Аннотация: 1919 год. Снова Недозбруев и компания. Ольга дает толковую идею, как спасти Журавина. Разговоры по душам и не только.
Глава IX
1919 год, февраль, 6 дня, Сожель
Митинг закончился, и мимо окон кофейни побрели сумбурными толпами люди в солдатских шинелях. О каком-либо организованном движении не было и речи.
- Вот это армия!... И они еще собираются воевать, - покачал головой Савьясов.
Я ухмыльнулся и, не удержавшись, полюбопытствовал:
- А когда Вы, Георгий Николаевич, последний раз занимались со своим личным составом?
Пребывая в прекрасном расположении духа, он заулыбался и, мечтательно уставившись в потолок, с изрядной долей артистизма, отвечал:
- Дай бог памяти... О, вспомнил! Весной семнадцатого! Помню, помитинговали мы тогда сильно, нашего помятого комбата с трудом вырвали из крепких объятий революционных солдат и пошли "строить" личный состав. Самое интересное - получилось. Как миленькие пошли в окопы! И немца остановили.
- Мда... - подперев подбородок рукой, болезненно скривился Костя. - А потом, ночью, что было?
Савьясов с удивлением посмотрел на него, все еще улыбаясь.
- Константин Иванович, вот что-то не припомню Вас в своем полку, в семнадцатом-то году. Откуда знаете?
Маркелов пожал плечами.
- Да что тут знать... У нас та же история была. Ночью часть офицеров - тех, что не спали, да на пути попались - солдаты прирезали и ушли. Практически весь полк тогда дезертировал.
- Вот ведь как... - Брови Савьясова поползли вверх. - Гм... У нас просто ушли. И я, как раз, из тех, кто не спал... И даже видел. Поверьте, Костя, останавливать смысла уже не было.
Настроение его как-то в миг улетучилось. Маркелов достал карманные часы, взглянул на циферблат и принялся заводить механизм. Кроме нас четверых в кофейне никого не осталось. Скрипач отдыхал и пил кофе у дальнего столика.
Я осмотрелся. Кофейня была в общем-то небольшой - столиков на пятнадцать. Человек шестьдесят одновременно может принять. Костя, заметив мой изучающий взгляд, тихо спросил:
- Как думаете, сколько их будет?
- Получается, далеко не все приглашены. Или неправильно рассчитали с помещением, - ответил я и столкнулся глазами с Ольгой. Вроде бы случайно, но почему-то оставалось ощущение, что она изучает нас и пытается в чем-то разобраться.
Савьясов, погрузившись в свои мысли, машинально крутил в руке ложечку и, казалось, не слышал нас. Но это только казалось:
- Прошу прощения, - тут же очнулся он и вопросительно взглянул на нас. - О каких приглашениях идет речь?
Костя замялся. Я же не видел особого смысла скрывать предстоящее мероприятие от Георгия. Человек он порядочный и умный - была возможность убедиться. И только на первый взгляд производил впечатление простецкое и легкомысленное. Ольгу я в расчет не брал. И потому без опасений рассказал о "визитке", полученной от незнакомого военспеца.
Известие ввело Савьясова в еще большую задумчивость. Ничего не комментируя, он рассеянно перебирал пальцами по столешнице и смотрел невидящим взором на сахарницу.
- Извините, господа, но мне пора домой. Думаю, Елизавете Карповне нужна помощь, - спохватилась Ольга и поднялась из-за стола. Мы встали, Георгий мгновенно пришел в себя и выразил готовность проводить ее.
- Нет, спасибо, - мягко улыбнувшись, отказала она. - Я и так отняла у Вас сегодня непозволительно много времени. Вы ведь на службе...
Савьясов комично повел бровями и, усмехнувшись, ответил, тем не менее, серьезно:
- Да уж, служба... Нет, Ольга Станиславовна, нет у нас никакой службы. Есть жизненные обстоятельства... - Чуть замявшись, он добавил. - Я не хотел бы отпускать Вас одну после митинга. Красноармейцы наши еще не разошлись, а публика они опасная.
Словно в подтверждение его словам, на улице в окне кофейни - прямо напротив нашего столика - появился плотный низкорослый солдат со сдвинутой на макушку шапкой и торчащим чубом. Уставившись на нас тяжелым взглядом, он грыз подсолнухи* и отвратительно сплевывал шелуху прямо в витринное стекло (* - так зачастую в то время называли семечки - прим. автора). По лицу Ольги пробежала тень. Не привыкли еще в Сожеле к этой распоясавшейся публике и великому большевистскому хамству.
- Я провожу, - вдруг вырвалось у меня. - Если Ольга Станиславовна, конечно, не против. К тому же, нам по пути. Журавин прописал мне домашний режим и наказал отлеживаться. Надо воспользоваться этой возможностью, - веско сказал я. Судя по ее встревоженным глазам, против она не была.
Из кофейни вышли вчетвером, и Савьясов быстро нашел для нас с Ольгой свободного извозчика.
Ехали молча. Каждый думал о чем-то своем. Все мои мысли занимал Журавин. Нужно было срочно что-то предпринять. По слухам, местная ЧК вошла во вкус расстрелов и показывала себя скорой на расправу.
Еще раз поговорить с Матвеевым? Но может быть командир действительно бессилен помочь нашему доктору. Или же он сам сейчас в шатком положении? Я терялся в догадках. По сути, Матвеев - тот же бесправный военспец, да еще с родственниками в заложниках.
Виделся и другой путь - самостоятельно пробиваться с прошением к комиссару Западного фронта. Но, говорят, он совершенный фанатик, максималист. И лет ему всего двадцать или двадцать один. Впрочем, всё это неважно. Важно - захочет ли он помочь? В любом случае, вариант был плох. Действовать через голову командира, мягко говоря, нехорошо.
Обращаться к комиссару бригады Ильинскому? Это был самый невозможный вариант. Между нами с первого взгляда установилось взаимное "несварение" друг друга.
Нужен был совершенно иной, решительный способ. Но какой? Я начал всерьез обдумывать самостоятельный визит в ЧК, хоть и понимал, что ни к чему хорошему это не приведет. Разве что скрашу общество Журавину? Все мои мысли заходили в тупик.
Извозчик, закутанный в огромный тулуп, наверное, мерз и потому гнал, не жалея лошади. Погода всё портилась. Иногда я вдруг вспоминал, что еду не один и, чувствуя неловкость, исподволь поглядывал на Ольгу. Но Ольга, похоже, совсем не нуждалась в моем внимании, все еще пребывая в глубокой задумчивости. Тем временем, мы подъезжали к Либаво-Роменскому вокзалу.
Неожиданно на перекрестке у вокзала я заметил движущийся навстречу знакомый автомобиль. Решение пришло мгновенно. Времени на колебания не было.
- Стооой! - Закричал я извозчику и еще на ходу спрыгнул на скользкую мостовую. Подошвы сапог безропотно проехали по гололеду, но удалось удержать равновесие и не упасть. Успев ощутить на себе изумленный взгляд Ольги и услышать возглас извозчика, я вскинул вверх руку и встал на пути у автомобиля.
Шофер резко затормозил, машина пошла юзом и едва не смела меня с дороги. Каким-то чудом получилось вовремя увернуться.
Открыв дверцу и высунувшись на полкорпуса из салона, Матвеев яростно матерился. Казалось, он испепелит меня взглядом. И Кубик - взбешенный и яростный - потрясая револьвером, выскочил на мостовую. Он тоже что-то орал.
Стиснув зубы, я смотрел на них исподлобья и ждал, когда они замолчат.
Наконец, Матвеев перевел дыхание, вытер испарину со лба и жестко спросил:
- Вы ополоумели, Недозбруев?! Что еще произошло?
Кубик недовольно буркнул, вкладывая револьвер в кобуру:
- Да под трибунал он захотел! Развелось в полку буйных!...
Я смотрел прямо в глаза Матвееву и старался говорить ровно:
- Товарищ комполка! Прошу за Журавина. Помогите ему! Если на то пошло, я могу вместо него... В общем, готов вместо него... в ЧК. Журавин - отличный доктор, а докторов сейчас не хватает. Да и семья у него - трое маленьких дочерей...
Ильинский подошел вплотную и пристально - снизу вверх - посмотрел на меня.
- Готов, значит? Герррой! - Сплюнув под ноги, он резко развернулся и направился назад к машине. - Да за такие выходки, господин бывший офицер, мы тебя и так под расстрел подведем!
Я старался игнорировать его и стоял, как вкопанный. Мысли смешались в голове. Что я делаю? Сам набиваюсь в подвалы ЧК?! Будто не знаю, куда прошусь... Но сказанного не воротишь. В душе шевелился мерзкий, ноющий червячок страха, в крови бурлил адреналин. Как же глупо-то!... Матвеев поскучнел, отвернул лицо в сторону и явно готов был отказать.
- Михаил Семенович, уверен - Вы сможете... - с неожиданной для себя убежденностью сказал я и сам не узнал свой охриплший от волнения голос.
- Да что я смогу?! - Сердито вскинулся Матвеев. Но глянул на меня быстро и опустил глаза.
- А Вы отправьте телеграмму Дзержинскому и Троцкому, а копию - комиссару фронта, - внезапно встряла с предложением Ольга. И, ощутив наше замешательство, добавила. - По крайней мере, немедленный расстрел точно отсрочите. Если, конечно, таковой планируется.
Я оглянулся на нее в полном ошеломлении. Серьезная и нахмуренная Ольга стояла почти рядом, поеживаясь на ветру. Судя по всему, она давно уже покинула сани и внимательно вникала в ситуацию.
Матвеев удивленно приподнял бровь. После некоторого промедления, он вышел из машины и подошел к нам:
- С кем имею честь, сударыня? - слегка наклонив голову, спросил Михаил Семенович своим зычным низким голосом. А Кубик так и застыл на месте, округлив глаза и всё поправляя свою нелепую фуражку. Очевидно, не мог понять, с кем столкнулся. Не вписывалась Ольга в обычную схему. Да чего уж Кубик - и я не мог понять.
Предложение было со знанием дела. Москва обязательно сделает запрос в Сожельскую ЧК, после чего начнется разбирательство. А это не один день... Выиграл день-два - есть шанс выиграть всё.
На лице Ольги промелькнуло смешанное противоречивое чувство - и смущение, и дерзость, и неловкость. Назвав свое полное имя, через паузу она добавила:
- Бывший корреспондент бывшей губернской газеты "Днепровский край". Две недели как безработная.
- Ага! - Вдруг напомнив о себе, многозначительно произнес Кубик и почесал затылок. - Ага... Это та буржуйская соглашательская газетенка, которую могилевские товарищи недавно прикрыли!
- Можно сказать и так, - сухо ответила Ольга. В ее лице проступила жесткость. - Однако оценку нашей газете и действиям могилевских товарищей давать не вам. Подождем, что скажет товарищ Ленин и его уполномоченные.
Сощурив глаза, Кубик иронично хмыкнул, тем не менее, спорить не стал. Демонстрируя отсутствие интереса к дальнейшему разговору, он уселся в салон авто и неторопливо закурил.
По улице Замковой, с трудом минуя нас, проехала груженная мешками повозка. Правивший лошадьми длиннобородый крестьянин угрюмо выругался. Было от чего - мы перегородили практически весь проезд. Я на мгновенье отвлекся - мужик ругался непривычно для моего уха. Вместо обыкновенного в таких случаях великоросского мата, проклинал от имени святых и великомученников, между делом поминая чертей и дьявола. Да и речь у него была какая-то старинная. Может быть, старообрядец?
Матвеев представился Ольге и, оглянувшись на повозку, предложил:
- Давайте сойдем с дороги.
Мы прошли за ним на левый тротуар. Следом за нами подрулил к обочине командирский автомобиль. Извозчик, явно не желая упускать нас, вопросительно глянул на меня. Я кивнул, и он, правильно расценив мой жест, переместил сани вплотную к противоположней стороне улицы.
- Если я правильно понимаю, - прокашлявшись, начал Матвеев. - Вы уже использовали такой тактический приём?
Ольга медленно кивнула.
- Да, верно. Мне и моим коллегам в середине января удалось спасти от расстрела в Могилевской ЧК двух товарищей. Надо отдать должное, Дзержинский быстро реагирует на телеграммы, - сказала она, осторожно покосившись на Кубика.
Командир ненадолго задумался, после чего посмотрел на часы и вновь обратился к Ольге:
- И как быстро последовала реакция Москвы?
- В первом случае - в тот же день, во втором - на следующий, - с готовностью ответила она. - К слову, обвинения были куда серьезнее, чем в случае с Вашим военспецом. Посудите сами, сложно сравнивать обвинение в пособничестве Корнилову и в призывах к контрреволюционному перевороту с простым неповиновением сотрудникам ЧК.
Матвеев осмысливал услышанное и, судя по отсутствующему взгляду, уже составлял текст телеграммы. Наконец, словно очнувшись, он коротко поклонился Ольге и поблагодарил. - Спасибо Вам за хорошую идею. Думаю, телеграмма - это действительно то, что нужно.
Будто предвидя мои слова и действия, командир намеренно сурово посмотрел на меня и распорядился:
- А Вы, Владимир Васильевич, поезжайте-ка домой, как Вам доктор предписывал. Первым делом, конечно, проводите госпожу Климович. А у телеграфистов я и без Вас справлюсь.
С видом нетерпящим возражений он направился к автомобилю и, усевшись рядом с шофером, приказал:
- Так, сначала едем к почтово-телеграфной конторе!
Пробуксовывая задними колесами, автомобиль тронулся и повернул на улицу Генеральскую. В салоне мелькнуло равнодушное лицо Кубика, и я с удивлением понял, что он не препятствовал нашим попыткам спасти Журавина. Правда, и не способствовал нисколько.
Тем временем, Ольга уже совсем сникла от холода. Не слушая протестов, я отдал ей башлык и сразу ощутил на себе всю мерзостность непогоды. Не спасал и высоко поднятый воротник шинели. К счастью, до железнодорожного переезда оставалось немного, а там и до дома Колесникова - всего ничего.
Покрутив башлык в руках, Ольга все же послушалась моего совета и закуталась по самый нос. Пару минут молчала, отогреваясь. А потом вдруг неожиданно резко, с иронией, произнесла:
- Это, конечно, очень благородный жест - проситься под арест в ЧК ради спасения товарища.
Глаза Ольги жестко сверкнули, и она продолжила в возмущенном тоне.
- Вы уж простите меня, Владимир Васильевич, но я не могу не высказаться! Тем более, что на первый взгляд Вы производите впечатление человека рассудительного и серьезного. Скажите, неужели Вы действительно верите в честный обмен с большевиками? Впрочем, о чем это я?! Дело даже не в обмене. Вы, к счастью своему, просто не представляете, что это такое - быть арестантом в ЧК и чем часто заканчивается пребывание там!
Втянув голову поглубже в плечи, я посмотрел на нее долгим изучающим взглядом. И, наконец, спросил:
- А Вы - представляете?
Она почувствовала себя неловко, отвела глаза и, вздернув подбородок, ответила уже не столь категорично:
- Я - представляю. Теоретически... Мне очень подробно рассказывали знакомые.
Не удержавшись, я хмыкнул. Ольга уязвлено отвернулась, и оставшаяся дорога тянулась в напряженном молчании.
...В доме вовсю шла уборка. Елизавета Карповна, все еще неважно себя чувствующая, наняла двух пожилых, но сноровистых помощниц. Одна из них как раз заканчивала приводить в приличный вид комнату, предоставленную нам с Журавиным.
Мне выделили новую подушку и матрац. А на мое предложение оплатить стоимость испорченных чекистами - Елизавета Карповна пригрозила обидеться.
И все же мысль отблагодарить хозяек дома прочно засела в голове. Хотелось порадовать их приятным сюрпризом. Но вот каким? Недавно полученное денежное содержание, да на фоне местных цен, превращало меня едва ли не в волшебника. Неслучайно ведь многие из военспецов сразу же стали завсегдатаями местных биллиардных и кинематографов. Однако готовой идеи не было - только смутные намётки.
Я вышел из дома и огляделся в поисках вывесок. По сути, мне до сих пор не удавалось рассмотреть эту улицу днем и представление о ней было весьма смутным.
Что ж - добротные деревянные дома с высокими кружевными окнами, крылечки с кованными завитками на козырьках, занесенные снегом садики за крепкими заборами - все говорило о достатке хозяев. Бедных крестьянских хат и нищенских халуп здесь не наблюдалось. Похоже было, что все строения на улице возводились почти одновременно - лет двадцать тому назад - и для людей одного круга. "Железнодорожники", - понял я, вспомнив разговор с военкомом: "Да еще, по-видимому, нерядовые - служащие и инженеры".
Единственного не хватало на этой милой, уютной и прямой, как стрела, улочке. Здесь совершенно отсутствовали магазины и лавки.
Все еще мела метель, было безлюдно. С извозчиками не везло - по-видимому, их разогнала непогода. Так и не увидев ни одного, я успел дойти до пешеходного моста и поднялся на него по узким обледенелым ступенькам.
Мост связывал собой две части города, разрезанные широким руслом железной дороги. С него мне открылся большой обзор на Либаво-Роменские мастерские - внушительное по своим размерам предприятие - и одноименный пассажирский вокзал, от которого острыми лучами отходили центральные улицы Сожеля. На путях под мостом простаивали два эшелона, маневрировал паровоз, и куда-то спешила дрезина с обходчиками.
Улицы по ту сторону моста частично просматривались. Бесцельно поблуждав, мой взгляд упал на вывеску ресторации, находившейся неподалеку от вокзала, и мысли, наконец, приняли вполне определенное направление.
Придерживаясь за перила, чтобы не съехать с неверных ступенек, я спустился на привокзальную площадь и поспешил к ресторации. Яркая вывеска внушительных размеров сообщала, что в "первоклассном ресторане "Райские кущи" ежедневно отпускаются завтраки, обеды и ужины" и "кушанья приготовлены исключительно на коровьем масле". Посмеявшись над гордой надписью с местным колоритом: "Кухня находится под наблюдением известных европейских шефов Коцубы и Хавина", я открыл массивную дверь. И тут же, в вестибюле, наткнулся на улыбающегося пожилого еврея с характерным профилем.
- О, господин офицер! Покорнейше просим в наш великолепный ресторан "Райские кущи"! Только у нас во время обеда и ужина играет концертный секстет под управлением господина Циринского и при участии скрипача Башкина. А какая у нас кухня!...
- Знаю-знаю!... - Вспомнив вывеску, усмехнулся я. - Под наблюдением знаменитых европейских кулинаров, так, кажется?
Физиономия ресторатора стала еще маслянистее.
- Вижу, господин офицер со знанием дела выбирает, где ему отобедать.
Не имея желания ему подыгрывать, я сразу же перешел к своему вопросу:
- Сможет ли Ваш, гм, замечательный ресторан доставить заказанные блюда ко мне на квартиру к пятнадцати часам?
Конечно же, с жаром уверил ресторатор, сможет. И мы приступили к обсуждению меню, что вылилось для меня в настоящее мучение.
Названия блюд были незнакомыми и сплошь французскими. Приходилось полагаться на объяснения ресторатора и его добропорядочность.
- Что Вы можете посоветовать? Для начала - какое-нибудь интересное мясное блюдо? - Осторожно попытался выведать я, посматривая на первую строку в меню горячих закусок, где значилась некая баранья запеканка "Merveilleuse".
Хитро прищурив глаза и не убирая улыбки с лица, ресторатор осторожно покосился на меня и вкрадчиво предложил:
- Господин офицер может попробовать эту несравненную запеканку "Мюглюз", я вижу Вы как раз-таки на нее и смотрите. О, поверьте, это настоящий шедевр! Не верите - посудите сами: аромат мяса с сыром лучших сортов, тонкий привкус белого вина, немножечко запеченного картофеля...
Мне нестерпимо захотелось есть, и я перебил его.
- Хорошо, пожалуй, можно эту запеканку и... Что-нибудь из птицы есть?
Он кивнул, отмечая у себя на листе бумаги, и с удовольствием продолжил:
- Я посмотрю, господин офицер - истинный знаток французской кухни! И никогда не прощу себя, если не порекомендую Вам традиционную "Двезо иво"*, что переводится, как пьяная птичка (*неправильное произношение французских слов d'oiseaux ivres - примечание автора), - на последних словах ресторатор сделал недвусмысленный акцент и подмигнул.
- Что она собой представляет?
- О, я бы кушал ее каждый день, но надо кормить семью, - своеобразно пошутил он. И без паузы перешел к описанию. - Свежайшая курица, запеченная в терпком красном трехлетнем вине!... Немножечко грибков, немножечко подкопченного бекона!...
- Вы не первый раз упоминаете вино...
Глаза ресторатора заговорчески вильнули по сторонам.
- Да, я могу предложить господину офицеру немножко бутылок французского красного и белого вина. Конечно, это стоит денег...
Я стал вспоминать, как давно не пил приличного вина. Так и не вспомнил. Хоть и не являюсь знатоком и ценителем вин, но от такой возможности отказываться не хотелось.
- Надеюсь, разумных денег?
Мой собеседник важно кивнул.
- Хорошо, прибавьте к счету три красного и два белого.
Покупать много было неразумно. Если обыск повторится, и на квартире найдут спиртное, нам несдобровать.
- Гм, а покрепче что-нибудь... можно раздобыть? - Понизив голос, спросил я, не особенно надеясь на успех. С крепким алкоголем в последнее время вообще было сложно. За его сбыт ЧК сразу же подводила под расстрел.
Первые несколько секунд после вопроса ресторатор молча смотрел мне в глаза - думал и изучал. С лица его стерлись угодливые морщинки и "душевная улыбка" халдея. Где-то там, в глубине зрачков, инстинкт самосохранения боролся с холодным расчетом. Наконец, он шумно вздохнул и снова кивнул.
- Есть хороший коньяк - еще старые запасы, - полушепотом, с намеренной доверительностью, сообщил ресторатор. - Шустовский, шесть лет выдержки! Знакомые господа очень охотно берут. Осталось совсем мало.
Собственно, и в коньяках я разбирался слабо. В моем кругу всегда было достаточно обычной хорошей водки. Но тут уж выбирать не приходилось.
- И сколько Вы хотите за бутылку? - задал я самый интересный для себя вопрос, заранее настраиваясь услышать заоблачную цифру. В том, что от покупки придется отказаться, почти не сомневался.
Но нет, пришлось даже переспросить от удивления. Цена была неслыханно низкой по меркам жизни в центральной России и совершенно реальной для меня. Что и говорить, такое возможно только в городе, не успевшем привыкнуть к долгому сухому закону.