Аальская Валерия: другие произведения.

Головастик

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс фантастических романов "Утро. ХХII век"
Конкурсы романов на Author.Today

Летние Истории на ПродаМане
Аудиокниги БОРИСА КРИГЕРА
Peклaмa
  • Аннотация:
    2011 год, трудный лично для меня этап выработки (хотела вот сейчас написать "становления", но не буду врать) стиля. Единственная работа в Крупном, за которую я до сих пор себя уважаю, - хотя, кажется, не за что.


   Эта повесть написана в ключе фантастики будущего; однако, для меня лично это не имеет большого значения, потому что люди всегда остаются людьми - вне зависимости от места, времени, жанра и настроения автора.
  

Головастик

  
   Во имя чести Рода и на благо Дома...
  
   С чего начать?.. Что ж, пожалуй, в начале нужно представиться... Меня зовут Аластор, и это все, что я могу вам сказать со всей определенностью.
   Я принадлежу к старинному роду Фииншир, начавшему свою историю еще в двадцать втором веке, когда некий тогда безвестный Людвиг основал маленькую лунную компанию по добыче гелия-3. Эта компания процветает по сей день, являясь одним из трех крупнейших предприятий Земли, Луны и Объединенного Космоса; сейчас ее возглавляет мой отец, Людвиг Фииншир Четвертый. Как наш род получил свое странное имя, никто толком не знает; то дела давно минувших дней - кто-то говорит, что мы происходим из древней суверенной Германии, кто-то припоминает Австрию, а кто-то спешит приписать нас к английским Домам. Впрочем, это не столь важно; главное то, что род Фииншир, и это абсолютно бесспорно, является одним из самых уважаемых Домов современности и бдительно следит за чистотой своей крови. А еще наш Дом необыкновенно богат - настолько, что, когда нашему отцу надоело жариться в тесных Гроздьях Луны, он купил небольшой "почти искусственный" спутник, мерно вращающийся у Венеры, возвел там собственный Купол, построил виллу, обзавелся средствами космической защиты и теперь посылает всех нежелательных гостей далеко и надолго - что у него и нашей охраны неплохо получается.
   Я родился уже здесь, на вилле Северной Короны, и все мое детство прошло в наших по-модному запущенных парках и мраморных залах, пугающих своей помпезностью. Я получил неплохое образование - лучшее из того, что мог предоставить отец младшему сыну. Впрочем, никакие учителя не смогли заинтересовать меня в политике, экономике и прочих гуманитарных дисциплинах, на что он надеялся; я из вежливости выучил четыре языка и приналег на программирование. Впрочем, я младший из сыновей в нашей семье, и не слишком удачный - кажется, у меня обнаружили латентный ген диабета и малую предрасположенность к пороку сердца, что изрядно испортило мне жизнь. Сомнительно, что с такой характеристикой мне когда-нибудь удастся жениться на леди своего круга (впрочем, это идея и так меня не слишком прельщает), хоть я и прошел Контроль. Это генное проклятие стало моим благословением: я получил столь желанную свободу.
   Вилла Северной Короны - скучнейшее место из всех, мне известных. У нас редко бывают гости, а последний Прием проводился шесть лет назад, когда я был еще слишком молод, чтобы оценить его сполна. Здесь царят строгие законы дисциплины и порядка, которые мне ужасно надоели, но с коими я вынужден мириться. Здесь практически нет мальчишек моего возраста; а те, что есть, признаны недостойными моего общества. Здесь за мной по пятам следует гувернер, контролирующий каждый мой шаг, будто мне девять лет, а не девятнадцать.
   Впрочем, это место тихо и спокойно - иногда даже слишком, - а самое интересное, что может случиться со мной, это лишение десерта или испорченная за трапезой рубашка. Эти трапезы, пожалуй, ужаснейшее, что поджидает на нашей вилле любого гостя или, упаси Создатель, потомка рода Фииншир. Но все плохое имеет тенденцию подходить к концу; что еще меня радует, трапеза - единственное за исключением Совета мероприятие, на котором наша семья собирается вместе.
   Кстати, о семье. Итак, пока я не надоел тебе, читатель, настолько, что ты забросил мой скромный труд, позволь тебе представить всех обитателей нашей виллы, а также тех, кто не присутствует на наших скромных семейных обедах, но по-прежнему принадлежит к нашей фамилии.
   Старший в роду из ныне живущих - мой дед, Марк Фииншир Первый, старик почтенного двухсотлетнего возраста, по-прежнему принимающий участие в управлении компанией, и нередко дающий дельные советы. Он практически слеп на оба глаза, и морщинистые узловатые пальцы плохо его слушаются; впрочем, с годами он утратил хватку, но не ясный ум. Марк, по убеждению многих - старый интриган; никогда не знаешь наверняка, что у него на уме.
   Мой отец, Людвиг Фииншир Четвертый - нынешний Глава Дома, сноб, узурпатор и ярый противник реформ, что не мешает ему удерживать компанию на плаву. К нашему немалому счастью, он довольно редко бывает дома; в дни, когда он улетает в командировки, виллу наполняют спокойствие и уют.
   Моя матушка, Сара Фииншир-Майан, старшая дочь нынешнего Главы Дома Майан. Ни для кого не секрет, что это был лишь политический брак; они никогда не любили друг друга, и я не виню в том своего отца. Если можно говорить так о матери, то Сара - далеко не красавица (впрочем, гены у нее чистые, а характеристика просто великолепна), к тому же глупа, как пробка. Она редко уделяет внимание хозяйству и нам, своим детям, считая, что это чьи угодно заботы, но никак не ее. Я помню лишь пару предложений, что она говорила мне; и иногда меня грызут сомнения, что она помнит мое имя.
   Роксана, любовница моего отца, очень красивая женщина, умная и веселая. Собственно, в том, что у отца есть любовница, нет ничего скандального. Мы, мальчишки, находим это в порядке вещей; девочки делают вид, что этого не замечают; моя мать считает, что, чем реже она встречается со своим мужем, тем спокойнее ее жизнь - и в этом я с ней согласен.
   Соалит, младший брат отца, мой дядюшка, старый холостяк. Он единственный одобряет мою страсть к кибертехнике, и порой помогает разжиться деталями - в тайне от отца, разумеется.
   На этом кончается краткий список старшего поколения рода Фииншир, а из иных взрослых, обитающих на вилле, упоминания достоин лишь Даниан, наш старик-церемониймейстер.
   В поколении же младшем представителей больше; впрочем, шесть моих старших сестер уже вышли замуж, и я с трудом могу припомнить их имена. Наша семья никогда не была особенно дружна.
   Старший из нас, Марк Фииншир Второй, первый помощник отца и его наследник по праву майората - интеллигент до мозга костей. Думаю, он раньше повесится в душевой, чем выйдет в столовую в неглаженой рубашке. Марк считает, что на все случаи жизни существует инструкция, следование которой приведет его и компанию к наилучшему исходу. Словом, он еще больший консерватор, чем наш отец; в нем нет ни огня, ни тяги к риску - за что я его и не уважаю.
   Второй по старшинству, Билл, давно женат и возглавляет небольшое дочернее предприятие. Он веселее и проще; несмотря на разницу в возрасте и положении, мы по-прежнему любим поболтать о киберах и программировании за бокалом вина. Билл считает их всего лишь увлечением, чепухой, и говорит, что сам через это прошел; впрочем, я давно привык к такому отношению. Его жена Ирина родом из России, и до сих пор с заметным акцентом говорит по-английски (впрочем, и я, и Билл понимаем русский). Она много и не всегда вовремя смеется, но зато с ней всегда легко говорить на абсолютно любые темы. Раньше она казалась мне сногсшибательной красавицей; сейчас она несколько растолстела, обрела умиротворенную, чисто женскую улыбку и редко появляется на трапезах: ее близнецам, Карлу и Кларе, всего по полтора года.
   Третий из нас, сыновей Людвига Фииншира, Каролл, два года назад покинул наш дом, уехав работать на далекую, незабвенную Землю. Без него на вилле стало как-то пусто... поговаривают, что он скоро женится; мне придется смириться с тем, что он никогда не вернется к нам, и мы больше не будем бродить по темным коридорам виллы в простынях, изображая призраков. Он старше меня всего на шесть лет, но уже, кажется, нашел свое место в жизни... а я?.. я, четвертый и младший из братьев, по-прежнему живу дома и занимаюсь ничем - что меня, впрочем, вполне устраивает.
   Единственный ребенок в семье, для которого я считаюсь старшим братом - моя сестра, Алиса-Винкл Фииншир, для родни просто Малышка Винкл, Головастик.
   Почему ее зовут Головастик?.. Это довольного долгая история; но у меня вполне достаточно времени, чтобы ее рассказать.
   Это сейчас Винкл пятнадцать, и она постепенно превращается из угловатого подростка в довольно красивую девушку. Но когда-то ей, как и каждому из нас, было четыре года; она была маленькой и смешной девочкой в зеленом платьице. Тогда Винкл очень любила играть в Царевну-лягушку, а мне приходилось быть ее прекрасным принцем. Мы смеялись над той серьезностью, с которой она "квакала", и называли ее Головастиком - ведь до лягушки она еще не доросла.
   Если бы мы тогда знали, насколько были правы...
   Винкл нравилось ее прозвище; она с охотой на него отзывалась и заразительно хохотала, когда ей предлагали поплавать в пруду. Она часто тиранила меня, заставляя играть с ней; впрочем, это не вызывало моего протеста.
   А потом ей исполнилось десять... и в один далеко не прекрасный день наш семейный медик засвидетельствовал страшную мутацию: у Винкл были перепонки между пальцев, тонкие, недлинные и почти не заметные; и еще у нее были зеленые волосы. Она действительно была Головастиком.
   Отец дорого заплатил медику за молчание: уродство Винкл стало бы несмываемым пятном позора на чистокровном роду Фииншир. Мать три дня не выходила из покоев - ведь это ее гены, по утверждению медика, привели к мутации. Как именно это могло произойти, я не знаю: не увлекаюсь генетикой и плоховато в ней разбираюсь... но это случилось.
   Винкл заперли дома. Мы перестали проводить приемы, у нас крайне редко бывали гости, и они никогда не видели Винкл. Она, бедняжка, жила в одиночестве в дальних покоях, не присутствовала на трапезах, не ходила по коридорам, не уезжала с виллы дальше забора. Слугам доплачивали за то, чтобы никто и никогда не узнал о ее болезни. Для всех Винкл упала с велосипеда и сломала позвоночник, а теперь прикована к постели... на самом деле она просто доживала в тишине и покое отмеренные ей дни до шестнадцатилетия.
   Мы все понимали: Винкл не пройдет генетический Контроль. А те, кто его не проходил, подлежали уничтожению.
   Я любил Винкл и сочувствовал ее судьбе. Она знала, что ее ждет, но это, казалось, нисколько ее не заботило. Она стала изгоем: из всей семьи с ней общался лишь я. Отец ее ненавидел; узнав о мутации, он проронил лишь фразу: "Она не может быть моей дочерью". Я понимал его - честь фамилии и Дома превыше родственных чувств, но...
   Винкл, красавица Винкл, тонкокостное нежное существо с хрупкой фигурой, похожее на вышнего ангела, случайно спустившегося на грешную землю... Ее зеленые волосы не казались уродством - многие девушки красятся в экзотические цвета; перепонки были совершенно не заметны, если не знать, что искать...
   Но на грешной земле нет места для ангелов.
   Марк предлагал избежать позора, убив Винкл до шестнадцатилетия и подкупив медика, чтобы он составил ложное заключение. К его счастью и моему немалому облегчению, отец отказался.
   Честь рода Фииншир... в те дни я ненавидел себя за то, что тоже носил эту фамилию. Убить собственную сестру ради спасения этой самой чести - мне это казалось невозможным. Хотя для Винкл это, возможно, было бы не худшим выходом... я отгонял от себя эту мысль.
   А еще невольно думал: сколько еще на свете таких же, как она, Головастиков, чья смерть помогла их родам избежать страшного позора?..
   Эта мысль тоже меня пугала. И я старался забыть о вынесенном приговоре, развлекая Винкл смешными историями и играя с ней в космические войны... это было как раз то время, когда "Territoria" была особенно популярна...
   А Винкл тем временем исполнилось пятнадцать - мы отметили эту дату тихо и грустно. Пришла зима, в Куполах такая же теплая и зеленая, как лето; потом весна, потом настал июнь... июль... август... а я с внезапным страхом понял, что двадцать седьмого сентября моей маленькой сестренке исполнится шестнадцать лет.
   Генные проклятия... они сильнее всех других.
  

***

  
   В конце августа наконец сломался отец - его все же уговорили взять воспитанника, моего ровесника, третьего сына Главы Дома Ланьер; правда, лишь после безобразного разговора на повышенных тонах, в течение которого кто-то упомянул уважение к представителям Старших Домов. Мы с ним, кажется, четвероюродные братья (впрочем, все чистокровные семьи состоят в родстве друг с другом); и его, по иронии судьбы, тоже зовут Аластор - только он Ал, а я Тор.
   Мы познакомились жарким августовским утром, когда огромное солнце исчезало за блестящими Куполами близкой Венеры; местный космический закат совпал с общегалактическим вечером, и наш техник решил не лишать нас великолепного зрелища. На фоне несуществующих облаков прекрасно просматривался снижающийся лайн; невдалеке кружили катеры сопровождения. Марк говорил, что род Ланьер любит обставлять свои появления с воистину королевской помпезностью, а в том, что касается Домов, я склонен ему верить; впрочем, сами грешны.
   Лайн тихо приземлился на мощеную площадку перед виллой, у самой клумбы с дорогущими французскими белыми розами (я был несказанно рад, что это триумфальное приземление не наблюдает наш садовник), и нас, стоящих на широких ступенях, обдуло резким порывом ветра. Аластор оказался высоким смуглым парнем с безукоризненной внешностью и безукоризненными манерами, в идеально отглаженной белоснежной рубашке, в черных классических брюках с четкими стрелками и туфлях, на носках которых бликами играло алое вечернее солнце. Теперь я понимал, почему Дом Ланьер считался безупречным; это было единственное слово, способное сполна отразить его сущность.
   Я подумал, что Аластор, должно быть, жуткий сноб, формалист и зануда, а ведь именно с ним мне придется проводить большую часть своего времени... впрочем, Винкл он наверняка бы понравился - на первый взгляд; именно таким, смуглым брюнетом в белоснежной рубашке, она, должно быть, представляет своего принца. Впрочем, они с Винкл никогда не познакомятся.
   - Добрый вечер, - склонил голову в вежливом намеке на поклон "принц", оглядывая нас так, что мне захотелось спешно пригладить вихор, который наверняка образовался на моей голове. Он пожал руку отцу и поцеловал запястье матери. У нас так давно уже не делают; должно быть, эти Ланьеры - еще большие консерваторы, чем Людвиг Фииншир Четвертый. - Вот моя характеристика и письмо от моего отца...
   Отец принял два аккуратных конверта - подобную документацию не принято доставлять в электронном виде; матушка пригласила нас пройти в столовую на ужин. Аластор заблокировал лайн (я с черной завистью подумал, что управлял им он сам; мне не позволялось водить, несмотря на то, что у меня были права); просигналил катерам сопровождения и, вежливо улыбнувшись Саре, проследовал за нами в помещения.
   В начале трапезы мы все были представлены новому жителю дома.
   - Ты можешь называть меня Тор, - произнес я, протягивая ему руку.
   Он улыбнулся, до противного правильно и картонно, и кивнул.
   - В таком случае - просто Ал.
   Наконец подали ужин; я как раз расчехливал салфетку, когда матушка тихонько ахнула и уронила оливку.
   По лестнице в столовую спускалась Винкл - в великолепном изумрудном платье, туфлях на высоких каблуках в тон, с едва заметным макияжем и милой улыбкой на лице.
   Я пристально посмотрел на отца: на его лице не дрогнул ни один мускул. У Марка сдержаться получилось хуже; впрочем, мой дед имел вид настолько безмятежный, словно Винкл спускалась на трапезу ежедневно и всегда немного опаздывала, и он скорее удивился бы, если бы она появилась вовремя.
   - Это Винетт, младшая сестра одного из друзей моего сына, и подруга моей младшей дочери, - он говорил абсолютно ровно, лишь на последней фразе наполнив голос наигранной горечью.
   - Наслышан о вашей трагедии, - уместно печальным голосом согласился Аластор. - Надеюсь, врачи дают оптимистичный прогноз.
   Мы все горестно вздохнули, явно подтвердив отрицательный ответ.
   - Присаживайся, Винетт, - произнес отец.
   Невозмутимый слуга придвинул ей стул; она села так, будто была королевой, а королевы не опаздывают. Аластор предложил ей салата; она церемонно кивнула.
   Подали горячее, и, пока наш гость профессионально разделывал шницель, я незаметно подмигнул расшалившейся Малышке Винкл. Не сомневаюсь, отец скажет ей еще очень многое насчет ее поведения. А может, и не скажет - уступит эту весьма сомнительную честь мне.
   Ужин тянулся вечность.
   Наконец, отец отложил приборы, слуги споро прибрали стол, а Макс, наш дворецкий, предложил Аластору сопроводить его в выделенные покои, забрав предварительно багаж. Я же цепко схватил Винкл за локоть и поволок ее наверх; мне есть что ей сказать, и ее счастье, если она найдет достаточно убедительные аргументы...
  
   - Я уже не маленькая, - заявила Винкл, когда мы поднимались к балконам - не забыв, впрочем, убедиться, что вокруг нет чужих ушей.
   - Да?.. Что-то не заметно... Головастик, что еще за шуточки?!
   - Это не шуточки, - зло бросила Винкл, резко тряхнув головой - так, что ее длинные зеленые волосы, холодные и чуть влажные на ощупь, хлестнули меня по лицу.
   Винкл ненавидела заколки, предпочитая заплетать две косички у висков, а все остальное оставляя во власти шальных ветров. Ее шикарные локоны, никогда не желавшие лежать спокойно... ни у кого в нашей семье не было прямых волос; наши буйные кудри были гордостью всех девочек и проклятием сильной половины и являлись отличительной особенностью потомков рода Фииншир. Но моей маленькой сестренке было плевать на общепринятые мнения - она именно такая, какая есть, зеленоволосая красавица, в равной степени похожая на лесного ангела и на русалку.
   Она никогда не скрывала своего уродства - ведь она не считала его таковым. Она не брилась налысо, не перекрашивала волосы и не закрывала их косынкой. Она отказывалась даже носить перчатки, на чем настаивал отец, и назло ему одевала тонкие кольца с изумрудами и красила ногти в зеленый цвет...
   Винкл, Винкл, своенравная, свободолюбивая девчонка...
   - А что это тогда, по-твоему?!
   - Соблюдение приличий, - огрызнулась Винкл. - Я встречала гостя, ведь воспитанников по этикету знакомят со всей семьей. А я что, уже не семья?..
   - Ты - Винетт, младшая сестра моего хорошего знакомого и лучшая подруга младшей леди Алисы-Винкл Фииншир, - холодно сказал я, сворачивая с лестницы на левый балкон, намереваясь проводить Винкл до ее комнат и, желательно, там и запереть. - Тебе теперь придется спускаться на трапезы, мило разговаривать с Аластором, горько вздыхать, когда будут говорить о здоровье младшей леди... И попробуй только вякни что-нибудь против этой легенды!..
   - А что будет, если вякну?.. - с вызовом спросила Винкл, зябко подергивая плечами - на втором этаже было прохладно, а ее платье оставляло открытыми плечи и часть спины. - Выпорешь?..
   Я промолчал. Я имел право ее выпороть, но не стал бы этого делать.
   К счастью, она не требовала от меня ответа: мы как раз подошли к огромному, от пола до потолка, голопортрету Людвига Первого, основателя нашего Дома. Я пошарил за портьерой, нащупывая кодовый замок; и через несколько секунд оскорбленный таким обращением старший Фииншир распался на серебристые звездочки, открывая светлый коридор со множеством дверей.
   Моя комната располагалась наверху якобы для того, чтобы уберечь мою семью от моей чересчур буйной фантазии; широкую Закатную Башню, с великолепным видом на наш небрежно-запущенный парк, мы делили с Винкл поровну. Шесть лет назад ее переселили под самую крышу, выделив под ее комнаты обзорную площадку, находящийся ниже круглый зал с четырьмя окнами на полюсах и небольшую комнату у неудобной винтовой лестницы. Я нередко бывал в комнатах моей маленькой Принцессы, и был, пожалуй, единственным в нашей семье, кто был удостоен этой чести.
   Я подозревал, что ее не просто убрали от посторонних взглядов - подразумевалось, что я буду контролировать свою буйную сестрицу. Если это и было так, расчет провалился: я не только не мешал ее веселым шалостям, но и сам нередко в них участвовал, подавая дурной пример подрастающему поколению.
   Ко мне в комнаты тоже ведет винтовая лестница, только чуть модернизированная мною так, чтобы хотя бы спуститься я мог, не преодолевая эти ступени. Правда, соскальзывание по трубе не всегда благостно воздействует на внешний вид брюк... ну да мне редко было дело до этих дурацких стрелок.
   - Винкл, пожалуйста, будь осторожнее с этим Аластором, - взмолился я, закрывая за собой дверь к лестнице в ее комнаты. Девушка обиженно молчала. Она не любила, когда я ее отчитываю; впрочем, а кто любит?.. - И говори поменьше... а еще лучше - вообще пореже попадайся ему на глаза!.. Как тебе вообще могло прийти в голову спуститься на этот ужин... Отец в ярости, он опять на Совете прочтет длиннющую нотацию о чести Дома...
   - ...которую мы все уже выучили наизусть, - закончила за меня Винкл, преувеличенно увлеченно шарясь в поясной сумке в поисках киберключа. - Я знаю. Мне казалось, что хоть ты меня поддержишь... Отойди, я хочу переодеться перед вечерней прогулкой.
   Мне почудилось, что я слышу сдавленные рыдания за захлопнувшейся перед моим носом дверью. И чего это она?..
   В тот день она пошла на улицу одна, хотя обычно по вечерам мы тихонько выбирались на конезавод, основанный моим дедом для собственного развлечения, и допоздна катались по округе, чувствуя себя рыцарем и его прекрасной дамой эпохи раннего Средневековья... Винкл обожала лошадей...
   Весь вечер я играл в "Teritoria" (умудрившись наконец захватить базу Ламаас на третьей луне планеты Фанхтор и получив долгожданный чин старшего астронавта боевого крейсера) - до того самого несчастливого момента, когда в комнату, как обычно, без стука, не вошел мой до безобразия исполнительный гувернер, чтобы безапелляционным тоном пожелать мне спокойной ночи.
   Утром меня разбудил омерзительный звук будильника - давно пора менять рингтон; я, потянувшись, нехотя встал и прошлепал босыми ногами по приятно холодящему ноги полу до душевой. Омерзительно чистое, пахнущее лавандой жизнерадостно-желтое полотенце... ненавистная наглаженная рубашка... черные брюки с абсолютно лишними, на мой ленивый взгляд, стрелками... начищенные до бликов в глазах туфли...
   - Винкл, завтрак через пятнадцать минут, - крикнул я через дверь, тщетно пытаясь пригладить непослушные кудри, чтобы сделаться хоть ненамного серьезнее.
   - Я не голодна.
   - Винкл, это семейная трапеза, мы все обязаны на ней присутствовать.
   - Обойдетесь без меня, у вас хорошо получается.
   - Винкл, не упрямься! Спускайся, иначе мы опоздаем.
   - Скажи, что я заболела.
   - Головастик! - прикрикнул я. - Прекращай эти шуточки!..
   - Я не голодна, - повторила Винкл.
   Я дернул дверь и ничуть не удивился, обнаружив, что она заперта на все четыре замка; Винкл частенько запиралась в комнате, прячась от всех - вот только меня она обычно пускала.
   - Открой дверь, пожалуйста, - чуть спокойнее попросил я.
   - Ты опоздаешь на завтрак.
   - В гробу я видел этот завтрак.
   Замок щелкнул; я отпер дверь и взбежал по ступеням, проклиная любимые отцовские лестницы.
   Винкл сидела в глубоком вольтеровском кресле перед окном, вертела в руках дистанционный киберключ и отсутствующим взглядом смотрела на маленький парковый пруд и окольцовывающую его замощенную дорожку.
   - Может, ты все-таки спустишься?.. - мягко спросил я, усаживаясь на подоконник так, чтобы не дать ей возможности на меня не смотреть. Я заметил, что глаза у нее заплаканные, а зеленое платье страшно помято (счастье, что ее не видит гувернантка). Кровать в углу комнаты была даже не расстелена.
   - Что случилось, Головастик?..
   - Ничего, - криво усмехнулась она. - Кого интересуют дела усопших досрочно?..
   Я молча ждал продолжения. Я не любил, когда Винкл плакала - мне казалось кощунственным такое распоряжение своим драгоценным временем, к тому же я не умел утешать - во мне для этого, должно быть, чересчур мало сострадания. Однако этот ее монолог я помню наизусть, и до сих пор, столько лет спустя, мне стоит лишь закрыть глаза - и я слышу ее голос, тихий и срывающийся, вижу ее заплаканные красные глаза так четко, будто это было вчера...
   Почему, почему боги прокляли именно ее?.. Она не создана для этого мира, она не заслужила этой смерти...
   Не плачь, Головастик... такие, как ты, не должны плакать...
   Почему я верю, что сейчас, через вихри времен, она услышит меня?..
   - Почему, почему вы меня похоронили заранее?.. - шепчут ее непослушные губы, а мне хочется обнять ее, успокоить и сказать, что все будет хорошо - хоть я знаю, что эта заведомая ложь не сделает ее жизнь проще... - Да, у меня зеленые волосы, да, это генная мутация, да, я умру из-за нее через месяц, но почему, почему уже сейчас я считаюсь чуть ли не ходячим трупом?.. В ателье на меня смотрят, как на блаженную - зачем ей новое платье, когда надо намотать на лицо паранджу и уйти в монастырь, спешно замаливать грехи; если я смеюсь, все крутят пальцем у виска; а когда я гуляю по парку, все думают, что это я присматриваю место под могилу... Старший брат, родной брат, который далеком незабвенном прошлом играл со мной в аркады, теперь предлагает тихонько прирезать меня в застенках, чтобы не портить репутацию Дома!.. Я здесь - не младшая леди, а пленница, не имеющая права выйти за ограду... и даже спуститься на ужин, чтобы поглазеть на воспитанника! Меня стыдятся, меня запирают, все делают вид, что меня не существует... Мой отец говорит, что я не могу быть его дочерью, а мать прячет глаза, чтобы не видеть противного для нее лица... И все говорят о Долге и Чести чистокровного Рода Фииншир, надеясь, что я сама тихо повешусь до Контроля... Ведь я - позор, пятно на безупречной репутации Дома...
   Мы сидели и молчали.
   - Я знаю, ты не виноват... извини, я просто сорвалась...
   - Ничего, я понимаю... может, все-таки пойдем на завтрак?..
   - В таком виде?.. - грустно хмыкнула Винкл. - Впрочем, ладно... выйди, пожалуйста...
   Я кивнул и скрылся за дверью, прислушиваясь к доносящимся звукам - шелесту тканей и плеску воды, и думая о генных проклятиях... и понимая, что, как это ни страшно, бороться с ними - бесполезно.
   Она быстро привела себя в порядок - правда, глаза по-прежнему были красными и заплаканными, но теперь на ней было свежее белое платье, а волосы были в кои-то веки заплетены в косу. Ей не шли строгие прически; впрочем, я не сомневаюсь, она и сама об этом прекрасно знала.
   После завтрака мы, собрав на кухне корзинку с едой - нелегально, разумеется, - тихонько сбежали из-под недостаточно бдительного контроля на конезавод, вознамерившись прогулять обед, а если получится, то еще и ужин. Я ничуть не сомневался, что отец будет крайне этим не доволен; впрочем, то не мои проблемы.
   А вечером мы сидели в ее комнате, я на подоконнике, Винкл на ковре, и она тихонько наигрывала на гитаре грустную мелодию...
   Балансируя на лезвии ножа,
   Я иду по сложной вязи дорог.
   Этот путь, коль выбран раз - навсегда,
   Он ведет из райских кущ - да в острог.
  
   Прячется он среди трав да кустов,
   Исколол он ноги мне до крови.
   Здесь блестит хрусталь разбитых миров,
   И никто мне не протянет руки.
  
   Этот путь жесток и очень далек.
   И не знаю я, куда он ведет.
   Все исчезло в сложной вязи дорог,
   Все осталось далеко позади.
  
   Не боюсь развилок я и мостов,
   И упрямо я иду по пути.
   Верится, что я найду хлеб и кров,
   Хоть и знаю я теперь - не дойти...
  
  
   Балансируя на лезвии ножа,
   Я иду по сложной вязи дорог.
   Этот путь, коль выбран раз - навсегда,
   Он ведет из райских кущ - да в острог...
   Я сидел на подоконнике, смотрел на несуществующий закат и думал о жизни, смерти и судьбе. А еще о своей Малышке Винкл, Головастике, девчушке с зелеными волосами, чьей жизни оставалось едва ли с месяц...
  

***

  
   Следующим утром разбудивший меня Фернан, мой гувернер, высказал мне все, что он обо мне думает; должно быть, он со вчерашнего обеда готовил эту речь. После этого он отправил Марианн будить Винкл, а сам бдительно проследил, чтобы рубашка была отглажена, а галстук-бабочка был расположен точно по центру моей многострадальной шеи.
   За завтраком мне мягко дали понять, что вся семья недовольна моим безответственным поведением; десертный прибор у моего места отсутствовал. Впрочем, я никогда не пылал особенной страстью к мороженому с фисташками, так что это не стало для меня серьезным ударом; к тому же я уже не в том возрасте, когда меня можно научить послушанию всего лишь лишением сладкого.
   Еще отец вежливо намекнул, что знакомить Аластора с нашими территориями надлежит мне, и предложил начать с конезавода; я не воспылал особенным счастьем, но мое мнение явно не имело никакого значения.
   - Леди Винетт, может быть, вы составите нам компанию?.. - предложил Аластор, облизывая десертную ложечку. Я с завистью покосился на его розетку с мороженым.
   Отец не нашел, что возразить; и после завтрака мы, переодевшись, медленно и чинно пошли по бетонной дороге в сторону дальней громады стадиона.
   Джинсы стесняют движения меньше классических брюк; но, несмотря на это, и я, и Аластор в них чувствуем себя довольно неуютно - сказывается излишне аристократическое воспитание; одна лишь Винкл выглядит совершенно беззаботной. Я залюбовался ее тонкой фигуркой, затянутой в светло-голубую ткань, и меня невольно кольнула зависть к ее избраннику, который будет видеть эту красоту ежедневно... я любил забывать о судьбе, ее ожидающей - сейчас это кажется мне трусостью.
   Мы шли, а стадион не приближался; впрочем, расстояние обманчиво - от виллы до ипподрома всего-то минут десять пути.
   Раньше, вспомнилось мне, здесь каждый месяц проводились скачки - забеги, конкур, фигурная езда, и на стадионах было не протолкнуться от гостей - еще бы, единственный конезавод, расположенный не на Земле, в который пускают почти всех желающих... В ложе можно было встретить, пожалуй, представителей всех Домов. Сколько в этот стадион было вбухано денег, страшно себе даже представить; и это даже не принимая во внимание зарплаты огромному персоналу, нужды самих лошадей, потери в пахотных землях... впрочем, окупился он, насколько мне известно, в первый же год.
   Лошади... Марк, мой дед, обожал лошадей. Нас всех в обязательном порядке учили верховой езде - эдакое подобие старинной английской аристократии. Мы, потомки рода Фииншир, не пылали нездоровым энтузиазмом - седло довольно чувствительно травмировало чересчур нежную пятую точку, ноги и спина затекали от неудобного положения, а уж лучшей тренировки для пресса и вовсе придумать нельзя. К тому же лошадей потом надо мыть, им нужно перевязывать суставы перед всеми поездками, их нужно водить в инфракрасный "солярий" для пущего высыхания, а уж запах лошадиного пота... Мои старшие братья, к тому же, находили подобные занятия недостойными джентльменов. Мои сестры считали, что лошади - это страшные зверюги, и лучше бы к ним не приближаться. Мой отец только поощрял подобное отношение; из всего Рода лишь дядюшка Соалит одобрял увлечение Марка конным спортом, все остальные же лишь поминали тараканов в голове и давали старику наиграться в кавалерию.
   Я же находил лошадь довольно нерациональным средством передвижения в современном мире, но вполне притягательной возможностью сбежать от представителей своей семейки. К тому же Винкл влюбилась в конезавод с первого мимолетного взгляда, и это чувство оказалось глубоким и взаимным.
   Поэтому сейчас мы с Аластором мило беседовали о транспортных проблемах, причем я склонялся то в одну, то в другую сторону, раскачиваемый корзиной для пикника и гитарой своей бессовестной сестренки, а Винкл носилась вокруг нас по зелено-золотистому полю и собирала цветы.
   - И все-таки, почему мы идем пешком?..
   - Винетт не любит летать, - усмехнулся я. - К тому же садиться пришлось бы на круг для конкура, а нас бы за это управляющий просто убил...
   И это, кстати, почти правда - площадка, пригодная для лайна, там действительно всего одна. Можно еще, конечно, сесть на крышу... а потом кричать с нее "Откройте верхнюю дверь, пожалуйста!", подпрыгивая на обжигающих даже сквозь обувь плитах, нагретых полуденным солнцем...
   Аластор, должно быть, подумал о том, что Дом Фииншир просто не захотел тратиться еще и на стоянку близ ипподрома (на самом деле мы потратились, но сейчас, за отсутствием гостей, ангар и площадка законсервированы), но вслух сказал другое:
   - У вас очень демократичные порядки.
   Я приподнял брови. Мне наши порядки казались какими угодно, но только не демократичными.
   - У нас слуги не посмели бы повысить голос на члена династии, - грустно фыркнул Аластор, отворачиваясь от меня и довольно успешно делая вид, что любуется далекими несуществующими горами и бликами солнца на стенах Купола.
   - А он и не будет повышать на меня голос, - усмехнулся я. - Он просто будет нудить о своих затратах, выходах на минимум и больной бабушке... А мы все-таки отдыхать едем, мне не хотелось бы заставлять тебя это выслушивать. К тому же Кристофер - не просто слуга.
   - Но он же на вас работает?..
   - Хм... ну, в таком случае, да - у нас очень демократичные порядки.
   Мы замолчали. Винкл деловито заплетала венок из ромашек и васильков, причем венков было почему-то три; я со страхом подумал, что мне придется одеть это на свою и без того несчастную, кудрявую голову, и решил передарить венок своему коню. Аластор смотрел то на причудливые облака, складывающиеся в странные узоры, то на Винкл, зелеными волосами которой играл прохладный ветер.
   А я размышлял о нашем биполярном мире, на одном полюсе которого все решают деньги, связи и гены, а Контроль становится позором семьи и трагедией человека, а на другом, по-своему более счастливом, люди просто живут - в крайнем случае доплачивая за липовое свидетельство о чистоте крови...
   Да, для введения Контроля были причины. Да, при таком количестве мутаций наша раса просто вырождается, превращаясь во что-то страшное. Да, если не контролировать гены, то уже через четыре поколения человечество уступит свою нишу какому-нибудь другому виду, но... неужели за самую малую мутацию расплатой должна стать смерть?..
   Такие люди, как Головастик, не должны иметь возможности продолжить род - ведь с каждым поколением генная картина будет становиться все страшнее. Но разве это должно лишать ее права на саму жизнь?.. Она, и другие такие люди, могли бы быть полезны нашему миру - ведь они могут двигать науку, лечить людей, да просто - работать...
   За год Контроль убивает до миллиона людей. И примерно половина из них умственно здорова, а десятая часть обладает коэффициентом интеллекта большим, чем у большинства населения Солнечной Системы.
   Хотя, быть может, послабление в генном законе приведет к еще большему расслоению, сословным делениям, кастовым группам... меня никогда раньше не интересовала социология...
   Но ведь что-то - что-то же нужно делать!..
   Увы - люди замечают проблему, лишь когда сами сталкиваются с ней...
   И я улыбаюсь своему Головастику, вежливо отказываясь от цветочного венка, непринужденно разговариваю с Аластором, "человеком моего круга", думаю о лошадях... и это отчего-то наполняет мое сердце странным, неестественным чувством стыда...
   Первым, кто встретил нас у витых, помпезных ворот, оказался Кристофер - как всегда, в довольно грязных джинсах, связанной на животе узлом рубашке, когда-то (довольно давно) бывшей белой, и этих ужасных простонародных шлепанцах. Он весело помахал мне рукой от трибун, пожал руку Аластору, чуть не ввергнув того в состояние шока, и предложил нам осмотреть стадион самостоятельно - попросив, однако, ходить подальше от шестого бокса, потому что там сейчас ветеринар принимает роды у Звездочки. На этом он вынужденно откланялся - у управляющего здесь наверняка очень много работы.
   Слово "лошадь" он произносил со странным благоговением; я не удивился бы, узнав, что он им молится.
   С высоты наш конезавод, должно быть, похож на большую ромашку, изображенную чересчур увлеченным художником-импрессионистом. Ее тонкий, кривоватый стебелек - главная аллея, засаженная липами и покрытая брусчаткой в лучших традициях Дома Фииншир; к нему примыкает продолговатый прямоугольный "листок" - посадочная площадка и ангары для лайнов гостей. Песочно-желтая сердцевина ромашки - круг для конкура; его окольцовывает бурая полоса для забегов. Дальше и выше - красно-синие трибуны для гостей, со звездчатой полосатой ложей для членов династий. "Лепестки" - это шесть довольно унылых черных боксов для лошадей, с загадочными "хозяйственными постройками", умостившимися между ними. Три одноэтажных корпуса на задворках - ветеринарный, инструментальный и тренерский - в эту картину вписывались разве что под видом облаков, но нас сейчас это волновало мало.
   Входов в основное здание было два: один, с аллеи - на трибуны, и второй - к старту, из второго, обычно пустующего бокса.
   Аластор оглядывался с немалым любопытством: наш конезавод - единственный внеземной в Солнечной Системе, гордость рода Фииншир. Его закрыли после внезапного мора среди лошадей; тогда в боксах оставалось едва ли пятнадцать этих гордых тонконогих созданий. Сейчас наши люди восстанавливают породу и поголовье; думается, что уже очень скоро витые ворота гостеприимно распахнутся, а расконсервированные ангары примут многочисленные лайны; правда мне отчего-то кажется, что это произойдет не раньше октября - отец слишком дорожит честью нашего рода.
   Тогда жизнь делилась для меня на счастливое "до", наполненное призрачной надеждой, и страшное "после", холодное и пустое.
   Дежурный по четвертому боксу, парень примерно моего возраста, охотно препоручил нашим заботам трех скакунов - моего обожаемого Салюта, высокого каурого жеребца, соловую Пастилу, которой Винкл немедленно скормила длинную морковку, и (с большим сомнением) старика Снежка, который, к немалому удивлению Аластора, оказался вороным. Пока Джерром объяснял, не слишком выбирая выражения, как седлать лошадь, как выравнивать стремена, как затягивать подпруги и почему, отпуская лошадь пастись, ее стоит расседлывать, я, посмеиваясь над выражением лица Аластора, устраивал на лошадиной спине чересседельные сумки; везти еще и гитару я отказался наотрез, так что с ней возилась Винкл. Ради такого случая она уложила волосы в компактную шишку; так она сразу сделалась серьезнее и будто бы старше. Впрочем, я не сомневался, что, как только мы отъедем достаточно далеко, она, поминая чересчур заботливого Джеррома, немедленно распустит их снова.
   После недолгих раздумий и долгих споров с моей непокорной сестрицей, которая якобы всегда все знает лучше, мы двинулись к далекому Северному Лебяжьему озеру. Надо отметить, что никто и никогда не видел на этом озере ни лебедей, ни даже воробьев, а располагалось оно к юго-востоку от виллы; впрочем, человек, дававший названия географическим объектам в нашем Куполе обладал изрядным чувством юмора: холмик на самом юге территории назывался Большой Северной Грядой, а небольшой городок - Южным Солнцем, что и вовсе с трудом укладывалось в моей голове.
   Если бы не Аластор, до сих пор путающийся в поводьях и стременах, мы давно бы уже пустились наперегонки; впрочем, ехать шагом по зелено-рыжему полю, щедро усыпанному великолепными синими колокольчиками и неуставными маками, оказалось не менее притягательно.
   Что бы я ни говорил о нашей вилле и роде Фииншир, мне все же нравится это место, Северный Купол близ романтичной Венеры; что поделать, у моего отца все же есть вкус. Если виллу обставлял профессиональный дизайнер интерьеров, подготовивший для семьи полный проект за невозможно неприличную сумму, то сама территория стала воплощенной мечтой Главы Старшего Дома Фииншир.
   Северный Купол - по-своему уникально место; все критики твердят, что подобное расходование ресурсов крайне нерентабельно, но моему отцу на это наплевать. Наши Купола образуют не полусферу, а нечто, весьма отдаленно напоминающее гантель: два шара с иллюзорным небом и дорога между ними с истинно марсианским пейзажем. Говорят, сады камней просветляют... что уж говорить о поверхности каменного астероида?..
   Да, наша Корсария раньше была астероидом - до тех самых пор, пока в своем медленном комическом дрейфе не наткнулась на защитные космические сети. Какие-то непрофессиональные астронавты, вместо того, чтобы просто сбить ее с курса, по странному и почти невероятному стечению обстоятельств подарили Венере новый каменный спутник. Тогда-то Корсарию с аукциона и выкупил наш отец - он давно хотел перебраться подальше от Земли с ее "охраняемой девственной природой и культурным наследием цивилизаций" (дошло до того, что на личном лайне там можно сесть только в шести местах, причем все они как-то подозрительно далеко и от Европы, и от Америки) и пыльной, заселенной сверх меры Луны.
   Осваивали Корсарию шестнадцать лет. Никаких полезных ископаемых обнаружено не было; а единственное, и без того довольно бедное, месторождение алмазов, как потом выяснилось, пригрезилось геологу в отнюдь не вещем сне. В общем, все, что было здесь хорошего - потрясающие виды и скалы изумительной красоты. Словом, Центр Терраформирования принял заказ, и через четыре года упорных трудов и долгих словесных баталий с главой Дома Фииншир (переспорить его так никому и не удалось) наша семья переехала в недавно отстроенную виллу Северной Короны, еще напитанную запахами краски.
   Мой отец решил сделать Корсарию "двойным миром", объединив прекрасный, зеленый Северный Купол со старыми традициями аристократии и лошадьми и технологический Южный с небольшим городом, с огромными Гроздьями универсальных блоков, пиками бизнес-центров, воткнутыми в несуществующее небо, шумными яркими дорогами, светящимися вывесками и градообразующим предприятием - заводом по сборке корпусного харда Intel-tech четырнадцатой модели. И если в Южном Куполе город назывался Аст-таун Корсария, то для нас он навсегда остался Южным Солнцем, городом жарких песков и космических пейзажей.
   Мой отец любил играть в симуляторы. И Марк тоже любит. Так у нас и появились все эти водопадики, озера, конезаводы, зеленые поля... настоящие космоаграрии - там, дальше, за Южным Куполом... а здесь - просто мечта и блажь сбрендившего от денег и власти Главы Дома Фииншир.
   Впрочем, мне это даже нравится. Винкл просто слишком давно не видела других миров. А Аластор... ничего, привыкнет.
   Аластор как раз оглядывал окружающие его степи; судя по его не до конца нормальному взгляду, если сейчас из-за поворота появится трамвай, он даже не удивится - зато я точно упаду с лошади.
   Я потрепал длинную гриву Салюта, опасно перегнувшись чрез луку седла, и дал ему шенкелей, принуждая перейти на рысь. Все-таки верховая езда - отличный способ релаксации... хоть я и сомневаюсь, что Аластор со мной согласен.
   К счастью для последнего, тряская пытка продолжалась недолго - из-за скалы-столба, сквозь камни которой пробивался папоротник, показалось наконец Лебяжье озеро - почти правильный круг с темно-синей от глубины, кристально-чистой водой, окольцованный неширокой полосой насыпного песка. Я, окончательно забыв, что являюсь младшим лордом Старшего Дома Фииншир, оплота чистокровных традиций древности, надеждой рода на будущность и процветание, с гиком спрыгнул с Салюта, дрожащими после езды руками стягивая с него седло и чересседельные сумки. Шелестящая вода манила к себе даже лошадей; впрочем, пускать их в озеро категорически воспрещалось. Поэтому я привязал обиженного Салюта в тени раскидистого дуба, развесил по кустам рубашку и джинсы, чтобы лошадиный дух хоть немного выветрился или пропекся на солнышке, а сам предался разврату, то есть, создав тучу брызг, нырнул в восхитительно прохладную для такого жаркого дня воду, - глубина здесь начиналась почти у самого берега.
   ...Когда мы, наконец, выбрались из зеленоватого от расплывающихся волос моей сестрицы озера, выяснилось, что дикие коты (собаки?..) не теряли времени даром: в опрометчиво брошенных мною на песок сумках нас ждали не пирожки с печенью, а горькое разочарование. Нетронутыми остались лишь крекеры в железной банке, загерметизированные шпроты (хотя что-то мне подсказывает, что пластупаковку все же стоит помыть...) и термос с холодным апельсиновым соком. Винкл подарила мне довольно угрожающий взгляд, отобрала нож и вскрыла рыбу с видом, словно я такой безответственный, что мне нельзя доверить даже простейшую операцию. Я покаянно молчал.
   Потом мы ели крекеры... и воевали за шпроты... и пили сок из горла, потому что в верхнем стакане плавал одинокий кусочек буженины, а остальные мы не решились трогать... Потом Винкл пела песни, Аластор пытался подпевать, а я даже не пытался, потому что она любит мелодии со сложной гармонией, а меня обделили слухом... После очередного романса Ал предложил разжечь костер; к счастью, к этому моменту мы были еще недостаточно опьянены нашей прогулкой и вовремя его остановили, избежав полного вымокания в противопожарной пене...
   Когда мы шли обратно к вилле, Винкл собирала в букет красные маки, а мы с Аластором почти дружественно беседовали обо всякой чепухе. Не такой уж он и зануда, кстати. Правда, поет плохо...
   - Эта девушка, Винетт, - неуверенно произнес Аластор, поправляя ремень гитары на плече, - кто она?..
   - Младшая сестра моего хорошего знакомого, - пожал плечами я, надеясь, что он не станет интересоваться подробностями. - Их семья уехала на Луну до октября, а он осталась здесь... знаешь, они с моей сестрой дружат больше пяти лет...
   - Мне кажется, я где-то ее видел... - еще более неуверенно сказал он, вглядываясь в узкое лицо Винкл, скрытое зелеными прядями.
   Я не сомневался, что они действительно встречались и раньше; впрочем, он вряд ли вспомнит младшую леди рода Фииншир, тогда еще брюнетку, мелькнувшую несколько раз на Приемах.
   - Такая непосредственная девушка... Это зрелище в наше время сродни чуду.
   Я молча кивнул, глупо улыбаясь; раньше мне отчего-то думалось, что я один ценю редкую красоту моей сестренки.
   Всю дорогу до виллы я думал о странном интересе Аластора и о своей Винкл; признаться, под конец мои мысли мечтательно ушли совсем не в ту сторону.
   ...А дома нас ждал мой чересчур правильный гувернер и два параграфа третьего тома "Политологии..." Верфшульца; при этом мой комп был бессердечно заблокирован и отключен от сети.
   Оплот чистокровных традиций древности продолжал свое существование в привычном ритме, но сегодня это меня не пугало: уходя в свои комнаты, Аластор озорно мне подмигнул; я был уверен, что мы действительно поняли друг друга.
  

***

  
   - Шах, - усмехнулся я, подпихивая свою королеву к соседней клетке и еще раз просматривая точки отхода.
   - Отхожу, - безразлично сказал Аластор.
   - Снова шах, - моей ухмылкой, должно быть, можно было пугать детей, не желающих есть манную кашу; мой белый конь солидарно улыбался во все свои зубы.
   - Отхожу, - так же безразлично повторил Ал.
   - Снова шах... - я снова сдвинул королеву, не удержавшись и погладив клетчатое белое с серебром платье; оно было шелковистым на ощупь.
   - Сбиваю ферзем, шах и мат, - скучающим голосом оповестил мой оппонент, вставая из-за столика и выходя на балкон - должно быть, ему уже надоело меня обыгрывать. Винкл радостно захлопала в ладоши - я обиженно на нее покосился.
   Я с немалым удивлением уставился на позицию, еще недавно казавшуюся мне беспроигрышной, пытаясь понять, как я мог не заметить черного ферзя. Механическая фигурка лежащей на краю стола белой королевы улыбалась изящно раскрашенным личиком.
   Шахматы были дедовы; они стояли в Малой Розовой Гостиной между двумя креслами с клетчатой обивкой. Обычно этот столик использовался для поедания мороженого, но Аластор заявил, что это просто кощунственно; при этом вид у него был такой, что я не решился спорить. Потом он бережно извлекал холодные фарфоровые фигурки из бархатных ящичков, расставляя их по местам - я не стал говорить ему, что компьютер может сделать это и сам, а после этого легко обыграть любого, даже самого подготовленного, противника... За этим столом частенько решались вопросы, совершенно не касающиеся шахмат; собственно их и заказали не столько ради игры, сколько ради демонстрации могущества Рода Фииншир - когда сбиваемая королева присаживалась в реверансе, солдат, чеканя шаг, выступал на клетку вперед, а конь бил копытом, многие гости напрочь забывали о дебютах и эндшпилях...
   Позволив компьютеру убрать фигуры, я вышел на балкон, привычно обойдя горшок с розами. За эти розы, а вовсе не за цвет обоев - они здесь светло-бежевые, - гостиная и получила свое название; это довольно красивая, просторная комната, в которой отец раньше проводил иногда "непринужденные беседы" с гостями из других Домов. Сейчас здесь только дед иногда играет с Биллом в шахматы.
   - Винетт, а почему ты всегда радуешься, когда выигрывает Ал?.. - по-прежнему немного обиженно спросил я, опираясь на воздушные перильца и любуясь закатным солнцем, медленно уплывающим за горизонт.
   Винкл пожала плечами; я сомневался, что она слышала мой вопрос - она как раз настраивала гитару, проглядывая страницу нотной тетради. Я сообразил, наконец, что же это вчера так звенело наверху - на окошко моей непосредственной сестренки в очередной раз уселась крылатая Евтерпа.
   Аластор смотрел на гитару со странным выражением полного удовлетворения на лице - ему нравились ее песни.
   А мне... мне они тоже нравятся. Вернее, нравились бы, если бы в них не было так много... смерти.
   Я усмехнулся своим мыслям: а о чем еще ей осталось писать?..
   Винкл, Винкл, моя малышка Головастик... когда в твоих волосах играет солнце, как сейчас, ты вся будто светишься изнутри потусторонним, неестественным светом... с такими длинными, спутанными зелеными косами, небрежно разметавшимися по спине, с бледной, аристократически белой кожей, в этом змеисто-зеленом платье ты кажешься русалкой - невероятной девушкой из озера, не принадлежащей нашему миру... А твои глаза... я не могу смотреть в твои глаза.
   Я знаю, ты тоже боишься смерти. Но храбришься и убеждаешь меня в обратном - потому что я боюсь сильнее...
   Винкл тронула струны, наконец; я замер, вглядываясь в далекие горы, усыпанные слепящими глаза солнечными бликами.
   Кем считать себя - не знаю:
   Не жива и не мертва.
   Не сгораю в искрах рая,
   В ад дорога не близка.
   Я почувствовал, что, несмотря на легкий мотив, от песни мне ощутимо становится хуже. Особенно когда она поет вот так: улыбчиво, хоть и шепотом, ясным, чистым и... обреченным голосом.
   Дивный вечер гаснет... свечи...
   Блики - в стеклах и в вине.
   Я сижу без дара речи...
   А закат исчез во тьме.
  
   Жить осталось - три седмицы:
   Врать - бессмысленно, смешно.
   Крутятся в колесах спицы,
   С каждым днем все ближе дно.
  
   Время - быстро, незаметно,
   Ускользает вдаль песком.
   Сколько слез, усмешек, песен
   Вдруг осталось за бортом!
  
   Не боюсь старушки-смерти:
   Мы идем по жизни в лад,
   Заберет когда-то всех ведь
   В свой холодный зимний сад.
  
   Жаль лишь мне, что не успела
   Я сказать, обнять, спросить...
   Смерть - она... неумолима...
   Обещай мне не грустить.
   Я дернулся; мои пальцы судорожно сжали тонкие перильца балкона. Аластор выглядел подозрительно задумчивым.
   - Винетт, а... кто написал эту песню?.. - тихо спросил Ал; я заметил, что костяшки его пальцев тоже побелели.
   - Младшая леди Дома, Алиса-Винкл Фииншир, - с непроницаемым лицом произнесла моя непокорная сестрица, наигрывая какой-то перебор, даже не зажимая аккорд - видимо, машинально и не вполне осознанно.
   - А... кому она ее посвятила?..
   Винкл помялась.
   - Честно говоря, я не знаю, - немного смущенно созналась "подруга автора текстов" леди Винетт. - У нее был... молодой человек, но они, кажется, поссорились... я не уверена, Алиса редко мне рассказывает о нем...
   - А, понятно, - довольно безразличным тоном произнес Аластор, хмурясь и напряженно вглядываясь в дикие, неухоженные поля и наш буйный сад, в котором садовник не слишком убедительно пытался выстричь из куста зайчика. Мода на подобные скульптуры давно прошла, но он оставался верен ей вот уже добрых тридцать лет; наш отец, впрочем, не препятствовал этому, потому что "зайчик" был больше похож на работу не очень талантливого, но старательного скульптора-кубиста. - Тор, а зачем вам в саду этот вепрь?..
   Я пожал плечами.
   Разговор упрямо не клеился, несмотря на то, что Винкл снова что-то сыграла - веселое, зажигательное и не вполне осмысленное, да и то не до конца. Я уныло ощипывал опавшую розу (опять убрать забыли, надо будет перенастроить киберов, разленились), Аластор рисовал в блокнотике миниатюрные фигурки людей, а моя сестрица отрабатывала переход в соль-бемоль-мажор из всех ей известных аккордов, что не лучшим образом сказывалось на психическом состоянии окружающих.
   А я невольно залюбовался сестренкой - единственной из нас, кто сумел выучиться игре на малой арфе, гитаре, фортепьяно (обязательная ступень обучения для всех младших леди благородных Домов; даже несмотря на то, что толку с музыкального образования было чуть) и свирели - тут уже безо всякий учителей. Какой мальчишка не умеет насвистывать на дудочке?.. Я не умею, хотя она пыталась меня научить.
   Она пишет стихи - не знаю, как они хороши с литературной точки зрения, но мне нравится. Да, я и сам пытался, но в "изящных искусствах" я был хуже круглого нуля - тот хотя бы даже и не старается.
   Она неплохо (на мой почти профессиональный взгляд) программирует - хуже меня, но для девушки даже запомнить простейшие теги уже прогресс. Не знаю уж, как все это сочетается с ямбами и хореями... я никогда не спрашивал... я вообще многое не успел о ней узнать...
   Она лучше меня, во всем - умная, старательная девушка, она могла бы принести роду Фииншир славу, помочь его процветанию и вернуть заслуженное кресло председателя Всеобщего Совета Домов - лет двадцать назад Глава Дома Фииншир являлся главой обоих Советов... удачно выйдя замуж и не потеряв хладнокровия, присущего всем потомкам нашей фамилии, она могла бы принести выгодный союз с чуждыми родами. Но отцу все равно: он видит лишь свою чистокровность, застившую ему глаза.
   Честь Рода... прикрываясь ею от редких стрел, как щитом, человечество, похоже, уходит все дальше по дороге бесчеловечности.
  
   На ужин подали картофель по-французски; не знаю, чем он отличается от обычной жареной картошки с луком и вбитым яйцом - вероятно, напыщенным названием.
   В нашем доме не принято ждать опоздавших; ровно в семь отец или, в его отсутствие, дед вооружается вилкой и ножом, желает всем приятного аппетита и с аристократическим профессионализмом начинает разделку своей порции на микроскопические кусочки. Мы ему благородно киваем и занимаемся порциями своими; старательные киберы с белоснежными полотенцами бдительно следят, чтобы никто ничего не просыпал и не пролил, а если это не дай процессор случится, эта оплошность осталась незамеченной.
   Отвлекать представителей рода Фииншир не принято; в семь утра, полдень и семь вечера жизнь нашей вилле замирает. Если отец услышит даже просто газонокосилку - будет страшная буря, которую лично я предпочту не наблюдать.
   Аластор с нашими "милыми семейными посиделками" свыкся довольно быстро; однажды вечером мы попытались пересчитать все писаные и неписаные правила наших Домов, но сбились на пункте под номер четыреста семьдесят шесть. Я не сомневался, что этот список неполный, но вспоминать дальше у нас не было сил ни физических, ни духовных: я едва не умер, пока хохотал над изящной и серьезной формулировкой Аластора "всегда ходить с напыщенной рожей" (это был пункт сто двадцать четвертый, которым мы в тот момент сочли возможным пренебречь).
   Еще были такие правила, как: не топать на балконах; молчать, проходя мимо садовника (этот запрет был довольно логичен: иначе он мог заболтать любого до смерти, привязавшись к какой-нибудь ничего не значащей фразе); не смеяться громко; не ругаться нехорошими словами; разговаривать высоким штилем или хотя бы стремиться к этому; не насыпать в чай сахар, даже если хочется, потому что ложечка звенит; не разговаривать с немногочисленными слугами; называть всех полным именем и титулом (самый часто нарушаемый запрет); не включать бытовую технику после двадцати двух, потому что она якобы жужжит; не ходить по дому в джинсах, а соблюдать английский этикет - платья строгого покроя девушкам, классические брюки парням; не сбегать по ступеням; не опаздывать на обед...
   Поэтому когда Винкл с опозданием на шесть минут сбежала по лестнице в неприлично коротком, развеваемом игривым сквозняком коктейльном платье, с открытой спиной и ногами, обнаженными от беззастенчиво задранного подола до тонкой шнуровки босоножек на высоченных шпильках, у нас с Алом совершенно одинаково отвисли челюсти.
   Нет, нас, конечно, уже ничто не удивит... Но отец ее точно выпорет!.. если поймает, конечно...
   - Добрый вечер, матушка, - смиренным тоном в духе романов о средневековье произнесла Винкл вместо традиционного приветствия, после чего жизнерадостно помахала нам с Алом обеими руками и на всю столовую объявила: - Привет!
   - Вин... - (мама старательно, но неубедительно закашлялась) - Винетт!! Что это на тебе... одето?!
   - Платье, - "объяснила" Винкл.
   - Оно... неприличное! - грозным обличающим голосом произнесла Сара. - Сними его немедленно!!
   - Прямо здесь?.. - невозмутимо уточнила моя наглая сестрица, хватаясь за левую бретельку и опуская ее все ниже.
   Сара неприлично громко взвизгнула.
   - Прекрати!!! Садись за стол, - отрывисто приказала Сара. - Ты сегодня без десерта!!
   Винкл так вздернула бровь, что мама, наконец, отцепилась от ее внешнего вида и вернулась к картошке, с которой она расправлялась, как с кровным врагом, испортившим ей всю и без того не слишком счастливую жизнь.
   Моя сестрица, напротив, весь вечер была до странного оживлена, болтала какие-то глупости, назвала Ала "лапусечкой", игриво ему подмигнув, Марку отправила воздушный поцелуй, а на деда вылила кружку с чаем.
   В течение ужина мама постоянно меняла цвет лица с серовато-белесого на зеленовато-бледный и обратно, что делало качественно замаскированные морщины все более и более заметными. Марк уронил вилку, страшно смутился и принялся до того увлеченно разделывать поданный в качестве второго блюда шницель, что тот поспешил ускользнуть на белоснежную скатерть, теперь уже бессердечно испорченную. Киберы жутко волновались, крутились на маленьких колесиках, жужжали щетками, но на стол не поднимались, потому что Винкл постоянно на них шикала (две директивы: убрать быстрее и не мешать людям явно вступили в нешуточный спор в слабеньких процессорах); жирное пятно оставалось бельмом на глазу до самого окончания трапезы. Ирина нескрываемо хихикала, но открыто в переговоры не вступала; ее муж был занят исключительно картофелем и лишь изредка отрывался от него, чтобы поинтересоваться самочувствием супруги (Ирина, как выяснилось позже, снова была беременна). Отец молчал; однако, вид у него был настолько мрачным, что трогать его не решилась даже разошедшаяся Винкл. Ал сидел тихо, как мышь под веником.
   Я дипломатично сцеживал ухмылки в салфетки, но один раз все же не удержался и показал расшалившейся девчонке кулак. Винкл сочла возможным проигнорировать.
   После ужина я уже привычно ухватил сестрицу за локоток, взглядом извинился перед подозрительно задумчивым Алом и аккуратно вывел ее из столовой.
   - Какая муха тебя на этот раз укусила?..
   Винкл невинно похлопала глазками.
   - Какая муха?.. Что за муха?.. Аластор, вы изъясняетесь загадками!..
   После чего вежливо отобрала у меня свою ладонь и скользящей, необыкновенно женственной походкой двинулась вверх по лестнице; я, как дурак, остался внизу. Любоваться ее обнаженной спиной, окаймленной обтягивающей тканью, почему-то оказалось необыкновенно приятно.
   Все-таки человек, призвавший к порядку эту язву, достоин присуждения Нобелевской премии, - рассеянно подумал я и, посмеиваясь, двинулся наверх.
  
   На этот раз Аластор отчего-то не присоединился к нашим ежедневным вечерним посиделкам в беседке, с разговорами в неформальной обстановке и гитарой. Поэтому мы с Винкл, немного посерьезневшей после захода солнца (однако, не стоит считать, что она утихомирилась окончательно), могли мирно побеседовать о том, что ему знать не стоит.
   Серьезный разговор не клеился; мне не хотелось портить чудный августовский вечер, Винкл рассеянно перебирала струны.
   - Винкл, нам... - я хотел сказать вечное "нам надо поговорить", но она не дала мне закончить, звонким перебором заполнив вечернюю тишину и поудобнее перехватив гитару.
   Она начала непривычным шепотом, подхватив чересчур резкие строки сложной игрой. Мелодия мне нравилась; слова - категорически нет. Впрочем, сейчас, по прошествии многих лет, когда я вспоминаю этот вечер и перечитываю эти строки, без переборов они кажутся мне блеклыми и осиротевшими.
   В неверном сумраке ночи растает день,
   И я уйду,
   Оставив тень.
  
   Я растворюсь в тиши небесной навсегда,
   Но верю, ты
   Любил меня.
  
   Сгораю в пламени свечи, как мотылек,
   Ведь жертва - я,
   А ты - не бог.
  
   Я распадусь на клочья пыли у дорог,
   Теперь мне - рай,
   Тебе - острог.
  
   Все исчезает в ярких бликах янтаря,
   Погибло все,
   И даже я...
   Я молча перехватил гитару за гриф и переложил себе на колени. Винкл ойкнула от неожиданности.
   - Вин, нам действительно...
   Но она резко рванула гитару обратно, вскочила на ноги, чуть не оттоптав мои.
   - Дайте мне наиграться, - тихим, жалостливым шепотом попросила Винкл, бросив мимолетный взгляд на окна столовой. Немного помолчала и горько добавила: - Недолго вам уже терпеть осталось.
  

***

  
   "Territoria" увлекла нас целиком и полностью с того самого дня, как Аластор неосторожно заявил, что стратегии и симуляторы - это все ерунда, и лишь "Политология..." Верфшульца достойна нашего внимания. После этого мы, праведно возмущенные, принялись доказывать обратное (судя по ехидной и довольной ухмылке Ала, этого он и добивался); за четыре с половиной часа захватили-таки вражеский крейсер "Звездный Волк" и, очень довольные собой, отправились опустошать холодильники.
   Последняя неделя августа прошла довольно мирно: мы с Алом беседовали о кибертехнике, Винкл доводила старшее поколение до судорог (и довела-таки - мать перестала появляться на трапезах, а мою сестрицу до ноября лишили десертов), а "Territoria" баловала нас новыми вариантами концовок.
   Правда, все чаще и чаще я оставался в одиночестве: у Винкл и Ала появились какие-то свои таинственные дела; пару раз я видел их, мороженое и гитару в виноградной беседке на втором этаже. Мороженое исправно поедалось, гитара мирно лежала на лавочке и молчала; Ал что-то рассказывал, Винкл довольно хихикала - я редко когда видел ее столь оживленной. Мне на несколько мгновений даже стало завидно, но я быстро подавил в себе это чувство. Правда, эти горящие глаза мне категорически не нравились... Ал, конечно, парень порядочный, но...
   Хотя какая теперь-то разница?..
   Поэтому я спокойно гулял по нашему парку, вглядываясь в узорчатые плиты. Каждая аллея здесь - а всего их, между прочим, двести шестнадцать, - имеет свой собственный символ, изображенный на каждой пятой плите в центральном столбце. Самая красивая из всех, на мой взгляд, длинная Аллея Дракона - по ней-то я и шел, любуясь дракончиками самых разных форм и расцветок.
   Стоял тихий сентябрьский вечер, уже по-осеннему прохладный, но светлый. Яркое солнце, чудовищным глазом исчезающее за веком горизонта, расцвечивало небо причудливыми ало-золотыми всполохами, отражающимися в многочисленных глубоких горных озерах бегущими рябью бликами и повторяющимися в рано опавших осенних листьях.
   Листья, умирая, великолепным ковром шелестели под моими ногами. Синее-синее небо дарило засыпающей земле последние лучи летнего тепла...
   Время и погода в космосе весьма условны: на Корсарии люди редко вспоминают о том, что местные сутки, сезоны, года не совпадают с общегалактическими. Но, в конце концов, так гораздо удобнее - и раз в год волшебным новогодним вечером снег идет одновременно и в Москве, и в Нью-Йорке, и в Австралии, и в Луна-сити, пушистой шапкой укрывая вывески и крыши и распадаясь иллюзорными брызгами в нескольких сантиметрах над тротуарами и путями сообщений...
   Я шел по дорожке, всматриваясь в причудливый осенний узор, и думал о своей необыкновенно "дружной" семье; мои думы, как мне кажется сейчас, тогда были слишком уж пессимистичны, что было даже немного странно - ведь отец третьего дня как уехал на Луну, где квартировал центр его концерна, и забрал с собой Марка, благодаря чему на нашей вилле на полторы недели воцарились спокойствие и уют.
   Семья... сейчас это слово мало значит для меня. Но тогда Корсария была единственным местом, где я проводил время, а родственники составляли весь мой узкий круг общения, что вынуждало с ними мириться. Я не мог, да и сейчас не могу сказать, что наша семья была особенно - или хоть как-то - дружна. Мы проводили вместе лишь еженедельный воскресный совет да три дневные трапезы, причем от присутствия на обоих мероприятиях можно было отговориться банальной головной болью. Я избегал отца, презирал - хоть и не имел на это права - мать, не разделял взглядов деда и находил своих старших сестер глупыми и скучными пустышками. Близкой родней я считал лишь дядю Соалита, с которым всегда можно было поболтать о кибертехнике, да Каролла, с которым мы провели все свое детство - в силу близости в возрасте, но не интересах.
   Однако мы были Старшим Домом Фииншир, и на людях мы все вместе заразительно хохотали над совершенно несмешными анекдотами, проникаясь родственным духом, - все это делалось ради "чести и лица Дома", но теперь я понимаю, что тогда это мне безумно нравилось...
   Но стоило гостям уехать - и мы снова разбредались по своим комнатам, глядя друг на друга, как на совершенно чужих людей, по странной случайности оказавшихся в одной комнате. Мы все были одиночками - кроме, пожалуй, Винкл, милой девчушки, которой до образа ангелка не хватало только крылышек и нимба, души нашей семьи и нашей виллы. Теперь я понимаю, что отец отнюдь не ненавидел ее; он не мог ее ненавидеть и даже, пожалуй, любил свою младшую, милую, многообещающую дочь, хоть ее гены и не были особенно чисты - мы верили, что они не повлияют на ее судьбу. Любил - и до последнего надеялся... Было ли его показательное безразличие к Винкл способом примириться с ее смертью?.. Я не знаю ответа на свой вопрос; но даже если и было, он не мог бы придумать ничего более жестокого по отношению к своей дочери, даже если бы специально старался.
   Тогда я был молод и горяч; теперь же я понимаю, что моя семья не была ни хорошей, ни плохой - она были лишь порождением своей эпохи погони за чистокровностью, - что, впрочем, не меняет моего к ней отношения.
   Под моими ногами шуршали листья; я бездумно свернул на Аллею Волков, затем на окольцовывающую виллу и ухоженную часть парка Аллею Сердца, названную так за растущие здесь цветы, а после и вовсе двинулся в "дикий" сад по заросшим дорожкам безо всяких мраморных плит. Я не боялся здесь заблудиться - этот парк был знаком мне, как собственная ладонь; ноги сами несли меня к далекой обвитой виноградом беседке у обрыва, на дне которого журчала небольшая, но буйная речушка. Поскольку мысли меня одолевали исключительно темные, лучшего места я не смог бы найти.
   Дорожка, кое-где еще вымощенная потрескавшейся брусчаткой, становилась все уже, пока окончательно не превратилась в теряющуюся в траве тропку. Отец любил дикую, заброшенную природу; это тот редкий случай, когда наши вкусы совпадают. Мы оба любили эту беседку, шутливо и метко прозванную в нашей семье комнатой плохого настроения. Гулять по мрачному саду, обдирая кусты "разбитого сердца", и травить душу были воистину взаимодополняющими действиями.
   Дальше тропинка уходила влево, но идти кругом мне не захотелось; я свернул, и уже через несколько десятков шагов вышел к каменному склону оврага, за который вцепилось приметное, необыкновенно кривое деревце. Еще немного влево, вдоль обрыва - и вдали уже показалась беседка, да так резко, что я остановился, как вкопанный.
   На скамейке в укромном углу Ал и Винкл целовались.
   Я резко сдал в кусты и пошел обратно той же дорогой, стараясь поменьше шуршать, хотя сейчас они вряд ли заметили бы меня.
   На душе было пусто и гадостно. Я медленно шагал по растрескавшимся плитам и чувствовал себя странно одиноким и всеми покинутым.
  
   - Ал, это просто безответственно!..
   - Что - безответственно?.. - невозмутимо уточнил Аластор, глядя на меня поверх тома "Политологии...".
   - Пудришь девчонке голову!
   Обсуждаемая "девчонка" сидела сейчас в башне и, как надеялся гувернер, учила физику. Впрочем, я не удивился бы, узнав, что это время она посвятила докачиванию какого-нибудь эльфа из online-стратежки до шестнадцатого уровня...
   - Тор, я не понимаю, о чем идет речь, - таким же безразличным тоном заявил Ал.
   - О Винетт, разумеется, - раздраженно произнес я. - И о том, что вы с ней...
   - Так, подожди. - Я подавился своими возмущениями и покорно запихнул их обратно. - Тебе-то какое до всего этого дело?..
   - В смысле?..
   - В таком смысле. Ты ей кто?.. Брат, парень, муж, отец, престарелый дедушка?..
   Я поперхнулся.
   - Вот и не лезь не в свое дело.
   - Винетт, - официальным тоном заявил я, - гость нашего Дома, сестра моего лучшего друга и хорошая знакомая младшей леди рода Фииншир...
   Аластор оценивающе на меня посмотрел.
   - Просто "гость Дома", образованием которой занимается гувернер леди. "Сестра" "лучшего друга" которая ни разу не связывалась с родными и всегда сворачивает разговор, когда речь заходит о ее семье. "Хорошая знакомая", гуляющая с воспитанником, играющая в "Territoria", хамящая Саре, доводящая главу Дома и совершенно не интересующаяся здоровьем Алисы... Кстати, а эта самая Алиса-Винкл - просто фантастическое существо!.. Никто о ней ничего не знает, никто о ней ничего не горит, она, по заявленному, прикована к постели - но на вилле даже нет врача! Кстати, судя по тому, что я слышал на кухне, она еще и ничего не ест... и, между прочим, весьма сомнительно, что гостье Дома отвели бы комнаты в хозяйском крыле. Тор, ты ничего не хочешь мне сказать?..
   Я немного помолчал, делая вид, что паркет в Розовой гостиной - самое интересное, что я когда-либо видел в жизни.
   - И еще, я навел справки... по официальным данным переписи прошлого года, на Корсарии всего одна девушка по имени Винетт, причем она живет в Южном Солнце, у нее четверо детей и в июне ей исполнилось сорок два года. Итак?..
   Судя по всему, ответ ему был не нужен.
   - Ну ты и жук!.. - с восхищением произнес я. - И когда ты заподозрил?..
   - Честно?.. Еще в самом начале, когда мы ездили на пикник к Лебяжьему озеру.
   Я приподнял брови.
   - Видишь ли... Чуть больше шести лет назад мой отец впервые решился взять меня на Прием - по иронии судьбы, его проводил именно Старший Дом Фииншир. Он был первым в моей жизни, и тогда меня восхищало все: долгий полет, который я провел у холодного иллюминатора, колючее местное солнце, ваши скалы, ваши фонтаны, ваша вилла - все эти залы, переходы, множество людей... Я запомнил его в точности, до последнего мгновения...
   Я уже понял, к чему он клонит, но не стал перебивать.
   - И знаешь, что меня особенно удивило?.. В самом конце Приема вместо оркестра играла девушка, прелестное существо, младшая леди Дома Фииншир... Тогда я подумал, что этот голос невозможно забыть - и, знаешь, я был прав.
   Я молчал - я весьма смутно помнил тот Прием и того длинного, угловатого подростка, которым тогда был Ал, но зато хорошо помнил эту песню.
   - Вы лгали мне, - весело произнес Аластор, опираясь на перильца. - Но, знаешь, я не в обиде - думаю, я поступил бы так же. Но я вам все-таки не враг... Может, ты объяснишь?..
   Я колебался лишь несколько мгновений.
   - Спроси у Винетт... Винкл, - твердо произнес я. - Это ее тайна, вот она пусть и решает.
   Ал кивнул и двинулся к дверям.
   Разгорался закат - светлый, яркий, чистый. Золотеющий парк таинственно шелестел осенними листочками, заманивая в сумрак и прохладу... больше всего на свете я хотел сейчас оказаться там, и вечно сидеть на скамейке, ничего не зная и ни о чем не думая.
   Я поскорей отвернулся. Где-то в глубине моей души Винкл мерно играл свою старую песню...
  
   При разговоре Аластора и Винкл я, разумеется, не присутствовал, но его результаты начали сказываться уже следующим утром.
   - Ваш отец - просто идиот, - прошипел Ал мне в ухо, сердито разделываясь с поданной на завтрак яичницей-глазуньей.
   Я как раз потянулся за солонкой, и подобные мятежные мысли немного сбили меня с толку, и я схватил перечницу, хоть и с раннего детства ненавидел все горькое и острое. Сара недоуменно приподняла брови.
   - Я не был бы столь категоричен, - дипломатичным шепотом заметил я. Что там наговорила ему Винкл?..
   Сама девчонка, кстати, как ни удивительно, весь завтрак сидела тихо, как мышь, уткнувшись носом в свою тарелку. И даже одета она был довольно прилично, в зеленое, в тон к волосам, платье, закрытое под горло. Впрочем, мама все равно недовольно фыркнула, когда ее увидела, и не ответила на дежурное "доброе утро".
   - А я буду рубить с плеча, - тихо, но веско заявил Ал, склоняясь ко мне и якобы досаливая салат. - Именно идиотами, а еще моральными калеками, я называю людей, которые во имя мифической чести Дома обрекают на смерть близких людей!..
   Я мрачно ковырялся в яичнице.
   - Передай мне кусочек сыра, пожалуйста.
   - Ты со мной не согласен?..
   Несколько мгновений мы буравили друг друга одинаково тяжелыми взглядами. Наконец, Аластор протянул мне блюдо с нарезкой; я схватил сразу два куска.
   - А что он, по-твоему, может сделать?..
   - Не смеши моего кибера. Ты хочешь убедить меня в том, что Глава Старшего Дома Фииншир, председатель Совета и владелец самой крупной и влиятельной корпорации по добыче гелия-3 ничего не может сделать?..
   Я хлебнул кофе. Моя вилка одним зубцом вырисовывала на яичнице мою подпись.
   - А у тебя есть какие-то конкретные предложения?..
   - Вы знаете об этом уже шесть лет. За это время он мог, в конце концов, протащить законопроект о малых мутациях... о смягчении рамок Контроля речь идет уже добрых двадцать лет, подлить масла в огонь и на буче подписать - а потом уже никто и не даст его отменить, стачки по всей Луне начнутся, ты же знаешь, какая там жуткая генная картина... еще бы, живут друг у друга на головах... - Аластор пробурчал еще то-то неразборчивое и нелицеприятное по отношению к Луне. - Он может, в конце концов, устроить подложные документы!.. Или нанять медика с собственной лабораторией и хорошо ему заплатить...
   Я молча ел яичницу. Возразить было нечего. Поэтому я сказал только:
   - Говори тише, на нас уже Сара косится.
   - Ты ведь и сам понимаешь, что дело не в том, что он не может, а в том, что он не хочет, верно?..
   Я вздохнул, запихнул в рот последний кусок, сложил приборы крестом и обратился к кофе. Я не люблю кофе, но сейчас это отличный способ отвлечься...
   - Неужели ты позволишь своей родной сестре умереть из-за безразличия твоего отца?.. - тихо, со странной болью спросил Аластор.
   - А я, я что могу сделать?.. Говорить с отцом бесполезно, а я не обладаю достаточной свободой передвижения, чтобы решить эту проблему самостоятельно. Максимум, чего я могу добиться - это спрятать ее здесь же, на Корсарии, и то я сомневаюсь, что у меня хватит на это денег...
   - Поэтому ты предпочитаешь оставить все как есть?..
   Кибер шустро убрал мою тарелку и придвинул ко мне десертное блюдо с тремя круасанами - два из них я тихонько спрятал, чтобы отдать потом Винкл.
   Наконец, как всегда последней, закончила трапезу Сара, после чего встала и под жужжание киберов объявила:
   - Сегодня к нам приезжает гость, Глава Дома Сиор, на принятии которого так настаивал Марк, - Сара недовольно поморщилась (уж она-то была против всяких гостей, но когда просит дед, отказать ему сложно). - Надеюсь, что младший лорд Дома (я кивнул) и Аластор (Ал тоже кивнул) помогут мне ознакомить гостя с устройством наших территорий. Официальная встреча назначена на восемь часов вечера, - матушка поджала губы, выражая свое отношение ко всяким там гостям, приезжающим слишком рано. - Также я рассчитываю, что леди Винетт сегодня уделит должное внимание физике... Гувернер жаловался на твою недисциплинированность. Думаю, запрет на выход из комнаты увеличит твое усердие.
   Сомневаюсь, что Сара заботится об успеваемости Винкл в физике; скорее она не хочет, чтобы младшая леди попадалась на глаза Главе Дома Сиор и, по совместительству, председателю Совета учредителей Контроля.
   Что этот человек делает на нашей вилле?..
   Весь день прошел в "ознакомлении с устройством территорий". Ал больше не заводил разговор на тему идиотов и моральных калек; впрочем, обсуждать кибертехнику и даже обожаемую им политологию он тоже отказался, так и оставшись погруженным в свои мрачные думы.
   Ровно в восемь матушка отправила меня с бутылкой вина (крепкого, чтобы переговоры прошли непринужденно, но всего одну, чтобы этой непринужденности не стало слишком много) к кабинету; я не стал возмущаться, что у нас есть слуги и киберы, тем более что мне самому хотелось узнать, о чем они там разговаривают.
   Я прислонил ухо к приоткрытой двери...
   - ...думаю, я вас понял. - Это противный елейный голос нашего важного гостя. - Осталось договорится только...
   - ...об оплате?.. - Холодно перебивает Марк. - Не волнуйтесь, на ваш счет уже перечислены три с половиной миллиона; мне кажется, это более чем достаточно. Кажется, вы упоминали именно такую сумму, когда говорили о вашей кампании?..
   - Но такая срочность... к тому же вы просили оставить ваше отношение к этому делу в тайне даже от представителей вашего Дома... Вы ведь понимаете, насколько это сложно?..
   - Вы намерены отказаться - или просто набить цену?.. Я ведь даю вам эти деньги почти из чистой благотворительности и, между прочим, на дело, направленное против моего Дома!..
   - Благотворительности?.. Три с половиной миллиона за мое воздержание на Совете - вы называете это благотворительностью?..
   - В любом случае это все, что я могу вам предложить, у меня останется всего тысяч семьдесят личных средств. Мой сын, как вы знаете, не славится особой щедростью. Вы намерены оставить старика без единого кредита на старости лет?.. Боюсь, Дому придется платить даже за мои похороны!
   - Это уже ваши проблемы, - чуть слышно бурчит гость. - И, между нами, на что вы потратили эти три с половиной миллиона по официальной версии?..
   - А это уже не ваше дело. К тому же это мои деньги, и я могу тратить их хоть на разведение карликовых золотых рыбок. Не волнуйтесь, вас никто не потревожит. А вот мы с вами сегодня обговаривали продажу двух бочек коллекционного белого вина.
   - И вы согласились?..
   - Разумеется, нет. Я ведь заядлый коллекционер. - С этими словами дед распахнул двери; я не успел отпрянуть.
   Глава Старшего Дома Сиор смерил меня презрительным взглядом и вышел вон. Дед остался стоять.
   - Я принес вино, - неубедительно сказал я, передавая бутылку.
   Дед долго молчал, разглядывая печати и этикетку.
   - Сколько ты слышал?..
   - С того момента, как вы заговорили об оплате.
   Строить из себя невинную овечку явно не имеет смысла - тем более что я так и не научился врать с честными глазами.
   Марк довольно усмехнулся.
   - Не так-то много... надеюсь, ты понимаешь, что болтать об этом не стоит?..
   - Разумеется, - я безразлично пожал плечами. - А... о чем вы договорились?.. Если уж я все равно никому ничего не говорю.
   - Ты ведь понимаешь, что я не отвечу?.. - Я медленно кивнул. - Но могу намекнуть, что все это делается ради твоего же - и не только - блага.
   - Я запомню.
   - Запомни... А теперь вон отсюда, начинающий лакей!
   Я кивнул, глубоко поклонился и двинулся к лестнице. Со спины мне, должно быть, очень не хватало развевающегося "хвоста" ливреи.
   Поздним вечером мы нашей маленькой дружной компанией сидели в комнате Винкл под самой крышей и обсуждали странный визит Главы Дома Сиор. Я вынужден был сказать, что они с дедом разговаривали о коллекционном вине, которое тот отказался продать, чем и объясняется плохое настроение гостя передом отъездом; впрочем, я сомневаюсь, что Аластор мне поверил.
   А потом Винкл по просьбе Ала спела ту самую песню, которую она играла на Приеме больше шести лет назад...
   Жизнь у нас коротка и трудна -
   Не одну нам решать задачу.
   Но одна она, лишь одна -
   Лишь поэтому я - не плачу.
  
   И когда на Луне - пожар,
   И когда разгоняют стачку,
   Говорю я: жизнь - высший дар.
   Лишь поэтому я - не плачу.
  
   И когда предают друзья,
   И когда забираюсь на кручу,
   Говорю я: все ерунда.
   Лишь поэтому я - не плачу.
  
   И когда старый друг вдруг враг,
   И когда поднимают бучу,
   Говорю, что не ждет нас ад.
   Лишь поэтому я - не плачу.
  
   И когда сожжены все мосты,
   И когда сеет смута смуту,
   Говорю: еще я и ты.
   Лишь поэтому я - не плачу.
  
   Я не плачу, и ты не плачь.
   Сильный в слезах не ищет забвенья.
   За углом пусть нас ждет палач...
   Но еще ведь остались мгновенья!
   А я смотрел то на закат, то на нежное, склонившееся над гитарой лицо Винкл, перебирающей тонкие струны и думал о том, что Ал, по большому счету, черт его побери, прав.
  

***

  
   В следующий вторник, четвертого сентября, умер дед. Просто умер, тихо и спокойно, во сне; его нашли лишь в полдень, когда Сара наконец дала разрешение ломать дверь. Говорили, он хотел уйти именно так, незаметно для всех окружающих. Он не был серьезно болен, и мы не ждали его смерти; лично мне он всегда казался чем-то великим и незыблемым.
   Я никогда не был к нему особенно привязан: он всегда был слишком далек и недосягаем, но его смерть потрясла меня - не столько самим своим фактом, сколько своей простой и повседневностью.
   Комната была светла и пустынна: все окна распахнуты, все бутылки в баре качественно протерты, на столе необыкновенный, ненастоящий порядок, какого никогда и никто не видел раньше. Отключенные киберы обиженно мигали лампочками из углов. На сидящем в кресле деде был белоснежный костюм; на полу по левую руку стояла раскупоренная, но непочатая бутылка коллекционного вина. На коленях у деда лежал открытый на семьдесят третьей странице том "Фауста". На журнальном столике осталась недоигранная партия в шахматы; дед как-то показывал эту красивую задачу, когда выигрывать должны белые, но при правильной игре побеждают черные (тогда он сказал мне только: "Никогда не теряй надежды - она лучшее, что у тебя есть". А потом разочарованным тоном бросил: "Учись", и вручил мне книгу шахматных задач).
   Здесь пахло луговыми цветами: в обоих вентиляторах белели ароматические пластины. Я до сих пор ненавижу этот запах: теперь он кажется мне равнозначным запаху смерти.
   Тогда мне подумалось, что дед, должно быть, чувствовал, что умрет, и успел провести последние приготовления, обставив свою смерть так, как ему хотелось - с торжественной и повседневной помпезностью.
   Сара бросилась рыдать: не то чтобы она особенно скорбела об усопшем, скорее ее просто шокировал вид тела; к тому же она, должно быть, считала, что рыдать - это очень правильно. Старик Даниан, к счастью, не пустил внутрь Ирину и Винкл: три женщины в истерике - это было бы уже слишком, к тому же беременным нельзя волноваться. Гувернеры втроем старались увести Карла и Клару; им без особого энтузиазма помогала молодая мать. Слуг в комнату тоже пока не пускали; самого расторопного Даниан отправил вызывать врача, хотя тут и так все было ясно - тело уже успело остыть.
   Под конец в комнате остались только мы с Аластором и церемониймейстер: Билл и Соалит, как назло, еще в понедельник утром вылетели на Луну по вызову. Теперь на Корсарии из мужчин рода Фииншир оставался только я, и именно мне досталась честь руководить жизнью виллы - с посильной помощью старика Даниана, похоронившего в своей жизни больше людей, чем мне довелось увидеть.
   Через сорок минут прибыл медик со своим вечным сканером; уже к обеду - хотя есть как раз таки никому и не хотелось - стало известно, что Марк умер от остановки сердца, по естественным причинам, следов насильственной смерти не обнаружено, проведение вскрытия не является необходимым. Я отправил голописьма отцу, Марку, Биллу, Кароллу, всем своим старшим сестрам и прочим дальним родственникам; можно было рассчитывать, что уже сегодня ночью или завтра с самого утра они прибудут на Корсарию, и нам удастся провести похороны в положенные сроки.
   Мы с Данианом раздели Марка и обработали аэрозолем, предохраняющим от разложения; Аластор нам не помогал - его мутило. Тело деда было непривычно, странно холодным; на его губах навеки застыла спокойная, счастливая улыбка, на мертвенно бледном лице казавшаяся жутковатой.
   Потом мы одели его снова, в тот самый белый костюм, обработанный и заново отглаженный; перегрузили тело на носилки, и двое работяг вынесли его в холодный подвальный зал. В осиротевшей комнате все так же нелепо пахло луговыми цветами.
   В три тридцать на шпиле замка вывесили черный похоронный флаг, а мы с Данианом на кухне начали подготовку поминального меню и расширяли обычное; киберы спешно приводили в порядок гостевые покои. Техник навесил над виллой тяжелые дождевые тучи - то ли в знак траура, то ли снова требуя прибавку к жалованью. Садовник настраивал роботов на тщательное подметание всех тропинок и лично подрезал живую изгородь перед лестницей.
   Пока Аластор боролся с вновь накатившей на него дурнотой, мы с Винкл, как это принято, сочиняли сообщение для прессы, используя стандартный шаблон и надеясь, что дальнейшие связанные с этим проблемы разрешит наш агент на Луне. Сара, так и не сменившая свое красно-желтое платье на что-нибудь более подобающее, рыдала в холле, неумело и без энтузиазма утешаемая Марианн и Фернаном. Роксана дрейфовала между столовой и моими комнатами, пытаясь сделать что-нибудь полезное - впрочем, без особого толка (в ней вообще немного толку, за исключением тех дел, что касаются моего отца). Ирина, с немалой помощью Саниты, гувернантки малышей, увела детей в парк на прогулку, подальше от траурных настроений, овладевших виллой. Даниан устраивал форменный разнос садовнику: розы перед крыльцом были недостаточно хорошо прополоты.
   В четыре пришли ответы от отца и Билла, почти одновременно; первый обещал, что вылетит с Марком около полуночи, когда закончит с бумагами; Билл уведомил, что вылетает немедленно. Примерно тогда же приземлился лайн дяди, уже выдувшего к тому моменту "за упокой" две бутылки рома, отчего его потянуло на песнопения; к счастью, он не сам управлял машиной. Церемониймейстер спокойно долил ему еще полбутылки из личных запасов, после чего без лишних обсуждений отправил его спать.
   В шесть, когда мы с Аластором и Данианом проинспектировали всю виллу и сочли ее вполне готовой к приему гостей, приехала Диана, старшая из всех моих сестер, бездетная тридцатилетняя тетка, вдова богатого супруга. Она немедленно присоединилась к череде ахов и вздохов, порождаемых Сарой. Мне с трудом удалось уговорить их подняться наверх - под предлогом того, что в холле дует, и дамы могут застудить поясницу.
   Через десять минут пришло письмо от Билла: его вызвал к себе отец для обсуждения важного и срочного делового вопроса; они приедут вместе, поздно ночью.
   В семь, как раз к ужину, приехала молчаливая Анита с мужем и двумя детьми, назвавшими меня "дедом Алом" (я честно старался не смеяться). Примерно в то же время позвонил Каролл и, поминутно извиняясь, признал, что, к сожалению, прилетит лишь завтра днем, потому что до десяти утра он будет единственным дежурным администратором крупного сайта.
   До двух часов ночи я мотался по вилле, решая жизненно неважные проблемы, встречая гостей и отвечая на многочисленные звонки осточертевшим "без комментариев". В два двенадцать в холл влетели отец, Марк и Билл, причем они втроем диктовали несчастному Даниану, что ему сейчас нужно сделать: повесить траурный флаг; обсудить поминальное меню; позвонить агенту; составить сообщение для прессы и др. - то есть множество мелких, но важных дел, которые уже давно были сделаны, в чем я и поспешил их заверить.
   - А мы-то и не заметили, как мальчик вырос, - недовольно буркнул отец и двинулся на инспекцию.
   Это был редкий день за череды таких же, когда я испытывал гордость оттого, что принадлежу роду Фииншир.
  
   Ночью мне снились похороны; я никогда не бывал на них, но то, что я увидел во сне, мне не понравилось - я проснулся в холодном поту, ведь хоронили почему-то меня.
   Прогремел главный колокол центральной башни; я не мог припомнить больше ни одного случая, когда отец позволял использовать фамильную реликвию по назначению. Гул вышел жалостливым и протяжным, как молитвы плакальщиц, идущих за гробом; не встают от такого только мертвые, к коим я, к счастью, пока еще не отношусь. Я привычным, заученным жестом потянулся за висящей у кровати рубашки и чуть не рухнул на пол, запоздало вспомнив, что уснул вчера, то есть сегодня, лишь в четыре часа, на кухонном диванчике.
   Рубашка и брюки на мне были мятые и непрезентабельные; пришлось подниматься к себе по ненавистным фииншировским лестницам и переодеваться в такое же удручающе черное.
   Когда я спустился вниз, в холле уже царило непривычное мрачное оживление: я с немалым ужасом вглядывался в черные платья, черные шляпки, черные кружева, черные перчатки, черные туфли; все вокруг было удивительно черным и модным, будто все модели перед тем, как выйти на подиум в творениях современных дизайнеров нырнули в тушь. Больше всего все это напоминало пошлую маскарадную вариацию на тему похорон. Я не заметил в толпе ни единого старательно скорбящего лица; у всех этих странных людей, невесть зачем собравшихся здесь, находились другие интересы и эмоции.
   Я с трудом протолкался к парадной столовой; у дверей меня уже ждал отец.
   - Аластор, где младшая леди?..
   Я постарался придать своему лицу независимое и незаинтересованное выражение.
   - В своих комнатах, должно быть.
   - Зайди к ней и передай, что я не допускаю ее до церемонии. Конечно, прошло шесть лет, но все же...
   - Она не согласится, - быстро сказал я.
   - Меня не интересует ее согласие. Ее могут узнать в толпе, а это может дурно сказаться на репутации нашей компании.
   - Если ей запретить, она выйдет сама. Может, я лучше передам ей, чтобы она надела вуаль?.. Я буду представлять ее как убитую горем младшую сестру моего лучшего друга, которой старший лорд Дома Фииншир преподавал искусство игры в шахматы, ах, они были необыкновенно близки, ох, как велико ее горе, не трогайте сейчас леди, дайте ей выплакаться...
   Отец ответил мне долгим и тяжелым взглядом, выражающим все его сожаление по поводу того, что на похороны бывшего Главы Дома принято приглашать как всех родственников, так и всех мало-мальски значащих лиц и представителей практически всех родов.
   - Хорошо, - наконец сказал он. - Пусть будет так.
   Я кивнул и широким шагом двинулся наверх с таким лицом, чтобы никому и в голову не пришло остановить меня, чтобы поздороваться, поговорить о всякой политической ерунде или спросить, как пройти до туалета.
   В комнате Винкл в угольно-черном, полностью закрытом платье прятала волосы под шляпку с темной вуалью.
   - Как тебе?..
   Я промычал нечто удовлетворительное.
   - Просто я решила, что отец не пустит меня на церемонию, но, сам понимаешь, сидеть весь день в комнатах я не собираюсь.
   - Мне удалось его уговорить на твое присутствие, если ты наденешь это, - я ткнул пальцем в шляпку. - Так ты на себя совершенно не похожа.
   Она присела в изящном старомодном реверансе и подала мне руку.
   Завтрак показался мне страшным сном: гости неправдоподобно горько вздыхали, Сара разревелась над тарелкой риса с кукурузой, причитая, что это было любимое блюдо покойного, а ему не довелось его попробовать (дед ненавидел кукурузу), отец становился бледнее с каждой минутой, а дядюшка попытался долить в кофе коньяка, но его вовремя остановили.
   После завтрака довольно долго никто не хотел никуда уходить, и отцу пришлось с убийственной вежливостью выставлять гостей из столовой. Винкл мгновенно растворилась в переговаривающейся и вздыхающей черной массе, а мы с Биллом пошли готовить тело - прибыл гробовщик.
   Дед лежал на столе, бледный и немощный, с застывшей на восковой маске лица улыбкой. Она была странна и неестественна; так не должны улыбаться люди, лежащие в гробу.
   У меня в ушах стоял его голос: "Похороны - это полчаса позора, после которых тебя на вечность оставят в покое".
   Устроить тело в гробу, как оказалось, - почти искусство, полное своих секретов и подводных камней. Самым опытным из нас был единогласно признан Даниан, что избавило нас от нужды разбираться, где должна находиться голова и как положить руки. Гроб казался мне страшной черной шкатулкой; дурнота охватила и меня, но я постарался не подать виду.
   В половину двенадцатого прибыл нервный, всклокоченный Каролл; а ровно в полдень фамильный колокол прогремел трижды, и старик Даниан на правах церемониймейстера пошел впереди процессии. Уныло брели мои старшие сестры, рассыпая лепестки гвоздик; следом тяжелым шагом глубоко несчастного человека двигался отец с необыкновенно прямой спиной. За ним мы с братьями медленно и печально несли гроб.
   Церемония запомнилась мне фрагментарно, и это, пожалуй, даже хорошо; все плыло, как в тумане: казалось, что я только что встал из-за стола - и вот на моем левом плече лежит страшная тяжесть, связанная не столько собственно с массой груза, сколько с его характером.
   Под моими ногами шуршат гвоздики.
   Даниан медленно поднимается по ступеням к каменному кругу, медленно разворачивается, медленно открывают серый том традиционных речей; сестры медленно расходятся в стороны, отец застывает статуей, мы медленно опускаем гроб на постамент... Толпа за нами медленно занимает свои места, и мой взгляд выхватывает Винкл и обнимающего ее Аластора. Мне тоже захотелось кого-нибудь обнять, но я лишь замер в трех шагах от каменного стола, забытый и потерянный, все острее чувствуя заполняющую мою душу пустоту.
   Даниан, а затем отец, Соалит, Сара, Марк и Главы Домов что-то величественно и напыщенно говорили с возвышения; я стоял и не понимал ни слова - все это не имело для меня никакого значения. Люди за моей спиной переговаривались негромким, почтительным шепотом, скрывая его за шелестом листьев и веток; им не было никакого дела до нашего горя и нашей памяти.
   Незваные гости на поминках незнакомца.
   А дед лежал и улыбался своей странной счастливой улыбкой, и я вдруг почувствовал жгучий, ничем не объяснимый стыд оттого, что ему приходится терпеть все это лицемерие.
   Я подумал о том, что когда-нибудь точно так же буду лежать и я... и мне почему-то со страшной силой захотелось, чтобы после моей смерти мое тело никогда и никто не обнаружил. Я вновь покосился на Винкл; я был уверен, что она думает о том же самом.
   После каких-то пустых речей мы вновь несли гроб, медленно и печально, медленно защелкнули замки крышки и так же медленно опустили смертное тело деда в загодя вырытую яму на семейном кладбище. Отец бросил первую горсть земли; вскоре крышка была закрыта полностью - или нам так казалось, ведь черное дерево не видно под черной землей, - работяги приналегли на лопаты, а когда взрыхленный слой сровнялся с утоптанным, опустили сверху мраморную плиту с именем и датой.
   Даниан первым повернул к вилле.
   На дорожках, старательно подметенных киберами, уже не лежало гвоздик; в парадной столовой был накрыт поминальный обед. Первое время гости еще молчали и вздыхали, но после нескольких бокалов за упокой разговоры оживились, многие дамы поснимали шляпки и вуали, мужчины избавились от пиджаков, и никто уже больше не косился на одинокую стопочку, накрытую кусочком хлеба.
   Поминальный обед показался мне извращенной пыткой: сидеть на веселом гульбище и знать, что так люди отмечают чью-то смерть, и подозревать, что так же они отметят твою, было невыносимо.
   Первой не выдержала Винкл - встала, извинилась и вышла из-за стола, поправляя шляпку... которая слетела с нее, когда перед ее носом распахнулись двери.
   За порогом стоял Глава Дома Ланьер, высокий представительный мужчина в черном костюме. Я действительно отсылал ему голописьмо, но до последнего надеялся, что, будучи занятым своими делами, он выразит нам свои соболезнования дистанционно.
   Он немного постоял, недоуменно вглядываясь в раскрасневшееся лицо Винкл, судорожно мнущей в руках шляпку, и неверяще произнес:
   - Винкл?..
   Девчонка ойкнула и выронила шляпку.
   - К-кто сказал "Винкл"?.. - заполошно произнес дядя Соалит, выглядящий куда более пьяным, чем он был на самом деле.
   - Финеас, вы прекрасно осведомлены, что моя дочь прикована к постели, - уничижительно произнес отец.
   - Но эта девушка...
   - Это леди Винетт, гостья нашего Дома, - добавил я.
   - Отец, позволь я объясню...
   И Аластор, незаметно подошедший к дверям, что-то быстро и тихо заговорил по-немецки.
   - Грязнокровка, - скучающим тоном, с презрением произнес Глава Дома и наконец сел за стол.
   Винкл быстро вышла за дверь.
   ...Я нашел ее на скамейке недалеко от свежей могилы; она сидела, невидящим взглядом уставившись в окружавший ее мрамор, и мяла в руках одинокую гвоздичку.
   Я молча сел рядом - дальше мы сидели и смотрели вместе, до тех самых пор, пока сумрак не поглотил золотистые буквы.
   Мы оба ненавидели этот день - потому что точно знали, кого и когда нам придется хоронить следующим.
  
   - Что ты ему сказал?!!
   - Да какая разница?.. - безуспешно пытался отбиваться Аластор, постепенно сдавая позиции под натиском взбешенной фурии, которую я еще недавно с нежностью называл Малышкой Винкл.
   - Такая!!! Или теперь ты тоже не хочешь со мной общаться?.. Я же, - Винкл всхлипнула, - грязнокровка!
   - Я ему этого не говорил!..
   - Ты!.. Не говорил!.. Ха!! Он это, наверное, сам придумал, с первого взгляда определил!..
   - Вин, я...
   - Не называй меня так!! - взвизгнула Винкл. - Что за панибратский тон!! Отныне и навек я для вас, - уничижительно прошипела девушка, - младшая леди Дома Алиса-Финкл Фииншир, только так и никак иначе!.. И ничто и никогда не сможет исключить меня из рода!
   Винкл независимо тряхнула головой - зеленые пряди разметались по обнаженной спине в черном коктейльном платье - и поспешила уйти из беседки, бормоча себе под нос какие-то проклятия.
   Дело было утром пятого сентября; после завтрака, проведенного в предгрозовом молчании, Винкл уволокла нас с Алом в виноградную беседку, где и устроила ему форменный разнос. Я мирно сидел на лавочке и не вмешивался, делая вид, что всегда мечтал быть увлеченным ботаником, изучающим листья винограда, и ничто больше в этой суетной жизни меня не интересует. Я слишком хорошо знал этот тон и этот голос; хорошо, что она не завела этот разговор вчера вечером.
   С самого раннего утра я сходил на кладбище поклониться деду, из-за чего настроение у меня сделалось спокойное, возвышенное и безразличное. Должно быть, именно в таком расположении духа легендарный Леонардо да Винчи писал свою знаменитую Мону Лизу; мне всегда казалось, что они оба будто бы не от мира сего.
   - И часто с ней такое?.. - невозмутимо поинтересовался Ал, ощипывая розу, которой его колотила Винкл. Я мог только позавидовать его выдержке.
   - Бывает, - пожал плечами я. - Ты молодец, я так и не научился бороться с ее истериками...
   - Ха!.. Ты просто не знаком с моей матушкой, старшей леди Лилит. Вот после нее мне точно не страшна никакая жена-мегера, - Ал, видимо, развеселился; роза упала на землю. Потом немного подумал и поправился: - Ты не подумай, я не хочу сказать о ней ничего плохого, и вообще у нас замечательная и очень дружная семья...
   - Умгу. У нас тоже.
   Мы поглядели на кислые физиономии друг друга, и я тихонько, в рамках соблюдения приличий, хихикнул.
   - Слушай, - заинтересовался я, - а у вас семья большая?..
   - Ну... да. Я четвертый, третий из мальчишек, и у меня восемь младших братьев и сестер. Мелкому всего полтора года. Но это не так-то много, у Глав Домов всегда много немало детей, якобы чтобы было из кого выбираться наследника... Нас вот одиннадцать.
   - Четыре плюс восемь - это двенадцать, - заметил я.
   - Роланд, старший из нас, погиб, когда ему было шестнадцать.
   - Подожди... то есть ты - следующий после Элфиаса?.. Потенциальный наследник?..
   - Ты помнишь, как зовут наследника Дома Ланьер?..
   - Разумеется, я помню наследников всех Старших Домов. Ты не ответил.
   - Ну, собственно, да, - грустно вздохнул Аластор, - так и есть. Но я никогда не буду наследником, отец не считает меня достойным.
   Я не стал уточнять, почему: выбор следующего Главы - это внутреннее дело Дома Ланьер, и обсуждать этот вопрос во внешних кругах не принято. Я уже переступил черту, но Ал этого, похоже, даже не заметил.
   - А кем ты будешь?..
   - Скорее всего, никем, может, представителем Дома в каком-нибудь филиале, - скучающе признал Аластор.
   Я вспомнил уверенного в себе юношу, глядевшего на нас с легким оттенком превосходства, прибывшего на личном лайне с сопровождением - тогда мне казались странным и его свобода в передвижениях и поступках, и сам факт того, что он стал воспитанником. Теперь я понимал - это объяснялось банальным безразличием к нему его рода.
   Он тоже играл на наших глазах спектакль одного актера во имя чести своего Дома - играл старательно, безукоризненно, но без души.
   - Впрочем, я не собираюсь заниматься этим всю жизнь, - с ожесточением произнес Аластор. - И раз уж у нас об этом зашел разговор... Я хочу основать компанию, которая будет заниматься анонимной помощью людям, не прошедшим Контроль - не перебивай, да, работы много, это сложно, но возможно - создание пансионата можно провести под словами "содержание в особых условиях", которые стоят в законе о Контроле. Содержание будет платным - не слишком большая, подъемная сумма, которую работящий человек сможет выплатить за себя сам. К тому же десятая часть из отвергнутых Контролем людей обладают повышенным коэффициентом интеллекта, и среди этих людей наверняка найдется хоть одна великолепная жемчужина - а все патенты будут принадлежать нам! Во-первых, это довольно прибыльное дело - я рассчитал несколько моделей, потом покажу; это дело требует вложения на первых порах около двадцати шести миллиардов - на строительство, на персонал, на легализацию, но при сумме содержания в двести пятьдесят тысяч в год с человека, с учетом покрытия текущих расходов, все окупается уже через пять-семь лет. Расчеты очень приблизительные, сам понимаешь. Во-вторых, это идейная составляющая, возможно, кто-то из этих обреченных людей поможет человеку забраться на иную ступень развития... И, наконец, в-третьих - мне надоел этот чертов Контроль, каждый год уносящий жизни тысяч людей! А с тем, что нам надоело, стоит хотя бы попробовать бороться, верно?..
   Я слушал эти титанические планы и чувствовал, что у меня волосы встают дыбом.
   - Ал... по-моему, ты немного замечтался... Первое, и самое важное: где ты возьмешь свои расчетные двадцать шесть миллиардов?!
   - Если продать все, что у меня есть, или взять кредит под залог недвижимости, то я могу найти двадцать, а если очень постараться, то и все двадцать шесть. Видишь ли, в том, что ты почти наследник, есть свои преимущества... например, небольшое имение в личном Куполе на Венере, наследство моего прадеда. Распоряжаться им я пока не имею права, но оно, сам понимаешь, стоит никак не меньше тридцати: личный Купол - вещь привлекательная. Продавать его я, честно говоря, очень не хочу, потому что после этой сделки мне негде будет жить, но если другого выхода не останется...
   - Ал, ты сумасшедший. Вот так, с бухты-барахты...
   - Я не собираюсь принимать такие решения с, как ты выразился, бухты-барахты, успокойся, я не такой дурак. У нас как минимум два года на подробную проработку, а скорее гораздо больше. Нужно составлять полный план, рассчитывать этапы строительства, зарываться в талмуды с нашими законами, а лучше - нанимать толкового и рискового юриста...
   - Вот-вот, работы непочатый край, но ты не боишься трудностей, верно?.. - с сарказмом произнес я.
   - Черт побери, но я-то хоть что-то пытаюсь сделать!..
   Я кивнул и попытался свыкнуться с мыслью, что мой единственный друг - идеалист и любитель строить планы, которые ну никак не могут воплотиться в жизнь.
   - Хорошо, а я-то тут при чем?..
   Ал тяжело вздохнул.
   - Видишь ли, как третий в Доме, я вполне официально буду входить в большой Совет после совершеннолетия. Для такого проекта связи в Совете нужны, тем более что с легализацией будут большие проблемы... Но мне нужна поддержка Дома Фииншир, хотя бы одного его представителя.
   - Ты обратился не по адресу. Глава Дома - мой отец, его наследник - Марк...
   - ...а третий, после смерти деда - ты.
   - С чего бы это?..
   - Билл - прямой подчиненный твоего отца, он не имеет права входить в Совет по формальным причинам. Каролл уже представляет в Совете другую компанию, он работает на Дом Лонгов. Твои старшие сестры все входят в другие Дома. Остаешься ты. К тому же после позавчерашней наглядной демонстрации твоих организаторских способностей...
   Я фыркнул. С учетом того, что всей подготовкой занимался Даниан, мне это похвала казалась незаслуженной.
   - Отец ни за что не согласится.
   - Ха! Думаешь, у него будет выбор?..
   Я усмехнулся и мрачно уставился на виноградный лист.
   Я никогда всерьез не задумывался о своем будущем - всегда выходило, что все действительно важные решения за меня принимал кто-то другой. Меня избавили от выбора; я исполнял то, что мне было сказано, и жил той жизнью, какая мне предназначалась. До вчерашнего дня я вообще не предполагал, что от моего мнения и моего хладнокровия может что-то зависеть.
   Мне вспомнилось, с каким ожесточением и отчаянием Аластор произнес: "Но я-то хоть что-то пытаюсь сделать!". Ведь в чем-то он, страшный идеалист, формалист и, тем не менее, романтик, был прав: лягушка, сложившая лапки в жбане с молоком, всегда гибнет первой.
   И, в конце концов, я ни на что не подписываюсь, верно?.. А рассчитывать и разрабатывать нам ведь никто не мешает...
   - Роланд, мой старший брат, погиб из-за Контроля, - тихо, медленно произнес Ал. - Он был старше меня всего на три года, мы были лучшими друзьями и все свободное время проводили вместе... но у него был порок сердца. Я жил с этой правдой долгий страшный год, но так и не смог смириться... А он смеялся, балагурил, ругался с родителями, едва не довел до инфаркта почтенную тетушку... А отцу было все равно. Я не мог поверить, что он позволит моему брату и своему старшему сыну умереть. Я пошел к нему в кабинет и высказал все, что о нем думаю. Но он лишь посмеялся и запер меня в комнате на две недели... Больше я ничего не пытался сделать - я уверился, что это невозможно.
   Он долго-долго молчал; я уже решил, что он не будет продолжать.
   - А потом наступил этот день, двадцать второе мая. И мой брат... умер, легко и просто, смеясь и балагуря, сделав один длинный шаг в кремационную камеру... Я ничего ему даже не сказал. Знаешь, я до сих пор ненавижу отца за то, чего он не сделал. Но еще больше я ненавижу себя.
   Теперь мы вместе разглядывали виноградные листы; я украдкой косился на его необыкновенно бледное, взволнованное лицо.
   - Я не вправе советовать, но... неужели твоя малышка Винкл, Головастик, заслужила эту смерть?..
   Я с ненавистью сжал в ладони хрустящий, совершенно сухой лист и не глядя протянул ему руку.
  

***

  
   К счастью, Аластор не собирался приступать к воплощению в жизнь своих планов немедленно, подойдя к стадии проработки довольно ответственно; первое, что он сделал, это вооружился "Продвинутым курсом строительного моделирования" и теперь пытался подогнать стандартный архитектурный проект под наши цели и суммы. Первый же день горячих споров обернулся страшным скандалом и выяснением, что расчетные двадцать шесть миллиардов стоит сложить пополам, чтобы получить сумму, в два раза большую; это несказанно огорчило энтузиастов, в число которых я себя не включаю.
   Теперь мы днями и ночами пропадали в комнате Ала, обложившись книгами по методикам построения 3-D уточненных моделей, по расчетам составляющих бизнес-планов и по теории сервисного менеджмента - к счастью, очень неплохое образование позволяло нам хоть немного в этом разбираться. Со временем этот ужасно далекий от реальности проект увлек и меня; работать с Алом оказалось неожиданно легко и приятно. Чем занималась в эти дни Винкл, я не знаю; должно быть, пела свои грустные романсы жасминовому кусту.
   Сейчас, по прошествии многих лет, меня ужасает цинизм того молодого человека, который вынашивал совершенно невероятные планы по борьбе с системой, в которой он ничего не понимал, совершенно забыв о вещах куда более близких и страшных; я до сих пор поражаюсь тому, как я мог бросить свою горячо любимую сестренку в полном и беспросветном одиночестве, поддавшись уговорам своего друга-максималиста. Даже Ал позабыл о своей большой и чистой "любви"; мы были счастливы и так, в нашем маленьком мире беспочвенных мечтаний, порождаемых больным воображением.
   Да, в чем-то он был прав; возможно, даже и в своем почти безумном стремлении бороться с самой человеческой смертью. Но жизнь - не товар для продажи; она уходит тогда, когда хочет, и никто еще не взялся оспаривать существование странного рока, который еще называют судьбой.
   Это продолжалось неделю: неделю странных планов, жутких расчетов, сложных моделей и беспредельной жестокости.
   В понедельник, десятого сентября, мы гуляли по "дикому" парку, горячо обсуждая проблему транспортного сообщения: Ал настаивал на том, что территория должна быть полностью огорожена, а посторонние лайны внутрь допускаться не должны, я утверждал, что родственники людей, живущих в пансионате, должны иметь право посещения.
   В тени облетающих деревьев царила прохлада; под нашими ногами шелестели опавшие листья. Парк был тих и сумрачен, где-то в глубине свиристела какая-то одинокая птица, - быть может, поэтому мы далеко не сразу заметили, что наша беседка занята.
   Аластор резко остановился, не закончив предложения, чего за ним раньше никогда не наблюдалось.
   В беседке на лавочке сидела Винкл, в своем любимом зеленом платье, с распущенными волосами, закрывающими лицо; сидела и мягко перебирала струны.
   Забытую песню забытых времен
   Забытый голос уносит вдаль.
   Прошу тебя: позабудь обо всем...
   Хотя просить это очень жаль...
  
   Забытую песню тебе напою.
   Слова и аккорды все помнит ветер лишь.
   А то, что не вспомнит - придумаю,
   Ведь это не важно, не правда ли?..
  
   Забытую песню забудь навсегда.
   Забудь и меня, и гитару, и голос мой.
   Забудь поцелуи, слова и года,
   В которых мы вместе одни, я с тобой...
  
   Забытую песню писали про нас -
   В ней только о том, что для нас с тобой важно.
   О том, что любовь не один в жизни раз...
   О том, что забыть - это проще, чем помнить...
  
   Забытую песню тебе я пою.
   И я знаю я точно: ты все позабудешь.
   А я позабуду улыбку твою...
   Что чувства не вечны, не скажет глупец лишь...
  
   Забытую песню забуду и я,
   И время залечит на сердце все раны.
   Отныне, навек - я ушла навсегда...
   А ты позабудь - и живи своей жизнью...
  
   Забытую песню забытых времен
   Забытый голос уносит вдаль.
   Прошу тебя: позабудь обо всем...
   Хотя просить это очень жаль...
   - А мне даже и просить не приходится, - негромко добавила она, заканчивая перебор - казалось, что она разговаривает с гитарой. Она тряхнула головой, сбрасывая непослушные зеленые пряди; я заметил, что глаза у нее красные, а на щеках блестят слезинки - она явно недавно плакала. - Осталось семнадцать дней...
   Должно быть, именно тогда я впервые по-настоящему почувствовал, что это такое - точно знать день своей смерти. Говорят, что понять это невозможно до тех самых пор, пока не почувствуешь это на своей шкуре; это не так - ведь жизнь близкого человека порой ценишь едва ли не больше, чем свою. Судьба гуманнее даже к безнадежно больным людям: те хотя бы не знают даты.
   - Семнадцать дней, - эхом повторил Ал, рывком разворачивая меня к себе. - Тор, мы обязаны что-нибудь сделать!..
   Я молча кивнул. У меня перед глазами стояло лицо плачущей Винкл...
   Мы медленно и печально пошли к вилле, выбирая дорожки потемнее и помрачнее. Нам уже не было никакого дела до каких-то там транспортных проблем.
  
   "Гениальный" план сложился поздним вечером двенадцатого сентября; я, как всегда, играл в "Territoria", когда Ал без стука вломился в мою комнату. Вид у него был довольно живописный: всклокоченные волосы, безумный взгляд, мятая, не полностью заправленная рубашка, да еще и домашние тапочки.
   - Я придумал, - пытаясь отдышаться выдавил он, без лишних вопросов падая на мою кровать и зашвыривая тапки под компьютерный стол.
   Я нажал на Escape и только после этого обернулся.
   - Что ты придумал?..
   - Я придумал, что нам делать с Винкл.
   Я ждал продолжения.
   - У вас на Корсарии есть такой полулегальный пансионат для деток богатеньких родителей, у которых из-за дел и бизнеса нет времени на положенное воспитание. Содержание - сто двадцать тысяч в год, аванс тридцать тысяч, допустимо частичное или полное возмещение работами постояльца. Эту сумму покроют даже просто мои карманные расходы.
   Я молчал. Мои карманные расходы эту сумму не покрывали, но тратить на Корсарии было практически не на что, так что у меня было около пятисот тысяч накоплениями.
   - Посещение свободное, временная регистрация выдается, они там даже чипы клепают, потому, собственно, и полулегальный... Условия вроде ничего... Мне эта мысль кажется довольно сомнительной, но, может, съездим, посмотрим?..
   Мне эта идея казалась не просто "сомнительной", а, прямо скажем, немного незаконной, но против просмотра я не возражал - тем более что иных вариантов не наблюдалось.
   - На самом деле есть еще один выход, но он очень рискованный... Помнишь, я говорил о вилле на Венере?.. Сейчас там устроено что-то вроде дома отдыха, и я могу попробовать устроить ее туда... Но мой отец... - Ал окончательно стушевался. - Короче, это на самый крайний случай.
   - Давай съездим завтра в этот пансионат, - немного подумав, решил я. - У тебя ведь, кажется, личный лайн?..
   - Мне было велено никуда не выезжать, с моей карточки он не заведется, - обиженным голосом сказал Ал.
   - Видишь ли, Ал... у меня, вообще-то, тоже есть права. - Я озорно ему подмигнул и вытащил карточку из стола. - Так как ты думаешь?..
   Мы кивнули друг другу и принялись обсуждать тактику прохождения тринадцатой миссии в "Territoria".
   ...Ранним утром следующего дня маленький "Стриж" Ала с моей посильной, но неуверенной помощью (давно не сидел кресле пилота, давно; дошло до того, что Ал отбирал у меня штурвал каждые минуты две пути - опасался за свою птичку) мягко приземлился на залитой бетоном круглой площадке в маленьком внутреннем куполе на окраине Южного Солнца.
   Вокруг нас росли елки - красивые, сибирские, как на картинке; в пушистых ветках шелестел то ли ветер, то ли одинокая белочка. Ал вытащил из-под машины огромную шишку, смолистую, вкусную на вид, но совершенно пустую на самом деле; он немного подумал и закинул ее на заднее сидение. Я удивленно приподнял брови.
   - Будет вместо сувенира, - с усмешкой пояснил Ал.
   Я кивнул.
   С круга уходило две дорожки - пешеходная, в глубь парка, петляющая между разлапистыми елками и вековыми соснами и более широкая, автомобильная, совершенно прямая, утыкающаяся в давно не крашеные, облезло-серые ворота огромного ангара. Над воротами висела потрепанная табличка с надписью "Заезд для гостевых лайнов"; я неуверенно тронул штурвал.
   Вблизи ворота оказались еще более ржавыми и облезлыми; огромный металлический засов шевелился с трудом, хотя именно его, судя по схеме, нам и надлежало сдвинуть. Наконец, совместными усилиями, нам это удалось; ворота раскрылись со скрипом. Скучающий сторож в потертой камуфляжке (этот цвет был в моде лет тридцать назад; сейчас вся охрана в черно-серых комбинезонах, это практичнее) махнул рукой сначала в сторону ангара, а потом на план эвакуации, который при некоторой фантазии являлся планом территорий. Должно быть, это означало "Здравствуйте, дорогие гости, мы всегда рады вас видеть, вы можете занять любые парковочные места".
   Парковка оказалась старым переделанным складом; в недавно крашеной забетонированной части напротив друг друга стояли восемь служебных лайнов - одинаковой модели, одинаковой раскраски, с похожими номерами. Дальше, за полиэтиленовой завесой, располагался сумрачный зал с неровным мокрым полом, заставленный контейнерами и коробками. Я приткнул машину поближе к завеси и поскорее вышел. Ал блокировал двери, забивая сложный двенадцатизначный код.
   Над нами под высоким, темным потолком вились толстые железные трубы; чуть ниже с неряшливых проводов (куда смотрит пожарная инспекция?..) свисали неяркие люминесцентные лампы. Вдали гудел генератор. С труб что-то капало; оставалось только надеяться, что контейнеры загерметизированы, а в коробках не лежит ничего скоропортящегося. Я огляделся и подошел к ближайшему приемнику, подвернул сопровождающую бумагу с размытыми водой буквами.
   "Поставщик: юр. лицо Нью-Сикрет Чип Корпорейшн (представленное в лице гражданина ЗЛОК Шиллера Т., уполномоченного представителя интересов Старшего Дома Фииншир). Юр. адрес: Луна-сити, третья гроздь, Вознесенский проход, офис 219. Контактный комм-номер: 12-144..." Дальше было не прочесть.
   "Нью-Сикрет Чип Корпорейшн" - сравнительно небольшое предприятие с огромным научным отделом, основанное во времена правления Марка. Сейчас его представляет Билл. Шиллер Таэго, насколько мне известно, - его прямой заместитель, занимается в основном сложными корпоративными заказами и занимает самое мягкое и дорогое кресло в том самом офисе 219. Номер офиса Билла, кстати, - 219А. Вознесенский проход практически весь занят офисами этой маленькой, но очень гордой корпорации. А 144, между прочим, код Дома Фииншир. Легко запоминается - квадрат двенадцати, кода Луны.
   Такое дело с такими объемами (я прикинул на глаз - около тридцати ящиков, в каждом по двадцать пять упаковок) никак не могло пройти без ведома Билла и, соответственно, Главы Дома. Итак, дело пахло жареным; я поделился этими соображениями с Алом, и он со мной согласился - но отступать было уже поздно.
   Потом мы внимательно рассмотрели план пожарной эвакуации; вверху, в самом углу, стоял герб рода Фииншир - навряд ли это связано исключительно с принадлежностью территорий.
   До основного корпуса было минут пять ходу по узенькой тропинке, петляющей между голубыми елями; мы прошли за три, срезав путь через газоны.
   Девятнадцатиэтажное здание, упрятанное между елками и соснами, больше всего напоминало общежитие в университетском кампусе двадцать второго века: тогда еще не было гроздей, а были такие вот полимерные конструкции, затянутые сверху разноцветным стеклом. Двери разъехались перед нами, открыв большой и довольно приличный на вид холл с пятью лифтами в ряд. Улыбчивая девушка-кибер охотно согласилась показать нам комнаты; мы поднялись на четвертый этаж.
   Жизнь в пансионате в общем-то была организована неплохо - аккуратнее и чистые комнатки, небольшие, но личные, со свежим ремонтом (из обстановки - кровать, шкаф-купе для вещей, этажерка для книг, тумбочка, письменный стол и два стула; вирт-розетки и Интернет-разъемы прилагаются) и даже с примыкающим туалетом (стоячий душ, унитаз, раковина, стиральная машина) - словом, обыкновенный номер в не слишком дорогой гостинице. Столовая на втором этаже - судя по меню, кормят не очень плохо, а попробовать не удалось: не время. Как нам объяснили, рабочие места желающим предоставляются; уровень зарплат заметно ниже, чем в городе, ну да это и понятно.
   Я не мог сказать, что мне безумно понравилось и захотелось тут жить; но, в целом, все было довольно неплохо, а в нашей ситуации привередничать было не слишком разумно.
   Обратно мы шли уже по дорожке, тихо обсуждая минусы, плюсы и финансовые трудности, как вдруг Ал резко замолчал и остановился.
   Нам навстречу, насвистывая незатейливый и довольно популярный мотивчик, шел высокий парень со странно светлыми волосами и почти белой кожей; я пригляделся и тоже побледнел: радужка у него была красноватого цвета. Итак, предприятие, которое намеревался создать Ал, уже давно существовало - хоть и нелегально.
   Еще один примечательный факт, тогда меня не заинтересовавший: пансионат был заложен больше пяти с половиной лет назад и собирался в октябре отметить свой шестой день рождения.
  

***

  
   - Я никуда не поеду, - дрожащим шепотом заявила Винкл, нервно обдирая лепестки с французской розы.
   Аластор замолк посреди предложения; он как раз живописал нашу поездку и наши планы, и подобный поворот событий изрядно сбил его с толку.
   - Но... Винкл...
   - Я никуда не поеду, - с еще большим убеждением повторила Винкл, бросая истерзанную розу на землю. - Никуда.
   - Но ведь...
   - Что-то не понятно?.. Я никуда не поеду.
   - Но ведь тогда ты...
   - Что я?.. Ну что я?! Меня все устраивает. Я никуда не поеду.
   - Тебя - может быть, - не утерпел я, - а вот нас...
   - А вам-то какая разница?.. Моя жизнь, что хочу, то и делаю!..
   Я понял, что спорить бесполезно; но это был не тот случай, чтобы я легко сдавался.
   - Винкл, нам...
   - "Нам будет тебя не хватать"?.. Ха!.. Вы и без меня прекрасно обходитесь.
   Мы с Алом виновато переглянулись.
   - Ну мы же извинились...
   - Извинились?.. ИЗВИНИЛИСЬ?!!! Действительно, какие мелочи! Ой, ну мы тут с тобой дней десять не разговаривали, ну, мой отец тут обозвал меня нехорошим словом, ну, я наговорил ему про тебя всякие гадости, но ты нас извини, мы же не хотели тебя обидеть! - с сарказмом произнесла Винкл, резким движением обрывая вторую розу. - Ха!.. Да я с вами теперь тоже разговаривать не буду!!
   - Ну и не разговаривай, - взвился Ал, - как хочешь! Твои проблемы!..
   Он развернулся на каблуках и резким шагом двинулся вон из беседки.
   - Не больно-то и хотелось!.. - прокричала Винкл ему следом, а потом напустилась на меня: - А ты что тут сидишь?! Ты тоже со мной не разговариваешь?.. Вот и иди отсюда!..
   - Винкл, я...
   Но она так похоже изобразила оскорбленного василиска, что я смирился и поскорее покинул беседку.
   Аластора я нашел на крыльце виллы; он сидел на ступенях и с умным видом гонял по экрану вирта какого-то несчастного эльфа по какому-то несчастному лесу.
   - Ну и зачем ты с ней ругаешься?.. - со вздохом спросил я, опускаясь на ступеньку и любуясь группой разбойников-орков, по необычайно глупости напавших на главного героя.
   - Ничего, заскучает и придет мириться, - буркнул Ал сквозь зубы, расправляясь с одним орком и нападая на другого.
   - Винкл?.. Ты просто плохо ее знаешь. Она никогда ни с кем не мирится - во-первых, считает, что права, во-вторых, не может наступить на горло собственной гордости.
   - Да?.. И что, ты каждый раз перед ней извиняешься?..
   - Нет, я просто не довожу дело до скандалов.
   Это была чистая правда; с Винкл мы ругались всего один раз, да и то по сущему пустяку - мы с Кароллом решили напугать ее привидениями и спустились на альпстраховке с крыши к ее окнам, издавая при этом "потусторонние", как нам тогда казалось, звуки. Конечно, можно было просто спроецировать изображение на клуб дыма, но нам так показалось интереснее... А зря: мой крюк соскользнул с черепицы, и я красиво рухнул в росшую тогда под башней яблоньку. Как она тогда на меня ругалась, вспомнить страшно; впрочем, от отца мне досталось гораздо больше. Но больше всех меня наказала яблоня, и сама пострадавшая из-за столкновения; после этого случая мы больше никогда не играли в "привидений" (по крайней мере, на высоте), а садовник повелел пересадить все деревья, росшие тогда у подножия башни, в более спокойное и беспризрачное место.
   На ее крики я, конечно, обиделся; мы с чувством поругались под той самой многострадальной яблоней, Винкл треснула меня по голове учебником биологии, да так, что в ушах зазвенело, и ушла с чувством выполненного долга. Как мы потом помирились, я теперь уже не помню; то ли Каролл объявил, что мы дураки - так долго дуться, то ли нам самим надоело.
   Счастливое было время - далекое, незабвенное детство, когда вилла Северной Короны еще казалась мне воплощенным раем. Тогда я не думал ни о безразличном, деловом отце; ни о медленно стареющем деде; ни о своей матери, которую не интересовало ничто, кроме свежих сплетен и нового платья из последней коллекции; ни даже о до сих пор любимой кибертехнике. Привидения и Винкл были нашими с Кароллом основными занятиями - за вычетом, разумеется, образовательных Интернет-курсов и долгих конных прогулок. Пожалуй, мы облазили тогда весь Северный Купол, кроме разве что родительской спальни, где нам появляться категорически запрещалось, и комнат Роксаны - я так и не узнал, где они находились, хоть у меня и были определенные подозрения. Мы облазили Лебяжье озеро вдоль и поперек в поисках красивых раковин и мифических жемчужин - ни одной не нашли; мы охотились на диких уток, но единственную пойманную, красивую серокрылую уточку с темными "очками" вокруг глаз Билл посоветовал нам отпустить на волю, пока отец не заметил; мы исследовали все подвалы виллы в попытках обнаружить таинственный склеп со скелетами далеких предков, но нашли только чулан для веников - что не удивительно, принимая во внимание, что Корсарию осваивали при отце, и никаких останков древних людей здесь не могло быть в принципе. Словом, несмотря на некоторую однообразность и замкнутость, моя жизнь была вполне интересна и полна приключений. Нельзя даже сказать, что я никогда не был за пределами Корсарии - отец регулярно возил нас на Луну, Марс и Юпитер, а один раз даже на Землю; тогда я был еще мал и запомнил только, что чересчур консервативная Земля мне не понравилась - впрочем, теперь, много лет спустя, я понимаю таящуюся в ее зелени и старинных городах с узкими улочками прелесть. А один раз мы с Кароллом даже отправились в космическое странствие к далеким галактикам - проще говоря, угнали из ангара один из лайнов и, худо бедно им управляя, двинулись туда, где по нашим представлениям находилась манившая нас Альфа-Центавра; к счастью, нас вовремя остановили. Как нам тогда попало, вспомнить страшно; позже Билл указал мне в начале на скорость лайна и расстояние до скопления, заметив, что на подобный перелет у нас не хватило бы топлива, а потом на предупреждающие системы лайнов - так началось мое увлечение информатикой. Где через полгода после "путешествия" я разобрал несчастного комнатного кибера, но где в них спрятан язык программирования, так и не понял; с того дня дядя Соалит стал незаметно преподавать мне кибертехнику.
   Каролл не был моим другом - скорее просто товарищем; маленькие дети в песочнице тоже играют друг с другом, вне зависимости от степени знакомства; дома мои интересы разделяли лишь дядя и Винкл, с которой я с годами стал проводить все больше и больше времени. От нее у меня был всего лишь один секрет; я храню его до сих пор, как и наши с Винкл немногочисленные тайны и некоторые главы нашей дружбы.
   Кому-то может показаться, что моя повесть отрывочна и лишена даже доли романтичности; все дело в том, что я рассказываю лишь то, что видел своими глазами - мои догадки, подслушанные сплетни или рассказы - несомненно, правдивые, но все же чересчур личные - Аластора и Винкл сюда не включены. Поэтому вынужденно предлагаю читателю принять за данность то, что они встречались и питали друг к другу исключительно нежные чувства, несмотря на многочисленные скандалы (быть может, я идеализирую людей - впрочем, это мой взгляд и мое мнение). Аластор, возможно, расскажет больше - впрочем, сомневаюсь, его супруга весьма ревнива (мой давний друг, если ты сейчас читаешь эти строки, я машу тебе рукой).
   Сейчас я со странным чувством тоски и ностальгии вспоминаю тот тихий вечер двенадцатого сентября, когда мы сидели на ступенях крыльца и обсуждали все то, что приходило нам в головы; это был как раз тот разговор, темы которого после вспоминаются с трудом, а переходы между ними кажутся необыкновенно смешными - несмотря даже на то, что сама подоплека нашего разговора была не слишком радужной.
   - А... как ты думаешь... то, что она говорила о переезде... она это... серьезно?..
   Я пожал плечами.
   - Насколько я ее знаю, чтобы переубедить, понадобится тяжелая артиллерия.
   Ал уронил голову на руки.
   - Она что, действительно?..
   - Не знаю, - прошептал я, - не знаю...
   Парк исчезал в непроглядном мраке, тьма скрывала французские розы и фигуры на мраморных плитах, а тусклые фонари отбрасывали неверные, странные тени; и нам казалось, что в этой темноте мы остались одни в огромном и страшном мире.
  
   Утром тринадцатого сентября Фернан объявил мне, что я безответственный, нецелеустремленный, ленивый и далее по списку индивид, не способный к самостоятельному обучению, после чего торжественно вручил мне том Верфшульца и запер мою дверь на кодовый замок. Возможно, он действительно надеялся таким образом повысить мою успеваемость по предмету или, может быть, лучше подготовить меня к грядущим экзаменам за общий курс, традиционно проводящимся двадцать пятого сентября; в любом случае, его старания ни к чему не привели, потому что отпирать внешние коды я давно уже научился. Словом, Верфшульц остался в плачевном одиночестве, а мы с Алом после недолгих споров вытянули Винкл к Лебяжьему озеру.
   Винкл была бледна и растерянна - настолько, что даже забыла захватить с кухни яблоко, чем несказанно оскорбила Пастилу. Плавать она не пошла, отговорившись нежеланием; и, пока мы с Алом плескались - впрочем, тоже без особого энтузиазма - изливала лошадке душу. Мой Салют всхрапывал и порывался поплавать с нами; к счастью, я достаточно хорошо его привязал.
   - Винкл, но, может быть... - осторожно начал Аластор, вытирая голову дурацким, желтым в цветочек, полотенцем.
   - Нет, - отрезала девушка. Голос был дрожащий, но уверенный.
   - Может быть, ты нам все-таки объяснишь, почему?..
   Винкл долго молчала. Мы сидели, не шевелясь.
   - Это все равно - не жизнь, - медленно, тихо произнесла она, невидящим взглядом упираясь в темную водную гладь. - Я не хочу так... Мучиться и прятаться до самой смерти... Скрываться от всех, даже от своей семьи... Нет уж, по мне так лучше умереть молодой и красивой. - Она немного помолчала и непонятно к чему добавила: - Позор рода Фииншир...
   Гулкий, свободный ветер гонял желтые осенние листья - они красиво падали, кружась, опускались на волны, порождая расходящиеся круги, и качались на них, пока брызги не покрывали их целиком; тогда они медленно и печально тонули, отправляясь в свой последний и прекрасный путь в никуда.
   Солнце пронзительно светило на прозрачном небосклоне, разбрасывая теплые лучи - последний подарок умирающего лета. В воздухе уже приятно и обреченно пахло осенью.
   - Как бы я хотела научиться летать, - с неожиданной тоской произнесла Винкл, глядя в высокое и вышнее небо и будто бы продолжая прерванный разговор. - И почему у человека нет крыльев?..
   В далеком и недостижимом просторе кружила одинокая крикливая птица.
   - Ей тоже здесь тесно, - прошептала Винкл, - несмотря на ее свободу...
   Некоторое время мы все смотрели на причудливые облака и выглядывающее из них колючее осеннее солнце.
   - Пойдемте домой, - неожиданно предложила девушка, вставая и отвязывая Пастилу. - Я принесу тебе яблоко...
   ...После обеда я все же читал Верфшульца - не такой уж я и лентяй, - тем более что Аластор самоотверженно гулял с Винкл. Я надеялся, что он догадается незаметно капать ей на мозги, и гадал, чем они там занимаются; несколько раз даже выглядывал из окна, но никого не заметил.
   А вечером мы сидели на смотровой площадке, и Винкл тихим, срывающимся голосом, со странной, пугающей улыбкой, рассказывала мне старые сказки...
   - ...И знаешь, когда я была маленькой, я всегда мечтала быть просто Алисой, той самой, в стране чудес. С ней всегда происходило столько интересного... Помнится, я облазила тогда весь сад, пытаясь обнаружить кроличью нору... Но, увы, у меня нет знакомого кролика во фраке с часами, я никогда не была во дворце Червовой Королевы и не сражалась с Бармаглотом. Проще говоря, я вполне обычная девочка, не героиня какой-нибудь сказки или хотя бы фантастического романа. Просто... человек. Обыкновенный. Никакой. На меня не возложено ни одной огромной невыполнимой миссии, мне не надо спасать мир, а надо только учить физику. Мне надоело. Я не хочу больше мозолить глаза любимым родственничкам своим существованием, и не хочу больше слышать, что я "позор Рода Фииншир, древнейшего и чистокровного". Пусть уж лучше... так. Там, за гранью, должно быть, тоже есть дорога... в конце концов, бывают головастики, которые никогда не становятся лягушками.
   Она долго молчала, глядя на кружащиеся в воздухе листья.
   - А ты... не боишься?.. - тихо спросил я, пытаясь поймать ее взгляд.
   - Смерти?.. не знаю. Она уже такая... родная. И, в конце концов, только моя. Мы с ней идем рука об руку почти шесть лет, и за это время я успела с ней смириться и к ней... привыкнуть.
   Красивый желто-красный кленовый лист, кажущийся объятым пламенем, опустился на ее колено; она рассмеялась и принялась шутливо им обмахиваться, как веером. Потом посерьезнела и куда тише произнесла:
   - Хотя, знаешь, наверное... боюсь. Я ведь не знаю, что там, дальше...
   Мы молчали и смотрели на листопад.
   Так прошла еще почти две недели - в пустых разговорах о несбыточном будущем с упрямой Винкл. Аластор все пытался заронить в ее голову мысль о переезде; получалось, судя по всему, плохо. Они все чаще стали исчезать с моих глаз в неизвестном направлении; я не препятствовал, хотя и подозревал, чем они там занимаются. В конце концов, у Винкл есть своя голова на плечах.
   Мне только было непонятно, о чем думает Ал - неужели он не понимает, что делает только хуже и себе, и ей?..
   Как я умудрился не завалить экзамен, было непонятно; мои мысли были где угодно, но только не в билетах по географии.
   Утром двадцать шестого числа Ал пришел на завтрак мрачный и серьезный.
   - Отец вызывает меня домой, - шепотом объяснил он, поймав мой удивленный взгляд. - Говорит, что срочно.
   Я приподнял брови.
   - Не знаю, что случилось, он не доверяет комм-связи... К вечеру за мной придет сопровождение, и я сегодня же улетаю.
   - Ты сказал Винкл?..
   Он только покачал головой.
   Винкл сидела за столом в траурном платье, том самом, которое она одевала на похороны, и вид у нее был еще более мрачный, чем у Аластора. С омлетом она расправлялась так, будто он был отравлен кровным врагом, но отказаться не получилось.
   Настроение за столом вообще было подстать погоде - за окном лило так, что собаку из дома не выгонишь. Марк был все еще в обиде, что отец не взял его в очередную командировку (Глава Дома Фииншир вылетел еще ночью, по вызову, и обещал вернуться к вечеру) - он не любил подолгу оставаться на вилле. Сара показательно дулась на Роксану, каким-то непонятным образом очутившуюся в спальне отца в одном пеньюаре; сама Роксана вид имела невозмутимый, но украдкой вытирала салфеткой уголки глаз. Ирину, судя по зеленоватому цвету лица, снова подташнивало; Билл был занят исключительно ее самочувствием, что не улучшало его настроения.
   День прошел в натянутом молчании; от смертельной тоски нас не спасло даже испытанное средство - наша любимая "Territoria"; перед обедом я случайно наткнулся на плачущую Винкл, но узнать причины трагедии не удалось - Винкл сделала вид, что у меня галлюцинации и ничего особенного не произошло.
   Вечером улетел Аластор; я мирно пожал ему руку, мы невесело улыбнулись друг другу и обменялись электронными ящиками. Винкл повисла у него на шее; Аластор, видимо автоматически, приобнял ее за талию.
   Они целовались а посадочной площадке, и им, похоже, было совершенно все равно, кто еще стоит на крыльце и на них смотрит.
   Я успешно делал вид, что меня здесь нет и я ничего не вижу; мысли меня обуревали исключительно мрачные; я стоял и размышлял о том, что завтра... завтра двадцать седьмое сентября.
  

***

  
   - Аластор, зайди ко мне немедленно.
   Голос отца, прорвавшийся через динамики моего коммуникатора, вырвал меня из объятий Морфея; я поспешно оделся, попытался пригладить мокрой ладонью непослушные кудри, немного подумал и все же расстался с мечтой о внешности настоящего джентльмена. Ал вот - настоящий джентльмен; но нельзя, однако, сказать, что это делает его счастливым.
   Отец ждал меня не за широким столом черного дерева, как это бывало обычно, а у низкого подоконника: он будто бы невзначай подергивал себя за мочку уха и разглядывал наши аллеи с видом истинного ценителя. Для него это крайняя степень волнения; я бы уже бороздил парк в поисках тихого местечка, чтобы никто не увидел меня в таком неуравновешенном состоянии.
   - Садись, - он махнул рукой то ли в сторону своего любимого, чуть продавленного, кресла, то ли на жестковатый стул для просителей.
   Я не смог определиться с выбором, поэтому вежливо отозвался:
   - Я постою.
   - Не валяй дурака, - раздраженно буркнул Глава Дома Фииншир. - Садись.
   Я пожал плечами и опустился на стул; под его тяжелым взглядом в кресле я чувствую себя неуютно - хочется встать и поправить мундир, которого у меня нет.
   Пожалуй, кабинет моего отца заслуживает отдельного разговора; сейчас для него не время и не место, но воспоминания редко выбирают, какими дорогами им стоит прийти.
   Когда-то довольно давно какой-то видный политический деятель заметил, что кабинеты стоит делать большими, функциональными и неуютными. Большими - ведь это место, в котором ты проводишь треть своей жизни - а человеку нужно пространство; к тому же работать в беспорядочном нагромождении предметов неудобно. Функциональными - ведь это все-таки работа, и нужно здесь именно работать, а не пить кофе и раскладывать пасьянсы; поэтому здесь должно быть лишь то, что действительно нужно, и ничего более. Неуютными - ведь отсутствие кофейника и кресла-массажера и общая мрачноватость помещения не позволят вам задержаться здесь на всю ночь, что положительно влияет на отношения в семье и общее психологическое состояние.
   Моему отцу, впрочем, советы не писаны: он любит говорить, что у него есть своя голова на плечах, и он сам с ее помощью может много что насоветовать. Поэтому в его кабинете климат-контроль, цветы на подоконниках, пастельных цветов обои и замечательное кресло, в котором мне, правда, довелось сидеть всего лишь раз. Словом, с уютом здесь все в порядке. А до отношений в семье ему, похоже, нет никакого дела.
   Когда я был еще совсем маленьким, мне нравилось незаметно пробираться сюда и сидеть на очень низких подоконниках, глядя сквозь огромное, почти на всю стену, окно. Почему-то на противоположную стену, с окном нарисованным, с подоконника которого открывался потрясающий вид на старый Париж (бежевый, песочный, мягкий коричневый тона; рисунок сделан с оригинальной фотографии девятнадцатого века, еще черно-белой; сколько стоит эта стена - страшно даже представить) я смотреть не любил. Может быть, я просто не любил Париж. А может - наш парк просто был мне гораздо дороже всяких там парижей.
   Все мы в детстве немного философы и совершаем в нашем идеальном мире исключительно правильный выбор; впрочем, с возрастом это проходит.
   Отец наконец-то сел (я перевел дух - это на самом деле не так-то просто, смотреть на него снизу вверх); его руки, лежащие на столе, нервно крутили его любимую перьевую ручку для подписей.
   - Аластор... я хотел бы поговорить с тобой о Винкл... и о тебе тоже.
   Я сделал независимое лицо и пожал плечами. Раньше отец никогда не вспоминал о ней, успешно делая вид, что у него нет несовершеннолетней дочери; мы все также старались не поднимать этой темы, опасаясь отцовского гнева - надо сказать, вполне обоснованно.
   Впрочем, сегодня... мой взгляд упал на календарь - на нем по-прежнему стояло двадцать шестое число. Отец отключил автозамену еще года четыре назад - ему нравилось делать это самому.
   - А зачем о ней разговаривать?.. - пожалуй, чересчур резко бросил я. - Мне казалось, что вы давно уже все решили.
   Отец отложил ручку, сцепил пальцы и посмотрел на меня тем самым пронзительным взглядом, какой я совсем недавно научился выносить.
   - Чаю?.. - неожиданно предложил он, доставая из ящика кружку и заварник и добавляя кипятка.
   Я кивнул и поднес кружку к губам - пахло вкусно, это был любимый отцом молочный чай.
   Некоторое время мы наслаждались ароматом.
   - Максималисты, - с понимающей усмешкой, без презрения бросил отец. - В мире есть добро и зло, мир делится на черное и белое, ты хороший, справедливый, а все, кто этого не понимают - плохие и враги... И мир отчего-то кажется вам куда более черным и жестоким... Ничего, Луна мигом выбьет из тебя эту дурь.
   Я молчал. Спорить не хотелось; к тому же, объяснять ему, что я давно уже не такой дурак, было совершенно бесполезно.
   - Есть вещи, которые не обсуждают ни за столом, ни в коридорах, ни в спальне с супругой; видишь ли, даже здесь, на Корсарии, в нашей вилле, у стен все равно есть уши. И несмотря на то, что большинству из этих ушей я хорошо плачу, иногда - после двух рюмок замечательного рома, очередного пролета в казино или свадьбы любимой дочери - люди становятся разговорчивы и забывают о деньгах... а у меня есть тайны, которые я не хотел бы раскрывать.
   Некоторое время он молчал; я смотрел то на мелькающую в чутких пальцах перьевую ручку, то на разгорающийся рассвет - окна отцовского кабинета выходили на местный "восток".
   - Сегодня после завтрака, - тихо продолжил он, - мы с Винкл вылетаем в маленький пансионат на окраине Южного Солнца.
   - Она не хочет, - быстро сказал я.
   - До сих пор?.. - приподнял брови отец, а я подумал о том, что он, пожалуй, был прав насчет ушей.
   - По-прежнему.
   - Она предпочитает остаться здесь, и...
   - Мне кажется, она сама не знает, чего хочет.
   Отец горько усмехнулся; я впервые заметил, как много на его лице морщин и какие у него круги под глазами.
   - Я поговорю с ней; возможно, она передумает.
   Я пожал плечами - мне слабо в это верилось.
   - Теперь о тебе. Тридцатого мы с тобой вылетаем на Луну, где ты продолжишь образование. У тебя есть два дня, чтобы определиться с учебным заведением и специализацией. Пожалуй, мы взялись за это слишком поздно... однако, думаю, уже первого октября ты приступишь к занятиям. Попрошу тебя крайне ответственно подойти к этому выбору.
   Я молчал. Единственным, что меня интересовало, была кибертехника - но отец не одобрит этот выбор.
   - Мне бы хотелось, конечно, чтобы ты занялся галактическим правом... В Высшем Лунном Колледже на факультете юриспруденции до сих пор открыт набор... Впрочем, я, разумеется, не настаиваю.
   Я по-прежнему молчал. Я ничего не имел против права - оно давалось мне достаточно легко, гораздо лучше, чем классическая литература и лингвистика, но не увлекало меня. Такое образование - разумеется, при должном усердии, - было весьма полезно и перспективно, но...
   Тогда мне не было никакого дела до всяких там специалитетов; я не мог понять, как отец может спокойно говорить об образовании, когда сегодня... сегодня двадцать седьмое сентября.
   - Я надеюсь, - безмятежно продолжал отец, - что ты принесешь немало пользы роду Фииншир... К тому же через два года ты войдешь в большой Совет... И... в общем, я рассчитываю, что наши с тобой взгляды на твое будущее не слишком расходятся.
   Расходятся. Слишком. Но Лунный Колледж...
   - Я хотел бы поступить на специальность генетических проектов, - неожиданно для самого себя произнес я, слишком резко опуская на стол кружку с чаем.
   Отец долго-долго вглядывался в мое безмятежное лицо.
   - Мне казалось, ты не согласишься. Будешь настаивать на своей кибертехнике...
   - Перспективы, немалая, польза, Совет... ты же сам понимаешь, - я, как мог безразлично, пожал плечами. Кибертехника казалась чем-то далеким и детским, вроде игры в конструктор.
   Я хлебнул еще чая.
   - Власть не дает ни спокойствия, ни уверенности, ни удовлетворения - она только лишает человека свободы, нагружая страшной ответственностью, и единственная причина, по которой я впрягся в это ярмо - мой долг перед родом, - тихо сказал отец, крутя в пальцах перьевую ручку. - Я не отговариваю, просто предупреждаю. Поверь, я с удовольствием отказался бы от всего этого и уехал на Землю откармливать уточек... Но это, - он широким жестом обвел кабинет, - к немалому сожалению, мое настоящее и мое будущее. В чем-то ты счастливее меня и Марка - у тебя есть выбор.
   Я сидел и смотрел на огненный диск несуществующего солнца и сиреневые клубы несуществующих облаков.
   Ты прав - и ошибаешься, отец. Долг не зависит ни от старшинства, ни от пола, ни от возраста - всего лишь от совести и мужества это принять. И он, пожалуй, есть у каждого человека - вот только далеко не каждый человек с этим согласен.
   Я подумал о Винкл, своей малышке Головастик; о ее судьбе и о ее смерти, и с ужасающей ясностью понял, что теперь этот груз лежит и на моих плечах.
   Думать об этом было неприятно, - но необходимо.
   - Я, пожалуй... пойду, - скомкано сказал я, вставая с жесткого стула. Отец кивнул.
   Я остановился в самых дверях, собираясь что-то сказать, но выдавил только:
   - Спасибо за чай.
   И, развернувшись, захлопнул за собой дверь.
  

***

  
   Не прошло и десяти минут, как я поднялся в нашу башню и забарабанил пальцами по двери в комнаты своей маленькой принцессы; скоро подойдет время завтрака, а сверху не доносится ни звука.
   Дверь открылась сама собой; я неслышно вошел и огляделся.
   Комната была светла и пустынна: все окна распахнуты, легкие шторы аккуратно заправлены, постель не смята, на столе необыкновенный, ненастоящий порядок, какого никто и никогда не видел раньше. Единственный включенный кибер с жужжанием кружил около журнального столика. На подлокотнике кресла лежал открытый на семьдесят третьей странице том "Фауста"; пахло луговыми цветами.
   К подоконнику была небрежно прислонена гитара с завязанной на колках зеленой лентой. На полу лежала нотная тетрадь с написанными мимо линеек словами; страница была мокрой и помятой, будто Винкл плакала, когда ее дрожащая рука выводила эти строки.
   А в крыльях бьются вихри и ветра,
   А в волосах запутался туман,
   А под ногами только облака...
  
   И все навек осталось где-то там,
   И все навек осталось позади,
   Теперь здесь только я - и океан...
  
   Теперь здесь только я - и жар зари,
   Теперь здесь только я - и неба свет,
   Теперь я знаю: вечность впереди...
  
   Вот только и меня... здесь больше нет...
   А ниже криво были написаны всего пять слов, пять самых страшных слов, какие я когда-либо читал в своей жизни: "Во имя чести Рода Фииншир".
   Я подошел ближе к подоконнику, уже зная, что я там увижу, уже чувствуя, как кружится голова...
   На изумрудной траве у подножия башни, раскинув руки, как крылья, лежала моя малышка Винкл, Головастик, так и не дождавшаяся поддержки и понимания своей семьи, но считавшая благо Дома высшей ценностью; и мне казалось, что я вижу легкую улыбку, застывшую на ее губах, и ее огромные глаза, в которых отражается солнечное, но безответное сентябрьское небо.
   Вокруг уже собиралась толпа - кто-то все же услышал тревожный писк киберов. Сара бросилась рыдать; старик Даниан, к счастью, не пустил ближе Ирину и Роксану.
   Я стоял у подоконника, вслушивался в гомон толпы и чувствовал, что у меня немеют руки.
  
   Ее хоронили следующим утром; на тихих семейных похоронах было едва ли больше десятка человек.
   Под моими ногами шуршали гвоздики.
   Тогда я не видел ни того, как Даниан отпирает ворота и поднимается по ступеням к кругу; ни того, как отец говорит какие-то пустопорожние и ничего не значащие слова; как под моими ногами разверзается земля и мы медленно опускаем гроб; ни даже того, как он исчезает под горстями земли и, позже, под мраморной плитой.
   Перед моими глазами стояло ее лицо - не та страшная восковая маска, в какую его превратила смерть, но то свежее, улыбающееся личико с падающей на глаза зеленой челкой.
   Я не чувствовал ни боли, ни отчаяния, ни душивших меня слез - я заметил их позже, когда остался один у укрытой сумраком могилы со свежими цветами.
   Я думал о ней - об этом вышнем ангеле, которому так и не нашлось места в нашем мире. Мне верилось, что где-то там, в небесной тиши, в ее крыльях снова играют вихри и ветра.
   Даже вчера думать о ней было не так страшно и не так больно - вчера я еще не верил и не смирился.
   Я не помню, сколько просидел так; я ушел лишь с первыми тяжелыми каплями, перерастающими в гулкую, неудержимую грозу.
   ...Вечером я ходил по темным коридорам виллы, пытаясь найти место столь же мрачное, что и я сам, но невольно натолкнулся на дверь отцовского кабинета. Не помню, что заставило меня остановиться - то ли луч света, выскользнувший из щели между прикрытой дверью и косяком, то ли тихие голоса, доносящиеся от окон.
   - Ума не приложу, зачем девочка бросилась, - это наш семейный врач, высокий и мрачный мужчина, похожий на летучую мышь, с неприятным скрипящим голосом. - Да еще и в свой день рождения...
   - Ну, ей все-таки исполнялось шестнадцать... - а это отец, неохотно; разговор явно его тяготит.
   - Намекаете на Контроль?.. Да, у нее могли бы быть некоторые проблемы. Хотя нет, это глупости. Вы ведь знаете, двадцать четвертого числа совет попечителей принял во втором чтении закон о малых мутациях, он вчера вступил в действие... по новым правилам, думаю, у комиссии не возникло бы вопросов. Между прочим, Глава рода Сиор прозрачно намекал на поддержку старшего представителя Дома Фииншир... Кстати, вы не слышали?.. Дом Сиор организует-таки кампанию перед выборами - они вроде как рассчитывают на кресло председателя большого совета. И где они взяли эти три с половиной миллиона?.. Сиоры последнее время не вылезают из долгов...
   За дверью долго молчали.
   - Увы, я знаю не больше вашего, - негромко сказал отец, судя по звукам, доливая в бокалы вина. - Помянем девочку...
   - Да, конечно... и зачем она только... жить бы и жить...
   Я поскорее отошел от двери. Знать, что она больше никогда не споет мне ни одной песни, не обыграет в "Territiria" и не вытянет кататься на лошадях, было тяжело, - но знать, что ее смерть была проста, повседневна и совершенно бесполезна было невыносимо.
   У меня помутнело в глазах.
   Я поднялся к себе, упал в любимое вольтеровское кресло и щедро плеснул коньяка в надтреснутый граненый стакан.
   Головастик, моя Головастик, смешная, непосредственная девчонка с зелеными волосами, певшая мне грустные романсы по вечерам и азартно резавшаяся в стратегии... Я влюбился в ее голос, низковатый для девушки, мягкий и обволакивающий; в ее глаза, серые и печальные; в ее стихи... она писала такие стихи... Впрочем, кто из нас не грешил этим?..
   Тихонько пиликнул комм. Аудиосообщение... Я хотел удалить его, не отрывая; и, несомненно, удалил бы, если бы оно не было отправлено... Винкл.
   Замерев, нажал на воспроизведение.
   Балансируя на лезвии ножа,
   Я иду по сложной вязи дорог.
   Этот путь, коль выбран раз - навсегда,
   Он ведет из райских кущ - да в острог...
   Граненый стакан треснул в моей руке.
   - Головастик... - прошептал я, чувствуя, что осколки стекла впиваются в ладонь, а по рукам стекает горячая кровь. - Головастик...
   Тем вечером я напился в хлам, и даже отец не посмел ничего мне сказать по этому поводу.
  

***

  

Чудесным ковром расстилается карта дорог.

Куда здесь не глянешь - везде интересны пути.

Но так уж случилось, что смотришь на карту не ты.

Тебе лишь осталось считать у канавы сорок.

Развилки, мосты, переходы тебе не известны.

Ты просто живешь - без компаса, карт, фонарей.

Выходит, такая простая судьба у людей.

И все колеи здесь задолго до нас проложены.

Смиренно идти по пути, от рожденья до смерти.

Такая уж, значит, у нас получилась судьба.

На тропах за нами уже прорастает трава.

За спинами - слезы, а впереди - лишь горечи.

Ни шагу назад и не забегая вперед.

Все строго по правилам, так, как завещано.

Сворачивать с тропки, увы, не положено.

Незыблем наш высший и будничный рок.

Иди себе мирно, кончая смиренно свой век.

И встреть свою смерть, уступая дорогу другим.

Дождись, чтоб решил за тебя твою жизнь серафим...

Чего не хватает тебе на пути, человек?..

  

***

  
   тринадцать лет спустя
   А сегодня нашей компании исполняется десять лет. Мы процветаем; на такие деньги я могу выкупить спутник, как мой отец, и жить там до скончания дней счастливо и беззаботно. Но мне это не подходит.
   Наливаю себе еще вина.
   Да, сегодня моей компании исполняется десять лет. И за эти десять лет мы спасли не одну тысячу жизней таких же, как моя Головастик, проклятых генами людей... А три года назад мы добились смягчения условий Контроля.
   Но для меня лично ничего не изменилось. Я по-прежнему Фииншир, и мне это по-прежнему не нравится; я по-прежнему не женат, и скоро превращусь в такого же старого холостяка, как мой любимый дядюшка Соалит, не верящий ни в любовь, ни в дружбу, но уважающий алкоголь и деньги. Мой отец все так же управляет родовой компанией, постепенно передавая бразды правления Марку. Я с ними практически не общаюсь.
   Фииншир все так же очень уважаемый род, славящийся чистотой крови. Честь нашего Дома не пострадала от этой истории.
   Еще немного... Это восхитительное вино...
   Десять лет... да, мы процветаем, и это должно наполнять меня счастьем. Но я сижу в своем большом неуютном кабинете, пью вино, и мне отчего-то совсем не радостно.
   Ровно тринадцать лет назад умерла моя Малышка Винкл...
   Еще бокал...
   Твоей памяти, Головастик...
  

июль-август, 2010 г.

  
  
  
   49
  
  
  



Популярное на LitNet.com С.Волкова "Игрушка Верховного Мага"(Любовное фэнтези) В.Казначеев "Искин. Игрушка"(Киберпанк) В.Василенко "Смертный"(Боевое фэнтези) Ю.Резник "Семь"(Антиутопия) Д.Черепанов "Собиратель Том 3"(ЛитРПГ) Р.Цуканов "Серый кукловод. Часть 1"(Киберпанк) Л.Лэй "Пустая Земля"(Научная фантастика) В.Соколов "Обезбашенный спецназ. Мажор 2"(Боевик) А.Емельянов "Мир Карика 8. Братство обмана"(ЛитРПГ) Wisinkala "Я есть игра! #4 "Ни сегодня! Ни завтра! Никогда!""(Киберпанк)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Д.Иванов "Волею богов" С.Бакшеев "В живых не оставлять" В.Алферов "Мгла над миром" В.Неклюдов "Спираль Фибоначчи.Вектор силы"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"