается, бурлит, принимая в себя тело хозяина.


Оглушительный шум разламываемой на куски плотины сотрясает его внутренний мир, части и обрывки её стен проплывают мимо в этом беснующемся потоке, но Фило нет до этого уже никакого дела - он в глубине, омываемый нежными, спокойными течениями. Он как эмбрион в материнской утробе, и нет чувства более приятного, более желанного, чем эта уверенность в лучшем и всеобъемлющая защищённость. Потому что не может быть по-другому.


Он дышит этой сутью, медленно поворачивается в ней, удерживаемый в толще неизведанными силами. Совершенно открытый, окончательно обнажённый сам перед собой. Его колени чуть притянуты к животу, а руки совершают плавные инерционные движения возле тела. Это его место. Всё это вокруг - его. И это чудо. Печально, что он не видел этого великолепия раньше. Как можно было отказываться от него, загонять внутрь, прятать? Здесь столько тепла, столько света, столько нежности, что хватит на постройку небольшой планетарной системы, - так кажется ему сейчас.


Наконец-то он нашёл себя.


****


- Фило, расслабься, - просит мужчина, видя, как парень судорожно цепляется пальцами за края кушетки. Мышцы спины от этого бугрятся и приходят в движение, и работать становится невозможно.


Тот не слушается и продолжает с силой сжимать кулаки, стонет. Артур не может ничем помочь ему. Он сам не знал, что это будет так. Он впервые делает обратную татуировку, впервые снимает печати, а не ставит их. Это было ново, странно, страшно. Он до сих пор даже не до конца уверен, способен ли он на такое, или это только игры его больного разума. Но когда Фило впервые не сдерживается от переживаемой боли - что-то внутри успокаивается и укладывается клубком, оглушительно мурлыча, как большая домашняя кошка. Всё верно, всё правильно. Всё идёт как нельзя лучше.


Артур уже собирается снова просить парня расслабить руки и плечи, потому что тот как будто не слышит его, как вдруг по телу на кушетке проходит волна судороги и он, резко выдохнув, обмякает.


Мужчина теряется. Судорожно откладывает машинку, проверяет пульс на руке, на шее. Тихий, глубокий, он всё-таки есть. "Просто потерял сознание, он просто в отключке, ты не убил его, Артур", - успокаивает себя мастер, решив воспользоваться расслабленным телом и завершить, наконец, эту эпопею.


Он снова берёт машинку, как вдруг тихий дребезжащий смешок, такой дикий и неожиданный сейчас, совершенно забытый за два дня тишины, раздаётся над ухом. Артур чуть не портит всю работу, истерично дёргая рукой, словно стараясь прогнать надоедливого гостя, но там никого нет.


- И что ты тут делаешь, Артур? - чуть шепелявит тихий голос. Он явно заинтересован происходящим, хотя, казалось бы, что он может не знать сам о себе?


- Заткнись, - устало и разочарованно произносит мужчина. Он был свято уверен, что тишины, подаренной ему Фило, хватит немного надольше.


- Почему ты считаешь, что это поможет ему? Ты думаешь, что лошадка с рогом и грустными глазами возьмёт - и так запросто откроет ему доступ к своей сущности?


Артур никогда не задумывался о природе голосов в своей голове. Иногда он был уверен, что они разные. Они по-разному строили фразы, и даже их так называемые интонации были различны. А иногда он считал, что это всё - лишь разные грани одного, чего-то большего, с чем он сейчас не был готов сталкиваться. Поэтому он просто молчит, метко двигая рукой по бессознательному телу, нанося последние заключительные штрихи на отпирающую стигмату* Фило. Да, он чувствует эту татуировку именно так - видит её стигматой, сильной меткой, необходимой этой слабой, мягкой, такой податливой плоти. А иначе она просто не справится с объёмом и грузом своих возможностей.


- Глупец! - фыркает голос. Артуру представляется, будто этот некто стоит сейчас чуть в стороне и из-за плеча взволнованно, голодно наблюдает за его работой.


Силы парня невероятны, как оказывается. Даже сейчас, даже без сознания, будучи только-только принимающим самое себя, Фило питает его своей энергией. Питает так щедро, что Артур, обычно к концу двухчасового сеанса татуажа чувствующий себя умирающим, выпотрошенным, сломленным и перекрученным через мясорубку, еле волочащий ноги по лестнице в надежде добраться до кровати, сейчас бодр и полон энергии.


Он с энтузиазмом наносит последние штрихи на витой рог мифического существа, с неудовольствием отмечая ослабившееся дыхание бессознательного Фило. Его пора вытаскивать оттуда.


"Ещё немного, вот так... Кажется, всё".


Мужчина чуть отстраняется и даже встаёт с высокого барного стула, на котором обычно сидит, работая с лежащими на кушетке.


Единорог настороженно косит на него живым глазом из-под растрёпанной длинной чёлки, даже на вид такой нежной, что хочется дотронуться. Поддавшись порыву, он тянется к свеженабитой татуировке пальцами и лишь у самой кожи, одумавшись, отдёргивает руку. Нельзя.


Бархатные тёмно-алые ноздри трепещут, втягивая воздух, в то время как спина Фило всё еле заметнее поднимается от поверхностного дыхания. Животное вышло великолепно. Живое, норовистое, доброе и игривое, как сам Фило.


Артур улыбается. Его немного трясёт, как всегда, впрочем, от чувства и осознания отлично выполненного долга. Он быстрым шагом отправляется на кухню и нетерпеливо шарит по ящикам, отыскивая начатую недавно бутылку настоящего бурбона. Неожиданно находит её в крайнем нижнем ящике и, выдохнув, так же спешно возвращается к кушетке.


"Никогда бы не подумал, что этот парень такой тяжёлый".


Он пытается перевернуть его лицом вверх, укладывая частью туловища себе на колени таким образом, чтобы татуировка не прикасалась ни к чему. Устраивает расслабленную шею и голову на сгибе своего локтя, придерживая пальцами.


Такой невинный, такой добрый мальчик. Нежный, с ярким разлётом скул и чувственными губами. Насильник, и он же - неопытный соблазнитель со смущённо пылающей краснотой ушей. Его, его и ничей больше. Он не отпустит такой подарок судьбы. Ни за что не отпустит.


Артур чуть сдавливает скулы пальцами, заставляя и без того расслабленные челюсти раздвинуться, а губы - приоткрыться. Зубами с громким звуком вынимает пробку из бутылки и, набрав полный глоток обжигающе-огненной жидкости, нежно и неторопливо вливает ее в приоткрытый рот Фило. Часть бежит мимо, по краям, но больше всё же затекает внутрь. Какие же мягкие, какие сладкие у него губы. Артур повторяет процедуру, только теперь в конце не находит в себе сил оторваться и жадно, оттягивая запачканную бурбоном мягкость зубами, целует, терзает безвольные губы с дырочкой от пирсинга, вылизывает их, точно кот, сейчас, пока можно, пока никто не видит, пока сердце ещё не выпрыгивает из груди от охватывающего его нервного возбуждения. Сейчас, сейчас того скрутит конвульсия, и Фил дёрнется, закашляется, приходя в себя от обжигающей жидкости, пронёсшейся по пищеводу, это всё будет уже через пару секунд, а пока... Пока он просто ещё раз прикасается, закусывает, вытягивает эту нежность, осторожно, чтобы не поранить, пропуская между зубов. Он неимоверно голоден... Он уже пьян, он уже готов на всё, но сейчас нельзя. Им всем нужен отдых.


Всё происходит в точности так, как Артур видел. Фило резко выгибает, он начинает прерывисто, глухо кашлять, потом распахивает свои ореховые глаза и непонимающе уставляется на Артура, едва успевшего оторваться от него, но ещё склонившегося головой так, что алые непослушные пряди щекочут лицо.


- Ты в порядке? - улыбается мужчина, чуть распрямляя спину.


- Кажется... - сипло отвечает Фило. Он разглядывает Артура, и сейчас глаза мастера больше зелёные, какие-то голодные, и в них отражаются алые блики от спадающих по обе стороны лица волос.


- Мы уже закончили?


- Вполне. Сильно болит?


- Достаточно для того, чтобы с трудом двигаться, - морщась, отвечает парень, пытаясь принять вертикальное положение, усаживаясь на кушетку. Артур придерживает его рукой за плечо и поднимается со стула.


- Пойдём. Надо хорошо отдохнуть и выспаться. Думаю, что до завтра боль должна улечься.


"Лишь бы не в гроб вместе со мной", - передёргиваясь, думает Фило и, цепляясь за рубашку Артура, обхватывает его за плечи и шею, чтобы не спеша подняться в его квартиру.


Ночь проходит тяжело. Артур мучается вместе с Фило, видя, как его трясёт от огненной боли, от того, что татуировка, прорастая корнями вглубь его существа, доставляет тяжёлые, неприятные ощущения. Фило лихорадит, он мечется в бреду, заставляя Артура придвигаться к нему ближе на кровати и крепко прижимать к себе, укрывая скинутым одеялом. Его лоб весь влажный от испарины, и парень иногда глухо постанывает, то вдавливаясь в Артура всем телом, то, наоборот, силясь оттолкнуться. Он горячий, но мужчина считает, что так и должно быть.


"Ещё немного, совсем немного потерпи, малыш Филли..."


****


Он успокаивается только к утру, когда солнце уже вовсю расплёскивает свои нежные розоватые лучи, и сквозь щель в портьере пробивается косая полоса, перечеркивающая лицо Фило и заставляющая его веки трепетать. Он лениво, нехотя открывает глаза, разлепляя сонные ресницы. И он удивляется, потому что боли нет. Боли нет настолько, словно её и не было вообще.


И он приходит в недоумение, потому что видит перед собой что-то странное.


Это комок, большой сгусток тёмно-малинового цвета, по краю пульсирующий фиолетовыми всполохами. А внутри, в его клубящейся глубине, бьётся что-то сильное, что-то, что выглядит алой, цвета артериальной крови, сердцевиной. Она пульсирует, и Фило, не умея противостоять её зову, тянется туда рукой. Туда, внутрь, чтобы коснуться, чтобы ощутить этот пульс кожей.


Вот рука встречает обнажённую прохладную кожу, и это наваждение, эта невероятная красота цветовой гаммы пропадает. Перед ним - спина Артура, который спит рядом, устало вжавшись в подушку. Он лежит, согнувшись, притянув колени почти к самой груди, от чего его кожа, и без того тонкая, сильно и вызывающе обтягивает каждый позвонок.


Фило дотрагивается до этой спины и чувствует, как его накрывает. Всё, всё, что с ним произошло вчера. Вспоминается даже то, что он видел внутри себя, пока был без сознания. Почему это происходит именно сейчас, когда он ведёт ладонью вниз по этой спине, очерчивая пальцами контур лопаток, проводя рядом с позвонками, вниз, вниз, к заманчивым, желанным ямочкам над ягодицами? В них так приятно запустить согнутый палец, осторожно обвести каждую их окружность. Он чувствует, как разум начинает туманиться. Ему хочется, чтобы этот человек был его. Ему хочется взять его. Снова, так же грубо, без спроса - как тогда. Ладонь нетерпеливо спускается ниже, нежно оглаживая обнажённые ягодицы, но, не совладав с голодом, Фило сначала легко, а потом, потеряв всякую связь с реальностью, сильнее сжимает их цепкими, тёплыми пальцами. Мышцы под кожей такие податливые и расслабленные, и парень заводится ещё сильнее, снова прокручивая в голове тот день, когда он трахал старшего Кейна на этой самой кровати. Жадно, неистово, пьяно, против его воли. И это было превосходно...


Фило придвигается ближе, утыкается лбом в спину, а взглядом следит за своей рукой, мнущей белую плоть под простынёй. Он стонет, не раскрывая рта, это зрелище сводит его с ума. Срываясь, он запускает руку поверх тела Артура и со всей страстью, со всей надеждой и одержимостью прижимается бёдрами к его ягодицам, притягивая того к себе сильнее. Ткань белья спасает его от агонии, но даже через неё он чувствует податливую, мягкую плоть и ложбинку между мышц. Нетерпеливо вдавливается ещё ближе, с удовольствием отмечая, как Артур, до этого безвольный, начинает шевелиться. Эти его позвонки, сводящие с ума своей остротой... И шея, переходящая в плечо, вызывающая, открытая... И мягкие, аккуратные ягодицы, в которые он упирается со всей возможной твёрдостью, непонятно на что надеясь. Он хочет его, хочет жадно, голодно, прямо сейчас. Он хочет Артура всем своим существом, всей своей пробудившейся сутью. Он хочет брать его сейчас, и потом, снова и снова, брать, отдавая взамен многократно больше.


И, совершенно теряясь в происходящем, закатывая глаза, он кусает его.


Артур вздрагивает всем телом.


Зубы впиваются в место, где шея перетекает в плечо. Горячо, требующе, умоляюще, снова и снова проводя по коже горячим языком, не разрывая этого голодного укуса. Он готов взорваться прямо сейчас, и вряд ли когда-то до этого он испытывал подобные эмоции, и не уверен, что испытает что-то похожее после.


"Позволь, позволь мне... Позволь..." - голодно стонет кто-то у него внутри, и Фило решается спустить бельё и освободиться от сдавливающей плоть ткани.


- Нет, Фил.


Глухое, чуть хриплое, но непреклонное. Как приговор. Как выстрел в упор. Как нож, засаженный под рёбра.


Фило почти скулит, расцепляя хватку зубов, вылизывая белёсые, стремительно наливающиеся красным углубления, оставшиеся после укуса. Извивается, умоляюще трётся так и не освободившимся пахом о мягкие ягодицы.


- Фил. Я. Сказал. Нет.


Голос мужчины беспристрастен и холоден. И будто что-то с воплем обрывается внутри, разлетается на тысячи тысяч острейших осколков. Фило порывисто, обиженно перекатывается на другой край кровати, садится и спускает ноги на холодный пол. В паху нестерпимо тянет неосуществлённое желание, и это больно. Фило почти плачет, хватая со стула джинсы и рывками натягивая их на уже озябшие ноги.


"Фу, Филли, фу, мальчик".


- Я что, похож на собачку?


Злость, снова злость. И обида, глубокая, сильная, горькая. И желание, такое всеобъемлющее, что тяжело стоять, просто быть в одной комнате с этим человеком.


- О чём ты, Фил?


В ответ только молчание.


"Одеться, одеться скорее и свалить отсюда к чёртовой матери..."


Берёт футболку и толстовку и быстрым шагом вылетает из спальни. В коридоре, оказавшись перед старинным зеркалом, он невольно поворачивается спиной, пытаясь разглядеть результат их мучений.


Встаёт вполоборота и замирает...


В отражении, чуть шевеля рассыпанной розоватой гривой, на него с интересом смотрит единорог. Он такой живой и настоящий, что у Фило перехватывает дыхание. Животное будто фыркает в ответ, подрагивая чувствительными ноздрями.


Фило ещё какое-то время приходит в себя от увиденного, а потом, резко натянув футболку и тёплую толстовку сверху, выходит из квартиры и хлопает дверью.


----------------- конец первой части -------------------


___________________________________


Vibrato - легкое колебательное изменение высоты или громкости выдержанного тона с целью создания дополнительного красочного эффекта.

*стигмата - божественная рана, отметина. Название берёт свои корни от ран Иисуса, полученных им в день распятия и оставшихся с ним после воскресения. Есть мнение, что и страдания, и стигматы помогли и поспособствовали перейти ему на новую ступень сознания, открыли его сущность богочеловека.