40 Шедевров Зарубежной Фантастики: другие произведения.

Роберт Сильверберг. Пассажиры

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс фантастических романов "Утро. ХХII век"
Конкурсы романов на Author.Today

Летние Истории на ПродаМане
Аудиокниги БОРИСА КРИГЕРА
Peклaмa
Оценка: 7.21*5  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Небьюла-1969

От меня теперь остались одни куски. Пласты памяти оторвались и уплывают, как дрейфующие айсберги. Это всегда так, как только Пассажир оставляет тебя. Никогда не знаешь, что проделывает твое тело, отнятое у тебя. Нам остаются лишь тянущиеся следы, оттиски...
Как песок, налипающий на выброшенную волной бутылку.
Как боль в ампутированной ноге.
Я встаю. Я собираюсь. Волосы всклокочены: я их причесываю. Лицо отекшее от слишком короткого сна. Во рту кислятина. Он что, дерьмо ел моим ртом, Пассажир мой? Мог. Они все могут.
Уже утро.
Серое, неясное утро. Я смотрю на него, потом вздрогнув, затемняю окно и тогда оказываюсь лицом к лицу с серым, тусклым стеклом. Моя комната в беспорядке. Была ли здесь женщина? В пепельницах полно. Покопавшись в окурках, нахожу несколько в помаде. Была.
Я трогаю простыню. Еще теплая - чужим теплом. Обе подушки смяты. Итак, она исчезла, и мой Пассажир исчез, и я один.
Как долго это будет?..
Я поднял трубку и набрал Центральный:
- Какое сегодня число?
Безразличный женский голос компьютера отвечает:
- Пятница четвертого декабря.
- Время?
- Девять пятьдесят одна, восточного стандартного времени.
- Прогноз?
- Предполагается повышение температуры от тридцати до тридцати восьми. В настоящее время - тридцать один градус. Ветер северный, шестнадцать миль в час. Вероятность осадков невелика.
- Что посоветуете при похмелье?
- Диета или лекарство?
- Что угодно... - отвечают я.
С минуту компьютер пережевывает это. Затем решается на оба варианта и включает мою кухню. Кран выдает порцию холодного томатного сока. Шипит яичница. Из аптечки выдвигается флакончик розоватой жидкости. Центральный компьютер всегда так заботлив. Интересно, а в него Пассажиры влезают? Что они при этом испытывают? Уж конечно, куда восхитительнее присвоить миллион разумов компьютера, чем торчать неделю в ненадежной, разболтанной душе изношенного человеческого существа!..
Четвертого декабря, сказал Центральный. Значит, Пассажир не слезал с меня трое суток.
Я выпиваю розовую дрянь и наудачу пытаюсь покопаться в памяти, как в нагноившейся ране.
Утро вторника я помню. Работа шла плохо. Ни одна программа не шла правильно. Управляющий раздражался: Пассажиры трижды за пять недель седлали его, и в результате его сектор в совершенном развале, а рождественские премиальные накрылись. Хотя за промахи, случившиеся из-за Пассажиров, сейчас не наказывают, управляющий все время чувствовал несправедливость. И был несправедлив к нам. Время было скверное. Пересматривали задание, мудрили с программами, десятки раз проверяли базу. Наконец мы получили свое - детальный прогноз изменения цен на кое-какие товары с февраля по апрель. В полдень мы должны были встретиться и обсудить, что у нас вышло.
Полдень вторника я уже не помни.
Должно быть, тогда Пассажир меня и занял. Наверное, прямо на работе: скорее всего там, в зале, отделанном красным деревом. На конференции. Красные удивленные лица вокруг. Я кашляю, я шатаюсь, я валюсь с кресла. Они печально качают головами. Никто не бросается ко мне. Вмешиваться опасно: когда Пассажир седлает человека, есть шанс, что второй Пассажир где-то рядом, еще не воплощенный, ищет, кого бы занять. Поэтому меня сторонятся. Я ухожу из здания.
А потом, потом?..
Сидя в своей комнате хмурым декабрьским утром, я жую свой омлет и пытаюсь восстановить трое утраченных суток.
Разумеется, это невозможно. В период захвата сознание действует, но с уходом Пассажира почти все воспоминания тоже уходят. Остается лишь скудный осадок, жирная пленка слабых и противных воспоминаний. Оседланный однажды уже больше никогда не будет тем же. Даже если он неспособен в деталях припомнить свое переживание, все равно оно его чуточку меняет.
Я стараюсь вспомнить.
Женщина? Да: на окурках помада. Следовательно, в моей комнате занимались сексом. Молодая? Старая? Блондинка? Брюнетка? все в тумане. Что выделывало мое отнятое тело? Хорош ли я был в постели? Когда я сам по себе, я стараюсь. Форму я держу. В тридцать восемь лет выстою три сета в теннис летним полднем, прежде чем рухнуть. Могу заставить женщину пылать так, как это свойственно женщине. Не хвалюсь - просто формулирую. У всех свои таланты. У меня - эти.
Но мне говорили, что Пассажиры получают особенное удовольствие, извращая наши лучшие качества. Вот мог ли мой наездник наслаждаться тем, что нашел мне женщину и заставил меня терпеть с ней крах за крахом?
От этой мысли меня тошнит.
Понемногу из сознания уходит муть. Прописанное Центром лекарство действует быстро. Ем, бреюсь, стою под вибродушем, пока кожа не становится чистой и упругой. Делаю зарядку. Интересно, упражнял ли Пассажир мое тело в среду и в четверг? Скорее всего нет: меня на это надо мобилизовывать. Я ведь уже ближе к среднему возрасту - утерянный тонус восстанавливается трудно.
Двадцать раз касаюсь пола, ноги прямые.
Делаю махи ногами.
Ложусь и отжимаюсь от пола.
Тело отзывается, как бы над ним до этого ни измывались. Первый светлый миг в моем пробуждении: почувствовать, как все внутри оживает, ощутить, что есть еще порох.
Свежий воздух - вот что мне нужно теперь. Быстро одеваюсь и выхожу. Звонить на работу нет нужды. Там знают, что с полудня вторника я был под Пассажиром: но что в пятницу на рассвете Пассажир отбыл, им знать необязательно. Пусть у меня будет выходной. Пройдусь по городским улицам, разомну конечности, возмещу своему телу вынесенное надругательство. Я вхожу в лифт. До земли пятьдесят этажей. Выхожу в декабрьскую безотрадность.
Надо мною встают небоскребы Нью-Йорка.
По улице течет река машин. Водители небрежно крутят баранку. Неизвестно, в какой момент оседлают водителя ближайшей машины, а когда Пассажир садится, на секунды нарушается координация. Так потеряли мы много жизней на улицах и скоростных шоссе - но ни одного Пассажира.
Иду без особой цели. Пересекаю Четырнадцатую улицу, двигаясь к северу, слушаю легкий мощный рокот электрических двигателей. Вижу юношу, отплясывающего на мостовой и понимаю - он оседлан. На углу Пятой и Двадцать второй мне попадается цветущий толстяк - галстук набок, сегодняшняя "Уоллстрит джорнэл" свешивается из кармана пальто. Он хихикает. Он высовывает язык. Оседлан. Оседлан. Я обхожу его. Быстро шагая, дохожу до перехода, по которому транспорт сворачивает под Тридцать четвертую стрит к Куинзу и секунду медлю, видя двух девочек на самой бровке пешеходной дорожки. Одна - негритянка. Глаза выкачены от ужаса. Другая толкает ее все ближе к ограждению. Оседлана. Но Пассажир не убивает - он просто наслаждается. Негритяночку отпускают, и она валится, как мешок, вся дрожа. Потом вскакивает и убегает. Другая девочка закусывает длинную прядь блестящих волос и начинает ее жевать. Понемногу приходит в себя. Она словно одурманена.
Я отвожу взгляд. Не принято смотреть, как приходит в себя товарищ по несчастью. Такова мораль оседланных: в эти мрачные дня у нашего племени появилось много новых обычаев.
Я прибавляю шагу,
А куда я так тороплюсь? Уже пройдено больше мили. Я словно движусь к ней цели, будто мой Пассажир все еще прячется в моем черепе, понукая меня. Но я знаю, что это не так. По крайней мере в этот момент я свободен.
А как в этом убедиться?
"Cogito ergo sum" больше не подходит. Мы продолжаем думать даже когда нас седлают, и продолжаем жить в тихом отчаянии, не в силах остановить себя на пути к неизвестно какой мерзости, неизвестно насколько разрушительной... Я уверен, что могу отличить, когда несу Пассажира и когда свободен. А может быть, и нет. Может, мне достался особенно дьявольский Пассажир, который меня вообще не оставляет, а просто забирается на время куда-то в мозжечок, даря мне иллюзию свободы и в то же время потихонечку направляя меня к неведомой цели.
Было ли у нас что-то большее, чем иллюзия свободы?
 
Но это тревожная мысль, что я могу быть оседлан и не знать этого. Меня прошибает пот, и совсем не от ходьбы. Стоп. Остановись на этом. Зачем тебе идти дальше? Ты на Сорок второй стрит. Вот библиотека. Тебя никто не толкает дальше. Подожди, говорю я себе. Отдохни на ступеньках библиотеки.
Я сажусь на холодный камень и говорю себе, что решил это сам.
Так ли? Старая проблема - свободная воля против предопределенности, переведенная в гнуснейшую из форм. Детерминизм больше не философская абстракция: это холодные чужие щупальца, проникающие сквозь черепные швы. Пассажиры появились три года назад. С тех пор меня захватывали пять раз. Наш мир стал абсолютно другим. Но мы приспособились даже к этому. Мы приспособились. У нас новая мораль. Жизнь продолжается. Правительство правит, законодатели заседают, биржа ведет обычные операции, а мы находим способы компенсировать наши потери. Это единственный способ. А что еще мы можем сделать? Оплакивать поражение? Перед нами противник, с которым воевать нельзя; лучшее, что мы можем - сопротивляться терпением. Вот мы и терпим.
Каменные ступени холодны. Мало кто в декабре так сидит.
Я говорю себе, что отшагал столько по собственному желанию, что остановился по собственному желанию, что сейчас в моем мозгу нет никакого Пассажира. Может быть. Вполне возможно. Не могу себе позволить поверить, что я несвободен.
Может ли быть, думаю я, чтобы Пассажир еще и закодировал меня - дойти сюда, остановиться здесь? Это тоже возможно.
Оглядываюсь на других, кто стоит или идет по ступеням библиотеки.
Старик, пустые глаза, сидит на сложенной газете. Мальчик лет тринадцати с раздувающимися ноздрями. Толстая женщина. Неужели они все захвачены? Похоже, вокруг меня сегодня просто роятся Пассажиры. Чем больше я смотрю на оседланных, тем прочнее убеждаюсь, что я, по крайней мере сейчас, свободен. Последний раз между захватами у меня было три месяца свободы. Говорят, что некоторых вообще не отпускают. Их тела просто нарасхват, и им достаются лишь обрывки свободы - день, неделя, час. Нам никогда не удавалось определить, сколько Пассажиров расположилось в нашем мире. Миллион? Или пять? Кто скажет...
 
Серое небо роняет снег. Центральный говорил, что вероятность осадков мала. Что они, в это утро и Компьютер оседлали?
Я вижу девушку.
Она сидит по диагонали от меня, ступенек на пять выше, сотней футов дальше; черная юбка, поднявшаяся на коленях, открывает очень красивые ноги. Она молода. У нее каштановые волосы глубокого, насыщенного оттенка. Глаза светлые: на таком расстоянии мне трудно различить цвет. Одета просто. Ей меньше тридцати. На ней темно-зеленое пальто, а помада пурпурная. Губы полные, тонкий нос с легкой горбинкой, глаза умело накрашены.
Я знаю ее.
Я провел три прошлых ночи в своей комнате с нею. Она, та самая. Захваченная, она пришла ко мне; захваченный, я спал с нею. В этом я уверен. Завеса в памяти приокрылась, я вижу ее стройное тело нагим на моей постели.
Как же я могу это помнить?
Слишком сильно, чтобы быть иллюзией. Ясно, что мне позволено помнить это по неизвестным мне причинам. Я помню и больше. Я помню, как она тихо постанывала от наслаждения. Я знаю, что мое тело не предало меня в эти три ночи, и я не обманул ее желанья.
И даже больше. Воспоминания о плывущей музыке; запах юности от ее волос; шелест зимних деревьев. Каким-то образом она вернула мне время невинности, пору, когда я был молод, а девушки загадочны, пору вечеринок, танцев, тепла и тайн.
Теперь меня тянет к ней.
Для таких вещей тоже есть этикет. Дурным вкусом считается приставать к тем, кто встречался тебе захваченным. Это не дает никаких преимуществ: незнакомец есть незнакомец, что бы вы ни проделывали и чего бы ни говорили во время вашего принудительного соединения...
И все равно меня тянет к ней.
Зачем осквернять табу? Зачем нарушать этикет? Прежде я так не делал. Я имел предрассудки.
Но сейчас я встаю и иду по ступени, на которой сидел, пока не оказываюсь напротив нее; поднимаю взгляд, и она бессознательно сдвигает лодыжки и подгибает ноги, словно почувствовав нескромность позы. По этому жесту я различаю, что и она сейчас свободна. Наши взгляды встречаются. У нее ярко-зеленые глаза. Она красива, и я снова шарю в памяти в поисках других деталей.
Я поднимаюсь по ступенькам, пока не встаю прямо перед нею.
- Здравствуйте, - говорю я.
Она равнодушно оглядывается. Она явно не узнала меня. Глаза у нее затуманенные, как бывает у тех, кого только что выпустил Пассажир. Поджав губы, она смотрит на меня, взглядом удерживая на расстоянии.
- Здравствуйте, - отвечает она сухо. - Не думаю, что знаю вас.
- Нет. Вы - нет. Но у меня чувство, что вам сейчас не хочется быть одной. И мне тоже. - Я стараюсь всем своим видом убедить ее, что намерения у меня добрые. - Какой снег... Можно отыскать место и потеплее. Мне хотелось бы поговорить с вами.
- О чем?
- Пойдемте куда-нибудь, и я вам скажу. Меня зовут Чарлз Рот.
- Хелен Мартин.
Она поднимается. Пока еще она не оставляет своей холодной отстраненности; она подозрительна, ей неловко. Но по крайней мере она готова идти со мной. Хороший признак.
- Сейчас не слишком рано для крепких напитков? - спрашиваю я.
- Не знаю. Я вообще не знаю, который час.
- Еще нет двенадцати.
- Все равно, давайте выпьем, - говорит она, и мы улыбаемся.
Мы заходим в коктейль-бар на другой стороне улицы. Сидя лицом к лицу в полумраке, мы потягиваем из стаканов - она дайкири, я "кровавую Мэри". Ее немного отпускает. Я же спрашиваю себя, что мне от нее нужно. Ее компания в постели? Но это удовольствие мне уже выпало - целых три ночи, хотя ей это неизвестно. Что-то другое. Но что?
Глаза у нее покрасневшие. В эти трое суток спать ей пришлось немного.
Я говорю:
- Вам было очень неприятно?
- Что?
- С Пассажиром.
Судорога пробежала по ее лицу.
- Откуда вы знаете, что у меня был Пассажир?
- Знаю.
- Об этом не принято говорить.
- У меня широкие взгляды, - говорю я. - Мой Пассажир оставил меня где-то ночью. А оседлали меня в среду утром.
- Мой исчез два часа назад. - Ее щеки розовеют. Ей явно хочется поговорить об этом. - Меня накрыло вечером в понедельник. У меня это пятый раз.
- У меня тоже.
Мы вертим в пальцах стаканы. Понимание нарастает почти без помощи слов. Наше недавнее переживание с Пассажиром сближает нас, хотя Хелен не знает, насколько близки наши переживания.
Мы говорим. Она художник, оформляет витрины. У нее маленькая квартира в нескольких кварталах отсюда. Живет одна. Спрашивает меня, чем занимаюсь я.
- Аналитик, ищу способы обезопасить бизнес от потерь, - отвечаю я.
Она улыбается. Зубы у нее безупречные. Мы заказываем еще. Теперь я убежден, что эта та же самая девушка, что была в моей комнате, пока я был захвачен.
Зерно веры прорастает во мне. Нас опять свел вместе счастливый случай, после того, как мы расстались. Счастье и то, что она еще удержалась в моей памяти.
Мы разделили что-то, не знаю что, но должно быть что-то хорошее, иначе как объяснить такую живую память, и теперь я хочу прийти к ней наяву и начать наши отношения заново, сделав их на этот раз реальными. Это нехорошо: ведь я покушаюсь на то, на что у меня нет никакого права, кроме того, что тогда мы оба оказались под Пассажирами. Но она нужна мне. Мне нельзя без нее.
И я ей нужен, хотя она не знает, кто я. Но ее удерживает страх.
Я боюсь напугать ее, и стараюсь не слишком сильно давить на свое преимущество. Может быть, она уведет меня к себе, может быть, нет, но я не спрашиваю. Мы допиваем. Уславливаемся опять встретиться на ступеньках завтра. Моя рука на секунду касается ее руки. Потом она уходит.
В эту ночь я наполняю три пепельницы. Снова и снова я думаю, насколько разумно я поступаю. Ну почему бы не оставить ее в покое? У меня нет права преследовать ее. Наш мир стал таким местом, где мудрее всего держаться порознь.
И все же что-то подстегивает меня, когда я думаю о ней. Полузабытые сожаления об утраченном: девичий смех в коридорах, украденные поцелуи, чай с пирожными. Я вспоминаю девушку с орхидеей в волосах; другую, в сверкающем платье, и ту, с детским лицом и взрослыми глазами - все так давно потеряно, и я говорю себе, что эту я не потеряю. Я не позволю отнять ее у меня.
Приходит спокойное субботнее утро. Я иду к библиотеке, не надеясь найти ее там, но она стоит на ступеньках, и взгляд на нее был словно отсрочка приговора. Она выглядит усталой и встревоженной. Видимо, тоже думала больше, чем спала. Мы вместе идем по Пятой авеню. Она шагает рядом, но под руку меня не берет. Шаги звучат резко, отрывисто, нервно.
Я собираюсь предложить пойти к ней, а не в коктейль-бар. В эти дни, пока нас не захватили, надо спешить. Но я знаю, что нельзя думать об этом как о тактической уловке. Грубая поспешность может оказаться роковой, принеся мне только заурядную победу, в которой прячется мертвящее поражение. В любом случае настроение ее ничего мне не обещает. Я смотрю на нее и думаю о музыке и новых снегопадах, а она смотрит в серое небо.
Она говорит:
- Я чувствую, что они все время следят за мной. Кружат над головой, как стервятники, и ждут, ждут. Готовые наброситься.
- Но можно отбиваться. Мы должны успевать жить, пока они не смотрят.
- Они ВСЕГДА смотрят.
- Нет, - говорю я ей. - Их не может быть столько. Иногда они смотрят в другую сторону. И когда это так, двое людей могут встретиться и попробовать поделиться теплом.
- Но зачем?..
- Ты слишком пессимистична, Хелен. Они иногда не вспоминают о нас месяцами. У нас есть шансы. Есть.
Но пробить скорлупу ее страха я не могу. Она парализована близостью Пассажиров, не желая ничего начинать из страха, что ЭТО достанется нашим мучителям. Мы подходим к ее дому, и я надеюсь, что она уступит и пригласит меня войти. Секунду она колеблется, но только секунду - взяв мою руку в свои, улыбается, и улыбка тухнет, и она уходит, оставив мне только слова: "Встретимся завтра, снова на ступеньках, в полдень..."
Я долго иду один домой по холоду.
Ее пессимизм отчасти проникает этой ночью и в меня. Кажется, тщетно стараться что-нибудь уберечь. Даже больше: скверно преследовать ее, позорно предлагать ей торопливую любовь, когда в любую минуту... В этой мире, повторяю я себе, нужно держаться порознь, чтобы не повредить друг другу, когда нас ловят и седлают.
Утром я не иду на встречу с нею.
Так лучше, убеждаю я себя: у нас не может быть ничего общего. Я представляю ее не ступеньках библиотеки, думающую, почему я опаздываю, нетерпеливую, затем рассерженную. Она будет сердиться, что я нарушил обещание, потом ее гнев утихнет и она быстро забудет меня.
Наступает понедельник, и я выхожу на работу.
Само собой, о моем отсутствии никто не вспоминает. Будто я и не уходил. Новости в это утро отличные. Рынок стабилен. Работа затягивает, и к полудню я едва вспоминаю о Хелен. Но вспомнив, уже ни о чем другом не могу думать. Моя трусость - взять да не прийти. Ребяческие мыслишки в воскресную ночь. Почему я должен принимать судьбу так пассивно? Зачем сдаваться? Я хочу драться, вырвать себе возможность безопасности. Я чувствую, что это можно сделать.
К тому же Пассажиры могут больше никогда нас не тронуть. А эта ее мелькнувшая улыбка, тогда, в воскресенье у ее дом, эта мгновенная искорка - да ведь я обязан был понять, что за стеной страха она верит в то же самое! Она ждала, что я поведу ее. А я вместо этого остался дома.
В обед я иду к библиотеке, уверенный, что напрасно. И все же она там. Она ходит по ступеньке: ветер лепит одежду к ее стройной фигуре. Я подхожу к ней.
Мгновение она молчит.
- Привет, - произносит она наконец.
- Прости за вчерашнее.
- Я долго ждала тебя.
Я пожимаю плечами:
- Я решил было, что идти ни к чему. Но снова передумал.
Она старается рассердиться. Но я знаю, что ей приятно видеть меня - иначе зачем бы она пришла сегодня? Ей не удается скрыть этого. Мне тоже. Я показываю через улицу на коктейль-бар.
- Дайкири? - предлагаю я. - За мирное соглашение?
- Ладно.
Сегодня в баре полно народу, но мы как-то находим кабинку. Ее глаза сияют так, как никогда раньше. Я ощущаю - в ней рушатся какие-то барьеры.
- А ведь ты меньше боишься меня, Хелен.
- Я тебя никогда не боялась. Я боялась того, что может случиться, если мы рискнем...
- Не надо. Не бойся...
- Я стараюсь. Но порой все кажется таким безнадежным... С тех пор, как они явились...
- Мы все равно можем пытаться жить по-своему.
- Наверное.
- Это нужно. Давай заключим пакт, Хелен. Не надо больше мрака. Не надо больше бояться ужасов, которые могут прийти. Хорошо?
Молчание. Затем моей руки касается холодная ладонь.
- Хорошо.
Мы допиваем, я опускаю в щель кредитную карточку, и мы выходим. Мне хочется, чтобы она попросила меня в этот день забыть о работе и пойти с нею. Теперь она обязательно позовет меня, и лучше раньше, чем позже.
Мы проходим квартал. Она не просит ни о чем. Я чувствую, как она борется с собой, и жду, давая этой борьбе завершиться самой, без моего нажима. Проходим еще один квартал. Ее рука в моей, но она говорит лишь о своей работе, о погоде, и все это пока разделяет нас... На следующем углу она поворачивает, не дойдя до дома, и почти бежит обратно, к бару. Я стараюсь быть терпеливым.
Сейчас уже нет нужды торопить события, говорю я себе. Ее тело для меня не секрет. Все началось у нас шиворот-навыворот, и плоть была вначале: ныне требуется время, чтобы добраться до той самой трудной ступени, которую некоторые зовут любовью.
Но она, конечно же, не знает, что мы уже настолько знакомы. Ветер швыряет снег нам в лица, и почему-то эти холодные уколы будят мою совесть. Я знаю, что я должен сказать. Я должен уничтожить свое несправедливое преимущество.
Я говорю ей:
- Когда меня захватили на той неделе, Хелен, у меня дома была девушка.
- Ну и зачем об этом говорить сейчас?
- Надо, Хелен. Это была ты.
Она останавливается. Она поворачивается ко мне. Мимо спешат люди. Ее лицо побелело, на скулах пылают багровые пятна.
- Это не смешно, Чарлз.
- И не должно быть, Хелен. Ты оставалась со мной с вечера вторника до раннего утра пятницы.
- И как ты это узнал?
- Узнал. Вот так. Память осталась. Что-то остается, Хелен. Я видел тебя целиком.
- Перестань, Чарлз.
- Нам было хорошо вдвоем, Хелен, - говорю я. - Мы, наверно, порадовали наших Пассажиров, так мы были хороши. Увидеть тебя снова - все равно, что очнуться от сна, понять, что он явь, что девушка...
- Нет!
- Давай пойдем к тебе и начнем все с самого начала.
Она произносит:
- Ты намеренно гнусен, не знаю зачем, но не надо портить все сразу. Была я с тобой или нет - ты не можешь этого знать, и если даже была, то тебе лучше всего заткнуться и...
- У тебя родимое пятно величиной с монету, - говорю я, - дюйма на три ниже левой груди.
Она всхлипывает и бросается на меня, прямо на улице. Длинные серебристые ногти едва не впиваются в мои щеки. Она колотит меня. Я ловлю ее за руки. Она пинает меня коленями. Никто не обращает на нас внимания: идущие мимо думают, что нас оседлали, и отворачиваются. Ее переполняет ярость, но я держу ее железной хваткой, так, что она может лишь извиваться и шипеть; но ее тело рядом с моим, напряженное, сопротивляющееся.
Тихим настойчивым тоном я говорю:
- Мы сомнем их, Хелен. Мы докончим то, что они начали. Не дерись со мною. Не стоит. Понимаю, это стыд, что я тебя помню, но дай мне пойти с тобой, и ты увидишь, что мы принадлежим друг другу...
- Отпус-с-сти...
- Ну пожалуйста. Прошу тебя. Зачем нам быть врагами? Я не хочу тебе зла. Я люблю тебя, Хелен. Помнишь, подростками мы играли в любовь? Играл и я: и ты, наверно, тоже. Но игра кончилась. Мы не можем себе теперь позволить подразнить и убежать. У нас так мало времени, пока мы на свободе - надо поверить, открыться...
- Это напрасно...
- Нет. Только из-за глупого обычая, что двое людей, которых свели Пассажиры, должны избегать друг друга - нет, мы вовсе не обязаны ему следовать. Хелен... Хелен...
Что-то в моем голосе задевает ее. Она перестает бороться. Ее напряженное тело обмякает. Она смотрит мне в глаза, и ее залитое слезами лицо словно оттаивает: глаза туманятся.
- Верь мне! - прошу я. - Верь мне, Хелен!..
Она медлит. Затем улыбается.
 
В эту секунду я чувствую холодок в затылке, словно стальная игла проходит сквозь кость. Я застываю. Руки мои разжимаются. На мгновение я теряю сознание, и когда туман расходится, все совсем другое.
- Чарлз.. - говорит она. - Чарлз?!..
Она прикусывает пальцы. Я поворачиваюсь, не обращая на нее внимания, и иду назад, к бару. В одной из передних кабинок сидит юноша. Его черные волосы блестят от помады; щеки гладкие. Наши глаза встречаются.
Я сажусь. Он подзывает официанта. Мы не говорим.
Моя рука ложится на его запястье и остается там. Бармен, смешивая коктейли, косится на нас, но ничего не говорит. Мы допиваем и ставим пустые стаканы.
- Пойдем, - говорит юноша.
Я иду за ним.
Оценка: 7.21*5  Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Л.Джейн "Чертоги разума. Книга 1. Изгнанник "(Антиутопия) С.Суббота "Наследница Драконов"(Любовное фэнтези) В.Соколов "Мажор 3: Милосердие спецназа"(Боевик) М.Олав "Мгновения до бури. Выбор Леди"(Боевое фэнтези) А.Вильде "Джеральдина"(Киберпанк) А.Емельянов "Мир Карика 8. Братство обмана"(ЛитРПГ) Е.Кариди "Суженый"(Любовное фэнтези) Д.Куликов "Пчелиный Рой. Уплаченный долг"(Постапокалипсис) Н.Кожедуб "Земная сфера"(Научная фантастика) К.Юраш "Процент человечности"(Антиутопия)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Д.Иванов "Волею богов" С.Бакшеев "В живых не оставлять" В.Алферов "Мгла над миром" В.Неклюдов "Спираль Фибоначчи.Вектор силы"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"