...Темно-кровавая пелена. Сквозь нее очень плохо видно. Все мутно, расплывчато и тонет, тонет в крови. Не понять день сейчас или ночь. А еще боль. Она давит, рвет на куски, путает мысли. И холод, он пробирает до самых костей. Ноги не слушаются, колени подгибаются. И только воля заставляет идти вперед, наплевав на боль. Идти, падать, подниматься и снова идти. Без направления, без ориентиров, потому что в кровавой дымке ничего не понять.
Сколько ты так идешь? День, час? Минуту? А может быть вечность? Вдруг ты уже умер и теперь обречен вечность скитаться по этому странному лесу, как и многие другие, кто еще до тебя сложил тут свою голову. Как санинструктор Кемерова, которая уже седьмой десяток лет тащит на себе через вечность безымянного майора. Как тот боец с простреленным сердцем, как...
- Одуванчиков! - чей это голос? Знакомый определенно, но через шум в ушах не понять. Звуки доносятся как через вату.
Как же больно. И ничего не видно. Ничего...
Чьи то сильные руки подхватывают твое тело.
- Одуванчиков! Где остальные? Где Серега? Что случилось?
Ты бы тоже хотел знать где Серега и остальные. Но не знаешь.
- На тебе живого места нет, братишка.
Твои разбитые губы сами расплываются в улыбке. Ты все таки дошел. Назло всем смертям. дошел, дополз, доковылял. И как обидно и глупо будет умереть вот прямо сейчас. Ну совсем не хочется умирать. Совсем.
- Как же тебя так угораздило?
Как? Ну воткак-то так...
- ... И только длинные дороги полностью за нас. Вытри слёзы, отдохни немного, я русская дорога. Отходи, а я тебя прикрою, грязью да водою, - напевал Серый "Русскую дорогу" Игоря Растеряева.
- Гармошку тебе выдать, и не хуже чем у автора получится. Первый парень в N-ске будешь. Ты ж умеешь на гармони лабать? - Одуванчиков смахнул капли пота с бровей.
- Немного. Но на гитаре лучше.
Когда закончится война, то самым ярким его воспоминанием о ней будут эти длинные выматывающие переходы из ниоткуда в никуда. По лесам, да по полям. Через болота и овраги. Под палящим солнцем и проливным дождем. Снега еще не было, но вот-вот начнется осень, а там и до зимы недалеко. Дожить только.
- Отдохни, утри горючи слёзы, мы русские морозы. Заморозим, заметём тоскою, поманив Москвою, - не унимался друг.
- Не хочу морозов, а вот отдохнуть было б неплохо.
- Добро. Привал.
Одуванчик, скинув рюкзак и автомат, тут же рухнул где стоял, задрал гудящие ноги, прислонив их к стволу дерева. Понабрался уже всяких премудростей. После длинного перехода, надо задирать ноги кверху, чтобы кровь оттекла. Куда она должна оттекать Одуванчик мог только догадываться, но, наверное, обратно в мозг. Судя по вялости мыслей, её там явно не хватает.
N-ск все ближе и ближе. Ночью уже должны придти. А там и веселье начнется. Громов замыслил какую-то грандиозную операцию. Из соображений секретности, всего замысла не знал никто. Их с Серегой задачей было донести взрывчатку и кое-какое оборудование, и присоединится к группе Меркулова. Одуванчику еще надо было вытащить из города Оксану.
Серый расстелил на выцветшем мхе карту. и принялся водить по ней пальцем, что-то задумчиво бормоча себе под нос.
Где-то вдалеке послышался. ставший уже таким привычным за эти дни рокот вертолета. Одуванчик напрягся, но рокот не приближался, а наоборот через какое-то время стих.
Если так пойдёт и дальше, то скоро Одуванчиков будет знать в этом лесу каждую кочку, каждую яму и все дурацкие корешки выпирающие из земли и цепляющиеся за ноги.
- Так еще пару месяцев туда сюда погоняем. и я смогу с закрытыми глазами тут ходить, - озвучил он свою мысль.
- А то! - согласился друг, - но ты все же поменьше трепись, береги дыхалку свою прокуренную.
- Так точно.
***
Ограбление деревни, дубль второй. Три дня Никита блуждал по лесу. Банально заплутал. Сначала старался двигаться вдоль реки, но потом пришлось скрываться от непонятно как здесь очутившейся немчуры. Даже не скрываться, а удирать без оглядки, так. что пятки сверкали. В прямом смысле - у него порвался один сандаль, починить совсем не получалось и пришлось ходить босиком. То еще удовольствие.
Итак деревня. Небольшая, на десяток дворов. Раньше было больше, но часть деревни сгорела во время жаркого лета десятого года. Погорельцы сюда не вернулись. За деревней тянется древняя, но все еще рабочая узкоколейка. Откуда она ведет Никита не знал, но километрах в пятнадцати отсюда была железнодорожная станция, и там узкоколейка словно приток в реку, вливалась в рельсовую паутину оплетающую страну.
Но сейчас это было неважно. Потому что желудок прилип к позвоночнику, и от голода уже начинало мутить. Как-то не везло с едой последние дни. Грибов не попадалось, только ягоды. Стрелять животных было нельзя, мало ли кто услышит выстрел.
Никита зарослями проскользнул до закопченного остова небольшого двухэтажного кирпичного здания. На первом этаже раньше был "сельмаг", на втором жила семья владельцев магазина. Если сильно напрячь мозги, то вспоминается, что как-то будучи здесь проездом, они с отцом тут что-то покупали. Кажется, персики. Сейчас же здесь усыпанный мусором пол, черный от копоти кирпич, обвалившиеся перекрытия. Битое стекло бутылок и вездесущие шприцы с презервативами.
Поднявшийся по лестнице на второй этаж, Никита пристроил к стене автомат и принялся наблюдать за поселком. Судя по положению солнца на небе, время шло к обеду. Значит, сейчас вернуться с работы мужчины, если они еще остались в этом забытом богом месте. Пока что из всех жителей Никита углядел только ковыряющуюся в огороде на дальней стороне бабку. Да из ближнего дома доносились блатные аккорды шансона и чей-то хриплый голос пел про птиц, пролетающих на лагерями.
Никита уже начал было задремывать, как вдруг услышал приближающееся рычанье мотора. Сон сняло как рукой, схватив автомат, парень отступил подальше в тень. В деревню въехал пыльный КамАЗ, с двумя цистернами. Ассенизаторский, в просторечье - "говновозка". Из кабины окрест разносился шансон, на этот раз девичий голос просил мусорка не шить певичке срок. Фыркнув и скрипнув, КамАЗ остановился у одного из домов, наружу выбрался пожилой мужик и скрылся в крытом дворе. Музыку он выключать не стал. Минут через пять у выезда на бетонку тормознула обшарпанная "девяносто девятая". С пассажирского места появился темноволосый мужик и потопал в поселок. "Девяносто девятая" прощально посигналив укатила дальше.
- Егоровна! Я пришел! - крикнул мужик, подойдя к первому от бетонки дому.
Следом на мопеде прикатил молодой парень. И потом все стихло. Минут сорок Никита развлекал себя, игрою в "крестики-нолики" на стене и размышлял о грустном. Странно было видеть здоровых полных сил мужиков вот в таких повседневных заботах - поработал, пообедал, опять на работу, в то время как по родной земле разгуливает враг. Пусть они положили на Родину и свободу, но элементарный инстинкт самосохранения должен же работать? Даже Никита в свои четырнадцать понимает, что ничего хорошего от оккупантов не будет. Они выкачают из страны все ресурсы и свалят восвояси, оставив обескровленную страну умирать. Так неужели этим людям все равно? Им даже плевать на будущее своих детей?
Первым появился из своего дома темноволосый, он дошел до бетонки, поймал там маршрутку и уехал на работу. Ассенизатор и мотопедист отбыли одновременно, но в разные стороны.
Никита выждал еще четверть часа, выбирая двор, который будет "бомбить". Спустился, быстро перебежал дорогу и пригибаясь двинул вдоль забора. Подойдя к выбранному двору, Никита перемахнул через забор. Самое слабое место в его плане было то, что здесь могла быть собака, которую он проглядел. Но собаки не было. Повезло. Обогнув дом, парень оказался на огороде. За спиной остался посеревший от времени сарай, от глаз соседей его прикрывали кусты крыжовника и смородины.
У стены сарая под навесом стояло две клетки с кроликами. Увидев их, Никита сглотнул слюну и целую минуту боролся с желанием стырить кролика. Но все же совесть не позволила. От килограмма картошки никто не обеднеет, а вот кролика забирать как-то погано совсем.
Поэтому еще раз проглотив слюну, парень принялся выкапывать вожделенную картоху.
И тут сзади скрипнула открывающаяся дверь и Никита услышал возмущенный женский голос:
- Ты что же это делаешь, подлец?
Не отпуская футболку, в которую набивал добычу, он повернулся на голос. На пороге покосившейся бани стояла, уперев руки в бока, тётка лет сорока. Он заметил, как ее глаза скользнули по болтающемуся автомату на плече, и уже открылся рот, наверное для крика о помощи.
- Тётенька, - опередил её Никита, - не надо кричать, пожалуйста. Я очень хочу есть. Я немного у вас картошки возьму и уйду.
Женщина несколько раз беззвучно открыла и закрыла рот.
- Ты откуда такой наглый взялся? - наконец спросила она.
- Из города, - честно ответил Никита, - от фашистов убежал.
- И когда ты последний раз ел?
- Три дня назад.
- А ружье у тебя откуда?
- Автомат, - поправил Никита, - долгая история.
- Ладно, бог с тобой. Иди в баню, помойся, а то на тебя смотреть страшно. Я пока обед разогрею и одежду тебе нормальную найду. Тебя как зовут?
- Никита. А вас?
- Вероника Андревна.
- А вы меня в милицию не сдадите?
- Нет.
И Никита почему то ей поверил. Пройдя в предбанник, запер дверь. Стянул аммуницию, развесив автомат и подсумок на прикрученные к стене крючки. Разделся и пошел мыться.
Мылся долго и с наслаждением. В самый разгар, когда он с намыленной головой пытался нащупать ковшик, в окошко постучали и он услышал голос Вероники Андреевны:
- Я тебе там одёжку положила на завалинке. Не знаю только с размером угадала аль нет.
- Спасибо, - ответил Никита, найдя ковшик.
Изведя на себя почти полбочки холодной воды и черт знает сколько горячей, Никита вышел в предбанник и посмотрел на себя в зеркало. М-да... Видок, словно провел лето в концлагере "Улыбка", тощий, исцарапанный с ног до головы, глаза впали, и... черт возьми, даже седые волосы появились... А да и хрен с ним.
Обмотавшись полотенцем, парень отпер дверь и забрал с улицы одежду - серые джинсы, камуфляжную футболку, резиновые шлепки и замечательные трусы - "семейники", в такой веселый горошек. По размеру все почти подошло, только штаны оказались чутка длинноваты, ну да не на свиданье идти.
Повесив на бельевую веревку полотенце, Никита прихватил АКСУ и подсумок и двинул к дому. Эх, верно люди говорят, что помылся - заново родился. Хорошо то как...
А в доме исходила паром в ожидании его тарелка борща. Ох, запах какой, обалденный. Только мало как-то, слишком быстро опустела.
- Много тебе нельзя, с такой голодухи есть. Не переживай, потом еще дам. На вот лучше чаю попей, - Вероника Андреевна придвинула к нему кружку.
Никита откинулся на спинку стула, взгляд упал на висевшую на стене фотографию в рамке. С нее улыбался парень в военной форме.
- Сын ваш?
- Да. Его, кстати, тоже Никитой зовут. В Сибири сейчас службу тянет. Хотя по телевизору говорили, что солдатиков по домам отпустят.
Никита промолчал. Вспомнились родители. Интересно, где они сейчас? Мама, наверное в N-ск вернулась. А его нет, он по лесам бегает. Извелась, поди, вся. Внезапно, захотелось домой. Очень-очень сильно. Чтобы мама обняла, погладила по голове. Может, и не нужно было никуда убегать?
Защипало в носу.
- Что-то ты пригорюнился, Никитка.
- Мамку вспомнил. Как она там без меня...
Да, братец, что-то ты расклеился. Так каши не сваришь. Надо взять себя в руки.
- Вероника Андревна, а у вас изолента есть? И щепки какие-нибудь? И ветошь.
- Есть, сынок, а зачем тебе?
- Автомат хочу в порядок привести.
- Сейчас принесу.
Никита вытащил из подсумка три рожка, отстегнул от автомата еще один, проверил патронник. Достал принадлежности для ухода за оружием и нож. Вероника Андреевна принесла все что он просил.
- Может, расскажешь. что же с тобой приключилось?
- Ага, - ответил Никита и принялся рассказывать, попутно разбирая автомат, все же в баню его таскал, а там влажно.
Рассказывал долго и почти всё, упустив только эпизод с пришедшей на похороны Паши девушкой. Вероника Андреевна сидела напротив, по-бабьи подперев рукой щеку и внимательно слушала. Закончив с чисткой и смазкой оружия, Никита стал скручивать попарно рожки, вложив между ними щепки. Скреплял не как показывают в глупых фильмах валетом, а по науке - просто положив друг на друга, и вставив, между ними щепку. Потому что, если крепить валетом, то при стрельбе из положения лежа, можно прихватить с земли грязи прямо на патрон. И потом его переклинит. Здоровью стрелка это явно не будет способствовать.
- И что же ты собираешься теперь делать, сынок? - спросила Вероника Андреевна, когда он закончил рассказ и возню с автоматом.
- Родину защищать, что же еще, - Никита улыбнулся в ответ.
Он подумал, что женщина начнет его отговаривать, но Вероника Андреевна молча встала и прошла вглубь дома, через минуту вернулась держа в одной руке старый выцветший зеленый рюкзак, а в другой кроссовки, с заправленными в них носками:
- Я тут собрала тебе кое-что из продуктов, там пара банок тушенки, картошка твоя любимая, хлеб и питье. И на вот, померь - она протянула обувь.
Примерил. Сели хорошо, словно на него шили.
- Спасибо вам большущее!
Потом они попили еще чаю, а Никиту начало клонить в сон. Поболтав еще немного, Вероника Андреевна провела его в маленькую комнату. Положив рядом с кроватью рюкзак, а рядом собой автомат, парень, не раздеваясь уснул. Мелькнула мысль, уже не опила ли его чем сердобольная тётка, ж больно лихо его срубило, но додумать её он не успел, потому что провалился в забытьё без сновидений.
Кажется, проспал всего несколько минут, когда его что-то разбудило. Хотя нет, за окном уже вечереет. Что же нарушило покой? Никита прислушался, и сердце замерло - неподалеку рычал мотор. Резко сел, натянул кроссовки и подхватив автомат, прошел на кухню, откуда было видно дорогу.
- Ой, мать-перемать...
В деревню въезжал армейский "Хамви". Американский...
- Это кто? - Вероника Андреевна подошла сзади.
- Американцы... - прошептал Никита, - Блин.
- Со станции, наверное. Они там обосновались, железку охраняют.
- Спасибо вам за все. Мне пора. Одежду мою лучше в печке сожгите, а то палево...
- Храни тебя господь.
Никита вернулся обратно в комнату, нацепил рюкзак, дослал патрон и через окно выбрался в огород. Судя по звуку машина была одна и остановилась где-то совсем рядом. Пригибаясь, он обошел дом, и приблизился к кустам, растущим у сетчатого забора.
Вот блин, и что же они здесь забыли?
"Хамви" остановился у дома напротив. Из машины выбрались двое солдат и принялись колотить в калитку. Третий остался в машине за пулеметом.
За пару домов отсюда залаяла собака. Никита лихорадочно соображал, что же ему делать. Покрошить бы гадов, но смущал пулемет. В кино он видел, во что превращает человека крупнокалиберная пуля...
Тем времен калитка открылась и двое американцев потеснив пожилую тётку прошли во двор. Они начали что-то оживленно втирать ей на своём собачьем языке. Никита прислушался и улыбнулся. Американцы хотели купить свинью. Огромный негр, который видимо, был страшим, активно жестикулируя, показывал на свинарник, где хрюкали поросята и повторял "Ай вант ту бай ю пиг". Тётка испуганно смотрела на него и явно не понимала, что эта черная нехристь от нее хочет. Тогда негр достал купюру, потыкал пальцем в свинарник, помахал деньгами, попытался похрюкать. Второй солдат и пулеметчик в машине, услышав это заржали. Никита, тем временем аккуратно, по листику, выщипывал себе "амбразуру".
- Ай л гив ю тэн долларс фо ит, - не унимался негр.
Дебил. Думает что за свои сраные баксы может весь мир купить. Ну какой дурак продаст ему хрюшку в наше голодное время. Тем более за такую смешную сумму. Он за свой чирик даже ухо от порося не купит.
Тётка, видимо, поняла, что от нее хотят:
- Не продается, - и замотала головой.
Негр, достал еще купюру:
- Твенти долларс во а факин пиг!
- Нет, твердо ответила женщина.
И тут случилось страшное. Из дома вышла девушка лет шестнадцати и сказала:
- Зе пиг из нот фо сэл.
Ой, дурёха, ну зачем же она вышла. Такая красива, молоденька... Дура, англоговорящая!
- О! Гуд гёрл, ай л гив ю фифти долларс фор секс вив ми ор а хандред фор хэвинг секс вив алл оф ас.
Дура, ну куда же ты высунулась. Никита лихорадочно соображал что же делать. Осторожно он смещался вправо, чтоб девушка и тётка не попадали в сектор огня.
- Фак офф фрик.
- Вот ю сэй факин битч?
Неясно чем бы это всё закончилось, но скорей всего закончилось бы плохо. Никита распустил завязки на рюкзаке и достал банку тушенки, снял автомат с предохранителя.
- Файр ин зе холл! - заорал он кидая банку в "Хэмви". Ведь так, кажется, принято у них кричать, метая гранату.
Мир замер. Стихли все звуки. Пулеметчик, начал разворачиваться на голос. Потом послышался звук металлического удара, и тушеночная "граната" закатилась в салон машины.
- Фаааак! - истошно заорал стрелок, и резво выпрыгивая из машины, но запнулся, скатился по капоту и упал на землю.
Стрелок еще падал, а Никита открыл огонь по двоим у дома. Одной очереди хватило, чтобы те сломанными куклами повалились на землю. Парень перенес огонь на пулеметчика. Сквозь грохот выстрелов невозможно было ничего услышать, но воображение донесло до него, как пули с плотоядным чавканьем впиваются в тело американца.
Никита продрался через кусты, перелез через забор и с оружием на изготовку оббежал "Хамви", заглядывая в салон. Чисто. Негр лежал без признаков жизни, из пробитой шеи, плескала кровь. А его напарник, кажется, мексиканец, уже перевернулся. Одна рука висела плетью, по рукаву расползалось кровавое пятно. А здоровой рукой он судорожно пытался поднять автомат.
- Дроп ю ган! Дроп ю факин ган, сука ты такая! - заорал Никита, отступая за машину, - а да и хер с тобой!
И отсек два патрона точно в голову мексиканца.
Истошно лаяли собаки.
Никита подошел к перепуганным женщинам.
- Дура! Нафига ты сюда выползла? Неужель непонятно что они тебя такую красивую оттрахать захотят? - спросил, зло глядя на девушку.
Девица заторможено посмотрела на него, потом перевела взгляд на раскинувшего мозгами мексиканца и её стошнило.
Никита подошел к пулеметчику. Кажется, еще жив. Блин. Вон нога дергается, и дышит так часто, поверхностно, словно собака на жаре.
- Блин, - прошептал Никита, перекинул флажок на одиночный режим и стрельнул американцу в голову.
Вот теперь точно всё. Он поставил автомат на предохранитель.
- Никитка, ты цел? - а вот и Вероника Андреевна.
- Цел. Они эту дуру снасильничать хотели. Марина Андревна, вы рюкзак не принесете? За смородиной лежит.
- Сейчас.
Забрав с трупов три гранаты, он повернулся к женщинам:
- Приедут менты, валите всё на меня. Эти, - он кивнул на трупы, уже ничего не расскажут.
Спрятав гранаты, в принесенный рюкзак, Никита огляделся вокруг, поменял магазин на полный.
- Прощайте, - сказал он и побежал к лесу.
Igni et ferro - Огнем и мечом (лат.), буквально "Огнем и железом"