Винченцо очнулся от пронизывающего до самых костей холода. Вторым ощущением стала тьма. А еще почти полная тишина. Он не различал ничего, кроме звука своего учащенного дыхания и мерного падения капель где-то в стороне...
Волна паники вздернула юношу на ноги. В его новую тюрьму не проникало даже скудных проблесков света, а руки быстро объяснили, где он оказался: так называемая "нижняя келья" представляла собой каменный гроб четыре на пять шагов, с нависающим над самой головой сводом - Винченцо уперся в него ладонью. Низенькая дверца естественно была заперта. Единственным разнообразием была ниша в скале, служившая постелью и небольшая дыра в полу для стока нечистот. И на том спасибо!
Паника взяла за горло удушающей хваткой. Хотелось кричать, рыдать, биться головой о дверь, ломать об нее ногти. Собственное негодование по поводу монастырского уклада, вдруг показалось детскими капризами. Винченцо истово проклинал свою вспышку в часовне: для того, что бы действовать, ему необходимо располагать хотя бы подобием свободы, и разве не было бы разумнее выказать покорность и смирение, которых от него добивались, а не провоцировать собственные похороны в этой могиле?
Смелость отчаяния? Скорее глупость избалованного мальчишки, привыкшего ко всеобщему поклонению! И без того ясно, что сила не на его стороне, тогда... Что остается?
Неумолимо накатывала неконтролируемая истерика. Чувствуя, что в самом деле, может разбить голову о стену, Винченцо задавил ее в зародыше мыслью о том, что рано или поздно сюда должен будет кто-то спуститься. Хотя бы для того, что бы принести еду.
Ему нужно просто ждать. Просто ждать, как бы трудно это не было. Если бы его хотели замуровать заживо - он очнулся бы, стоя в заложенной кирпичом нише... Это немного обнадеживало: как раз, что бы не начать голосить в припадке.
Время, казалось, перестало существовать вовсе, и когда действительно раздался лязг открываемого окошечка, ему не пришлось прилагать усилий, что бы изобразить отчаянную мольбу. В ответ - не раздалось даже евангельских поучений, ему лишь просунули воду и хлеб. Хлеб был мягким и душистым, а вода восхитительно чистой... Несколько мгновений он просто вдыхал запахи, говорящие, что мир все еще существует и живет своей жизнью.
Только пищи было слишком мало, что бы сколько-нибудь успешно утолить голод. Ровно столько - что бы поддержать жизнь, оценил юноша.
Винченцо все еще надеялся, что его слова хотя бы передадут настоятелю. Он ждал, но единственной реальностью оставались скользкие стены, затхлая сырость, и редкий отблеск свечи сквозь окошко. Он даже не мог сказать точно, сколько раз в сутки это происходило - один, два?..
Мало-помалу, все его существо заполнял липкий безотчетный ужас: сколько он уже здесь? И сколько пробудет? О нем вполне могут просто забыть теперь! Как быстро он сойдет с ума? Как быстро превратится гниющую развалину в каменной яме, которую обходили даже крысы...
Монахи, которые добровольно избирали самое строгое отшельничество, выбирая такой откровенно извращенный путь подвижничества и утверждения веры, были наверняка сумасшедшими изначально!
Винченцо считал дни по своим ноющим пальцам и заживающим ссадинам, чувствуя, что вместо выздоровления начинает слабеть... И каждый раз заново упражнялся в красноречии, что бы сползая под дверь, снова сдабривать сладкий хлеб солью слез невыносимого бессилия.
Когда в самом деле дверь открылась, юноша подумал, что у него начался бред. Уже некоторое время он не мог спать: его постоянно трясло, и Винченцо то и дело вскидывался - ему чудился скрип отодвигаемого засова.
Однако в этот раз, когда юноша не двинулся, в камеру, низко нагнувшись, шагнул монах. В чахло трепещущем свете, Винченцо различил несколько знаков - следовать за ним. Юноша поморщился невольно: монах, судя по всему, был немым, а еще вернее - молчальником, давшим соответствующий обет, и просить его об ответе было бесполезно.
Пошатываясь, он брел за провожатым, радуясь своей слабости - по крайней мере, она мешала снова сорваться. Сосредоточившись на том, что бы стоять прямо, было уже не так трудно удерживать себя от того, чтобы высказать взирающему на него с блаженным видом настоятелю все, что он о них думает. Откровенность и гнев - это то, чего он тоже не может себе позволить, как бы не хотелось плюнуть в благообразную рожу аббата.
- Сын мой, я рад видеть, что вы оставили свои заблуждения и встали на путь спасения. Гордыня - не что иное, как мать всех грехов! Отец же им Сатана, - отец Антоний с удовлетворением разглядывал нового монаха.
Юноша стоял, как и должно рабу Божию, опустив глаза, - слезящиеся, отвыкшие от света, - и уткнувшись потухшим взглядом в плиты пола. Тонкие ровные пальцы нервно стиснуты. Серое изможденное лицо, черные круги, спекшиеся губы, которые он то и дело облизывает... От недобровольного поста ключицы сильнее выступили, и ямочка между ними кажется особенно нежной. Волосы грязные, нечесаные, все равно спадают тяжелой волной... Жалко будет обрезать такую красоту до обычного венчика.
А ведь хорош, паршивец, ничего не скажешь! Вот что значит белая кость, в холе и неге взрощеная...
- Тот же, кто принимает волю Господню со смирением и благодарностью, обретает спасение и жизнь вечную! Потому, сын мой, надлежит вам...
Аббат вещал что-то еще, и медоточивый слащавый голос противно тек в уши тягучей патокой, облепляя едва тлеющий рассудок. Единственной внятной мыслью, было острое наслаждение от того, что он может дышать полной грудью воздухом, - а не зловонной сыростью. А еще нестерпимо хотелось вымыться, стянуть с себя пропитанную липким потом рубаху, и быть может, наконец согреться хоть немного...
Сообразив, что аббат замолчал и уже некоторое время выжидающе на него смотрит, ожидая недвусмысленного подтверждения его согласия со своим нынешним положением, юноша открыл рот, намереваясь дать ему то, что тот хотел и выиграть для себя немного времени...
Но внезапно легкие сдавило, сердце дало сбой и в глазах потемнело. Винченцо тяжело осел на пол, с последней гаснущей искрой сознания благодаря Бога, что Он все же не позволил ему впасть в грех клятвопреступления.
Несколько дней Винченцо пролежал в жару, а когда лихорадка спала, он обнаружил себя в больничном крыле. Юноша не торопился проявлять перед "братьями" изменения в своем состоянии, пользуясь тем, что может хоть что-то узнать из их немногословных переговоров, и просто неожиданной передышкой для размышлений.
Право! Болезнь была очень даже кстати, тем более, что его не вернули в подземелье, да и настоятель не спешил осчастливить своим появлением. Винченцо раздумывал, каким образом он еще может вернуть себе если не состояние, то хотя бы имя...
Выходило одно - нужно бежать, связываться с родственниками матери, доказывая им, что он это он, что дарственная - подделка... Винченцо не сомневался, что дядюшка Урфино уцепится за любую возможность оттяпать у дядюшки Чезаре и медное сольдо, но, само собой разумеется, - вставал новый вопрос: как долго любимый племянник после этого проживет на свете или как долго не окажется в какой-нибудь другой келье?
И все же, это был шанс! Тогда как в этих стенах у него не было ни шанса, ни выбора. Винченцо сконцентрировался на возможности побега, но то, что он знал - означало немалое испытание для терпения. Для того, что бы даже приблизится к воротам, ему необходимо было заслужить почти недоступное теперь доверие. Конечно, спустя год или два молитв его могли бы даже выпустить за сбором милостыни, но за это время Винченцо Делла-Конти остался бы в далеком прошлом... Нет, действовать нужно, и нужно быстро! Винченцо часами лежал, уставясь в оконный проем и пытаясь найти выход из безвыходности.
- Дитя мое...
Юноша даже не вздрогнул, когда монах сел рядом и сжал пальцы на его почти уже зажившей руке.
Отец Эрнандо сокрушенно вздохнул, не получив иного отклика, кроме легкого движения ресниц. Вот уж, действительно: послал Бог испытание в вере о воле Его и всемогуществе провидения! Понятно, что он знал об обряде, но одно дело знать, оговариваясь провидением Господа, а другое - ухаживать за мечущимся в жару мальчиком, на теле которого и спустя месяц строгого заключения не сошли синяки, ссадины, не говоря уж о заново вправленных пальцах...
- Брат мой, никто из нас не может знать, в чем его судьба, а судьба его - в длани Божией. Бог испытывал Иова, отнимая у праведника все, что имеет, но - Господь испытывал Авраама прося о его воле - принести в жертву самое дорогое...
- Дитя мое, брат мой, покоритесь! Для вас уже нет другой дороги, и какой бы ни была ваша прежняя жизнь - она осталась в прошлом. Примите свою судьбу, не обрекая себя на новые несчастья...
- Несчастья? - шепнул Винченцо, скривив губы, - Самое большое несчастье это жизнь здесь. Кто может считать ее счастьем?
Отец Эрнандо смотрел на него с печальной укоризной.
- Простите, - юноша все же извинился, хотя то, что монах был искренне доволен своей судьбой, лично для него ничего не меняло.
Отец Эрнандо оставил больного с тяжелым вздохом. Он опасался, что юноша не просто подавлен, но испытания оказались слишком суровыми и надломили его. Монах имел с настоятелем долгую беседу, приведя все возможные доводы в пользу того, что строгость уже была применена сполна, и теперь необходимо не принуждать, а убеждать и наставлять отрока со всем терпением и старанием. Его доводы заслуживали внимания, и через несколько дней брат Винченцо впервые сел за общий стол в трапезной.
Юноша выглядел не то что бы подавленным, но отстраненным и погруженным в себя. Он больше не возмущался, не негодовал, и отец Антоний поздравил себя с результатом, которого удалось достичь наказанием.
Сама покорность и религиозное рвение. Винченцо тошнило бы от себя, если бы не ежеминутное напоминание о цели. Но время шло, а она не становилась ближе, грозя перерасти в недосягаемую мечту или навязчивую манию, не больше.
Почему? Хотя бы потому, что иногда за день он слышал не более трех слов. Теперь, когда он считался братом Винченцо, и на него распространялись всеобщие правила
- Лишь молитвенное обращение к Богу отверзает уста. Замкнутые уста есть условие покоя сердца. Молчание - мать всех добродетелей, - наставлял юного собрата отец Бенито, явившийся забрать его из госпиталя.
Молчание требовалось в храме, в трапезной, в спальне, во внутренних галереях. После повечерия наступала тишина, столь же полная, как та, что сводила его с ума в подвале. Все обыденные дела, вплоть до стрижки волос и даже мытья должны были свершаться в совершенной тишине, словно в комнате нет ни одного брата, - так гласит устав.
К слову, омовение, естественно, было публичным, как с отвращением убедился юноша. Кажется, последнее предсказание Ференцо все же произвело на него впечатление, и что бы раздеться под чужими взглядами искоса - ему пришлось призвать на помощь все свое мужество и выдержку.
Зато, братья были изобретательны на придумывание всевозможных жестов, только для описания еды существовало более 30. Винченцо, даже если бы у него возникло такое желание, пока не мог поучаствовать в порой весьма оживленных безмолвных диалогах, но в силу природной наблюдательности уже довольно сносно их разбирал.
Он убедил себя в том, что ему необходимо выждать немного времени. В конце концов, не только в шахматах один удачный ход не означает выигрыша во всей партии. Поражение в бою, не значит поражения в войне, и он продолжал убеждать себя в том, что найдет выход, поднимаясь со всеми братьями к утрене часа за два до рассвета, работая в скриптории, либо повторяя на капитуле то, что от него хотели услышать вместо исповеди.
В крайнем случае, сбежав из монастыря, он всегда сможет заработать себе на хлеб в балагане, ядовито заметил себе Винченцо, глядя на умильную улыбку настоятеля. Что ж, по крайней мере, один полезный урок он вынес - молчание, действительно мать добродетели, и залог покоя. Требуется лишь опустить очи к долу.
О нет, нужно было нечто большее, чем непривычный уклад, или поучения приора на капитуле, что бы заставить его сорваться! Винченцо только единожды позволил себе нечто, похожее на выходку.
За единственной полагающейся в день трапезой, он внезапно рассмотрел в своей плошке подозрительно знакомый хвост...
Переговариваться было нельзя, высказывать претензии тем более... За одним исключением. Юноша кротко поднял ресницы:
- Фра Антонио, разве другие братья не имеют права на крысу? - ложка подцепила тушку несчастного мышонка.
Винченцо не смог удержаться от мимолетной усмешки. В ответ - улыбнулся только брат Эрнандо, радуясь, что юноша как видно возвращается к жизни.
Еще бы! ели-то все из одного котла!
Однако уже через день после того, в скрипторий, где работал новый инок, пришлось позвать отца Эрнандо, сведущего в медицине.