Абердин Александр. Полёт художника

Александр Абердин

Полёт художника

Фантастическая повесть

Пробуждение в осеннем лесу

Внезапно появилось что-то небольшое, синее с белыми пятнами. Одной стороны темнело что-то зелёное, а с другой были желтые пятнышки, тёмные узкие полоски и несколько широких белых полос с тёмными пятнами. Потом появилась мысль: - "Что это?", после неё вторая: - "Кто я и где я?" Вообще-то это были вопросы, как я начал понимать, но ещё не был в силах ответить на них и принялся усиленно соображать. Соображалось с большим трудом потому, что помимо сине-белой чепухи со странными пятнами, было ещё что-то очень мучительное. Что именно, я пока ещё не понимал. Пятна стали приобретать очертания чего-то, но чего именно, я никак не мог вспомнить и у меня снова возник вопрос: - "Так что же я такое?" и ещё одна мысль: - "Откуда взялась эта синяя, яркая хрень?" Я постарался убрать её и передо мной появилась какая-то багровая темнота. Между прочим, жутко неприятная и я попытался от неё избавиться. Снова появилась яркая с белыми пятнами синева и такая мысль: - "Ёптыть! Так это же небо!" И сразу же хлынул целый поток вопросов: - "Так, а что такое небо, хотел бы я знать? Ну, ни хрена не помню! Так что же я такое сам и как всё это следует понимать?"

Откуда-то стало что-то нарастать, послышался громкий звук и появился ужасный, но очень знакомый запах, а вместе с ним мысль такого рода: - "Это же надо было так нажраться? Ну, ты, брат, даёшь небесам копоти." Снова стали роиться где-то мысли, а может быть вопросы: - "Так-так, а нельзя ли немного поподробнее? Что такое брат? Кто такие небеса, которым нужно давать копоти? Кстати, а что такое эти самые копоти?" Вслед за этом что-то громко проревело:

- Дурак, нужно меньше пить! Или хотя бы закусывай почаще, если масть попёрла и пойла дофигища. В общем харе выделываться, возьми себя в руки и вставай. Отрывай свою задницу от того, на чём ты там лежишь. А то возьмёшь и простудишься чего доброго. Хотя тебя, сволочугу, в Арктике хрен застудишь.

Нет, так дело не пойдёт, я ещё не получил ни одного внятного ответа ни на один вопрос. "Так кто же я такой?" - это прозвучало внутри чего-то моего, а снаружи снова рявкнуло:

- Вставай, обормот! Солнце давно уже в гору попёрло, а ты всё валяешься. Пора искать лавку и похмелиться поскорее, пока мы оба не секанули дуба.

Тут я тоже решил спросить вслух:

- Простите, а вы кто будете?

- Кто-кто, дед Пихто. - Донеслось откуда-то изнутри меня, хотя до этого оно находилось снаружи, а вслед за этим последовало пояснение - Душа я твоя, Вася. Вот, чуть было к этому, к Богу, не отлетела, только он же меня не примет, пьяную в дымину. Это у тебя похмелье началось, а я после того, как ты выжрал хрен знает сколько всякой гадости, только сейчас окосела. Так что вставай и ищи, чем опохмелиться, а я того, в отрубя сваливаю.

То, что назвалось моей душой, принялось невнятно бормотать и постепенно затихло. Слава тебе Господи! Ну, наконец-то! Как только моя душа хрюкнула в последний раз, ко мне вернулось сознание, а вместе с ним и осознание массы неприятных фактов. Факт первый: - Я за каким-то хреном лежу на спине в лесу и таращусь в небо. Факт второй: - Я вижу ель, а рядом с ней берёзу. Факт третий: - С похмелья у меня слегка ноет голова, но так, в меру, бывало и похуже. Факт четвёртый: - Язык не помещается у меня во рту и вообще, у меня в пасти сухо, как, блин, в Сахаре. Боже мой, это же надо было так нажраться? Интересно, Василий Григорьевич, где это вы изволили так накушаться, что душа едва не покинула вашу тушку? Она, подлая тварь, даже умудрилась как-то отделиться от неё. Нет, ну, тут мне действительно сам Бог велел вставать и бодро топать в лавку, а то ведь похмелье это гнусная штука. Если не плеснуть в брюхо чего-нибудь живительного, то так и котлы могут запросто прогореть.

Сделав над собой неимоверное усилие, я попытался сесть, но тут же понял, что не смогу сделать этого физически и потому просто перевернулся на бок. Всё, что я смог сделать, это подпереть рукой голову и слегка оглядеться. Я лежал между вековой елью и не менее вековой берёзой, на ветвях которой золотом горели листья, видать уже осень наступила, а передо мной лежало пустое пространство засыпанное с одной стороны рыжей хвоей, а с другой золотыми листьями. Пространство явно носило на себе следы ожесточённой борьбы, но никаких иных поверженных тел, кроме своего собственного, я не наблюдал. Позади меня никто не сопел и не храпел, правда, слабое сопение и ворчание доносились из-под огромной еловой лапы. Судя по следам, я как раз оттуда и выполз. Интересно, почему это мне там не понравилось? Если бы сейчас шел дождь, что часто случается осенью, насколько я это помню, то он был бы мне не так страшен. Похоже, что днями я допился до того, что меня потянуло в сон, ну, по хорошей пьяне меня вечно тянет забраться в какую-нибудь дыру и уснуть там тихим, мирным и практически неслышным сном.

Однажды я нажрался на фуршете в одном посольстве и умудрился при огромном стечении народа незаметно залезть внутрь старинного дивана. Хуже того, я в этом диване проспал почти двое суток и в тот момент, когда в том же самом зале посол принимал каких-то хмырей, вылез из него, держа в руках полбутылки вискаря (Где я его только раздобыл на фуршете-то, там же весь алкоголь был разлит по стаканам?), вежливо помахал офигевшему послу ручкой и ушел, заливая на ходу пышущие жаром котлы вискарём. Как же мне в тот момент было классно! Нажрался в сиську в приятной, интеллигентной компании, нашел уютное местечко, отлично выспался, да, ещё у меня нашлось полбатла на опохмёлку. Да, в том посольстве меня надолго запомнили и визу в эту страну я фиг когда-нибудь получу. Если там, конечно, не произойдёт какая-нибудь революция и власть не поменяется. Ладно, то что я завалился спать под ёлкой, это в общем-то не беда, могло быть и хуже, окажись поблизости берлога с медведем. Не повезло бы, конечно, медведю. Впрочем, сейчас меня волновал совсем другой вопрос, какого хрена я, горожанин и ваще коренной москвич, оказался в каком-то матёром, судя по высоте ёлок и толщине берёз, прямо-таки вековом лесу?

Да-а-а, проблема. Судя по всему, я здорово днями надрался в смерть, раз напрочь забыл, где, с кем и сколько дней подряд пил. Теперь для того, чтобы восстановить в памяти события минувших дней, мне потребуется какое-то время. От нескольких часов, до нескольких суток. Помнится мне, что когда я женился, наша пьянка, то есть свадьба, продолжалась целую неделю, а потом я проснулся в мастерской одного моего знакомого, скульптора, и целых пять дней не мог вспомнить, что сочетался законным браком с Нинулей. Она же, бедняжка, разыскивала меня по всей Москве и даже собиралась уже заявлять во всесоюзный розыск, но никак не могла решиться. Нет, ну в самом деле, как она могла объяснить тот факт, что я вышел на балкон покурить и бесследно исчез среди ночи, ведь балкон-то находился на седьмом этаже. Не мог же я взять и улететь. Когда драгоценная пропажа явилась домой с цветами и коробкой конфет, моя супруга даже не поверила, что это я, так как цвет лица у меня был очень уж нездоровый. Ещё бы ему быть здоровым, ведь я все эти дни просидел взаперти и потому не смог опохмелиться, очень уж крепкая дверь была в Мишкиной мастерской, это же было, блин, бомбоубежище.

От мысли, что придётся теперь всё вспоминать, мне сделалось тоскливо, но ничего не попишешь, как говорится - раньше сядешь, раньше выйдешь и я для начала бегло оглядел свой фасад и тут же выяснилось, что на мне надет мой старый, когда-то чёрный, рабочий халат. Из-под него выглядывали синие, вполне чистые джинсы, а далее - кроссовки. Так, уже интересно. Раз я лежу в лесу в халате, то это означает, что я либо бухал в своей мастерской, либо, что тоже вполне возможно, в загородном доме какого-то заказчика. Я похлопал рукой по груди, чтобы определить, что у меня надето под халатам и тут же усмехнулся. Как же, под многолетними наслоениями красок, а в этом халате я живописую уже почти пять лет, фиг что прощупаешь, вся его передняя часть давно уже превратилась в бронежилет. Вот ведь интересная штука, я тюками покупаю обрезки тканей, в основном это трикотаж плотного плетения, чтобы вытирать кисти во время работы, и, однако, куда чаще вытираю их о свой халат. Поэтому он давно уже не чёрный, а имеет вид живописного холста, над которым усердно трудился художник-абстракционист. Я то сам художник, живописец, работающий в реалистической манере, хотя и весьма своеобразной. В общем если посмотреть на мои полотна, то паранойя и шизофрения в самых тяжелых формах, тихо отдыхают в сторонке и время от времени нервно вздрагивают.

Искусствоведы и критики называют мою живописную манеру апокалипсической, хотя многие покупатели моих полотен наоборот, считают их жизнеутверждающими. Вообще-то помимо живописи я ещё время от времени балуюсь скульптурой и даже декорирую интерьеры. Угу, за них, между прочим, хорошо платят. Если, конечно, заказчик сам точно знает, что ему нужно. Был у меня лет десять назад случай, когда один водочный король заказал мне интерьер бильярдного зала в подвале своего загородного дворца, попросив сделать его как можно более необычным. Ну, я и постарался на славу. Чёрт, тонн сорок цементного раствора замешал, чтобы налепить его на стены, а потом расписать, ну, до того крепкого, что его отбойным молотком не возьмёшь. Как только я закончил работу, в ходе которой скушал два ящика "Смирновки", хозяин вошел в бильярдный зал, постоял в нём минут десять, завыл, как стая тамбовских волков в сорокаградусный мороз, и удрал. Я с него деньги месяца три пытался выбить, пока на него рэкетиры не наехали. Не мои, честное пионерское, я был не причём. Вот тогда-то всё переменилось в одночасье.

Ну, в смысле его отношения к моему творчеству. Поскольку рэкетиры, шестеро здоровенных качков, прищучили его в тот момент, когда он в своём дворце оказался один и без охраны, деваться ему было некуда, но он оказался парень сообразительный. Схлопотав от братков пару раз по рёбрам, он сказал что сейчас же отведёт их в тайник и откроет сейф, в котором лежит семь лимонов баксов. Те уши и развесили, а он их, молодец мужик, достоин ордена Сусанина первой степени, обманным путём заманил в свою бильярдную и пока те озирались, глядя на сотворённый мною интерьер, выскользнул из их объятий, выбежал наружу и запер дверь, а она у него была почти такая же, как у моего другана-скульптора. Уже через два часа рэкетиры выли белугами, умоляли выпустить их из того кромешного ада, в котором оказались заперты, и сами клялись выплатить пусть и не семь лимонов баксов, а всего полтора. Больше у них не было. Ну, не знаю, заплатили они моему клиенту за своё освобождение или нет, но он выплатил мне гонорарий до последнего доллария и даже сверх того отслюнявил очень недурственную премию. С той поры бильярдная стала для него тем самым местом, где он отдыхал душой и телом, а ещё тот мужик неплохо зарабатывает на том, что к нему привозят злостных неплательщиков крупных долгов. Он теперь в большом почёте у банкиров Москвы.

Нет, если я буду вспоминать дела минувших дней, то никогда не вспомню, что было со мной вчера. С такими мыслями я засунул руку под халат, и убедился, что под ним надет мой повседневный жилет-разгрузка художника. Так, уже теплее. В своей мастерской я его никогда не надеваю, там он мне и нафиг не нужен, а вот если выхожу в город, чтобы понаблюдать за типажами и сделать с десяток, другой набросков и прочих зарисовок, тогда, да, без него не обойтись, ведь в нём у меня лежит всё, что нужно художнику, включая боевой кинжал "Оса-магнум" с плоской рукояткой скелетного типа, обмотанной прочным капроновым шнуром, его вполне можно использовать, как удавку. Я им карандашики затачиваю, ну, и иногда достаю, чтобы погонять гопников, хотя при моём росте в метр девяносто пять, при наличии вполне атлетической фигуры, хотя мне минувшей весной стукнуло сорок шесть годков, можно обойтись и без кинжала, но с ним это получается всё же как-то веселей и забавней. Очень уж мне нравится смотреть, как гопники разбегаются в разные стороны, снося попутно зелёные насаждения и мусорные баки.

Ой, ну, опять меня куда-то не туда несёт! Сосредоточьтесь, пожалуйста, Василий Григорьевич, ведь вы же не мемуары пишите, а вспоминаете, где это вы изволили так нажраться намедни, что уснули в лесу под ёлкой. И как это она от вашего дыхания не засохла? Вспомнив о своём зловредном дыхании, я, заранее жалея себя, поднёс ладонь ко рту, сложил её ковшиком и легонько дыхнул. Из моего рта вылетела сизая, чуть ли не дымная струя и, отразившись от ладони, двумя ядовитыми стрелами вонзилась мне в ноздри. От злого сивушного запаха, Господи, что же я это пил, у меня не только слёзы брызнули из глаз, но и вообще белый свет померк. Да-а-а, изобретение зловредных немецких химиков, газ "Циклон-Б", отдыхает. Помахав рукой у лица, разгоняя ядовитые флюиды, я утёр ладонью слёзы и перешел на куда более мирное дыхание носом. Когда моё зрение сфокусировалось, я увидел, что на хвое опрокинулся на спину большой жук, задрал к небу лапки и машет ими всё медленнее и медленнее. Не повезло бедняге, ни за что попал под раздачу и вот вам результат, такое крупное насекомое, а однако же скопытилось. Нет, мне нужно дышать поосторожнее, а то я так в лесу всё живое истреблю.

"Так всё-таки, уважаемый Василий Григорьевич, вы начнёте когда-нибудь вспоминать, какими подвигами вы прославили древний род Обломов и своё двойное фамилиё?" - задал я сам себе вопрос. Нет, тут даже и говорить не о чем, мой род действительно знатный, я ведь художник уже в седьмом поколении и, как всех предыдущих Обломов у меня действительно двойная фамилия. По паспорту я Василий Григорьевич Облом-Преферансов. Облом я по батюшке, он же у меня тот самый Облом-Аметистов, а Преферансов по матушке. Традиция в нашем роду такая, давать мужчинам двойную фамилию, присоединяя к первой, отцовской, вторую - материнскую. Оба моих родителя живут и здравствуют, пребывая в разводе и порознь воспитывают внука и внучку, изредка обмениваясь ими. Детишки мои от первого брака довольно-таки взрослые, более того, давно уже половозрелые, а потому с родителями жить отказались наотрез. Тем более, что я вполне счастливо женат вторым браком и моя супруга лишь на четыре года старше младшей дочери. Первый раз я женился, как это и полагается всякому приличному художнику, на своей натурщице и потом целых семнадцать лет она изображалась мною во множестве образов обнаженной. Честное слово, я действительно написал штук триста одних только больших полотен со своей бывшей супругой Нинелью в разной степени обнажения.

Боже, кем она только не была на моих холстах. И Венерой, и Клеопатрой, и Европой, а уж одалисок я с неё написал десятка три и все эти полотна, за исключение пяти штук, были проданы за очень даже неплохие деньги, которых нам не только хватало на вполне сносное житьё-бытьё, но и на сдачу я купил четырёхкомнатную квартиру и построил себе в Переделкино отличную дачу с огромной мастерской на втором этаже. Ну, а кончилась моя семейная жизнь после того, как я, по причине перелома всех четырёх конечностей и сильного ушиба позвоночника. Однажды в студёную зимнюю пору, я из дому вышел, был гололёд и после падения во дворе, будучи закованным в гипс, полтора месяца пролежал в ЦИТО, в отдельной палате и всё это время не пил ни капельки. В общем попросил я Нинулю запереть палату изнутри на ключ, раздеться и покрасоваться передо мной, раз ничего другого в моём положении врачи мне не разрешали. Ну, и она, добрая душа, согласилась, а я, поглядев на её зад, изрядно обезображенный целлюлитом, по трезвяне, спьяну мне такое и в голову бы не пришло, тут же ей и высказал всё, что мне пришло на ум в тот момент. Очнулся я только через трое суток и мне в диагноз вписали ещё и тяжелую травму лица головы, плюс обширное сотрясение головного мозга. Нет, только конченые идиоты могли придумать делать утки из такого толстого железа, ведь их можно запросто отливать из какой-нибудь пластмассы.

Удар моей супруги был настолько силён, что моя ухмыляющаяся физиономия отразилась на дне больничной утки практически полностью в виде контррельефа, хоть бери заливай в него гипс и торгуй портретами известного художника Василия Облом-Преферансова хоть оптом, хоть в розницу. Это было первое и последнее произведение искусства Нинель Аркадьевны, сотворённое её рукой в состоянии аффекта. Теперь эта утка заняла почётное место среди собрания редкостей в моей мастерской. Приходящий в неё люд очень удивляется, как это я сумел сотворить такой шедевр, что эмаль отколупнулась лишь местами, причём там, где находились мои глаза и оскаленные в зловредной, насмешливой гримасе зубы. Когда по весне меня выпустили из ЦИТО на свободу, я ушел оттуда трезвый, аки ангел небесный, и злой, как чёрт. Нинка не пришла меня встречать сама и не сказала, что меня выписывают, никому из моих друзей, вот мне и пришлось шкандылять на костылях до знака, где разрешена остановка автомобилей. В общем поймал я тачку, сел в неё, держа в руках погнутую утку, и поехал в суд, подавать заявление на развод. Судья мне в тот день попалась просто красавица и женщина редкостной доброты, но на редкость въедливая, всё допытывалась о причинах грядущего развода. Когда я взял и засунул свою морду с заклеенным лбом пластырем в утку и вмятина на её дне точно совпала с моим римским профилем, делу тут же был дан законный ход и уже через две недели я был свободным человеком.

Вообще-то надо сказать, моя суровое критическое замечание, высказанное совершенно трезвым человеком, возымело своё действие. Нинель Аркадьевна немедленно занялась шейпингом, аэробикой и ещё чёрт знает чем, вкупе с антицеллюлитным курсом профессора Понаровского и уже через каких-то полгода снялась в различной степени обнажения для журнала "Плейбой", хотя ей уже исполнилось к тому моменту тридцать семь лет. Всего в том номере было опубликовано пять снимков, по числу тех полотен, на которых я её изобразить изобразил, но продавать их не рискнул. Теперь мою бывшую осаждают толпы ценителей живописи, мечтающих их купить, но она только ухмыляется. Ну, а ещё Нинель Аркадьевна сделалась моим тайным недругом и хотя на словах она со мной уси-пуси, на самом деле тайком вредит мне всем, чем только может. Вот только вторым браком я женат на известной фотомодели и моя Ленка умна, как чёрт, а потому на контакт с ней не идёт. Знает, к чему это может привести. Всё зашибись, но я после того удара уткой по морде перестал писать обнаженку с натуры. Ну, не могу я смотреть в мастерской на голых баб, всё мне целлюлит на их телах мерещится. Главное в спальне там или ещё где-нибудь, в общем там, где мне приходится исполнять супружеский долг или тайком изменять Ленке, никакого целлюлита я не вижу, а в мастерской он мне сразу же прожигает зрение. Приходится писать по памяти или фотографиям, так что у меня в разгрузке лежит ещё и цифровая фотокамера.

Как только история с целлюлитом и больничной уткой перестала прокручиваться перед моим мысленным взором, я зарычал от злости на самого себя. Вместе того, чтобы восстанавливать в своей памяти события минувших дней, я вспоминаю чёрт знает что, к делу совершенно не относящееся. Чтобы сосредоточится, я крепко зажмурился и снова зарычал. Так, вроде бы, мне легче думалось. Однако, я вскоре услышал негромкий, чуть ли не плачущий и уж точно просящий скулёж в ответ, отчего немедленно насторожился. Очень знакомыми показались мне эти звуки. Примерно такие издавала Нинка под моей дверью за три дня до развода. Я широко раскрыл глаза и увидел, что метрах в пяти от меня стоит здоровенный медвежина. Блин! Вот только этого мне не хватало, драки в лесу с медведем, да, ещё с похмелья. Был бы я пьяным, это пожалуйста, хоть все двенадцать раундов, но не с похмела же, когда у меня руки едва поднимались.

Я вперил в медведя гневный взгляд, он слегка попятился и снова заскулил жалобно и просяще, отчего меня всего охватило жаром, так как в мою пьяную в дымину душу закралось страшное подозрение. Да, и следы борьбы, на которые я машинально бросил взгляд, всё более явственно говорили, что борьба происходила между человеком и медведем. Стараясь не думать о самом страшном, я сложил губы дудочкой и не очень сильно дунул в сторону медведя. Тот попятился назад, брякнулся на задницу и принялся тереть лапами морду, заскулив совсем уж плаксиво и жалобно. Точно! Это была медведица и меня тут же пробил такой озноб, что у меня зубы стали выстукивать танец с саблями Арама Хачатуряна. Боже мой! Облом, как низко ты пал! Мерзавец, таких нужно расстреливать из орудий главного калибра. Ты же минувшей ночью переспал с медведицей и теперь бедное животное мучается. Тотчас никогда недремлющая зараза, именуемая совестью, подала откуда-то из желудка голос, а точнее возмущённо и на редкость гневно завопила:

- Облом, мерзавец, ты дошел до ручки со своей пьянкой! Что скажут твои жена, дети, родители и друзья, когда узнают, что ты по пьяне изнасиловал беззащитную медведицу? Твои благородные предки перевернутся в гробах, чудовище! Ты гнусное животное, потакающее своим низменным инстинктам.

Совесть разошлась не на шутку и вопила так истошно, что у меня в животе начало что-то булькать. Мне это не понравилось и я стал внимательно вглядываться в медведицу. Та перестала тереть морду лапами, украшенную длинными когтями, сидела напротив меня и жалобно скулила, явно что-то от меня добиваясь, но я не сразу врубился, чего именно. Стоп! Да, такого быть не может, чтобы я посягнул на честь медведицы! У животного, сидевшего передо мной очень уж смирно, основательно заплыл правый глаз, а левое ухо как-то странно покосилось. Не, ну тут всё ясно, как Божий день, я же просто настучал медведице по голове, добиваясь от неё чего-то другого. Если меня начало клонить в сон, то я мог сражаться не то что с одним, а даже с тремя медведями только ради одного - тёплого, мягкого и уютного ложа. Ну, не думаю, что под ёлкой было очень уж мягко, а раз так, то я, скорее всего, отправился вглубь леса, чтобы найти себе мягкую подстилку. Сомневаюсь, чтобы такая здоровенная медведица согласилась бы лежать неподвижно и согревать меня под ёлкой, значит это были её медвежата. Радуясь, что этому факту так быстро нашлось объяснение, я громко рявкнул:

- Молчать, скотина бешенная! Не трогал я медведицу, а только прихватил с собой её медвежат, чтобы не замёрзнуть ночью в этом грёбанном лесу. По хорошему заткнись!

Совесть испуганно взвизгнула и тут же принялась торопливо извиняться передо за напраслину:

- Обломушка, прости, родимый! Я ни в чём не виновата, ты сам сбил меня с панталыку своим дурацким испугом. У меня же нет глаз, чтобы видеть, что ты творишь спьяну.

Вот врёт же, гадюка, и даже не краснеет. Всё-то она видела. Просто решила потрепать мне нервы. Блин, ну, просто вылитая Нинка. Та тоже любила вешать на меня всех собак, а потом вечно каялась и сваливала на каких-то никому неизвестных людей, мол это они про меня ей чёрти чего наговорили. Ругаться с собственной совестью было совершенно бессмысленным занятием, а потому я просто кивнул, отчего совесть облегчённо вздохнула и снова затихла, после чего встал на четвереньки и сказал:

- Сиди, животное, сейчас я выдам тебе твоих медвежат. Ничего страшного с ними не произошло, только от блох избавились.

После этого я лёг на живот и по-пластунски пополз под ёлку. Там действительно спали два медвежонка, причём отнюдь не маленькие. Один размером с сенбернара, а второй, пестун, раза в полтора больше, с хорошего телёнка. Сначала я схватил за шиворот того, который побольше, сконцентрировался, напрягся и вышвырнул его из-под ёлки к медвежьей свет матери. За ним в подъёлочном полумраке сверкнуло что то золотое. Вслед за пестуном из-под ёлки вылетел второй медвежонок и эти физические упражнения, проделанные вопреки моей воли, подействовали на меня укрепляюще и оздоравливающе. В общем похмельное оцепенение слетело с меня и я обрёл способность двигаться, а потому вылез из-под еловой лапы, чтобы полюбоваться на сцену воссоединения семьи. Медведица, метая в мою сторону гневные взгляды, облизывала своих пьяных в дымину медвежат. Да, досталось им в течение последних суток, а то всех двух, я же по хорошей пьяне могу и все трое суток спать, если меня не трогать. Ну, а медвежата валялись у её ног и не хотели просыпаться, отчего медведица набычилась и угрожающе зарычала.

Я немедленно встал в боевую стойку, то есть подался немного вперёд и принялся быстро набирать полную грудь воздуха. Не то чтобы мной овладело медведелюбие, просто я выбрал самый простой и эффективный способ вразумления этой мохнатой бестии. Зачем, спрашивается, драть здоровенной зверюге уши и ставить фингал под вторым глазом, когда можно просто дыхнуть на неё ядрёным перегаром? Впрочем, даже этого мне не понадобилось делать, медведица жалобно заскулила, видно поняла, какими будут последствия, и принялась тумаками будить медвежат, а я, мирно стравив пары через ноздри, весёлым голосом сказал:

- Запомни, животное, никто не может безнаказанно переть буром на Облома-Переферансова. Ладно, исчезни.

Медвежата, между тем, быстро очнулись и вскочили на лапы, а медведица, не дожидаясь от меня каких-либо действий, выписала пестуну крепкий подзатыльник, наподдала второму медвежонку по заднице и оба медвежьих ребятёнка с воем помчались от меня прочь куда-то на юг, а медведица, высоко вскидывая широченную задницу, побежала за ними. Я остался под столетней ёлкой один и сладко зевнул, выдохнув целое облако ядовитых газов, отчего как с неё, так и с берёзы, росшей неподалёку, чуть ли не градом посыпались всяческие вредители леса. Мне стало интересно, что же это блестело золотом под ёлкой и я снова встал на четвереньки. Под еловой лапой сильно пахло перегаром, медведями и ещё чем-то непонятным, но я быстро догадался чем именно - медвежьими блохами. Если бы у меня была сильная лупа и тут было бы светлее, то я несомненно увидел бы, что хвоя усыпана трупами блох. Теперь они не скоро отважатся завестись на тех двух медвежатах и уже за одно это они должны сказать мне спасибо. Когда мои глаза привыкли к полумраку, я чуть было не выругался по матушке от неожиданности. Под толстенной ёлкой стояла здоровенная, примерно метр тридцать пять в высоту, золотая статуя трёхглазого индийского бога Шивы, причём танцующего в огненном кольце на трупе поверженного им демона невежества - Апасмары. В общем неизвестно откуда я приволок то ли золотую, то ли просто позолоченную статую Шивы Натараджи и за мной почему-то не гнались с собаками.

Жалобно поохав, очень уж Шива был здоровенным, я принялся вытаскивать индийского бога из-под ёлки на свет божий. До чего же он, чертяка, оказался тяжеленным, да, к тому же почему-то булькал. Вскоре я смог рассмотреть бога Шиву намётанным глазом художника на свету. Н-да, статуя была, несомненно, из числа очень дорогих и качество исполнения оказалось просто непревзойдённым. Раза три путешествуя по Индии, я насмотрелся на тамошние храмы и могу с уверенностью сказать, что этот Шива был самым дорогим и роскошным. Два глаза у него были сапфировым и изумрудным, а третий рубиновым. Похоже, что статуя всё же была пустотелой и изготовленной из чистого золота. Во всяком случае именно об этом говорила мне его вторая правая рука, в которой не было небольшого барабанчика Дамру с характерной осиной талией. Она была поднята немного выше общепринятого, повёрнута ладонью к Шиве, а тыльной стороной к людям, и к тому же пальцы этой руки были согнуты во всем хорошо известном американском жесте - "Пошел ты на ...", когда средний палец оттопырен, а четыре других согнуты и прижаты большим пальцем к ладони. Только изделие из чистого червонного золота можно было так изогнуть и это было сделано совсем недавно. Более того, я даже знаю, кем именно это было проделано по пьяне. Скорее всего мною, причём изменил форму руки я просто мастерски, как будто так и было задумано мастером.

Вот теперь ухмылка на мордастой физиономии Шивы Натараджи сделалась куда более понятной, а во всём остальном бог выглядел, как и прежде - то же женственное, округлое тело с излишне толстой и широкой задницей, никак не украшающей настоящего мужчину, и такое движение поднятой ноги, словно он даёт кому-то пинка под зад. Меня в этом боге поразила ещё одна странность. У него на шее помимо здоровенной кобры - Васуки Нага, я увидел довольно широкий, тёмно-коричневый кожаный ремешок. Когда я заглянул богу Шиве за спину, то увидел, что это на нём висит круглая кожаная баклажка восточной работы, с горлышком, плотно закупоренным кожаной крышкой, залитой для верности ещё и зелёной мастикой. Теперь я понял, почему бог так громко булькал, когда я его вытаскивал из-под ёлки. Это булькала жидкость, залитая в баклажку. Почмокав пересохшими губами, я спросил сам себя: - "Ну, что, Вася, дерябнем?" и сам же себе ответил: - "Да, ну, его нафиг! А вдруг оттуда какой-нибудь джин вылезет? Тебе оно надо?" Совесть тут же воскликнула:

- Правильно, Василий! Всего незнакомого нужно опасаться, не пей, ибо тем самым ты можешь причинить кому-нибудь непоправимый вред. Ты поступаешь мудро и благоразумно.

Вслед за моей совестью встрепенулась душа и громко сказала откуда-то чуть ли не из кишечника:

- Вы оба конченые придурки. Что ты Вася, что твоя припупешенная совесть. Тем, что булькает в баклажке, наверняка можно похмелиться и твоя совесть, падлюка, это прекрасно знает.

- Нет! Только не это! - Взвизгнула совесть - Лучше дойти до ближайшей лавки и купить пивка, чем рисковать жизнью.

Немного подумав, я согласился с совестью, так как чувствовал, что в кои веки она права. Ну, а раз, то я повесил круглую баклажку, похожую на большущую кожаную таблетку, на шею, расстегнул нижние пуговицы халате, встал на четвереньки, пристроил Шиву на своей спине, забросил на него заднюю полу халата и, перекинув передние через спину, покрепче ухватившись за два угла руками, осторожно встал. В результате у меня получилось что-то вроде рюкзака, причём поднятая в танце нога Шивы Натараджи попирала теперь мою голову. Вздохнув, я чутко повёл носом и, учуяв направление, откуда доносился запах пива, направился туда бодрым шагом. Похмелье усиливалось, а помирать от него в лесу мне не хотелось и потому следовало поторопиться, а то часа через четыре уже ничто не поможет.

Комментарии: 1, последний от 14/11/2009. © Copyright Абердин Александр (alekkarasev@yandex.ru) Размещен: 14/11/2009, изменен: 21/02/2011. 30k. Статистика. Глава: Фантастика, Юмор
Аннотация: А тут я просто шутю. Поэтому прошу даже не пытаться вычислить, кого же из русских художников я вывел в образе своего ГГ - Василия Облом-Преферансова. Это образ собирательный и обобщенный, малость героизированный и слегка демонизированный.

Абердин Александр: другие произведения.

Полёт художника