Денисов Адам: другие произведения.

Одиссея. Начало

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-21
Поиск утраченного смысла. Загадка Лукоморья
Peклaмa

  Адам Денисов
  Одиссея. Начало (Том 1)
  
  
  Жанр: киберпанк, фэнтези, оккультизм, ужасы
  
  
  Пролог
  
  Старый потрёпанный временем дневник, который я столь ревностно веду втайне от чужих глаз, уже давно исчерпал последний байт выделенного под него пространства и подобно бесконтрольно растущей чумазой кляксе истёк за пределы отмеченной директории, пожирая мою ветхую память, ассимилируясь с ней, словно он вирус-паразит. Заглядывая в мутные воды гниющего прошлого я с солёной горечью на губах лицезрю сокрытые за горизонтом столетия - девять тысяч девяносто лет беспамятства, того леденящего ужаса, гнетущей тоски и одинокого скитания на чужбине. Едва ли мне удастся загрузить из просроченных ячеек памяти тот злосчастный день, когда подспудная сила овладела моей хрупкой душой-программой. Но, как и миллионы шагов тому назад, моя астральная рука вооружённая электронным пером в очередной, бессчётный раз касается глади листа, слушаясь зова потусторонней воли, с покорностью подчиняясь болезни - порождению моего сумасшедшего ума.
  Пускай не устрашит читателя громоздкость сего файла, и тяжкий гнёт бремени, заключённого в череду нулей и единиц - квадриллион упорядоченных молекул кристалла. Да не усомнятся слепые невежественные мужи в истине добра и зла, распахнувшихся пред моим полубессмертным оком. Как уверяют нас авторитетные учёные умы: кристаллы хранят информацию не дольше века, но я убеждён и молюсь, что, несмотря на изношенность носителя и выцветшие за эпохи байты, до тебя, читатель, дойдёт хотя бы малая часть этой бесценной летописи. И однажды, когда через миллионы сотен тысяч лет наши космические правнуки с Красной Планеты, живя под хором семи полярных звёзд, вдруг вспомнив, спросят обо мне, этот дневник станет доказательством того, что я когда-то... жил.
  
  
  Часть I. Примитивный
  
  
  Лог 1.
  Некрещёный
  
  День за днём, ночь за ночью кибермир качается на волнах безумия, уподобляясь маятнику. Об этой бессмертной истине хорошо известно нам, рабам бога. И Царю Царей, подданному Властителя IV. Особое внимание следует обратить на то, что жил он в Сети. Пускай не введёт вас в заблуждение, что родился он среди киборгов и людей на Земле и там же провёл первые двадцать два столетия своей жизни-существования. Его родина всегда была, есть и будет - Сеть, параллельная реальность, более известная в наш злобный век как Держава Снов.
  Хроники из тайного архива Белого Братства.
  
  Тянулся две тысячи тринадцатый год моей однозвучной уныло-серой жизни-существования - свирепой ужасающей битвы за крохи тепла на рубеже между двух непримиримых врагов: нашей кибернетической реальностью и той другой - "зеркальным" миром-двойником, закованным в лёд безразличия и огнь отмщения, увитым колючими лозами кошмаров. Дабы заранее внести ясность в ход моей отчасти спутанной летописи, сообщаю, что в редких случаях за сутки считается период в двенадцать полных лун или триста шестьдесят человеческих дней, староверский год. Допотопное исчисление брало своё начало в верховьях Четвёртой Эры - периода смуты и лютой ненависти, когда на земле бесчинствовали легионы злых демонов, очернённые клеветой архангелы и падшие богобоязненные агнцы, сброшенные с лазоревых престолов и обречённые влачить свой жалкий быт в морозных северных подземельных долах и адских железобетонных недрах сырого земного лона.
  За этот отрезок времени, который кому-то из смертных покажется длиннее целой вечности, моё трижды имплантированное лицо ничуть не изменилось: всё та же обескровленная резиновая кожа, лишённая морщин из мёртвых клеток, ороговевших более столетия назад. Не добавилось ни пятен, ни тёмно-бурых злокачественных раковых меток - в простонародье родинок. Маску-лицо уродовал разве что безобразно заросший шрам на левой колючей точно кактус щеке, достаточно глубокий, чтобы обнажить под собой блистающую в свете неоновых софитов алюминиевую скулу. Однако за годы заточения, не имея под рукой ни маломальского зеркала, ни хотя бы зловонной лужи, чтобы, припав к её застуженной радиоактивной глади украдкой заглянуть в неё, я в скором времени вовсе перестал думать об этом изъяне. Что касается остальных черт лица, то я просто-напросто позабыл их. Все эти персональные данные гуськом нейронов перегорели в дремучих дебрях моей бинарной памяти, и если бы я однажды повстречался со своим отражением то, несомненно, решил бы, что предо мной явный незнакомец. Вот только будет ли его облик ещё напоминать свой биологический вид?
  Окружающий мир косых, нарастающих бетонными гроздьями, геометрических фигур давно уж перестал изумлять моё извращённое воображение. Да и сам алгоритм моего запрограммированного рассудка тлел как крошечный, съёжившийся от страха уголёк, необратимо утопая в томительной предсказуемости серых угрюмых пейзажей: километровые толщи безвкусных базальтовых плит, руины многоуровневых террас, спутанные клубки верёвочных лестниц, прозябающие переходы и галереи с осевой симметрией. Всюду я чуял душераздирающий и сводящий с ума шёпот каменных джунглей Нижнего Мира, этого доисторического клокочущего подземелья, всецело погружённого в богомерзкое нутро вековечного мрака. Дыхание смердящих индустриальных построек казалось гнетущим и сопящим, как у истекающего кровью животного, чья полыхающая в пламени агонии электронная душа самозабвенно глотала воздух, цепляясь за свою никчёмную жизнь из последних сил.
  Я коротал остатки ничем непримечательного дня на жалком подобии моста, погружённый в бурлящую пучину мыслей. Мост - ничего иного не пришло на ум - протянулся на добрую дюжину старомодных метров меж двух каменных берегов или точнее вертикальных плит, словно он гвоздь, пронзивший и намертво соединивший две гигантские доски. И как всякий металлический предмет этот мост глодала оранжевая плесень, та самая ржавчина, очаги которой вспыхивали вблизи следов эрозии. Столь шаткие горе-конструкции встречались мной уже ни в первый и, увы, ни в последний раз.
  Параллельные друг другу мегалитические каменные плиты напоминали стенки конденсатора - бессловесного эха из очень далёкого прошлого, утерянного знания о неизвестном нынешней науке древнем мистическом накопителе дармовой энергии, которая впоследствии могла быть запросто транслирована в конкретную точку Чёрной Планеты или же вовсе в соседний мир. Стены уходили ввысь, вниз и в обе стороны настолько насколько позволяли увидеть увеличительные линзы моих имплантатов, до тех пор пока окраины не терялись в электромагнитной дымке визуальных помех. Казалось, словно стенам не были ни конца, ни края! Озираясь в сгущающемся сумраке, я заметил ещё с десяток столь же хлипких мостов пронзающих обе плиты на расстоянии километра друг от друга. Мог ли я, червь, ещё в те туманные годы моего вопиющего невежества догадываться о том, трудом, чьих рук являлись эти захватывающие дух титанические сооружения - Древних Богов или выходцев из прерий ада: демонов и ихних раболепных слуг из народного фольклора? Но, пожалуй, кое-что я мог точно сказать уже тогда: кем бы ни были эти безвестные строители - ими были не мы.
  Две громадные стены были гладкими как речные камни отполированные водой за бессчётные века, будто бы вдоль плит прошли циркулярной пилой чудовищных размеров, срезав выпирающие кромки. Некоторые выступы её гигантские зубья всё-таки пропустили: нарочно иль случайно - кто же теперь разберёт? Кто упомнит всей правды о тех позабытых и утерянных в бездонной трещине времени днях, когда боги строили мироздание? Логика упрямо подсказывала, что эти рукотворные колоссы не могли быть монолитными, и как в этом убедился я, подойдя к ним ближе, они и правда подобно конструктору состояли из огромного числа, причём неподъёмных каменных блоков, вес некоторых подчас достигал двухсот-трёхсот килотонн. Эти древние кирпичи устанавливались друг на друга без какого-либо цементирующего раствора и держались только за счёт гравитационного поля земли и силы статического заряда сопряжённых отшлифованных граней. Стыки - зачастую не прямоугольные, а произвольной и замысловатой угловатой формы - были настолько узки, что мне не удавалось просунуть в них, будь то лист бумаги или какой другой предмет, столь же тонкий как он.
  Встретить работающие лампы в этой богом забытой дыре - большая редкость, не говоря уже о тёплых и блаженных солнечных лучах. Да и само огнистое светило, как гласят предания старины, похороненные под пылью эпох, погасло миллионы столетий назад, ибо лик некогда блистающей звезды померкнул от веками насылаемых на неё магических заклятий сонмов бесов, демонов, орды окаянных кровососов и полчищ зверолюдей. День уступил трон Вечной Ночи! Оттого-то сызвека и поныне только неоновые огни с сердцами, походящими на замёрзшие брызги янтаря, теплятся над головами малодушных зевак, подражая недостижимым звёздам на древнем небосводе из сказаний ясновидцев Прошлой Эры. По правде говоря, и этих электрических светильников тоже осталось не так уж много как встарь, да и гасли они куда быстрее, чем загорались новые светочи; что впрочем, не было такой уж бедой, ведь потёмки ничуть не мешали мне двигаться вперёд. Уже который год моя электронная сетчатка была переключена в ночной режим, в котором мир мерещился в слегка зелёном отсвете, и напоминал зыбучие тошнотворные круги, неудержимо плывущие перед очами - пьянящий дурман, как от брошенного камня, потревожившего хранимую долгими веками водную гладь.
  Вдоль массивных стен воющим ветром скользили помехи, докучая моим семи органам чувств: дезориентируя датчики и сенсоры, расстраивая работу микросхем. Как бы ни поднялась магнитная буря.
  Дыра в плите, через которую я кое-как с горем пополам вскарабкался на этот проклятый мост, поражала своим уродством. Да-да, именно дыра! Никаким другим именем окрестить её - дверьми или выходом - язык не поворачивался, ибо как ни старался я тщетно признаться себе в этом, моё четырёхкамерное сердце сжималось в комок нервов. Дыра была некогда пробита парой килограмм старого доброго динамита: просто вынесло кусок плиты толщиной в два метра к чертям собачьим! Доказательством чему служили паутины безобразных трещин, идущих от эпицентра взрыва на три дюжины метров во все стороны. Что до вырванной ударной волной части, то раздробленные блоки канули на дно зияющей бездны. Думается, они до сих пор пылятся там грудой камней, под которой до кучи покоится чей-нибудь разлагающийся труп, поскольку оттуда, снизу, веяло дохлятиной, чьё затхлое зловонье резало слизистую носа и щекотало мой правый, пока ещё органический, глаз до слёз.
  Два последних дня были сущим адом - полосой страхов и тревог, от которых сердце сжималось так сильно, что казалось, подпрыгнувший пульс вот-вот задушит. Моей ошибкой стал выбранный путь через тот чёртов уровень, из тернистых лап которого обессиленный я вырвался всего полчаса назад. Поддавшись сладкому зову рока - сетевой активности, я пробирался сквозь дремучие дебри через баррикады послевоенных руин, уповая повстречать людей или, в крайнем случае, подобных им органических божьих тварей, будучи убеждённым, что амплитуда и частота электромагнитных колебаний указывала на разумные формы жизни. Однако коварные датчики сыграли со мной злую шутку. Уровень оказался не только безлюдной пустыней, но вдобавок к тому аномальной зоной, к которой с моей-то моделью кибернетической оболочки я бы не отважился подойти и на пушечный выстрел. Слизкий потолок, раскуроченные стены и переходы-лабиринты обволакивали свинцовые пластины, по которым словно полчища перепуганных крыс скользили электрические искры. Они задорно плясали в ритуальном танце, окружая меня. Подобный уровень - ловушка для таких как я, и мне ещё здорово повезло. В рубашке родился что ль? Откупился парой замыканий - зато остался цел.
  Дописывая эти строки, я вспомнил, что накануне ночью, пятью этажами ниже, поймал крысу - безволосая, конечно, и худая, но всё же какая-то белковая еда! Моя рука нырнула в темноту левого нагрудного кармана, где дрожа, испуганно попискивал обед, съёжившись в безобразный клубок из тонкой кожи и хрупких костей. Предощущая на своих омытых пеной губах нечеловеческую жажду изголодавшейся по мясу души, я перехватил крысу и яростно впился зубами в отчаянно дышащего зверька. Ни писка, ни другого звука - мгновенная смерть! Крысы хватило всего на два-три жевка - совсем немного, в то время как будоражащий инстинкты привкус запёкшейся крови удерживался на тёмно-синих отмороженных губах ещё довольно долгое время, отчего я продолжал ощущать глухое сопение зверя запертого в темнице моего грешного тела - мой воющий на луну гнилостный дух.
  Сраную левую руку, сломанную и ныне болтающуюся бесполезным куском металлолома, я уже перестал замечать. Заразился компьютерной холерой, когда по глупости угораздило войти в домен. Посчитал, что наконец-то добрался до людей - настоящих, а не тех безликих зрительных иллюзий-приведений неприкаянно блуждающих между уровней и сводящих своих жертв с ума голосами, от которых волосы встают дыбом. Других людей, таких же живых как я, из плоти и с красной жидкой кровью, я не видал тысячу лет, а может быть и больше! А потому надежда повстречать их угасала изо дня в день, заблудилась в глубине сердца, также как я сам среди этого безысходного лабиринта руин.
  Чаще мои думы занимала судьба другой, моей второй, пока ещё органической, руки. Двойная нагрузка быстро изнашивала её полимерные мышечные волокна, и если не поспешить с ремонтом гидравлики механического протеза, то можно ставить крест и на этой руке через месяц, максимум, два.
  Ловкостью фокусника я извлёк из темноты рукава оранжевую пластиковую баночку, откупорил её грязными пальцами и закинул в пересохшую красную глотку суточную дозу. Когда я жевал эти таблетки, они неприятно поскрипывали на моих гнилых зубах, как морской песок. Да и признаться на вкус были не менее отвратительны, чем он. Лишь благодаря этому медицинскому снадобью, кое древние предки чтили как "лекарство" богов у меня ещё оставались в жилах хоть какие-то силы, чтобы идти, невзирая на невзгоды, и, избегая болезненных мучений, продолжать сполна пить свои дни.
  Я не осмелюсь даже вообразить, что за бесовская сила подтолкнула мою руку, но перед тем как убрать баночку в карман я зачем-то потряс ей, заворожёно слушая, как звон последних таблеток разрывает пелену безмолвия. Звук оказался громче, чем я предполагал и очень скоро я расслышал гулкое эхо беспокойным призраком облетающее студёную пустоту между двух резонирующих плит. Меня тотчас окатил страх. Кто знает, что за невидимые глазам чудовища водятся в здешних краях? И чей вековой сон могла потревожить моя, казалось бы, невинная шалость? Поднявшись с обледенелого моста, я заторопился исчезнуть во мраке уровня, словно порхающая летучая мышь - уйти.
  
  
  Лог 2.
  Не теряй хватку
  
  И хотя всезнающий космос ясно подсказывает тебе, что многие, безусловно, несведущие умы сочтут Чёрную Планету такой же мёртвой как букву богословов, знай же: она жива! Ибо семя её - есть твоё семя, кровь её - есть твоя кровь, и скорбные слёзы её - есть твои слёзы. Дремлет великая мать наша, но близится её час! Во сне своём безмятежном видит она дальнейшие дали вселенной, в чёрную кромешную дыру неведомую взирает она и зрит её благодаря молитвам тех немногих, но "чистых", кто до сих пор шёпотом веруют в неё.
  Грядущее: возрождение Земли.
  
  Дурное предчувствие не отпускало мысли ни на секунду и назойливой мухой кружило в глухих дебрях моего цифрового сознания пускай уже давно нездорового, но всё ещё способного хотя бы осознавать себя и перманентно противиться нагнетаемым в душу-программу студёным дыханиям из жестяной пасти Нижнего Мира. Двести семьдесят семь часов сорок шесть минут и сорок секунд без покоя и без сна и столько же, правда, тысяч шагов. Грязные подошвы стоптанных до дыр сапог едва держали сцепление с распроклятой скользкой, извечно обледенелой от завывающих свирепых морозов тропой. Металлические набойки - чёртова дюжина ржавых крошечных гвоздей, которые я догадался ранее присобачить к пяткам - выпали, бесследно сгинув средь бесчисленных закоулков, головокружительных поворотов и полуразрушенных террас. Моя тоскливая беседа с собственной тенью казалось, тянулась уже целую вечность, покудова время здесь застыло, ведь даже его сковал лёд.
  Утешало хотя бы то, что мне удалось благополучно разминуться с тем загадочным монстром, чей многовековой сон нарушили биоэнергетические колебания моей ауры. И, хотя искусственное сердце ещё не колотилось в унисон с дыханием окружающих конструкций, должен заметить, что мои датчики идентификации жизни-формы дремали. Оторвался! Вот только что с того? За первым же поворотом меня могла подстерегать другая, ещё более страшная угроза или даже сама смерть. Дети-полукровки из безымянного селения на самом юге страны, покинутого мной много столетий назад, поговаривали что, дескать, встречали нечто антропоморфное в чёрной нейлоновой мантии с белым сверкающим в свете ламбад черепом на долговязой шее и окровавленной косой в костяной руке.
  Клочья белого пара беззвучно срывались с задеревеневших губ и улетучивались в неосязаемую застенчивую пустоту. Мир, будто сговорившись, жадно сосал полыхающий пламень моего тела, как изголодавшийся за столетия заточения вампир, безмолвной тенью таящийся за ширмой Вечной Ночи.
  Признаюсь, что последние несколько часов мне, словно выкололи глаза. Лучи ядовито-жёлтого света, теплящегося на концах двух уныло качающихся ламп, свело последней судорогой и вскоре, повторяя участь предшествующих им собратьев, их поглотил мрак. Воцарилась кромешная тьма. Я продвигался буквально на ощупь, до дрожи напуганный той неизвестностью, которая подстерегала меня на каждом следующем шагу: довоенные автоматические мины, скользкие кислотные лужи, ловушки, ямы, пропасть или какой-нибудь свирепый зверь-людоед с зоркими глазами-зеркалами, сверкающими во тьме. Кое-как совладав со страхом, я пересёк коридор и спустился на этаж ниже, держась за шаткие перила, покрытые какой-то мерзкой слизистой массой - слюна или желудочный сок.
  Шаг за шагом я почти досчитал до трёх тысяч, как вдруг моё высокочастотное ухо потревожил отчётливый звук капающей воды, и кажется, её источник был где-то рядом в радиусе сотни метров. Не будучи убеждённым в том, что жидкость является питьевой водой, я предпочитал думать о ней как о протекающем машинном масле или оттаявшей корке льда. И скорее всего, был прав! Нижний Мир промёрз вплоть до земного ядра. До самых глубочайших недр он был закован в безбрежную зиму с короткими, на неделю или две, просветами весны, гонимыми течениями из южных краёв. А это значит, что где-то поблизости проходила заброшенная, но ещё автономно функционирующая теплотрасса. За бесчисленные годы одинокого скитания я чётко усвоил, что в подобные оазисы стремится попасть всякая нечисть. Не испытывая судьбу я попятился прочь, чтобы ненароком не столкнуться с ночным кошмаром лицом к лицу. Людьми здесь не пахло - они бы просто не выжили тут.
  
  
  Лог 3.
  Резонанс
  
  Отпущение грехов? Всепрощение бога? Что за вздор! Мы платим за зверства наших предков, тем самых обрекая наших ещё не родившихся детей расплачиваться своими судьбами за нас.
  Святая Инквизиция.
  
  День, ни черта неотличимый от безликой уймы других истёкших дней - холодных и ненастных, начался с удачи, да такой невероятной, что в реальность её признаться с большим трудом верилось мне.
  Дополнительные мембраны, вшитые под клетки кожи моей органической части тела-оболочки, заколебались со знакомой частотой. Упорядоченная пульсация, хотя и слегка чудная, беспокоила наружные сенсоры, что могло означать только одно - передо мной астральные отпечатки человека: мужчины иль женщины - до конца не ясно, но главное, - настоящего ЖИВОГО человека! Надежда пускай призрачная всё же жила, и я бросился вдогонку за ним по ещё свежим следам точно гончий пёс.
  В безрассудной погоне за ускользающим куском углерода я не заметил как углубился в пещеру, где вместо железобетонных перекрытий и гнилых балок на голову сыпались известь и угрожающе хохотали ледяные остроконечные сосульки, придающие свинцовой пещере обличие зубастой пасти гигантского червя сдохшего и окаменевшего в этом сыром могильнике. Вымирающие крохи света, сочащиеся сквозь дыры в стенах, бледнели, близился миг, когда кромешная темнота подземного зева должна была окончательно окутать меня. Дистанция между мной и чудаком, который оказался на редкость проворным, была всё ещё слишком велика, чтобы я мог провести полное сканирование и поэтому я сломя голову мчался за ним, держась тонкой вереницы невидимых глазу органических следов, путеводной нитью тянущихся от беглеца сквозь чернильный сумрак пещерного лабиринта. Лишь часом погодя я почувствовал, что улавливаю отзвук его шагов, вдавливающихся в льдистый пол.
  Интересно, что минутой позднее, когда я уже находился в двуустах метрах от него, мой былой восторг вдруг сменился сомнением жгучее семя, которого бросило меня в холодный пот. Мой слух всегда чуткий, а ныне ещё более обострённый полным безмолвием пещеры, донёс до оцепенелого в ужасе сознания уверенность, что шаги не принадлежали homosapiens. В зловещей неподвижности Нижнего Мира поступь обычного человека отзывалась бы отчетливой дробью. Звук же этих шагов оказывался совсем иным! Прислушавшись, я различил в походке четыре такта вместо двух, однако на протяжении нескольких коротких и нерегулярных интервалов мне вновь показалось, что я чётко улавливаю поступь двуногой особи. Думы терзал вопрос: за тем ли существом я гонюсь, не монстр ли он? Масло в огонь подливали мои датчики, регистрирующие низкую мыслительную активность, которая гораздо чаще встречается у диких плотоядных млекопитающих и крайне редко у людских рас.
  Как-то много лет назад, когда я был несмышлёным ребёнком, я слышал от волхвов-кочевников байку о племени Людей-Обезьян, дескать населявших северные широты Нижнего Мира. Ими были Древние Расы, ушедшие в каменное лоно, когда на поверхности планеты наступил Апокалипсис, и потому спасшие свои грешные задницы от божьей кары. Вот только Тёмные Века, скоротанные в кишащих червями подземных чертогах, обезобразили их прежний дивный облик. Люди Проклятых Рас одичали и утратили речь, превратив её в бессвязное мычание, убогий отголосок некогда самого прекрасного языка, издавна славившего их род. Ныне это заурядная сказка, приправленная буйной фантазией рассказчиков, ведь наскальные манускрипты с этим языком не найдены учёными до сих пор.
  Поворот, второй. До человека (будем называть это существо так) оставались считанные метры. Казалось, я улавливаю его аромат, явственно слышу, как в мои ушные раковины вливается гулкое, отражённое бесконечными изломами кривого ледяного лабиринта эхо его животного сопения. Оба моих барахлящих мозга - центральный головной и "вторичная" резервная копия, были напряжены до предела, точно возбуждённый атом в момент аннигиляции. Мою голову посещали мрачные бредовые раздумья о том, как необратимо исковеркало человека пребывание в тесных стенах этой чахоточной пещеры с замороженными во льдах бактериями и микробами. Еды в таких краях не так уж много: чумные крысы, змеи, незрячие рыбины, водящиеся в токсичных реках, сообщающиеся с лежащими столетиями в руинах фабриками и прочие омерзительные твари, в жилах которых течёт яд.
  Моё шизофреническое воображение очерчивало облик этого странного четырёх- или двулапого человека с белоснежно-белой густой шерстью, выбеленной чернильной чернотой пещеры. Волхвы-старцы добавляли, что на передних и задних лапах у него по четыре пальца и одному уродливому лохматому отростку - отголоску пятого перста, который теперь неуклюж и более чем бесполезен. Лишь этот чудом уцелевший в ходе инволюции фаланг являлся свидетелем его корней, уходящих в человеческую ДНК. Рассказчики упоминали, что на концах четырёх пальцев росли саблеобразные когти крепче, чем металлические орудия. Черты лица были навеки схоронены под слоем короткого меха. Астральный портрет обрастал подробностями. Обведённые бессонной чернотой дикие глаза чудовищно контрастировали с белизной остального тела-копны. Зрачки крупные, расширенные, и налитые жёлто-красной кровью, будто бы заражённой вирусом, передающимся половым путём. И только длинная грива ниспадающих на плечи волос, как любили повторять хором заезжие чародеи, напоминала о том, что эти монстры когда-то давно в полузабытые времена, были людьми. Однако обуревающий и леденящий душу страх перед йети не мог утолить жажду встречи и обуздать мой пыл.
  Впрочем, оказалось, было достаточно всего одного чёртового поворота, чтобы колдовские чары ужаса, мёртвой хваткой сжимающие моё искусственное сердце, развеялись без следа! В очередной, бессчётный раз, возбуждённо выскочив из-за раздувшегося от плесени угла, я разглядел маленькое чёрное пятно - крошечную, словно мышиную тень, юрко скользнувшую в промозглый пещерный мрак.
  - Эй, постой! - крикнул я.
  Двумя минутами позднее я настиг заплутавшегося беглеца у ржавой решётки, через которую он попытался протиснуться, однако вместо спасения застрял в ней, словно муха, угодившая в паучью сеть.
  Не было никаких сомнений в том, что передо мной тот самый человек, чьими отпечатками был усеян вход в пещеру, которая, между прочим, закончилась ещё около пятисот метров назад и через рваную дыру была сообщена с гигантским комплексом сооружений для отвода сточных вод. Ныне от этого индустриального чуда инженерной мысли остался лишь неприглядный ржавый монумент, зарубцевавшийся мутированными колониями грибковой плесени и радиоактивного мха, ползущего из сыреющих бетонных щелей и грозящегося оккупировать последний дышащий вентиляционный люк.
  Им оказался мальчик-карлик семидесяти с хвостиком стародавних сантиметров с рахитичным, ежели сбросить одёжи, тощим тельцем и мёртвенно-бледной кожей, судя по цвету лица - грязное и землистое, будто бы никогда в жизни не зревшее солнца. Хотя, есть ли те, кто вообще помнит его золочёный лик? Заплетённые в косы волосы, не стриженные с рождения, украшали коренные зубы и другие мелкие кости его усопших родителей, если верить радиоуглеродному анализу и сходству генетических кодов этих ритуальных украшений и генома самого беглеца. Мой зоркий глаз-сканер также нащупал небольшое отклонение в тринадцатой хромосоме. Какой бы он ни был расы, люди его племени, явное ответвление от эволюционной ветви, которое, ко всему прочему, вряд ли могло бы развиться естественным путём, а значит этот карлик и другие его сородичи - творение чьих-то рук.
  Мальчик буквально сверлил меня взглядом своих полуслепых от вечной темени глаз с мутным хрусталиком зрачка, расширившимся настолько, что не было видать радужки. Или может быть, её никогда не было? Лоб рассекала дивная магическая руна в форме изумрудной молнии, называемая у древних племён печатью бога и чтившаяся как часть таинства посвящения при инкарнации души. Что меня удивило, так это полное отсутствие разъёмов, гнёзд иль других кибернетических деталей. Коричневый мешковатый наряд из старомодной ткани прикрывался алюминиевыми пластинами на спине и кольчугой на груди - воистину древние доспехи, а значит должно быть и оружие ближнего боя.
  Однако в своей крошечной ладони мальчик сжимал только камень с острым сколом, из тех, что валялись прямо под ногами. Где же его грозное оружие? Потерял, удирая от меня? Стало быть, он принял меня за чудовище и, боясь очнуться в желудке доисторической твари, драл когти что было мочи. Мальчик нёсся, спотыкался и падал - об этом свидетельствовали следы грязи на его пальцах рук. Они же были разгадкой той странной то ли человеческой, то ли животной поступи. Я помог дураку выбраться из западни, чуть отогнув удерживающий прут. Мальчик дёрнулся и упал наземь, однако камень не отпустил. Держал, крепко сжимая в руке, - по-видимому, до сих пор не доверял мне.
  - Кто ты... ты - человек?! - борясь с дрожью, спросил он.
  - Да.
  Мой прожжённый горечью голос был похож на безобразный скрежет, как будто звук проходил через испорченный динамик - старый, барахлящий как заплесневелый доисторический хлам, какой издревле пылится на задворках уровней. Признаться, услышав собственный голос, я был удивлён не меньше мальчика. А ещё поймал себя на мысли, что из-за долгого молчания позабыл как звучит он.
  - Почему ты удирал от меня?
  - Боялся. Думал, ты... Тень!
  - Кто это?
  - Они, они... - Как вдруг он осёкся.
  Диким взглядом запуганный мальчик просканировал мою тень, отброшенную флуоресцентной лампой на цветущий ржаво-зелёный пол. Моя тень не оживала - неподвижно лежала себе, молча и тихо.
  - Эй, как зовут тебя? - спросил я.
  - Нхан"ха.
  - И чего ж ты так боишься этих... - подшутил я, но мальчик перебил.
  - Уходим, нельзя оставаться тут!
  Мои губы слегка шелохнулись, однако слова не прозвучали. Безмолвие. Старая лампа над нами трижды зловеще моргнула - тёмное предзнаменование, словно она чьё-то недремлющее огненное око.
  
  
  Лог 4.
  Маленький друг
  
  Шух"ра - стародавнее имя, обозначающее племена людей карликовых рас северных Заснеженных Земель. Телосложение их, ежели верить зоологам скорее звериное, чем человеческое: мёртвенно-бледная кожа в отсутствии ультрафиолета и света, глаза - мутные и слепые к лучам дня; клыки, шерсть, запах и повадки диких приматов. Всё, что указывает на их человечность - их речь, но даже она, увы, бедна и столь убога, что едва ли может зваться таковой. Ум их уступает интеллекту нашего годовалого ребёнка. Технологии устарели на пятьдесят-шестьдесят столетий от рас подобных нашей. Сам термин происходит от языка неизвестного науке до сих пор.
  Ветхий словарь, IX-е издание.
  
  Полтора муторных высасывающих остатки сил дня, мы с отвагой в сердцах пробирались сквозь заплесневелые дремучие заросли старой опечатанной канализации, увязая по пояс в сточных водах булькающих так, будто бы в них, среди вязкой зелёной слизи, холоднокровно притаился страшный зверь. Двугорбые сомы, зубастые пираньи-мутанты, прожорливые аллигаторы, ядовитые медузы-трансформеры, юркие электрические угри и это, признаться, далеко не весь перечень био-мерзости кишащей в этой цветущей клоаке. Пузыри поднимались откуда-то из мутной стерегущей страшные тайны глубины и лениво надувались парами едких газов, пока не лопались с характерным звуком, обрызгивая стены и мой костюм омерзительной светящейся зелёной жижей. Аромат невыносимый. Дневник, увы, не в силах передать и малой толи той смрадной вони, которая закладывала мой нос, но будьте уверены, что я бы скорее переночевал в контейнере с тухлой рыбой, чем очутился вновь там.
  Дальше было только хуже! Мало-помалу зловонная жижа густела, схватывалась как сохнущий клей. И вот я чувствую, что гребя руками, отчаянно прорываюсь вперёд, напрягая кубики пресса, а обе мои ноги засасывает слой ила. Учитывая массу моего наполовину кибернетического тела, будь это настоящее болото или зыбучие пески, то я бы якорем ушёл на дно. Впрочем, глубина заводи оказалась немного ниже уровня груди, и это обстоятельство позволяло мне, пускай с танталовыми муками, но всё же продолжать мой гордый, устланный осколками неведомых преград, тернистый путь.
  Пейзажи, которые всплывали перед моими до смерти усталыми очами, не отличались пёстрой гаммой. Зелёные, заросшие грибком и мхом гнилые стены, гофрированные металлические трубы, как тухнущий под полуденным зноем кишечник, опоясывали периметр помещения и сообщались друг с другом через сеть дыр имеющихся в перегородках, полу и потолке, откуда время от времени капала дымящая кислота - серная, судя по тому, как быстро капля этой химической дряни прожгла ткань костюма. Избегая дозы токсичных осадков и чести угодить в плодящиеся трясины, я ускорил шаг.
  Всё это время мальчик болтался у меня на плече, в противном случае он бы попросту утонул. Должен сказать, что мы неплохо сдружились, пока пересекали эти вонючие катакомбы. Мой новый друг поведал многое о себе и своей любимой деревни. Его допотопное код-имя уходило корнями в старинное ещё африканское наречие и переводилось как "счастливый". Такое имя обычно давали детям, родившимся в урожайные годы, чтобы всегда помнить, когда боги были милостивы, а когда - морили голодом. Календаря, как верно смекнул я, у них не водилось в помине: уж очень сложное изобретение для расы с интеллектом пещерных людей. Даже колесо и то, заморская диковина для них.
  До деревни было отнюдь не рукой подать: ещё несколько тысяч вёрст. Она ютилась неподалёку от замёрзшего ядра, превращённого в громадный чёрный камень - жалкое напоминание о некогда дышащей, а ныне умерщвлённой планете. Поголовье её жителей, если верить словам мальчика, не превышало десяти тысяч, и виной тому - высокая детская смертность. Иногда семьи обзаводились дюжиной детей, но даже в этом случае только два-три счастливчика доживали до собственного совершеннолетия. Остальных безжалостно косили эпидемии, вирусы и всевозможные плотоядные твари, рыскающие по сумрачным лабиринтам Подземелья в поисках лакомого куска человеческого мяса.
  Что же касается меня, то на мальчика я произвёл не меньшее впечатление, чем он на меня. Он признался, что много наслышан из сказаний, но никогда ещё не видел Больших Людей. Жители его деревни имели рост чуть более трёх-четырёх локтей (ихняя мера длины эквивалентная двенадцати дюймам). Был один великан - пять локтей и девять пальцев - правда, умер, пал смертью храбрых в бою. Других рослых представителей человеческой расы не видывал никто, даже старожилы. Что до дошедших сквозь века преданий, то этот фольклор стал чем-то вроде злобных детских сказок, полных мерзлого мрака и обессиливающего ужаса, коими родители стращали своих непослушных чад.
  День неотвратимо катился к концу. Близился час, когда уровни погрузятся в лоно Вечной Ночи, стихнет неоновый гул меркнущих ламп, и кровожадный страх выползет из потаённого уголка моей души.
  Перехватив мальчика покрепче и рассекая гниющую болотную тину, я выбрался из зловонных фекальных вод на каменистый выступ и, удержавшись на скользящей подо мной слизи, отправился в сторону оранжевой лестницы. Ветхая пожарная лестница едва удерживала моё тело, и без того тяжёлое, а теперь ещё и досыта набухшее от жидкой грязи, забившейся в складки костюма. Ржавые ступеньки под ногами хрустели, словно старые варёные кости, но не ломались сразу, и я успевал переставить ногу. Мои глаза наблюдали за тем, как шустрый друг карабкался наверх. Он был лёгок как пушинка и поэтому поднимался передо мной. К тому же будучи одноруким, едва ли я сумел бы отодвинуть крышку, в которую упиралась лестница, тянущаяся вдоль всей стометровой горловины шахты.
  
  
  Лог 5.
  Дифференцированный страх
  
  Костёр миров -
  Пылающий цветок судьбы.
  Дрова все мы... и тлен его!
  Гори костёр,
  Шагайте беспощадно дни
  Не оставляя после ничего!
  Песнь "О поклонении огню".
  
  Мы коротали ночь подле голографического костра, чьи пляшущие во тьме языки пощёлкивали, имитируя горение сухих древесных веток. Это был один из забытых звуков Третьей Эры, которые монахи-учёные нередко находят на древних полуразрушенных жёстких дисках, отрытых из земных отложений - того загадочного кладезя, в котором и по сей день обнаруживаются новые артефакты. Много баснословных слухов и домыслов рождалось на этой почве в умах невежественного сброда, но в одном я был твёрд как скала: Скрытый Слой - прямое доказательство существования древних допотопных цивилизаций, некогда, пускай миллионы столетий назад, но населявших весь земной шар.
  Скинув рваные башмаки и закатав штанины, Нхан"ха грел пятки в инфракрасном излучении околдовывающего костра. Не отставая от низкорослого друга, я тоже оголил одну ногу и протянул её поближе к костру, дабы убедиться, не подцепил ли я какой заразы. Держать ноги в гнилой воде, да ещё более двух суток весьма рискованный подвиг: распухшие кровавые мозоли - это настоящий рай для грибка, а там и до заражения как рукой подать. Не успеешь глазом моргнуть, как твоя нога покроется чирьями и гнойной сыпью, кончики пальцев почернеют, и будут крошиться как графит. Ампутация неизбежна, иначе эта холера через венозную систему чумой расплодится по всей твоей оболочке. Другой ноге, левой и механической, нестрашны биологические вирусы. Ей куда вреднее высыхание машинного масла или поцелуй старого заклятого врага - коррозии, косящей металл как рак.
  - И как же тебя угораздило очутиться тут?
  - Это всё из-за Теней, - протянул мальчик.
  - Кто они? Призраки?
  - Да. Старец говорит, что они - Злые Духи, рождённые из эфирных испарений умерших людей, окаянные сущности, что нисходят из Верхнего Мира, дабы укрыться от карающей божьей десницы в холодном сумраке Подземелья. - Лицо мальчика, расписанное яркими красками игривого костра, выглядело зловещим, даже демоническим. На грязно-серой бетонной стене позади него, заросшей отпечатками чьих-то когтистых трёхпальцевых лап, заколыхалась косматая чёрная тень. Внезапно эта тень начала расти, как если бы Нхан"ха приближался к огню; воздух засвистел. Мне захотелось попятиться, однако я не мог совладать с собственным телом - четыре одеревеневшие конечности, корнями вросли в пол, увязая в нём как в болоте. В преддверии надвигающейся кончины я затаил дыхание. "Это галлюцинации, это галлюцинации", мысленно повторял про себя я! И как только я убедил себя в том, что всё это не более чем плод моего больного воображения - страх отступил, гигантская тень съёжилась, а ультразвук прекратился. Мой до смерти испуганный взгляд с глазами полными желчи метнулся на мальчика, который вот уже около минуты молча и недоумевая, глядел на меня, беззвучно хлопая ресницами. - Отчего ты так побледнел, друг? Тебе нездоровится? Или ты...
  - Ничего, ерунда! - солгал я.
  - Злые Духи караулят людские оболочки: молодая иль старая - им всё равно! Лишь бы была живой. - Нхан"ха замолк, будто бы услыхал что-то неладное, но вскоре вновь зачесал языком. - Им проще похищать маленьких детей. Детский разум не столь прочно пришит к своему телу, поэтому Тени всегда приходят по ночам, когда жители спят, а их души парят в пространстве неподалёку от пустующих в этот момент физических сосудов. Похищенных жертв они уводят за тысячи вёрст от деревни в безлюдные окраины Диких Земель. Люди молвят, что ещё никто не возвращался из этого ада.
  - Что же тогда, никто из вас не спит?!
  - В деревне есть дозорные, - отвечал он. - Днём спят, а по ночам обходят дома и следят за тем, чтобы никто не шастал во сне. Чтоб спастись от Тени достаточно проснуться, но это нелегко! Злые Духи усыпляют с помощью гипноза, переписывая протоколы передачи и засоряя входящие порты. Иногда, когда приходят очень хитрые духи, даже лучшие дозорные оказываются среди их добычи. В том случае если число Теней велико, дозорные использую горны, стараясь разом разбудить всех нас.
  - Как же они узнают об атаке?
  - А вот как. - Мальчик указал на алмаз, болтающийся у него на шее. Драгоценный камень был прозрачным и сверкал пятьюдесятью гранями. - Магический камень слышит стоны Теней и когда они приближаются ближе, чем на версту, окрашивается сначала в серый, а после в иссиня-чёрный цвет.
  - Подозреваю, что твои родители и братья беспокоятся о тебе, - произнёс я.
  - Нет, все они умерли. Пухом им земля.
  - Извини.
  - Да ничего - но уверен, беспокоится Ёхо!
  - Кто она, твоя подруга?
  - Моя невеста.
  - Ты, верно, шутишь?! - рассмеялся я.
  - Совсем нет.
  - И сколько ж тебе лет?
  - Семь.
  - По-моему, ты молод для таких дел.
  - Мы достигаем совершеннолетия в восемь лет, а в двадцать восемь - стареем, - объяснил он. - Родители определяют будущих мужей и жён ещё задолго до рождения самого ребёнка. Вот почему мы дружим семействами, которые зачастую пересекаются - то в одних, то в других коленах. Моя родословная скорее похожа на замысловатую паутину, чем красивое дерево. Из-за изоляции все мы приходимся друг другу родственниками. Моя невеста Ёхо, тоже моя дальняя родственница: шестая дочь троюродного брата моего отца с его отцовской стороны и двоюродной сестры моей матери - с её.
  - А что случается после двадцати восьми лет?
  - Обычно старики уходят из деревни в сторону Диких Земель, и там ищут себе вечный покой. Они немощны в этом возрасте и едва могут обеспечить себя, а для нашей маленькой цивилизации нужна молодая кровь. С другой стороны старики приносят себя в жертву, и мы на некоторое время откупаемся от рыскающих у границ Теней. Правда, в последние годы их число неумолимо растёт. Боюсь, что в один прекрасный день они превзойдут количеством поселенцев: тогда всех нас ждёт одно.
  Мальчик печально вздохнул, а после спросил:
  - Ты сам-то куда держишь путь?
  - Иду, чтобы встретить кое-кого.
  - И кого же?
  - Царя Царей. - Моя рука нырнула за подкладку костюма, где было сухо, выудив из её темноты необычайно старую книгу толщиной в добрых пятьсот страниц в твёрдом переплёте. - Глянь-ка на это!
  - Что это у тебя?
  - Очень древняя книга.
  - Копия на настоящей бумаге?!
  - Да.
  - Какая ж она старая...
  - Ей не меньше миллиона лет, - хвастал я. - Ну, так что, слыхал о таком?
  - Никогда, но думаю, наш Старец поможет тебе, - ответил мальчик.
  - А кто он?
  - Последний из расы бессмертных Людей-Полубогов, кровных потомков царской династии. Он зрел богов на печальном закате их владычества - дней, когда их караваны покидали эти проклятые края.
  Мысль, что я вот-вот увижусь с потомком Царской Крови, воодушевила меня и заставила моё сердце трепетать от счастья. Я дал себе слово добраться до деревни. Тьма вокруг костра сгущалась, становилась осязаемой, всепроникающей. Мальчик улыбнулся пламени и вполголоса, точно боясь потревожить замогильную тишь, томно запел молитву под свой крохотный, чумазый и конопатый нос:
  
  
  Отец Святой! О, Царь богов, людей,
  Будь в сердце, что горит добром.
  Убереги ж от злых Теней:
  Мой дом, мой дух и сон...
  
  
  Лог 6.
  Идущий босиком по раскалённым углям
  
  Доныне мы знавали четыре эры, но последуют ещё три! О каждой повествует своя библия и каждой уготован свой рок.
  Вступление. Зелёная Библия.
  
  Мои воспоминания о тех временах, когда я был ребёнком необычайно запутаны и обрывчаты как недогоревшие в камине мемуары. Бывает, что в моей голове всплывают те ли иные фрагменты прошлого, не более мегабайта, после чего слайд тухнет и опять воцаряется вакуум. Кибер-амнезия или же спонтанные перебои с доступом к ячейкам долговременной памяти. Не удивляйтесь, но это весьма распространённое заболевание среди тех, чей кибер-мозг отслужил более девяноста веков. Сомневаюсь, что я сумею, хотя бы приблизительно сказать с чего именно всё началось, поскольку, взирая на отталкивающую ретроспективу минувших лет, мне подчас кажется, что я и сам не более чем точка на закрученной восьмёркой бесконечности, невероятно ничтожный атом, потерянный в безбрежном цифровом океане. Впрочем, я всё-таки попробую воссоединить осколки головоломки воедино и поведать из первых уст вехи моей юношеской деградации полной престранных чудес, транс- и экстрасенсорного опыта, ибо в далёком будущем это перевернёт судьбы многих рас, оно явится причиной чрезвычайно ужасных последствий и подведёт к черте наш обесчещенный грехом мир.
  Я думаю, всё началось с изъеденной червями книги. Помню, как я наткнулся на неё средь руин древней библиотеки Скрытого Слоя в тускло освещённом последнем из сохранившихся подземных помещений, облицованных изнутри обожжённым рыжим кирпичом. Это была необычайно ветхая комната без привычной двери и зримых окон, замурованная столетия тому назад с подпирающими потолок заржавелыми стеллажами, досыта вскормленными отталкивающей разложившейся грязно-серой массой, когда-то в оные времена являвшейся бесценной коллекцией сокровенных бумажных книг.
  Липкий пол оброс красными, начерченными кровью, концентрическими кругами и дюжиной вписанных в них магических фигур. В углах встречались древние руны, пентаграммы, оккультные и нео-религиозные печати, от вида которых в моих имплантированных жилах стыла ртуть. Едва ли я когда-нибудь сумею постигнуть непостижимую причину того, почему среди тысяч бессчётных запорошенных пылью и затоптанных ногами древних книг и манускриптов, мой взгляд приковался к ней точно вкопанный. Мерещилось, будто какая-то потусторонняя сила, повелела мне вытянуть руку и ухватить с полки это бесценное сокровище. Книга имела безобразный вид: безликая светло-коричневая кожаная обложка, осыпающийся клей переплёта, страницы - дряхлые, жёлтые и кем-то жёванные, как будто книга пережила все сорок дней Великого Потопа, а после отсыхала в течение бесчисленных эпох. Первые страницы отсутствовали - вырваны - поэтому её названия я, увы, так и не узнал. Однако чуть позже, когда судьба привела меня к полуразрушенному храму, тамошний лысый жрец с интересом оглядел мою безымянную находку и поведал прошлое книги: сумрачной, хаотичное и мистическое. Дескать, написали её на всемирном языке у порога Третьей Эры за сорок дней и сорок ночей из откровений-снов сорока незрячих от рождения пророков, накануне их ухода с земной сферы жизни-существования в тонкие измерения пространства. Книга, которую я держал в руках, получила имя - Жёлтая Библия, и как добавил морщинистый старик, была одной из Семи Цветных Фолиантов. Уходя из храма, я слышал, как лукавый жрец хихикал мне вслед. Я был готов поклясться, что ему известно куда больше, нежели то, что он открыл мне и скоро я убедился в этом сам.
  Маясь от бессонницы, я коротал ночи, держа перед собой свечу, и вчитывался в мёртвую букву священного писания. Мой обезумевший за те дни разум захватывало изящество и яркость образов. Я вгрызался в страницы, скрупулёзно расшифровывая коллажи аллегорий, выуживая магию чисел и форм. Вспоминая об этом, я чувствую, как оборачиваю маятник моих часов вспять. Картинки из прошлого оживают перед моими очерченными болью глазами, другие проносятся прочь, а третьи - накрывают подобно чудовищным цунами, заставляя мои думы идти прямиком ко дну. Признаюсь, что по-настоящему мне запомнилась та переломная глава, заставившая меня пошатнуться, напрочь лишившая душу всякого покоя и сна. Полагаю именно тогда, чтобы хоть как-то совладать с самим собой я отправился в свою собственную одиссею, которую спустя многие века я нареку гордо Мой Путь.
  
  
  ЦАРЬ ЦАРЕЙ
  
  1. В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог.
  2. Оно было [в начале] у Бога.
  3. В Нём была жизнь, и жизнь была свет человечий.
  4. И свет во тьме светил, и тьма не объяла его.
  5. Воистину, так!
  6. Был человек, ниспосланный от Бога,
  7. Имя ему Царь Царей.
  8. Он пришёл на пятый [день] первого месяца, в сорок первый год от начала Третьего Века,
  9. Чтобы свидетельствовать о свете, дабы все уверовали чрез Него.
  10. Он не был светом, но [был послан] Богом.
  11. Он не был пророком ни со стороны людей, ни со стороны машин.
  12. Пришёл к людям, и они не приняли Его.
  13. Пришёл к машинам, и они не приняли Его.
  14. А тем [немногим], которые приняли Его,
  15. Тем молящимся во имя Его,
  16. Тем верующим во имя Его,
  17. Тем страждущим во имя Его,
  18. Дал власть быть чадами Божьими,
  19. которые ни от желания мужей и жён, ни от ума и плоти, но от Бога родились.
  20. Воистину, так!
  21. Босиком сошёл Он наземь по руслу Млечной реки, непохожий на Богов, и всё же сродни Им.
  22. Глава Его и волосы были белы, как чистый снег,
  23. Очи Его, как пламень огненный,
  24. И голос Его мягкий струился песней дивной.
  25. Он держал в деснице Своей семь тайн,
  26. И лицо Его, как [древнее] солнце, сияющее в силе своей.
  27. И сказал Он: "Я есмь Первый и Последний",
  28. И имел ключи ада и рая, смерти и Бессмертия!
  29. Воистину, так!
  30. И явится Он миру вновь -
  31. На третий [день] первого месяца, в сорок первый год от начала Пятого Века.
  32. И да свершится в час сей бескрайняя воля Божья,
  33. И наступит мир во всем мире!
  
  
  Ещё много сотен раз, будучи в долгой дороге, я нараспев перечитывал эти волшебные строки, до самых недр электризующие нейроны моей оболочки. И более того, даже долгие месяцы спустя я по-прежнему неприкаянно бродил, словно околдованный, той неземной космической музыкой, что извлекалась из семиструнной лиры моей истосковавшейся по свету души. Я чувствовал кожей рук ту божественную песню, которая звучала во мне, и каждая её нежнейшая нота отражалась звонким эхом.
  Аккорд был прекрасен, но всё ещё не полон - не хватало последней ноты для полного созвучия. Шесть струн моей души вибрировали стройно, и лишь последняя седьмая издавала экий бесовский шум.
  Много воды утекло с тех времён, когда боги продиктовали пророкам эту книгу: миллионы лет. Из ныне живущих белобородых магов, гадалок и колдунов уже, наверное, никто и не помнит о тех давнишних днях. Прошлое уступило дорогу надменному настоящему - невежеству, что бесследно стёрло древнюю мудрость с помолодевшего лица планеты. Герои бронзового века и их славные подвиги отложились илом на дне времени, но я всем сердцем чувствовал, что Царь Царей ещё жив. Он где-то близко, но в то же время недостижимо далеко! И как подсказывала интуиция, Он тоже ищет встречи со мной. Я чувствовал каждой клеткой своего тела-оболочки, как Его зов заставлял резонировать моё сердце. Начиная с того дня, я шёл по Его призрачным следам, дабы узреть Тайну Тайн.
  
  
  Лог 7.
  Квазичастицы несущих конструкций пустоты
  
  Как нация, все мы являемся как бы единым организмом, той передающейся от поколения к поколению памятью, через поры которой опыт откладывается в астральный резервуар. Импульс всякого человека, как и жизнь семьи или целого рода, зиждется на этой базовой памяти. Любой верующий вправе обратиться к этой бесценной кладовой предков, если от него того потребует служение нашему богу. Однако большинство этого отложенного дара может затеряться в шальной игре, которую мы, люди, порой столь неряшливо называем судьбой. Многие тайные знания могут быть безвозвратно стёрты и упущены из саморазвития и, таким образом, увы, не стать оценены и задействованы в тех безостановочных изменениях окружающей среды, которые нещадно воздействуют на нашу бренную плоть. Отдельный человек умеет забывать, но только не ожерелье из тысяч усопших памятей-бус предков. Их неутихающие голоса, интегрированные в код ДНК, тихим эхом молвят с тобой даже через мои пресвятые нетленные мощи.
  Собрание высказываний Царя Царей.
  
  Утрешний пульсирующий свет грязно-жёлтой неоновой лампы полоснул сетчатку моих сонных глаз, словно лицо окатили из ведра расплавленным золотом - жгучим и сочащимся сквозь чёрный лес ресниц и бледную резиновую кожицу сомкнутых век. Их, как многие другие мышцы и ткани, имплантировали в мою оболочку умелые руки старого затворника и, наверное, последнего мастера утерянного врачебного ремесла. Сколь я помню, этот вечно пьяный пройдоха издавна промышлял препарированием трупов и кражей замороженных органов. Едва ли он был от мира людей, скорее редких сумасшедших, - тех, кто не брезговали нырять по локоть в окровавленные потроха Других Рас.
  Он подбирал всё, что плохо лежало: поджелудочные железы, пищеводы, почки, лоскутья кожи, даже волосы и прочие ошмётки, остающиеся после опорожнения человеческого трупа. Будучи ещё юнцом, я часто наведывался к нему в хижину за органами, чаще глазными яблоками: брал, мерил перед модуляционным зеркалом, как в примерочной универмага, а через час-другой наслаждался покупкой, смотря в ручное серебряное зеркальце, пока через год или полтора донорский орган не слеп. Чужая плоть имела привычку отмирать раньше, чем ты успевал породниться с ней - и быть может, так и было нужно! Лишь пережив серию безуспешных сеансов пластических операций, мне приглянулись кибернетические запчасти. Впрочем, не буду тут привирать: не всякая чужая клетка отмирала, некоторые всё-таки выживали и давали мутированное потомство. Я чувствовал, что эти клетки, точно инопланетные паразиты, трансформируют моё тело и кормятся моей энергией. Моя собственная воля оказывалась, увы, бессильна - уж слишком мало в моём теле-оболочке осталось родного. Иной раз, вот так открывая сонные глаза, я с ужасом думаю о том, что однажды проснусь кем-то другим, с чужим телом и душой. Я до смерти боюсь, что наступит день, когда моя личность отомрёт, рухнет в пропасть забвения, разверзшуюся в припадке очередной метаморфозы молекулы ДНК.
  Прикрыв глаза десницей, я увидел сквозь прорези меж уродливо-коротких пальцев золотистую лампу - маленькое электрическое солнце, что сияло, буквально, в считанных дециметрах от меня. Отвернув голову, мой полусонный взор устремился ввысь в беспроглядную тьму, которой не было ни начала, ни конца; бескрайнее, вековечное величие. Ни упомнить сколько раз я вкушал зрачками эту незыблемую и мёртвую, но отчего-то живучей всех живых панораму: незримая угрюмая высь, обрамлённая высокими хладнокровными руинами, увитыми пучками огрызенных артерий-кабелей и рыжими, торчащими локтями арматуры. Их каменные станы покрывал налёт лунного инея, а их полуразрушенные башни, словно руки молящихся, тянулись высоко к небу-прародителю, исчезая в ядовитых испарениях, извергающихся из чудовищных пастей труб, сторожащих покой. Вот только чей?
  Должен признаться, тогда я впервые ощутил себя частью их, или же, вернее, их - частицей себя, моей страшной сути, той тёмной стороны, погрязшей в слепоте, невежестве и смертных грехах. В обведённых страстями очах мимоходом проплывали хороводы причудливых теней, кружащихся под сводящие с ума помехи, жужжащие как рой диких обезумевших пчёл, преследующих врага. Я крепко зажмурился, и вновь предо мной предстала безмолвная кокетливая темнота. И лишь только шесть иероглифических цифр тикали в углу зрения - сигнал от чипа, внедрённого прямо в глазной нерв.
  Внутренние часы показывали, что мой сон продлился десять часов шесть минут и пять секунд. Ухватившись за торчащий прут, я поднялся, огляделся вокруг и разбудил дрыхнущего друга. Пора. Держа руку мальчика, чтобы не дай бог не потеряться в сгущающемся мраке, мы зашагали вперёд, погружаясь в королевство зловещих окаменелых деревьев - уродливых конструкций: сучковатых, перекрученных и нависающих над тобой, словно чьи-то трупы, изувеченные страшными пытками. Деревья были холодны и безмолвны как мраморные обелиски. Их раскидистые, лысеющие из века в век ветви осыпали нас трухой ужаса. В конце концов, опомнившись от круговерти наваждений, мы поняли, что, следуя за хлебосольной дорогой-дурой, ненароком заплутали аж в сам Заповедный Лес.
  
  
  Лог 8.
  Только деревья умирают стоя
  
  Мудрый, изучая звёзды, читает их пути на дне колодца!
  Жемчужины мудрости.
  
  - Ну и уровень - дремучий лес, просто жуть! - шептался я, чуя на себе незримые взгляды.
  - Заповедный Лес.
  - Шутишь?
  - Если бы, - усмехнулся Нхан"ха. - И теперь мы уже в его сердце!
  За хронически унылые и серые столетия моей практически бессмертной жизни-существования я запасся порядочным багажом сказок об этом знатном лесе, пролегающем на границе, за которой отворялся путь к загадочным Соседним Расам и первобытным кибер-дикарям каменных джунглей. Заповедный Лес являлся своего рода природной изгородью, надёжно ограждающей нас, "чистых" людей внутреннего пространства от эпидемий, компьютерной чумы и остальных сетевых напастей, испокон веков пылающих средь песчаных долин Вольных Пустошей. Да и сами небывальщины об этом чудном лесу редко пересказывали друг друга, гораздо чаще они перечили. Одни безобидны и невинны подобно детям. Другие же нагоняли такой ужас, что я позабыл как получать удовольствие ото сна, ибо мои сновидения наведывались в чёрном оперении кошмаров. Помню, я заночевал на окраине уцелевшего поселения, когда услыхал о байке. Йог с заплетённой в косы бородой сидел на стылом полу, поджав босые ноги под себя, и шевеля кровоточащими губами, излагал очень старую небылицу, которая, дескать, случилась с ним и передавалась молодежи более пятьсот человеческих лет.
  Старик красноречиво хвастал о том, что однажды в юности довелось ему посетить Заповедный Лес. Отвечая на вопросы слушателей - маленьких детей и их роботов - йог читал их с губ, ибо сам-то он был глух, поскольку в ту злосчастную ночь, удирая из рокового леса, добровольно проткнул себе барабанные перепонки, спасая от тернистых лап смерти тело, одурманенное зовом загробных душ.
  Далее этот ветхий старик поведал собравшейся вокруг него детворе о деревьях, мычащих в том лесу.
  "Знайте ж детки, злые-презлые они, - неустанно повторял он, - эти мертвецкие дубы с чёрными бесовскими желудями. Их корни-щупальца на многие мили вгрызаются меж перекрытий, могучие кроны воротят и ломают не только хрупкий бетон, но даже титановые перегородки, испокон веков круша уровень за уровнем, освобождая внутреннее пространство. Весной эти заготовленные поля они засевают своими отравленными семенами, из которых через месяц-другой прорастают младые поколения саженцев - плотоядных душегубов с врождённой аллергией ко всякому добру и имени Его".
  Едва ли кто-то мог всецело поверить в эту сказку и, скорее всего, усомнился бы и я коли сам не узрел, что эти чертовы деревья были живее всех живых. Йог предостерегал, что нельзя даже стоять подле окраины леса, ибо не пройдёт и минуты как он незаметно окружит тебя, и вот ты уж заперт в тёмной глуши - в захлопнувшемся капкане, выход из которого - смерть. Есть и другой путь, но он необычайно долог и ещё более рискован - пройти сквозь весь Заповедный Лес. Однако даже самые сильные воины теряли выдержку, сходили с ума от блужданий и обезвоживали свои богатырские тела, пока стоптанные до крови ноги, не отказывались идти. Дубы жили благодаря этим жертвам, питались энергетикой молодых людей. Даже сейчас мой нос чуял крики недавно пролитых жизней, гнилостное зловонье разлагающихся трупов тех дураков, которые на спор или невзначай забрели в лес.
  - Иди рядом со мной, иначе потеряешься, - произнёс Нхан"ха.
  - Откуда у него это прозвище?
  - В стародавние времена минувших эпох лес чтился людьми как священное убежище женщин. Деревья свято оберегали матерей, что носили в своих чревах семена Новых Рас и нещадно убивали всякого рода мужчин заблудших в эти дебри, будь-то человек, мутант, иль какая иная генетическая тварь. - Мальчик отважно пробирался через тернистые кусты, оскалившиеся шипами, точно живая колючая проволока. Дубы-людоеды шептались кронами, переговаривались на своём тайном языке, и протягивали когтистые ветви к нежной коже наших белых сверкающих шей, норовя поцарапать носителей Y-хромосомы. - Не поранься, иначе заразишься штаммом первобытного вируса. А ещё ты дашь им вкусить твоей крови - и то и другое, инициирует их иммунитет, который вскоре убьёт нас.
  - Моя кровь - ртуть.
  - И, тем не менее, лучше не испытывать судьбу. Мало ли что... - настаивал он. - И вот ещё что! Вслушивайся в лесные звучания, а ежели услышишь звонкий голос, что слаще гречишного мёда - беги.
  - Бежать? - негодовал я. - Но почему?
  - Ибо это голоса прекрасных нимф.
  - Мифических духов-покровительниц дикой природы?
  - Да. Беги от их райских песен без оглядки, ибо там, на другом конце, тебя будет ждать смерть!
  
  
  Лог 9.
  Соседство с самим дьяволом
  
  Искрились ночи с давних пор
  Под сводом вечно юных гор.
  Чертоги те, светлее, чем руда
  Звенели музыкой труда -
  Не ведая ни страхов, ни забот,
  Трудился маленький народ
  И в копях донных добывал
  Алмазы, мрамор и металл.
  Древний гимн Вольных Каменщиков.
  
  Долгое изматывающее блуждание среди глухих чащоб Заповедного Леса казалось мне длиннее вечности. Моё заточенное настройками левое ухо было готово уловить самый мельчайший шорох, затаившийся в тенистых кустах, и душераздирающий скрип окостенелых ветвей. Однако повсюду царила тишь, и единственное, что слышал я - был стук собственного сердца, медленно сводящий с ума.
  Высокая свинцово-серая трава казалась торчащими из грунта саблями, и имела два скалящихся обоюдоострых края. Чёрные каменные колокольчики усмехались над нами и широко разевали свои лепестки, произрастая из трещин в железобетонном полу. Их кувшинчики, досыта наполненные токсическим нектаром, издавали ультразвук всякий раз, когда, проходя вблизи, я нечаянно касался их.
  - Тсс! - Мальчик прижал палец к губам.
  Выпученные как вены корни столетних дубов то и дело оказывались возле моих ног, точно кто-то очень хотел, чтобы я обязательно запнулся о них и упал, разом сдунув с окрестного зверья пыль сна.
  - Мы давненько идём вдвоём, но до сих пор я не узнал кое-что, - заговорил я, надеясь отвлечься от дурных мыслей, которые словно омерзительные навозные личинки кишели в моём подсознании, кормясь моим мозгом, уплетая его часть за частью, отчего я дичал на глазах. Или так думал только я?
  - Спрашивай.
  - Ты ведь никогда не был тут? - Мальчик кивнул. - Откуда ж ты тогда знаешь путь в деревню? Стыдно признаться, но я долгое время блуждаю в этом лабиринте, и пока что мне попался только ты.
  Опустившись на колено, Нхан"ха провёл открытой стороной ладони по чёрствой земле, описав дугу. Затем он проделал это ещё несколько раз, пока под толстым слоем вековой пыли, надуваемой лихими ветрами, не обнажилась абстрактная стрелка, указывающая вперёд, и пунцовый писанный чьей-то кровью номер под ней, сложенный из трёх, кажется, ещё допотопный цифр: шесть, шесть, пять.
  - Древние письмена? - заключил я.
  - Арабские цифры, - поправил мальчик. - Праотцы использовали их в период Второй Эры для условного изображения чисел и дробей. Однако уже в начале Третьей Эры, десятичное исчисление было вытеснено двоичным и вычеркнуто со страниц истории. Такие числа попадаются на каждой развилке и перекрёстке, причём они всегда обращены к ядру Земли. Раз уж ты пришёл издалека, то неудивительно, что ты никогда не слышал об этих сакральных указателях, начерченных богами по древней системе, дабы их не могли прочесть, злобные пришельцы из параллельных миров. Спорю, что ты не раз встречал их на своём пути, но либо не замечал их под пылью, застилающей версты дорог, либо ты попросту игнорировал их, убеждая себя, что нет никакой надежды подобрать ключ-код.
  - Ты сам-то умеешь читать их?
  - Шестьсот шестьдесят пять. Это номер кольца, - ответил он.
  - Что ещё за кольцо?!
  - Дошедшие до нас сквозь века летописи богов гласят, что реальность представляет собой шар, причём Нижним Мир соответствует нижней чаше или южному полушарию нашей планеты. В тех же самых рукописях говорится, что если сделать сечение вдоль плоскости экватора, то спил будет подобен структуре дерева: узкая сердцевина и девятьсот девяносто девять концентрических колец, вращающихся вокруг оси, зажатой между двух концов Земли, её полюсов. Младшие Боги нарекали планету "тысячелетней", ширина каждого следующего кольца которой дважды больше начиная от оси.
  - Иггдрасиль, да? - сообразил я.
  - Верно.
  - Что ещё твой народ знает о кольцах?
  - Немного. - Мальчик развёл руками. - Мы бывали только в двух третях всех колец, однако их размеры несопоставимо малы относительно оставшейся одной трети, безусловно, гораздо больших колец. Мы с тобой находимся возле самой границы, ибо соседнее кольцо - шестьсот шестьдесят шесть - является порогом, за которым на необъятные тёмные вёрсты простираются Дикие Земли. Люди нашей расы имеют слишком короткий век, чтобы исследовать настолько отдалённые уголки, поэтому даже спустя столетия существования нашей крохотной цивилизации они остаются белыми пятнами на карте. Нашим старожилам известно только одно, что оттуда ещё никогда не приходили живые - только Тени и подобные им злобные сущности, не сулящие добра. Вот почему я убегал от тебя.
  - И на каком же кольце твоя деревня?
  - Триста тридцать третьем.
  - Не близко! - присвистнул я.
  - Да, но не забывай, что всякий даже самый крохотный шаг сокращает расстояние, - улыбнулся он.
  Минуло с дюжину головокружительных часов, прежде чем мы, наконец, очутились на округлой поляне - раздольной и практически пустой, ежели не считать металлических трав, поганок и диких ягод, вызывающих слепоту. Освобождённый от возникающих на дороге дубов, я почувствовал, как ко мне воротился рассудок. Дикий страх отступил подобно морской волне, оголяющей увенчанный ракушками песчаный пляж. Однако я не хуже кого-либо осознавал, что за всяким таким отливом неизбежно последует прилив, и он начнётся сразу же, как только я зайду в рощу, пьяно маячащую перед моими глазами. До неё недолго - три-четыре минуты; и вновь я со злейшим врагом лицом к лицу.
  - Воистину великий механизм, - задумчиво изрёк я.
  - Прости?
  - Говорю, что наша планета напоминает механизм.
  - Что верно - то верно, - кивнул Нхан"ха. - Народец нашей деревни поддерживает её работу на протяжении долгих тысячелетий. Мы добываем уголь и загружаем в печи в недрах ядра, - туда, где ещё теплится искра, умирающей Земли. Дрова поддерживают её жизнь, заставляя коленчатый вал ворочать тысячу колец, с этим-то биением сердца наша планета и продолжает свою космическую оду.
  - Так их всё-таки тысяча?!
  - Древние оракулы пророчили, что, дескать, на краю света имеется последнее эфирное кольцо, кое в древности нарекали небом; и будто горят высоко в нём звёзды, луна и солнце всё ещё слепит очи.
  - Ты о поверхности планеты?
  - Да. Ты там бывал?
  - Нет, никто не бывал там! - отрезал я. - Думаю, что столь отдалённых мест вообще не бывает.
  - Бывают, ещё как бывают. - Его тонкий голосок пропитала странная скорбь.
  - Неужто кто-то взаправду видел их?!
  - Многие. Старец говорит, что когда "чистый" человек достигает последнего кольца, то к нему навстречу, с озарённых небес цвета индиго, нисходят ангелы и увлекают его скитающуюся душу в рай.
  Он продолжал говорить, как вдруг среди глухих зарослей рощи, в которую мы дерзнули войти, наши четыре уха уловили чьи-то голоса: дивные трели, точно пение райских птиц. Кто-то напевал добрую лесную песню, настолько светлую и лучистую, что моё сердце слепо потянуло туда. Были ли эти звуки доподлинно голосами нимф-убийц, я уже не помню. Мой рассудок тогда помутился, а тело задрожало как осенний лист на сквозящем ветру. Мои записи обычно весьма детальны и часто описывают события сквозь широкий спектр, однако в этих строках я ограничусь чуждой для моего пера краткостью. Пытайте, если хотите, но будьте уверены, что те секунды жизни-существования были, есть и всегда останутся пробелом. Мне самому до сих пор непонятно как я сумел проскочить через самую страхолюдную часть Заповедного Леса. Доказательствами моего подвига, по сей день остаются десятки незаживающих и временами кровоточащих стигмат - порезов на животе, руках и ногах. Я заработал их, когда рванул сквозь колючие лесные заросли, как дикий испуганный зверь, спасающийся от выстрелов охотничьих ружей. Иглистые ветки, ядовитые стебли и травы-бритвы наносили удар за ударом, жалили, цеплялись за кожу, безуспешно норовя сломить жажду жизни во мне.
  Мы бежали, бог знает как долго!
  Я настолько испугался этих пьянящих голосов, что был готов добровольно лишить себя слуха. Думаю, что именно тогда я помянул того старого глухого йога, которого дразнили дети, а взрослые держали за чокнутого и лжеца, хвастающегося от скуки. Людям хотелось верить, что эти байки не более чем небылицы. Мной овладевал тот же страх; особенно сейчас, когда сказка превращалась в явь.
  
  
  Лог 10.
  Немногим дальше от земли, но отнюдь не ближе к небесам
  
  Нет чёткой грани между богами и нами, людьми: одни переходят в других, и будет так во веки веков, до Последнего Дня.
  Люди и боги. Царь Царей.
  
  Сорок изнуряющих дней и бессонных ночей мы продирались через заросли-лабиринты, черпая энергию из резервов второго, третьего, четвёртого и пятого дыханий. Сладкозвучные песни нимф и ультразвуковой перезвон хора полевых колокольчиков сверлили нам слух. Лес гнался за нами, как сумасбродный маньяк: наступал на пятки, выскакивая из лохмотьев тьмы. Он гнал нас невидимой биологическому глазу, но явственно ощутимой рецепторами кожи, волной - леденящим дыханием зла.
  Удирая от змеящихся кусачих лоз, я перемахнул через небольшое шириной в два метра ущелье, оказавшись на краю платформы, вымощенной из мраморных шахматных плит, явно рукотворных. Добежав до края, Нхан"ха прыгнул следом за мной, однако хитрая лоза умудрилась обхватить его драный башмак в момент прыжка. Нога мальчика выскользнула из старой разношенной обувки и продолжила движение вместе с остальным телом, которое, наверняка, упало бы на дно глубокого ущелья, если бы я вовремя по-братски не протянул руку помощи и не ухватил ей моего маленького друга.
  Цепляясь за жизнь-существование с отвагой загнанного в угол скорпиона, Нхан"ха перебирая хваткими руками и ногами, точно детёныш шимпанзе, шустро вскарабкался на отвесный каменный берег. Ядовитая лоза, что преследовала нас последние километры, настороженно подползла к краю ущелья, обнюхала своими незрячими глазками, уходящую на километры вниз пропасть и, каким-то непостижимым образом уяснив, что она осталась в дураках, убралась восвояси, исчезнув в глубине рощ.
  Впервые за долгие недели блужданий нам посчастливилось наткнуться на что-то человеческое. Недолго думая, мы тотчас приступили к осмотру конструкции, следуя по чёрно-белым квадратным плитам, надеясь натолкнуться на вход в это довольно странное крепостное сооружение с толстыми мамонтовыми стенами и отчего-то до конца неясно узкими как щели окнами. Обнаруженная башня имела форму цилиндра, и со всех сторон оказалась окружена всё тем же ущельем, этаким рвом который, как могло показаться, ограждал тутошних хозяев от плодящегося повсюду "деревянного" зла.
  Интуиция упрямо нашёптывала, что этот гранитный колосс мог быть неким древним храмом, за неприступными стенами которого укрывались женщины, несущие в своих утробах семена Новых Рас.
  У нас ушло несколько часов, чтобы обойти хотя бы небольшую часть сего каменного острова и с горем пополам отыскать доживающую свои века лестницу, которая спиралью уводила к вершине, - туда, где мои глазные имплантаты с увеличительной способностью в десять тысяч раз разглядели что-то похожее на дверь, доисторическую и запечатанную наглухо. Древнее сооружение тянулось на триста с лишним миль, исчезая в неведомом и непонятном никому Пустом Небе. Лестница была полуразрушена и, скорее всего, по одной только ей было б невозможно подняться наверх, разве что время от времени карабкаться по отвесной стене, цепляясь за серые осыпающиеся камни. Однако я твёрдо решил, что дойду до конца. Да и воротиться обратно, в подстерегающую злобную темноту злосчастного леса тоже не было ни малейшего желания. Странно было то, что я не заметил башню прежде, вероятно, всё это время её скрывал свинцовый туман, как шапка кроющий заколдованный лес.
  Леденящий душу северный ветер - колючий и язвительный - усиливался по мере восхождения, забирался в потаённые тёплые участки тел, просачиваясь сквозь разрывы нашей одежды. Древние каменные ступени были стёрты бесчисленными ногами людей, ходивших по ним. Их крыла тонкая корка льда, поэтому приходилось глядеть под ноги в оба, и касаться рукой шершавой стены, хотя ухватиться всё равно не за что - ни перил, ни ограждений. Их либо разрушило время, либо люди. Поднимаясь, я заметил, что крепость была сложена из массивных каменных блоков, меж которыми имелись микроскопические швы, оттого-то я усомнился, что это творение было и, правда, людских рук.
  - Не думаю, что здесь ещё остались люди, - вздохнул я.
  - И не должны! - подхватил мальчик.
  - Вымерли?
  - Они ушли. Видишь ли, в конце Третьей Эры, ещё до Апокалипсиса, эти края населяли боги, - пояснял он. - Они жили тут миллионы лет, и корпели, конструируя планету, пока не пришло время уйти. Старец до сих пор поддерживает с ними связь через духовный канал. Боги делятся с ним тем, что ждёт наш народ в грядущем, поэтому он подолгу спит и просыпается только накануне перемен. Он как бы странствует через информационно-астральный канал. Это похоже на ПУТЕШЕСТВИЕ ВНЕ ТЕЛА, когда твоя душа-программа отделяется от тела, которое лежит во сне, и гуляет сама по себе.
  - Кто-нибудь ещё владеет этой техникой?
  - Нет, только он.
  Далее ступеньки лестницы оборвались - её небольшой кусок откололся от стены, поэтому я, рискуя упасть, начал карабкаться вверх, цепляясь за мельчайшие выступы, щели и ржавые балки, как сучья, угрожающе торчащие из безмолвного каменного титана. Мальчик не стал дожидаться и, ловко перебирая руками, будто бы он всю жизнь карабкался по этому сооружению, обскакал меня. Я всячески старался не опускать глаз, иначе бы заработал головокружение. А дальше меня ждёт один исход: переломанные кости, разбитый череп с паштетом из мозгов и лужа стылой ртути подо мной. Мои озябшие и скрипящие от старости кости глодал свирепый ветер - холодный и мёртвый, подобный ауре древних кладбищ. Я вздрагивал всякий раз, когда хотел перехватиться, ведь у меня работала только правая рука, и продолжать удерживать равновесие, было ой как непросто! Дрожь, это богомерзкое нервное возбуждение приматов, косила колени и била сильнее, чем пастушеский кнут.
  В какой-то миг бесконечно-долгого и пугающего карабканья по вогнутому слизистому горбу, я почувствовал, что нащупал рукой оконный проём и тут же постарался заглянуть в него, однако не увидел ничего кроме безликой тьмы. И тогда сглотнув, я крикнул в пустоту, но лишь взбудоражил своим хриплым эхом армаду бесчисленных летучих мышей. Достигнув конца, я из последних сил произвёл рывок, чтобы взобраться на уцелевшее продолжение лестницы, где скучающе сидел мой друг.
  
  
  Лог 11.
  Святая святых
  
  Информация - не только власть, но и тяжкое бремя!
  Премудрые. Третья Эра, 142"857"000 год.
  
  Должен заметить, что минуло не менее двух томных недель, прежде чем мы достигли того, что у подножия я принял за ворота. Дверью, в форме которой усматривался принцип золотого сечения, оказалась пара зашарканных ветром прямоугольных плит из чёрного камня высотой превышающей средний человеческий рост аж в два раза, увитые жалящими стеблями ядовитого плюща. Оборвав спускающиеся кудри растения-сорняка и стерев рукавом слой пыли, я увидел выжженную на двери древним лазером старинную чародейскую эмблему - покоящийся белый полумесяц, заключённый в серый перевёрнутый треугольник, символ женского начала. Над геометрической фигурой была нацарапана столь же древняя руна, имеющая вид двух горизонтальных линий, словно водная гладь рек.
  Я прикоснулся к каменным вратам, ощупал их шероховатую поверхность и изучил швы. Ключа или заклинания, которое бы отпирало священные уста, под рукой не оказалось, поэтому я поступил по старинке: извлёк из прикреплённых к бедру ножен небольшой нож с огненным лезвием. Длина орудия достигала двенадцати дюймов и ещё несколько сверху - рукоять из фараоновского золота с самородным рубином на конце и руной выгравированной на его лицевой грани. Лезвие ножа было живым и точно язык пламени колебалось на завывающем в душу ветру, отрывающим от него ярко-жёлтые обжигающие воздух искры, которые ниспадали на обмёрзлый пол и гасли, умирая в тот же миг.
  - Посторонись, Нхан"ха! - сказал я.
  Чуть погодя, когда я собрал ярость в свою правую руку, которая удерживала вьющийся нож, на глазах у изумлённого карлика моё на первый взгляд игрушечное оружие, годящееся ну разве что стращать малолетнюю шпану, начало увеличиваться в длине, вытягиваться, словно резиновая змея. Дотянув до метра и выглядя скорее как рыцарский меч, он прекратил рост, поскольку вес орудия - и это вполне чувствовалось отягощённой сим грузом рукой - уже исчислялся пудами. Конденсируя энергию моего тела-оболочки, меч закалялся и затачивался, однако вместе с тем безумно тяжелел. Единожды взмахнув грозным мечом, я заставил его войти в камень, словно горячий нож в масло. Я описал им круг, оставляя в местах касания докрасна раскалённый и плавящийся гранит. Проделав себе входное отверстие в двери, я трансформировал меч обратно и убрал его в ножны, после чего вытолкнул вырезанный кусок камня. Долго не раздумывая, через дыру я забрался внутрь твердыни сна.
  Странно, что мои думы ничуть не тревожила перспектива ненароком пробудить заколдованных призраков иль других узников мрачной заброшенной цитадели. Кажется, в тот волнующий момент я попросту позабыл о таких доохранных системах как древние проклятия, порчи и сглазы, девятым валом, обрушивающиеся на чахлые плечи тех кладоискателей, что до сих пор рыщут в допотопных катакомбах погребённых уровней, вынюхивая артефакты и компьютерные реликты Прошлой Эры. Чего только не приключалось с этими дураками: заражение души-программы; неслыханные страхи и сумасшествия; кошмары, душащие тебя прямо во время сна. Немногие доживали свои дни, ибо лихо преследовало их всегда и всюду, и чаще по ночам, точно собственная, но совершенно чуждая тень.
  Я зажёг подвернувшийся мне под руку золотой семиствольный светильник. Огней этих свечей оказалось достаточно, дабы разглядеть пылившееся веками казематы. Аромат, трупный и прелый, вызывал рвотный позыв, однако, затыкая рот ладонью и глотая подступающие комки, я продолжал идти.
  Убеждённый, что здесь есть необходимые мне инструменты, я брёл дальше, разрывая в клочья вековой мрак - немой, густой и сердито скалящийся на мои касания, словно злобный сторожевой пёс.
  - Брр, ну и жуткая лаборатория! - передёрнулся я.
  Уходя за кулисы тьмы и осязая кожей, смердящий дух голодной мучительной смерти, я скоро наткнулся на отвратительные и наспех сколоченные ржавые жестяные гробы длиной от полутора до двух-трёх и реже до четырёх метров. Моя дрожащая рука не отважилась коснуться безымянных саркофагов, и я мог только с ужасом догадываться о том, какие чудовищные твари были на веки вечные похоронены в сотне этих герметичных капсул за семью электронно-цифровыми печатями. Чёрные металлические гробы укладывались друг на друга и нумеровались неведомым мне языком: треугольниками, точками, прямыми, квадратами и другими символами, игравшими, по-видимому, роль универсальных чисел. Недолго любуясь загадочными письменами, я зашагал в сторону чуть приоткрытой двери, из узкой щелки которой сочился тусклый мерцающий электрический свет. Я нащупал дверную ручку, изуродованную какой-то глубокой резьбой, либо сжатой чьей-то могучей механической, рукой. Толкнул. Дверь удивительно легко поддалась мне, хотя и весила около пары тонн.
  Я прогулялся вдоль ближайшей стены, заплесневелой и обросшей яичным грибком-мутантом. Мои взгляд дрейфовал, очарованно созерцая большие и маленькие стеклянные сосуды с органами, тканями и прочим генетическим материалом. Между пустыми грязными колбами валялись какие-то древние распечатки на бумаге, вроде той, на коей была напечатана Жёлтая Библия. Оккультные тайны ютились на этих древних пергаментах, соседствуя с алхимическими составами, зодиаками и подробным описанием неизвестного науке иноземного ДНК. Клетчатый каменный пол был усыпан стеклом - битые пробирки, колбы, гранёные стаканы и прочая химическая утварь. На заржавелых эмалированных подносах, молча, взирая лоснящимся блеском, покоились окровавленные орудия: скальпели, иглы, зажимы и миниатюрные пилы для распилки черепов. Я прочёл вслух короткую молитву, пытаясь открыть висящие волшебные шкафчики, но, увы, они были заперты куда более мощным заклинанием. Кучи старых, и наверняка просроченных медикаментов, трав и наркотиков россыпью лежали в раковине. Таблетки и пилюли хрустели под подошвами сапог. Отступив на шаг назад, я неожиданно почувствовал, как моя спина упёрлась во что-то твёрдое. Дрогнув от страха, я резко обернулся и увидел перед собой стол из нержавеющей стали, заляпанный пятнами красной и синей крови. Идентифицировать образцы не удалось: сенсоры давали неоднозначные ответы, да и число ДНК перевалило за добрую тысячу, а это значит, что пациентов здесь побывало не так уж и мало.
  Через секунду, прежде тусклая лампа зажглась ярче, обнажив в сумраке лаборатории сгнивший истерзанный труп, прикованный к столу коричневыми кожаными ремнями. От бедняги не осталось ничего кроме сморщенных высохших костей и зловонья, реющего над залежалыми мощами, точно бессмертный дух. Длинные столь же белесые как шёлк волосы отпали и запылились подле голого отражающего лучи черепа. Я оглядел скелет страдальца, чтобы попытаться определить пол этого человеческого существа. Женщина. На это же указывал один недвусмысленный факт. В области её живота, а ныне треснувшего таза, имелся другой, свёрнутый в клубок организм-эмбрион. Вроде бы человек, но почему-то со змеиным хвостом. Признаться честно, мне было страшно подумать о том, какой ужасной тварью, и главное от кого, была беременна эта несчастная особь? И тут-то я вдруг вспомнил обо всех тех избранницах, которые уходили в Заповедный Лес и о богах, которые жили здесь и общались с ними, ставя на первых тайные генетические эксперименты. Моё воображение в тот же миг облетело многовековую панораму, в течение которой эти боги искусственно порождали химер, лепили их из трупной глины Первой, Второй и Третьей Эр. Но что если замысел небесных самозванцев имел успех, тогда Нхан"ха вполне мог бы принадлежать к одной из выведенных ими рас?
  Всё глубже проникая сквозь века и ужасаясь древним тайнам, которые ныне окружали меня, я пересёк помещение и оказался в подсобке. Стены тесные, будто ты зажат в тиски. Я рухнул на стул и, пошарив в ящике стола, откопал кое-какие инструменты, которые так долго искал. Всё это время мальчик был снаружи и кидал камушки в пустоту, слушая, как они звонко ударяются об уродливые и кривые конструкции. Будучи жутко суеверным человеком, он не рискнул тревожить покои своих богов, веря в то, что это величайших грех, а значит, он и весь его род будет проклят до конца дней. Что касается меня, то я был проклят этим миром ещё тысячи лет назад! Починка руки отняла пару-тройку часов, после чего я на минуту отключил "вторичный" мозг. Перезагрузка. И вновь загудели углеродные процессоры, зажглись глаза-лампы, и ртуть вспрыснулась сердцем-насосом в закоулки вен.
  Когда, усилием органической руки, я положил механическую конечность перед собой на стол, то попытался пошевелить пальцами, дабы убедиться, что рука не заржавела за месяцы бездействия. Пять пальцев пускай нехотя, но всё же подергивались, подчиняясь командам главного процессора. Оставалось уповать на то, что онемение пройдёт в ближайшие дни, и скоро я, наконец, верну свою руку.
  Окрылённый ремонтом, я выбрался наружу и перво-наперво направился к тому неприметному кабелю, который будучи запорошен пылью веков, спускался откуда-то с Пустого Неба. Интуиция указывала, что электричество поступало в башню через него, а ежели учесть, что мои внутренние аккумуляторы почти сдохли, было бы просто глупо накануне долгой дороги заодно не подзарядить их.
  Я ухватился за бородавку, торчащую из затылочного гнезда и, потянув за неё, вытянул вместе с чёрным змеящимся шнуром. Секундой погодя я вогнал её в разъём на электрическом кабеле, и тут-то... моё сердце перекатилось! Спазмом отрубленной лягушачьей лапки меня отбросило от кабеля. Злосчастный шнур остался воткнутым в нерв. В моих обречённых карих глазах полыхнуло что-то мучительно яркое, белое. Не вспомню точно, что я почувствовал, но, кажется, в тот день я впервые умер.
  
  
  Лог 12.
  Отторгнутый
  
  Даю людям радугу чудес, но бесчувственны сердца и души их. Зажигаю на небе новые звёзды, но голоса их не озаряют человеческий ум. Погружаю в морскую пучину континенты, но сухими, как стекло, остаются глаза тонущих миллионов. Возношу к палящему солнцу леса и горы, но ухо людей глухо к зову природы. Делюсь радостью знания, но люди делают из священной трапезы похлёбку. Шлю болезни, войны и мор, но даже сей ужас не заставляет людей одуматься, хотя бы на миг.
  III-й Старший Бог.
  
  Вечный мрак. Покой. Моё умиротворённое тело пребывало подвешенным в пустоте - глухой и холодной, давящей, как если бы меня схватила, сжимающаяся в кулак, волосатая рука одноглазого великана, тех согбенных людей-чудовищ, которые некогда рыскали в веках Позабытой Древности, а после отформатировавшего нашу планету Великого Потопа, перекочевавших на ветхие страницы бабушкиных преданий. Посреди безличия тьмы я уловил какой-то земной отзвук до боли похожий на звук рвущейся ткани. Ещё раз, второй, третий. Волокна трещали и рвались, кто-то явно разрезал их.
  И вот уже перед моими бледными, смирившимися с Вечной Ночью очами прорезался проблеск флуоресцентного светоча. Миллионы возбуждённых квантов атаковали мою электронную сетчатку через узкую, открывающуюся слепому взору щель, которая довольно-таки быстро росла вширь. Я почувствовал, что как бы заново рождаюсь из материнской утробы, мучаясь в судорогах тягостных родов. Душащая теснота стягивала моё тело, жаждущее глубокого самостоятельного вдоха. Всего на десятую долю секунды я ощутил под собой лёгкость, наряду с возросшей гравитацией. Не успей я вовремя выставить руки, и каменный пол поцеловал бы темя моего черепа или того хуже разбил нос.
  Отрегулировав сбитый зрительный фокус, я вскинул взгляд наверх и ещё долго не опускал глаз, подозрительно озирая свинцово-серый кокон - мерзкую матку, которая отвергла моё очухавшееся от миражей тело. От моего пупа к этой плотоядной биоконструкции тянулся слизкий чёрный жгут, вегетативная пуповина, которая, по правде говоря, не столь кормила, сколько откачивала энергию из моей усыхающей оболочки, подкармливая ею эту гадкую до-углеродную тварь. Я схватил жгут механической рукой и сдавил со всей силы. Он задёргался, завертелся как живой; как змей опутал кольцами руку, но бесполезно. Резким движением я вырвал эту пиявку, к чертям собачьим! Жгут остался болтаться куском никчёмной плоти. Сам же кокон, смахивающий на тюльпан, позеленел и увял.
  - Ещё живой? - спросил меня детский голос.
  Обернувшись, я увидел улыбающееся лицо друга, обрамлённое одиноким фонарём, горящим за ним и пульсирующим в конвульсиях точно дышащее электрическое сердце. Нхан"ха держал в руке камень со сколотыми треугольником краями, достаточно острыми, чтобы за час-полтора разделать мёртвую тушу крупного рогатого животного, конечно, если бы таковые ещё встречались в Нижнем Мире. Мешковатый наряд мальчика был весь перемазан грязью, а на его рукавах виднелись дыры, прожжённые капающей кислотой, - уверен, под одеждой у него имелись уродливые ожоги. Однако регенерация клеток его тканей была просто чудовищна: всего сутки-двое и рана затягивалась, даже огнестрельная. Доспехи изрыли новые глубокие царапины. Молчаливо глядя на перемены одежды, я с ужасом задумался над тем: на сколько чёртовых дней я выпал из этого мира, и в каком побывал я?
  Когда же моя длань всеми пальцами коснулась пола, то я ощутил странное чувство. Дело в том, что здешний грунт был не из привычного бетона или льда, но другой, чертовски подозрительной органической массы, походящей на чьи-то затвердевшие экскременты, дурно пахнущие метаном и азотом - поистине сырое поле брани, удобренное бесчисленными могилами. Ощущая, бурлящий в жилах ужас, я немедля поднялся на обе ноги и, насыщая осколками света флуоресцентной лампы сетчатку, оббежал безмолвную округу горящими зрачками-зеркалами. Я находился в яйцеобразном военном бункере, с капающего потолка которого свисали дюжины других коконов, подобных тому хищному цветочному чреву, из заточения которого лишь считанные минуты назад высвободился я сам.
  - Куда это я, чёрт возьми, попал?!
  - В логово чёрной вдовы. - Мальчик подобрал фонарь. - Кибер-пауки нередки на этом уровне, они спускаются с Пустого Неба из черноты четырёх углов мира, куда не достигает ни один яркий луч.
  - В других коконах тоже кто-то?
  - Да. Но, скорее всего, дикое зверьё, нежели люди, - ответил он. - Забудь - они давно мертвы! А вообще, если ты не хочешь разделить с ними их участь, то нам пора бы убраться отсюда. - Я был за!
  - Скажи, сколько прошло дней?
  - Много, недели две, - был ответ. - Когда к тебе подкралась чёрная вдова, я затаился за камнем. Тебе, кстати, повезло, что я мастак прятаться! Дождавшись, когда она закутает тебя в свою липкую паутину, я пустился за ней следом наверх по кабелю, преследуя её вплоть до этого логова. И вот, я тут.
  - И где она сейчас?
  - Ушла за новой добычей, - ответил Нхан"ха и, ухватив меня за рукав, потянул за собой. - Идём.
  Углубляясь в недра пещеры, похожей на пасть доисторического гигантского ящера, мы брели, ища в непроницаемой тьме выход из этой смердящей клоаки. Мальчик отдал теплящийся шаром фонарь мне, чтобы настроить свои чуткие уши на свист сквозняка, в надежде уловить этот тихий и едва колеблющий барабанную перепонку зов. Признаться, лично я, не осязал в здешнем спёртом и застывшем на протяжении эпох воздухе ничего, однако шаги мальчика становились всё увереннее под моё ритмично тикающее сердце. Я же был вынужден лишь всецело полагаться на его собачий нюх.
  Подъёмы переходили в спуски, пещерные развилки водили нас кругами, будто за нос. За почти час бессмысленного пути Нхан"ха поведал мне кое-что об этих до-существах, вселяющих в сердца ужас.
  Далее мои строки будут цитатой:
  "Чёрные вдовы - это, как нам рассказал Древний Старец, механическая разновидность кибер-пауков, которые охотятся в Сети, добывая из своих бесчисленных жертв новое ПО и запчасти для замены в собственных телах, тех органов, которые отслужили свой короткий век. Углерод, будучи основой людских тел, мало интересует их, поэтому они скармливают плоть Лотосам-Шелкопрядам и дожидаются пока от переваренной жертвы не останется ничего кроме её металлических деталей. Чёрные вдовы плетут паутины, имитирующие оптоволокно, тем самым, прельщая грешный люд, грезящий войти в Сеть. Однако вместо сулящей блаженство виртуальной нирваны такого человека поджидает доза яда и полный паралич до тех пор, пока его поражённое дремлющим вирусом тело не будет помещено в глотку плотоядного цветка. Думаю, ты заметил, что у людей моей расы нет разъёмов и гнёзд - на то была воля богов, пожелавших уберечь наши "чистые" души от опасностей Сети".
  
  
  Лог 13.
  Укус
  
  Киборги стремятся ценой жизни получить человеческое лицо - тогда как мы, люди, стремительно теряем его в наш век.
  Апокалипсис. Вторая Эра, 308"448"000 (последний) год.
  
  Скажи читатель: приходило ли тебе когда-нибудь на ум, что предметы, облачённые в косматую шёрстку тьмы, выглядят несколько иначе, чем в желтушном свете керосиновой лампады? Вот и я, бредя битый километр за скудным огнём догорающего фонаря, шагал, опираясь на хладный свет в конце чернильного тоннеля. Моя наспех отреставрированная рука ещё лишённая кожного покрова, скользила вдоль сырой шероховатой стены, и я уповал на это дикое животное ощущение, которое, по правде говоря, было единственным, что удерживало мой улетучивающийся разум, не позволяя мне окончательно тронуться и бесследно раствориться в бескрайней невесомой темноте катакомб. Далее моё восприятие поплыло как в призрачном тумане. Иллюзия-галлюцинация иль ослабление гравитационного поля Чёрной Планеты? До конца не ясно, но вполне очевидно, что после того, последнего поворота мы угодили в патогенную зону. Я ощущал холодное дуновение её зловещей ауры.
  Отягощающий думы дух смерти чернокрылым вороном кружил над нами, а ноги преподносили нам новые пугающие сюрпризы. Я отчаянно старался следовать строго по цепочке следов карлика, но его короткие ноги были куда проворнее, чем мои деревянные костыли, и я регулярно сбивался с ритма. Льдистый пол, хрупкие прелые кости и бесконечные кучки окаменелостей ставили череду подлых подножек, норовя всячески задержать путников. На второй час, буквально, беспросветного круиза я по первой ноте вызубрил все здешние звуки и мелодии, и мог запросто сказать, когда под рифлёным полимером моей щедро вымазанной грязью подошвы хрустнула ветхая доисторическая микроэлектронная плата или жирный жук, а когда чья-нибудь сухая, вероятнее всего, человеческая кость.
  Осмысляя то, насколько тесно я породнился с окружающей кромешной тьмой, я вдруг заметил, что коснулся ногой чего-то твёрдого и полого, судя по характерному глухому звону, причём, чем бы оно ни было, оно было скованно тонкой коркой льда. Я чувствовал, как моим разумом овладело порочное искушение прорвать лучом света пелену тайны, скрывающей облик обездвиженной вещи или, чего я боялся более всего, обледенелого трупа. Чуя сенсорами, тлеющую сетевую активность, исходящую от загадочной находки, я, собравшись духом и подогретый двойной дозой адреналина, храбро сделал шаг в её сторону. До конца не уверен, что я ожидал там усмотреть: скорчившегося, но всё ещё живого человека или чудовище из детских кошмаров. Всё, что я запомнил в тот миг, так это лижущий пол жёлтый луч трясущегося фонаря, ибо страшная дрожь сводила все члены моего тела.
  Озаряя находку светом, мы увидели нечто лежащее, чёрное и имеющее восемь металлических сложенных под себя лап, зазубренных как пилы. Изогнутые в трёх локтях лапы-прутья торчали из маленького тельца не больше футбольного мяча, зажатого между двумя другими секциями. Первая была здоровенным и столь же отвратительным брюшком-шаром, защищённым дюралюминиевой кожей с белым крестом на тыльной стороне. Другая - неким подобием головы, усеянной дюжиной запылившихся глазков-камер, умевших при жизни вращаться в разные стороны независимо друг от друга. Я был изумлён видом гигантского МЕХАНИЧЕСКОГО паука, ибо он не отвечал ни одному мыслимому представлению о существах-монстрах, которые я вынашивал в своих мозгах с ранних лет.
  - Небось, самец? - промолвил я.
  - Нет, они не бывают больше локтя. Другое дело самки, достигающие двух-трёх дюжин локтей. Что касается отцов паучьих семейств, то матери-пауки просто-напросто съедают их сразу же после удачного спаривания - объединение компьютерных кодов двух видов ПО. Это своего рода щедрый аванс в пользу будущих поколений. Ассимиляция их тел начинается, сразу как кончается половой акт.
  - Отчего она, по-твоему, умерла?
  - Скорее от старости. - Мальчик указал на рыжую ржавчину, пенящуюся под брюшком. - Из-за утраты масла их суставы испытывают дополнительное трение и быстро изнашиваются, ломаются и стареют, в конце концов, оказываясь в лапах прожорливого оранжевого рака. Предельный период эксплуатации - пятьдесят лет. Однако среди уровней Верхнего Мира, есть злобные расы людей, которые веками ремонтируют и разводят чёрных вдов, вместе с другими до-существами. Берегись их!
  Не могу объяснить, что за бес искусил мой любознательный ум, но как только я едва коснулся чернобрюхой мрази, алча то ли ощутить холод её бездыханного трупа, то ли доказать самому себе, что я смельчак, из её пасти выскочил юркий хоботок. Он выскочил так молниеносно, что я даже не успел отреагировать, и укусил меня за правую руку: вцепился жалом в тыльную сторону ладони. Могу сказать, что минула всего лишь доля секунды, прежде чем я в ужасе отдёрнул руку, но было поздно, паук уловчился поставить роковую метку. При мысли, что мои дни сочтены, мой ум объял ужас.
  - Дурак, никогда не трогай их! - вскричал мальчик.
  - Он что, ещё жив?!
  - Нет - скорее полумёртв. Мозг-процессор давным-давно обесточен, однако механическое тело продолжает хранить память в своих временных ячейках и реагировать на внешние раздражители: голоса, электромагнитные волны, частоты сердца и касания их экстрасенсорной кожи чужеродного ДНК.
  Жжение в ужаленной руке началось не сразу - через минуту, и поначалу, проявилось как лёгкий зуд, но боль стремительно нарастала и скоро не отпускала моих мыслей. Ртуть кипела; её разрушал яд.
  
  
  Лог 14.
  Вера
  
  Я была записана на жёсткий диск, в его самый дальний сектор. Если благодаря технологиям Далёкого-Предалёкого Будущего скорость обработки данных Базовой Реальности достигнет 8,26 ЭБайт в наносекунду, то я верю, что где-то через 616"896"000 подлунных лет обо мне вспомнят люди и... ты.
  Ведущий учёный Бета, Вторая Эра.
  
  Базовый животный страх за долгие дни-ночи сросся с моей искусственной кожей, обернувшись той густой меховой шкурой, завернувшись в которую я впроголодь коротал свой горемычный век. Сколь я помнил себя, я никогда не отличался набожностью, и не был из партий раболепных мирян, ратоборцев веры или церковных роботов-инквизиторов, хотя в по-настоящему тяжкие времена я не брезговал обращаться с мольбой к сердобольным ангелам, чьи порхания крыльев шепчущим эхом докатывались с заоблачных высот Пустого Неба до чертог грешной земли. Да и вообще мог ли я тогда предположить, что не пройдёт и столетия как глубокая вера напоит иссохший колодец моей души?
  Доселе же я оставался рабом мук, узником плоти. За час дороги адское жжение и зуд добрались до плеча и угрожали рассеять ядовитые семена вдоль всей органической половины моей оболочки. Дикий ужас застыл в моих стеклянных глазах, беспомощно созерцающих, как чернела укушенная кисть, будто она обугленная. Искусственная кожа скатывалась, облезала и пеплом сдувалась прочь. Чёрные гангренозные вены оклеветали порчей свои же сестринские клетки. Ярко-бардовая сыпь с бледно-жёлтыми самовольно лопающимися пузырьками высыпала до локтя - иммунная реакция на яд.
  Надежды не видать, тьма смыкалась высоким забором. Предчувствуя, что конец не за горами, я уж было начал молиться за упокой моей нечестивой души. Я воззвал к милости ангела-хранителя и кажется, сквозь серую немоту изуродованных железобетонных стен я услыхал тихое порхание его белоснежных крыльев и песнь волшебной флейты, несущей исцеление, пускающему горькие слёзы рабу.
  Уже более часа нас окружали богомерзкие пейзажи: бесконечные уходящие в никуда лестницы, безмолвие каменных плит и паутины коридоров, ведущих сквозь грозди заброшенных помещений. Нос чувствовал типичный аромат подвальной сырости, веющей с нижних уровней. Нхан"ха сказал, что нам следует идти именно в такие влажные места, ибо там нас ждала панацея. Сомневаюсь, что я представлял то, о чём бормотал мальчик. Мои слуховые датчики в это время закладывал какой-то навязчивый фон, отражающийся от стен. Два, три, пять, семь, одиннадцать, тринадцать. Длинный ряд простых чисел вспыхивал в кибер-мозгу, где у каждого числа имелся собственный цвет, звук и форма. Не могу сказать был ли это чей-то сигнал о помощи или же просто неполадки в работе ОС, но очень скоро этот, казалось бы, сверлящий моё бинарное восприятие сигнал исчез вовсе. И вновь водворилась тишина, прерываемая только чавканьем четырёх наших сапог, шлёпающих по талому льду.
  Через какое-то время - смутно помню который был час, ибо мой чип-таймер барахлил, а цифры, указывающие на дату, и вовсе плыли перед глазами - мои ноги начали ощущать невероятный гнёт, будто я волочил за собой две прикованные пудовые гири. Подозреваю, что тогда-то обессиленный необъяснимой ношей, я замертво упал на землю, почувствовав под собой мягкий, точно постельная перина, природный настил из густого, воздушного и очень отдалённо пахнущего сказочной весной мха.
  Могу только догадываться почему, но снадобье, которое приготовил Нхан"ха, помогло и очень скоро, я взирал на черноту готического мира более прозрачными очами без той бледной пьянящей фаты.
  Присев наземь, я тут же бросил взор на мою раненую руку: площадь поражения уменьшалась, буквально, на глазах. Жар спадал. Подозреваю, что в те тёмные годы моего ослиного невежества и заскорузлого материализма, было трудно допустить, что какая-то неказистая зелёная масса сумела отогнать от моей тощей гусиной шеи костлявые руки старухи-смерти. Мне захотелось приподнять лекарство, чтобы хотя бы краем глаза заглянуть под него и осмотреть рану, но Нхан"ха остановил мой механический протез и строго погрозил пальцем, как мудрый учитель своему нетерпеливому лану.
  - Обожди немного, - произнёс он. - В твоей крови ещё есть яд!
  - Что это за чудесное зелье? - не удержавшись, спросил я.
  - Мох.
  - Обыкновенный мох?
  - Да. Вообще в мире существует семь разновидностей целебного мха: четыре встречаются в Нижнем Мире, три других - в Верхнем Мире. - Мальчик говорил, жуясь, затем сплюнул на руку. Я заметил, что это была та же самая зелёная аморфная масса. Он аккуратно спрессовал её в катыш и положил в свою коричневую кожаную сумку, по-видимому, про запас. - У каждого имеется свой цвет: красный, оранжевый, жёлтый, зелёный, голубой, синий и фиолетовый. Для лечения оболочки требуется изумрудный мох, поскольку он отвечает земному принципу в человеке-растении. Другие сорта мхов лечат шесть остальных, куда более тонких тел-оболочек - незримых, но окружающих нас.
  - И откуда ты нахватался такого?!
  - Ёхо научила.
  - Твоя невеста врачеватель?
  - Она знахарь: исцеляет тела и души. Как-то раз ей удалось оживить аж мертвяка! - хвастал он.
  Как малые дети, мы беззаботно валялись на мягком душистом покрывале ещё некоторое время. Все системные и программные файлы нуждались в полном восстановлении из их резервных копий, которое тянулось в среднем около двух-трёх суток. Чувства притупились, гидравлические мышцы были обесточены и безропотно промерзали на влажном мхе. Внезапно я почувствовал, как что-то холодное и мокрое неприятно ущипнуло чёрствую кожуру лица. Отворив створки полусонных век, я увидел белый, падающий на землю, снег, кружащий чёрной тоской, изрыгаемый из мрачной выси Пустого Неба. Кривые и уродливые снежинки планировали на моё лицо, таяли и тут же застывали серебристыми дорожками слёз. Что-то таинственное и прекрасное открывалось передо мной в их па.
  - Интересно, откуда здесь снег?
  - Из Верхнего Мира, - протянул мальчик, морщась и отмахиваясь от колючего гостя. - Говорят, что, дескать, бывают там такие пространства, где на тысячи вёрст ни плиты, ни лестницы - ничего, лишь пустота. Вот только я с опаской отношусь к таким байкам! А знаешь почему? Никто никогда ещё не лицезрел Пустое Небо взаправду. Оно настолько высоко, что низкорослым людям из моей деревни не хватит дней жизни-существования, чтобы подняться туда в тридцать поколений. Даже Старец признался, что никогда не посещал столь далёких краёв, однако утверждает, что боги ушли туда.
  Крошащийся пепел звёзд продолжал нежно целовать кожу моего до смерти утомлённого лица, в то время как распахнутые очи утопали в угрюмой черноте, из которой сыпался сей небесный дар. Оттуда же моему взору открылось свечение. Невидимыми и беззвучными шагами оно снизошло на добрых мохнатых крыльях снегопада. Надо думать, что тогда я впервые в жизни увидел чарующий лик моего ангела-хранителя и, наверное, впервые, воистину, уверовал в него! Ангел был облачён в лучезарные шелка солнца, а под босыми ногами сиял серповидный лунный месяц. Над его головой горел серебристый нимб и венец из двенадцати ярких звёзд-сестёр. Лик его, отчего-то женский, но солнечный и тёплый, как летнее утро, каким оно было миллионы лет назад, в блаженные дни-годы Третьей Эры. Её глубокие, как озёра, глаза цвета индиго были исполнены Предвечной Мудростью бесчисленных эпох. Златые вьющиеся кудри обрамляли овал лица и каскадом ниспадали на худые плечи. Во лбу ангела сверкала руна - молния, и было ею Имя Его, писанное ей рукой самого Царя Царей.
  Я вдруг постигнул простую истину: всё это долгое время я не был один и никогда не буду, ибо мой ангел-хранитель стережёт меня оком и держит в своей деснице. Мальчик затянул очередную молитву-песню, а я впервые за долгие годы стал засыпать без чувства боли и страха, словно что-то сбалансировало чаши моих внутренних весов - добро, наконец, уравновесило зло; и я был уверен, что в эту ночь мне, укрытому материнской лаской, привидится другой, по-настоящему прекрасный сон.
  
  
  Лог 15.
  Кремниевые души
  
  Довелось жить в те дни, когда издалека чёрной волной пришла на наши земли оказия, чуждая зараза. Люди и не-люди были эти чужаки. Другие. Несусветна и ужасающа была их мощь: ядовиты как скользкие змеи, лихие как электричество и немые как камни, ибо вместо сердец у них были только дыры, а души-программы их были такими же пустыми, как те незримые оком измерения, из которых выползали полчища их.
  Проповедник. Из воспоминаний о прошлых жизнях.
  
  Чёрная кровожадная ночь близилась к концу, когда мы, рассекая непроницаемый мрак горящим сердцем теплящегося в руках фонаря, и хронически притягивая неудачи, наконец, миновали узкий мост - этот шаткий треклятый хребет, который, говорю без преувеличения, был готов в любой миг рассыпаться под ногами на позвонки. Кое-как перемахнув на другой, куда более твёрдый берег мы угодили в необитаемые забвенья кольца, чей трёхзначный номер оказался затёрт. Нхан"ха называл такие кольца "безымянными". И хотя вокруг уже который чёртов день царил штиль, я ежесекундно сканировал конструкции, точно сраный параноик, яро подозревающий, будто кто-то - непременно хищное чудище с нечеловеческим обликом иль бывший когда-то человеком - уцепился за нами и тихо волочился, держа дистанцию, будучи готовым, наброситься в момент, когда нас обоих сморит сон.
  Надо сказать, что наши блуждания среди железобетонных лабиринтов прекратились в тот час, когда мы каким-то неведомым образом - толком даже и не вспомнить - оказались на чёрной голой поляне диаметром в добрые три тысячи ярдов. Заснеженная земля, в оны дни объятая чудовищным огнём, была устлана свинцово-серым пеплом и горами окоченелых полуразложившихся трупов. Люди умирали в далеко неестественных позах и, будучи закованные морозом в лёд, навеки вечные застывали статуями, молчаливыми памятниками-свидетелями тех ужасающих событий, о коих уже никто и не помянет. Один за другим, как и мертвецы-солдаты, те потерянные века ушли с яркой сцены бытия: скрылись за занавесом тленной материи, укрылись за кулисами, перейдя в загробный мир.
  Сотни заледененных тел были проткнуты ржавыми копьями, у других же - на груди и вовсе обнаруживались дыры, будто чья-то немыслимо-могучая и, вероятно, механическая рука пронзила насквозь грудные клетки, вырвав из них сердца. Многие сидели на коленях в лужах стылой крови, опираясь на торчащие из их окровавленных спин металлические и деревянные прутья. Могильник. Печаль отягощала веки, очерченные чёрными кругами. Я слышал, как над нами по-волчьи завывал грозный порывистый ветер. Старые медные трубы, торчащие из грязно-серой мешанины безликих стен, протяжно стонали в чёрной небесной выси, точно пели убиенным душам колыбельную зимы. Моя гусиная кожа ощущала саму смерть: холодные касания когтистых отравленных ядом пальцев каждой из её тринадцати, расположенных раскрытым веером, рук. Обледенелую землю покрывали древние знамёна, обломки мечей и огнестрельные орудия, похожие на самодельные ружья, правда, топорной работы. Очевидно, что когда-то ещё в седой древности здесь на этой просторной поляне, состоялась битва Новых Рас с другой, совсем неизвестной мне формой жизни - брань в сто дней и ночей.
  Люди-карлики, чьими бездыханными оболочками была засеяна земля, носили чёрные длинные волосы, заплетённые в бесчисленные лоснящиеся косы, мешковатую одежду, вроде той, в которую был облачён Нхан"ха. Окончательную точку поставили магические руны - те ритуальные шрамы, начернённые на лбах усопших. Исходя из этого, да и прочих доказательств, я предположил, что эти люди родом из деревни мальчика или другой, соседствующей микроцивилизации с пробирочным ДНК.
  - Нхан"ха, ты узнаёшь этих людей? - спросил я.
  - Да. Это наша раса, правда, версии 1.0.
  - А какая версия у тебя?
  - Последняя - седьмая модификация, - ответил он.
  - Что-нибудь знаешь об этих существах? - Мой палец указал на одного из неведомых созданий, чьё число не только не уступало убитым людям, но превосходило первых в два-три раза. Оболочки загадочных чёрно-белых особей блестели так, словно их обтянули кожей в вакуумной камере. Их конвейерные головы были белыми, безволосыми и поразительно гладкими, без малейших морщин. Невзрачные маленькие губы, крошечные вылепленные из гипса носы и иссиня-чёрные, но пустые, миндалевидные глаза с сетчатой монохроматической структуры, вроде той, которая встречается у мух.
  - Нет, впервые вижу их.
  Антропоморфные тела-оболочки - другими словами, эти создания были двурукими, двуногими и, скорее всего, прямоходящими - казались худыми и суставчатыми с шарнирными сочленениями, как у испытательных манекенов-самоубийц. Их кости, облегчённые от бесполезных органов тела, проявляли недюжинную силу. И хотя их ветвистые руки тоже украшали пять пальцев, мне почему-то казалось, что эти создания не от мира сего: ни землёю порождены и ни водою вскормлены. Не раздумывая, я подошёл к одному из экземпляров и пнул его жестяной корпус, ожидая остаточную реакцию, однако ничего не последовало. Похоже, он был мертвее мёртвых - как и сырая земля под ним.
  - Будь осторожен!
  - Не волнуйся, у него не наблюдается никакой электромагнитной активности, - ответил я и, не мешкая, вытянул из своей затылочной области шнур, чтобы подключиться к этому таинственному существу, бледно-белая силиконовая шея которого была проколота несколькими гнёздами и парой разъёмов первого и второго класса-допуска. Но гораздо больше меня удивил странный узор на лбу пришельца, выполненный в форме креста - Даю руку на отсечение, что он мёртв уже много сотен лет.
  - Что ты хочешь сделать?
  - Попробую забраться в остаточную душу и изъять что-нибудь из его воспоминаний, - ответил я.
  Мои глазницы окутало фосфорическое свечение; по зрачкам пробежала рябь помех - контакт. Я ощутил, как оторвался от оболочки и, воспарив духом, окунулся в сетевое море, погружаясь на дно.
  - Очень... необычный... зоологический вид. Не уверен... в совместимости. Другой... формат... команд. - Обрывки бессмысленно звучащих фраз, срывались с отбеленных губ заледенелого трупа, которые шевелились сами собой, как если кто-то управлял ими через службу удалённого доступа. - Мозг... подобен... нашему. Но он... выращен... на кремниевой... базе... как и всё... остальное тело.
  - Кремниевый человек?
  - Другие, - кивнул я.
  Экскурсия по закоулкам чужеродной библиотеки памяти продолжалась ещё несколько минут, и закончилась, после того как я по неосторожности захотел углубиться в нейронные алгоритмы его ума.
  - Вот ведь зараза! - брызнул я.
  - Ты что-то увидел ещё?
  - Нет. Я уж было почти добрался до памяти, но она вычислила моё присутствие и свернулась в себя.
  Огорчённые неудачей мы покинули юдоль скорби, теряясь в потёмках ликующей Вечной Ночи.
  Догадывался ли я, что этот день, у порога которого мы стояли, преподнесёт мне столько новой информации, что, превратившись в точку опоры, ускорит мою духовную поступь в несколько раз? Однако мои астральные заметки всегда торопятся заползти на чистые страницы дневника, поэтому я постараюсь поведать обо всём, но со временем, ибо ненасытные своекорыстные люди-звери ещё незрячи, глухи и немы, дабы просить Его пробудить дремлющий в их телах-кладезях оккультный дар.
  
  
  Лог 16.
  Окаменелое проклятие
  
  До сих пор нам были известны лишь четыре эры из семи. Первая Эра: Древние зажгли на чёрном безликом небе солнце, звёзды и луну. И земля поднялась со дна до-космических вод. Вторая Эра: Великая Раса сотворила человека по образу и подобию Своему, дабы плодился он, продолжая на земле свой род. Третья Эра: люди ушли в Сеть, оставшиеся - одичали. Четвёртая Эра: крах Сети; боги тайно создают семь Новых Рас.
  Оккультные рукописи неизвестного учёного-мага.
  
  Добрые три сотни добела зашарканных за столетия каменных ступеней крыльца уводили наши тоскующие души в молчаливую зловещую высь, закутанную белогривыми облаками сновидений и кучевыми кошмарами, порождениями чьего-то запертого здесь навеки одинокого и безумного ума. Обе стороны доисторического сооружения обрамляли обветшалые, но безмолвные гордые сторожа из померкшего и треснутого мрамора, пропорции, чьих тел были подозрительно близки к древним обезьяньим людям - к тем пещерным особям недолюдей, что жили в Тёмные Века, кормились речной гнилью и ползучей тварью, платя за чудовищные прегрешения своих Падших Отцов. Лица этих тяжеленных статуй, ростом чуть более двадцати семи старомодных футов, будучи очищены от глазури празднества, поражали меня умиротворением и духовной глубиной. Добрые взгляды полка богатырей-великанов оставались недвижимы и бесстрашно обращены вперёд в кромешную ускользающую даль. Руки сложены на груди в форме равноконечного креста - церковная защита от чёрной магии, колдовства и множества других паранормальных практик, к которым в Третьей Эре нередко прибегали шаманские ордены, ведуньи, маги-волшебники и остальные приспешники зла.
  - Какие громадные статуи, чёрт возьми! - вслух подумал я.
  - Не просто статуи.
  - А кто же?
  - Идолы - хвала и дань богам, которые сотворили людей нашей расы, - ответил Нхан"ха, чем, он, по правде говоря, сильно ошеломил меня. День за днём мой разум переполняли мысли об этих полубогах-полулюдях, которые часто фигурировали в байках мальчика. Вынужден признаться, что я был настроен весьма скептически, и потому так рьяно желал лично побеседовать со Старцем. Но мог ли я вообразить, что мне выпадет честь столкнуться с ними столь скоро и, более того, почти лицом к лицу? Ощущая блаженный зов в сердце, я задержал свой голодный взгляд, дабы обозреть во всей красе Рослых Людей, коих сродни богам чествовали нищие низкорослые народцы земного дна.
  Их холодные головы были безволосыми, безносыми, безухими и отполированными загадочным шлифовальным инструментом. Уже с первой минуты я отметил, что эти статуи были вылеплены из базальтовых глыб с помощью давно утраченной технологии, позволявшей мастерам древности на час-полтора преобразовывать твёрдый камень в мягкую пластилиновую массу. Подойдя к ним чуть поближе и увидев гладкие оплавленные края, я в очередной раз убедился в правоте моей догадки. Подобно блокам каменных плит, разграничивающих кольца, эти архитектурные конструкции тоже не имели швов. Оболочки-тела богов, отлитых из подгорного камня, были облачены в солнечные одеяния. И хотя начальная золотая глазурь давным-давно облупилась, некоторые теневые участки до сих пор хранили тусклые остатки позолота. Одежда полубогов-полулюдей была на удивление простой и столь же практичной: безразмерный балахон-скафандр и воротник, тесно обтягивающий шею. Черты лица - самые броские: мощные надбровные дуги, узкие глаза, нимб и высокий прямой лоб.
  Добравшись до финальной ступени, нас повстречали отворённые крошащиеся каменные плиты с барельефом, изображающим доисторическое дерево, и два ржавых пудовых кольца, потянув за которые в отдалённой древности открывали двери. Дабы заранее рассеять гипотезы и обвинения невежд, добавлю, что вес этих дверей был столь чудовищен, что трудно представить, чтобы кто-то из смертных обладал силой достаточной, чтобы отворить вход, только если он не владел какими-либо психическими чарами или энергией стихий подобно допотопным Посвященным. Перед нами стоял некогда распрекрасный Четвёртый храм, чьи немые стены были выложены из многотонных блоков, да столь искусно, что между ними не оставалось зазора в толщину бумажного листа. Края дверей обросли паутинами трещин и крошились на пол, образуя кучки крупных и малых камней и горсти седой пыли. Видимо, чтобы отпереть замурованный молитвами вход кто-то не постеснялся применить динамитное зелье. Вот только кто продырявил их? Кому вздумалось мародерствовать на священной земле? Золотом и сокровищами тут не пахло, ибо кто-то другой, ещё раньше, украл их.
  Крестясь, чтобы уберечься от заточённых в храме программ-призраков, мы вместе проникли за двери, очутившись в чёрном, пустом и душном пространстве с высоким сводчатым потолком, судя по эху, которое, отражаясь от стен, срикошетило куда-то в незримую даль. Я приподнял фонарь на уровень глаза-сканера, чтобы оглядеть четыре затянутых в тенета угла и шероховатые промозглые стены, расписанные цветными иероглифами, как архаические погребальные курганы. Язык отцов-строителей храма не был знаком мне и потому, как и миллионы исследователей я ощущал в сердце тот блаженный трепет, который просыпается от созерцания следов неведомой цивилизации. Пол квадратной формы состоял из доброй сотни плиток, причём изумрудных то ли от краски, то ли ото мха.
  В центре сумрачного пространства среди зловония гнилья и галлюциногенных испарений стоял идол из чёрного металла со сверкающими, не потускневшими гранями. Мы подошли ближе к сему железному изваянию - едва ли плоду человеческих рук. Им была черепаха с панцирем-полусферой, устремлённой вперёд головой и четырьмя короткими лапами, обращёнными к четырём сторонам света. Панцирь мифического существа достигал четырнадцати локтей в диаметре. На его вершине располагались высокие горы со снеговыми шапками; немного ниже - дремучие леса, поля и четыре уродливо изогнутых русла рек, стекающих на север, восток, запад и юг. Края её панциря казались незыблемыми утёсами, о чью грудь крошатся безумные волны Семи Морей, простирающихся под ней.
  - Кто эта гигантская черепаха? - спросил я.
  - Мать-земля. Древняя. - Мальчик говорил шёпотом, как будто до смерти боялся возмездия за свои то ли богохульные, то ли чересчур священные слова. - Люди моей деревни верят, что Нижний Мир является панцирем этого Древнего и что когда-то в далёкие времена мы жили на поверхности, но ушли, после того как разгневали мудрых богов. Они покарали человека, превратили в червя и оттого, по сей день, мы обречены вести убогий подземный быт, расплачиваясь за грехи нечестивых отцов. Мать-земля приютила нас и накормила, и поэтому в своих песнях-молитвах мы благодарим её.
  Вдруг Нхан"ха замолчал.
  Немного погодя он присел на корточки и приложил правое ухо к холодному полу.
  - Нам надо успеть покинуть храм до прихода сумерек! - произнёс мальчик, уводя меня прочь. - Земля подсказывает, что кто-то движется сюда, и кем бы ни было это существо, я бы предпочёл не сталкиваться с ним. Думаю, это то дикое чудовище, что кормится окружающими храм трупами. И теперь оно учуяло нас, когда мы заглянули в его заводь, потревожили своими вибрациями вековой сон.
  - Надеюсь, что в нём ещё есть что-то человеческое, - чаял я.
  - Едва ли - нечеловеческий ритм, хотя неплохая имитация!
  - Имитация?!
  - Поверь, каких только тварей не заносит попутным ветром в эти края: зеркальные клоны, стаи волков, лицедеи и оборотни, - перечислял он. - Начиная с этой минуты, друг, держи ухо востро, как я!
  
  
  Лог 17.
  Похоть
  
  Ты - листья, обласканные вешним солнцем, а я - корни, простирающиеся в темноте. Мы день и ночь мира, мы рай и ад!
  Двумирье: истоки.
  
  Чёртовые ступени крыльца храма затерялись далёко позади, сгинули за предвечной декорацией из уродливых конструкций пылящихся ещё со дня творения мира. Их тени, ускользающие прочь от керосинового ока светильника, трепыхались на закованной во льды сверкающей земле и выглядели мерзко, как если бы их отбрасывали окровавленные рёбра, торчащие из стынущей туши жертвы, кормящей собой дремучего каннибала, чьи сочащиеся гноем глазницы позабыли красоту погожего дня.
  Перешагивая через опутывающие ноги и уклоняясь от свисающих с потолка жалящих кабелей-лиан, а, также перепрыгивая кем-то припорошенные электронной листвой дыры, проваливающиеся колодцами аж на сотни уровней вниз, мы сами того не замечая, ненароком забрели в края, куда ни разу ни ступала нога смертного человека - в джунгли, закутанные в адский холод и беспроглядный мрак.
  Моя подёргивающаяся от замыканий левая рука скользила вдоль осклизлой студёной стены, но никак не могла нащупать ни выступ, ни торчащий кусок сутулой арматуры. Льдистый смердящий гнилью пол был обработан довольно странной неестественной отделкой: всюду плодились круглые воронки, как после длительного контакта с пролитой органической кислотой. Депрессивные лампы светили тускло, но даже столь убогий пламень их вольфрамовых сердец всё же озарял коридоры-лабиринты в достаточной степени, чтобы мои кибернетические глаза разглядели на мокрых серых исцарапанных камнях и железных балках отметины от крошечных зубов, как если бы кто-то грыз их.
  Не раз, избегнув роковых встреч с окаянной старухой-смертью, я был уже недурно подкован в такого рода делах. Ума не приложу, отчего же я, молча, проигнорировал радиосигналы наружных сенсоров настойчиво рапортующих о присутствии жизни-формы, ментальная работа которой была на порядок ниже средней человеческой: хищные звери, призраки, нелюди или колонии насекомых. Вибрации передавались в мой "вторичный" мозг по закрытым каналам, вроде тех которые издавна использовались природой. Каюсь, что, потакая усладам тленного тела-оболочки и голосу урчащего желудка, я не сумел просто молча пройти мимо сигнала, поскольку опрометчиво предположил, что наткнулся на выводок чумных крыс или рой летучих мышей. Животный голод одержал победу. Последний раз я ощущал вкус крови на своих обмороженных синеющих от боли и усталости губах несколько дней назад, когда мы ещё перебирались через баррикады. Плотская жажда затмила мой дух, вскидывающий к небу руки, и я, голодный, словно волк-одиночка, шмыгая носом и борясь с обильным слюноотделением, побрёл по свежим эфирным отпечаткам, ныряя с головой в зыбучую темь.
  Повернув направо и проскользнув под угрожающе повисшей глыбой, испещрённой невнятным пиктографическим письмом - относящемуся, по-видимому, к древним поселениям - я ухватился за заржавелую дверь. Дверь, преграждавшая дорогу, была укреплена листом рифлёной жести. Через неравные, но малые промежутки из неё выступали покорёженные временем головки шестигранных ферромагнитных болтов, обмотанные провисшими отрезками острой проволоки цвета окалины с редкими надрывами, словно когда-то давно, ещё в оные века, через неё пропускали электрический ток.
  Мне повезло, что мои руки защищали прорезиненные перчатки. Опрокинув с грохотом дверь-преграду вовнутрь, я очутился в необычайно просторном техногенном гроте, кишащем червями-камнеедами, чьи переливающиеся маслянистым жиром тельца позировали в тускло-зелёном свете доисторических флуоресцентных ламп. Мы очутились в неком подобии гнезда. Во всяком случае, я захотел свериться с амплитудой сенсоров. Инфракрасный сканирующий луч - узкий, красный и ослепительный - скользнул вдоль обглоданных плит и подтвердил, что именно этих набухающих гноем омерзительных непосед километром ранее унюхали датчики. Встав, я выпрямился в полный рост.
  - Ты только глянь на этих тварей! - бахнул я.
  Мальчик пролез через дыру в плите и, поднявший обратно на ноги, отряхнул от пыли штанины. Кажется, он не очень-то сильно удивился диковинным членистоногим или может, он уже слыхал о них?
  Увы, но файлам моего электронного дневника никогда не передать их до ужаса отвратительный прелый аромат и, то щекочущее нервы, стрекотание, звучащее точно прототип механической речи, несущей в себе туевую кучу жутких и мрачных оттенков-нот с лихвой компенсирующих малую выразительность их морд, ежели последние вообще существовали. Их симметричный облик был таковым, что трудно было определить, где начиналась голова и кончался хвост. Мне показалось - или во всём виновато специфическое освещение - что в своей тёмной массе черви-камнееды имели мутно-зелёный цвет, эдакие пузырящиеся урановые стержни от чьего радиационного фона волосы на обеих моих руках вставали дыбом. Очертаниями они лишь только отдалённо напоминали своих доисторических предков: сегментированные тельца из эластичной полупрозрачной кожицы, через которую можно наблюдать во всей красе пищеварительный процесс. Безглазые и глухие, усеянные красными кровоточащими точками, кажется, какой-то заразной грибковой сыпью, то ли микробом-паразитом. Их ссутуленные хребты, выгнутые, словно коромысло, покрывало что-то вроде чешуи, выделяющей через поры студенистую секрецию, от которой их тельца становились противными и осклизлыми на ощупь, вызывая на коже коснувшегося их аллергический зуд. Хорошо хотя бы, что в химический состав фермента не входил яд. Черви ползали по полу, стенам и потолку, вразнобой шевеля неуклюжими шарами-сегментами, на конце каждого из которых ютилось по паре присосок-лап.
  Будет справедливо отметить, что эти черви, пускай мерзкие, но всё-таки крохи, показались мне, абсолютно безобидными, хотя жёлто-зелёная дымящаяся кислота, капающая из их губастых пастей с сочащимися деснами, инкрустированными парой сотен заострённых и тонких как иголки зубов, вселяла некоторую тревогу и, надо сказать, таила в себе серьёзную угрозу. Кислота была настолько мощной, что запросто размягчала старые бетонные перекрытия и превращала камень в пюре. Она действовала как желудочный сок: расщепляла на молекулы. Я осторожно коснулся пальцем одного из них, но действие отразилось на черве как пустой звук. Он продолжал самозабвенно вгрызаться в балку, объедая её до хрупкой проржавевшей металлической кости, как беззаботная прожорливая гусеница, уплетающая сочную зелёную листву на практически голой ветви засыхающего в агонии куста.
  - Не бойся, он не укусит тебя. - Мальчик ухватил червя длинной с локоть и, удобно уложив на руке, прижал к груди, будто эта слизкая тварь была его собственным чадом. - Им не больше пяти лет.
  - Как ты это узнал?
  - Очень просто. Видишь эти сегменты? - Нхан"ха провёл рукой вдоль хребта членистоногого, который сразу заёрзал. Странно, что касание не вызвало у мальчика аллергической реакции. Или у людей, вроде него, был иммунитет к их едкой слизи? - Их количество указывает на возраст особи, подобно кольцам на спиле, подсказывающим древность дерева. Длина ж взрослых самок достигает тысячи локтей, это примерно двести сегментов. А самцы ещё больше; иногда в два раза. - Нхан"ха отпустил членистоногого. - Нам, кстати, повезло, что в гнезде не оказалось матери, иначе бы мы оба оказались в её бездонном желудке. Черви-камнееды опекают своих детёнышей до двенадцати солнечных лет - в этом возрасте их чешуя и зубы укрепляются, и они уже сами могут постоять за себя.
  - И куда она ушла?
  - Ужинать. Матери не питаются около гнезда, чтобы не спровоцировать обвал и оставить пищу детям. Однако черви никогда не уходят настоль далеко, чтобы не услышать их плач, - предостерёг он.
  - Послушай, ответь-ка мне на вопрос... - произнёс я, но осёкся на мнимый звук.
  - Да?
  - Вопрос касается Новых Рас.
  - Вроде моей?
  - Да. Какую цель преследовали боги, когда создавали вас?
  - Для начала никто не создавал нас с нуля. Боги только отредактировали унаследованные ими экземпляры ДНК, переданные им Другими Богами у порога Четвёртой Эры, - ответил он, теребя лохматый затылок и улыбаясь во весь гнилой рот. - У них просто не оставалось иного выбора, как искусственно адаптировать ушедшую под землю расу Падших Людей. Они поклялись, что вошьют это наследие в генетический код своих земных и, увы, смертных потомков и покудова будет жив, хотя бы один из них, вместе с ним в его сорока шести хромосомах будет храниться этот "чистый" ген.
  - И как им удалось адаптировать людей?
  - Нам привили ген червей-камнеедов. Видишь ли, фауна Нижнего Мира была выдумана богами специально в рамках этого эксперимента. - Откровение, признаться, ошеломило меня. - Для нашей деревни эти черви ценный домашний скот, который мы пасём на пастбищах. Черви дают нам мясо богатое белками и воду, да в придачу роют нам норы, обустраивая жилища в деревнях. Мы крадём диких червей ещё детёнышами или вовсе личинками, и одомашниваем их. В моей семье немногим более ста голов, но это не предел. Вот мой троюродный кузен... Ой, куда это меня вдруг занесло-то?
  Мы говорили ещё пару минут, прежде чем мой маленький друг отважился признаться мне:
  - Очень скоро я тоже превращусь в куколку. Процесс начался утром. - Нхан"ха задрал рубаху, обнажая исполосованный шрамами живот, буквально, на глазах обрастающий скверно-коричневой чешуйчатой коркой. Моя рука невольно коснулась её, ощутив шершавость на кончиках пальцев. Я постучал по ней - нарастающая кольчуга оказалась твёрдая как скорлупа грецкого ореха с тонкой прослойкой воздуха, ибо звук был глухой. - Доживу ли я до утра в теле человека? - Мальчик будто бы спрашивал. Но кого? Может незримых богов? - Пообещай, что не бросишь меня и донесёшь до деревни. Мой сон продлится около года и только ранней весной, в её первый день, я вернусь в этот мир.
  
  Вечером того же дня, как и предсказывал мальчик, корка укрыла всё его тело - с головы до ног! Он превратился в янтарную куколку, усохшую и неподвижную мумию. Лицо тоже накрыло тонкой корой, но в отличие от прочего тела оно продолжало находиться у поверхности, мёртвенно взирая из древесно-бурого саркофага. Истры в его глазах потухли. Анабиоз. Мальчик погрузился в долгий сон.
  
  
  Лог 18.
  Метаморфоза
  
  Время неумолимо несётся вперёд - и то, кем являюсь я, и то, кем являются мои заклятые враги исчезает на закате, покуда всё меняется в этом мире, словно облака плывущие по небу.
  Прощальные слова Царя Царей.
  
  Год спустя. Одиночество вновь воротило в сердце дикий невежественный страх, бессонницу и бессчётную уйму других, доставшихся нам ещё от зверо-птиц, пороков. Дни влачились безвкусной жвачкой, длинной железобетонной галереей переплетаясь воедино с образами из пророческих снов и демонических кошмаров, низвергающих рассудок в бездну душевного ада - туда, где ещё слабо теплился трёхъязычный огнь, правда, его жгучее пламя оказывалось чёрнее самой чёрной ночи. В те годы бессмысленного скитания чрез круги чистилища, кое, как и другие причуды приземлённых воззрений, делало меня слепцом и подобно нынешним привыкшим к свету очам, это иссиня-чёрное гниющее изнутри пламя также ожидала пора очищения, уже маячащего на горизонте, его звёздный час.
  Мальчик-куколка, которого я на крови поклялся донести до деревни, рюкзаком болтался у меня за спиной. Карабкаясь на отвесные осыпающиеся стены, покорёженные древней бомбёжкой, предо мной встал нелёгкий выбор: либо, бросив, оставить бедолагу на растерзание голодным чудовищам, рыскающим в темноте чертог; либо, рискуя камнем сорваться вниз, взвалить спящего попутчика на себя, закрепив подручным материалом, которым были стелящиеся всюду оптоволоконные кабели. Будь расклад карт моей судьбы другим, я предпочёл бы первый вариант, однако что-то не давало мне поступить так с другом, будто неведомая потусторонняя мистическая сила душила мой разум всякий раз, когда я осмеливался помыслить об акте предательства, норовя отречься от обещанных слов.
  Дойдя до полуразрушенного этажа стены, безгранично восходящей в Пустое Небо, я сообразил, что было бы недурно устроить недолгий привал, и довольно скоро приютился на грязно-бежевой бетонной балке, торчащей из стены и угрожающе провисающей под собственным весом. Плита, вдоль которой я имел честь подниматься, по-прежнему уходила во все четыре стороны, а её края терялись в сумеречных радиопомехах. Подо мной на зияющем дне богомерзко кружились волны бурлящего океана тьмы, из которого словно из плена ядовитых радиоактивных облаков я вырвался несколько месяцев назад. Дорога уже триста миль вела меня вверх в обход электромагнитной зоны, которая будто разумный организм росла и, как кажется, "умнела" изо дня в день! Она следовала за мной. Озирая сверкающие в далёкой тьме электрические раскаты - её неистовый гнёв - я сбросил с плеча гружёную походную сумку друга и совершенно обессиленный рухнул на обмёрзлый бетон, с торчащими заржавелыми металлическими штырями и мотками кабелей по соседству, быстро теряя генерируемое телом инфракрасное излучение через срывающийся с губ и бесследно исчезающий пар.
  Через час моего недвижимого сидения, лишённого мыслей, чтобы не выдать себя нейронной работой, правое ухо уловило тихий-тихий звук похожий на шелест сухой листвы, который в тот же миг вынудил меня поспешно выйти из состояния регрессивной медитации. Оглянувшись, я увидел, как нечто живое колебалось в доселе почивающей куколке, шевелилось, словно пыталось разбить, истончавшую скорлупу темницы. И вот, около минуты погодя, в том самом месте, где коричневая чешуя оказалась чуть более тонкой, сверкнула ветвистая трещина. Длинная и кривая, она зигзагом пересекла куколку от одного края до другого - с головы до пят. Уверен, что не солгу, ежели скажу, что долгими веками, созерцая калейдоскоп из жутких смертей, зла, холода и мрака, я впервые стал свидетелем чего-то прекрасного - перерождения человека. Когда это коричневое миндалевидное яйцо раскололось пополам, из него, неумело опираясь на хрупкие конечности, выполз Нхан"ха. Он был чертовски истощён: кожа да кости, что можно было запросто пересчитать рёбра. Непорочную природную наготу мальчика прикрывала лишь алая ткань слизистой плаценты, этой биологической "рубашки" - рудиментарный атрибут живорождения, в оные дни использовавшийся среди Падших Рас.
  Лицо его, дивной красоты и просветлённое от мук, сияло бледно-голубым лунным светочем, но гораздо ярче пламенела изумрудная руна во лбу. Казалось, она горит ярче умирающей звезды, что, срываясь с черноликих космических волн, в одночасье озаряет весь мир, самоубийственно сжигая себя дотла, превращаясь лишь в облако радиоактивной пыли, исполненной материнской любовью. Вокруг тела-оболочки вновь рождённого мальчика ореолом пестрило невиданное доселе свечение, родственное чарующему полярному сиянию у вершины планеты, в которое он облачился, словно в шелка. До конца не ясно почему, но мне отчего-то вдруг представилось, что это радужная аура, была ничем иным, как вселяющейся в тело вновь душой, покинувшей свой родной сосуд на целый год.
  За сгорбленной спиной мальчика, начиная от костлявых плеч, изрытых ритуальными шрамами и племенными татуировками, тянулись два сложенных веером эфирных крыла. Жужжа мышцами, Нхан"ха расплавил слипшиеся от гадкой водянистой слизи крылья и представил моему взору их весьма внушительный масштаб. Два симметричных крыла походили на те, кои ещё в древности встречались у популяций бабочек: полупрозрачные и размашистые, с кругами и переливающиеся в тусклом свете увядающих от старости ламп семью красками радуги, словно улыбки, играющих на солнце маслянистых лужиц. Поперечная ширина этих невообразимых крыльев, хладным лилово-рдяным огнём взмывающих в дремучую объятую мраком ввысь, превышала рост мальчика в шесть раз.
  Отворив свои глаза, Нхан"ха посмотрел на меня. Я увидел, что очи его, прежде тусклые, уже не были теми мутными, но обновлёнными - чистыми и белоснежными, как колыбельные голоса семи звёзд.
  
  
  Лог 19.
  Электронное поле скрытого вторжения
  
  - Алмазы?! - расхохотался трухлявый старик, дослушав рассказ мальчика. - Нет, драгоценностей здесь не осталось - по крайней мере, в наружных пещерах. Их давно разграбили разбойники! Быть может, кое-что водится в тайных ярусах и кибер-шахтах, покоящихся под вёрстами железобетонных толщ. Вот только туда, в эти чёрные-пречёрные глубины, не суются даже самые алчные из воров. До смерти боятся они, ибо властвует там разбуженный нашими молотами Древний Ужас.
  Народное предание.
  
  Коридор-тоннель протянулся на долгие километры и заплетался в морской узел, как кишечник, заморенный голодом за свои безысходные века, скоротанные в подземельном брюхе земли. Дикие головокружительные спуски со скользкой тропинкой чередовались с крутыми и почти отвесными подъёмами, что порой казалось, будто взбираешься на легендарные гималайские горы, - дай бог не сорваться с них вниз! Сумасшедшие повороты и бесчисленные ловушки караулили нас, буквально, на каждом шагу; хладнокровно таились во взъерошенных тенях безмолвных закоулков, всей своей пенящейся на устах злобой дожидаясь сладкого мгновения, чтобы покрепче вонзить смертоносные когти в чью-нибудь подвернувшуюся спину, и желательно в ту, коя была бы из числа человеческих рас.
  Электронный вестибулярный аппарат барахлил и давал весьма противоречивые данные: будто бы мы очутились в камере искусственной невесомости, - там, где не бывает таких простых понятий как верх или низ, и поэтому перепутать их проще простого! Гравитация с переменным углом была мне в диковину, поэтому в первый же час блуждания, я ощутил тошноту, подступающую к горлу. Череп с осколками старой доброй шрапнели до корня раскалывала дьявольская мигрень, вызванная неестественными колебаниями магнитного поля планеты. К счастью, пара последних таблеток того убойного обезболивающего из баночки рассосали навалившиеся на плечи беды и невзгоды всего за миг.
  Я заметил, что даже вода - не поверите, но кристально-чистая - вела себя здесь странно, иначе. Капли падали снизу вверх, срывались с тающего каменистого пола и самозабвенно разбивались об нарастающие сосульки на микроскопические брызги. Уверен, что эта загадочная зона преподнесла бы моему уму ещё немало интересных парадоксов, но, увы, нам нельзя было задерживаться здесь до ночи. Нхан"ха предупредил, что в полночь на этом проклятом уровне приключаются поистине зловещие и порой столь же ужасающие вещи, эдакие проделки рассерженных леших. Он шёпотом поведал, как однажды, гуляя здесь, наткнулся на старого закадычного друга, от которого остались только разорванная на мелкие клочья одежда, да обглоданные кости, небрежно сметённые кем-то в кучу.
  Честно говоря, я весьма смутно представлял, к чему принюхивался Нхан"ха: то ли вынюхивал чьи-то следы, то ли оброненные невзначай молекулы пота иль пахучего гормона. У самого порога ночи мы, наконец, покинули аномальную область, завернув в соседний коридор. Железобетонный собрат оказался немного шире предыдущего, но столь же угрюмым, в уходящем конце которого не наблюдалось ни малейшего намёка на какую-либо, пусть даже самую тусклую мажорную ноту-луч.
  Алмаз, до этой минуты бесполезно болтавшийся на шее мальчика, неожиданно начал мрачнеть, что уже выглядел серым, а мгновением позже - тёмно-серым. Ни в мои, ни в его планы не входила встреча с Тенями, которые если верить гранёному кристаллу догоняли нас с пугающей быстротой. Мальчик ускорил шаг, продолжая утопать в мрачном бездонном зеве горловины узкого тоннеля. Коридор, через который он вёл меня, по его словам являлся секретным лазом в деревню, о котором Теням не было известно, если, конечно, кто-то из чёрных колдунов не заключил с ними пакт и не сдал этот потайной маршрут. Однако последнего некроманта сожгли ещё сто веков назад, с тех пор чёрная магия стала утраченным ремеслом, ибо ныне она не практикуется людьми ни в одной из её форм.
  Чумазые, закопчённые сажей стены-холсты сохранили рисунки и оттиски человечьих рук и не только. Одни из них имели пять пальцев, другие - шесть, а некоторые не более четырёх, причём, когтистых и с перепонками как у доисторических мутантов-жаб и других вымерших земноводных чудищ. Вдоль цилиндрического туловища скользили толстые оптико-волоконные кабели, сверкая осклизлой серебристой кожурой; вдоль стыков толстел копящийся тысячелетиями мусор; уродливо свисали перепачканные мазутом провода, обгрызенные металлические сетки и прочая отставшая обшивка. Вентиляционные трубы свистели в унисон, выпуская избытки обжигающе горячего пара через проеденные солями дыры и рваные трещины. Лихие струи перегретого в жарких печах пара сквозили тоннель как сабли корзину фокусника. Лампы-поводыри провожали нас только первую тройку миль. Далее их прежде дружеский пыл заметно остыл, и нам пришлось полагаться на свои четыре глаза и поддержку старого выдыхающегося фонаря, керосин которого догорал последние часы.
  Я чувствовал как пробираясь через баррикады хлама и бесхозный утиль мои ноги наступали на что-то вязкое и липкое, издающее тихий причмокивающий хруст. Я склонился, чтобы рассмотреть источник этого таинственного звука, однако тотчас отпрыгнул, словно одёрнутый током. Пол подо мной шевелился, точнее говоря, не столько он, сколько мелкие плотоядные насекомые, стелящиеся ковром и ползающие друг по другу в неустанном поиске куска хлеба. Гадкие генетические уродцы - чаще рыжие тараканы с металлизированными панцирями - барахтались и плескались в смрадной жиже, этой разложившейся за века углеродно-органической массе. Они бесцеремонно заползали на мою каучуковую обувь, пуская на её синтетическую ткань изрыгающийся со слюной желудочный сок.
  Ужасающ разум того недочеловека, кто, играя в бога, осмелился вывести треклятый вид этих мутантов, сотворённых на тонком кончике лабораторной пипетки. Кем бы ни был этот одержимый гордыней мракобес, он использовал жуткую дрянь, которая просто-напросто продырявила все их хромосомы к чертям собачьим! И ныне у этих богохульных тварей, что дохли, буквально, у тебя на глазах, были то лишние головы или лапы, то, наоборот, того и другого оказывалось меньше, чем им дарила природа. Нередки и те случаи, когда панцири имели странные формы - шестиугольные, овальные или же в форме креста, словно жук проглотил распятие. Впрочем, какое бы искажённое и мерзкое обличие не принимали эти твари, мне всё равно и по сей день хочется сблевать, вспоминая их.
  Мечтая выкарабкаться из кишащей паразитами клоаки, мы довольно быстро миновали череду углов и, утопая по щиколотку в густеющей и задерживающей стопы, как трясина, трупной гнили, достигли суши, вернее сухой части уже порядком сидящего у нас в печёнках зловонного коридора. Я был уже готов лицезреть спасительный выход, уводящий нас наружу на долгожданный свет, как вдруг я замер, словно вкопанный. Мои силиконовые мышцы натянулись как вибрирующие струны. Прежде горбатый от утомительной дороги позвоночник выпрямился как тугая пружина. Мальчик, чавкающий в сырых рваных башмаках на мгновение замер и затаив дыхание, шёпотом спросил меня:
  - Почему ты остановился?
  - Что-то настойчиво беспокоит мои сенсоры, - отстрелял я. Полагаю, в тот неоднозначный миг я и сам путался в собственных ощущениях. - Кто-то идёт сюда; похоже, человек. Думаю, он учуял нас.
  - Не обязательно.
  - Почему?
  - Очень тонкие стены. Доносящиеся снаружи помехи сбивают твой дальнозоркий слух с толку. Подобное встречается довольно часто в Нижнем Мире. Люди из моей деревни зовут этот эффект - эхо.
  
  
  Лог 20.
  Тень
  
  Мудрецы учили: наши слова влияют на окружающий мир, даже если ты забываешь о них - как бы по инерции, ведь мир никуда не исчезает, когда ты закрываешь очи свои. А потому всякому пророку следует опасаться не столько произнесения огрехов в своих речах, сколько сеять семена заблуждений в головах толпы, дающих дурные всходы из-за неправильного толкования услышанных слов. Ужасающи деяния подобных сект!
  Долгий путь посвящения. Царь Царей.
  
  - Эй, брат! Брат, ты реален?!
  Хриплый бас лавиной сошёл с сизых треснувших губ, очернённых четырёхдневной щетиной. В конце коридора мы узрели чей-то чёрный лохматый силуэт, позади которого струился белый шум мерцающих неоновых ламп. Их хоровое моргание, звучащее в ритм шагам, загадочно приближало черномазого незнакомца. Поначалу мне почудилось, будто бы он призрак, шагающий рывками, как безмолвные актёры на состарившейся чёрно-белой киноплёнке. Офтальмологические имплантаты просканировали чудака, выведя в угол поля зрения подробный отчёт обо всех модификациях тела-оболочки с комплектующими, устаревшими на несколько поколений и давно отжившими свой век. Мужчина оказался довольно-таки рослым - шесть футов четыре дюйма. Даже выше меня, конечно, если моё досье двухсотлетней давности ещё актуально. Он был явно из древних дочерних ветвей Рослых Рас: сутулые плечи, укутанные в дырявые отрепья; морщинистую кожу шеи душил старый шерстяной шарф - колючий и зловонный, но не от вонючего пота, а от той информации впитанной им.
  Лицо горе-неудачника выглядело утомлённым до смерти: срастающиеся веки, распухшие вены, обведённые чернотой глазницы, опавшие ресницы, покинувшие своего старого хозяина следом за вылезшими бровями и волосами. Чёрная вязаная шапка скрывала лысину, изрезанную шрамами на параллели и меридианы, точно глобус. Забавный птичий нос - вытянутый, заострённый - обрастал синюшными бородавками, которые отрастали только на мертвецах. Не правда ли, это странно? Его блестящие от испарины щёки разрубали глубокие расходящиеся морщины, ветвящиеся вплоть до сверкающего как кусок металла подбородка. Лет сорок-пятьдесят. И немного больше физическому телу, на износившейся коже которого заметны следы множественного ремонта и те заусенцы какие остаются после пластических процедур. Незнакомец страшно хромал, ступая, видимо, на некогда сломанную, а ныне неудачно сросшуюся ногу, смахивая походкой на неуклюжего и карикатурного черта.
  Мальчик вцепился в ткань моего костюма и спрятался за мной. Что же касается самого меня то, борясь с дрожью, я коснулся рукояти орудия, будучи готовый в любой миг обнажить свой огневой меч.
  - Уф... - Дыхание незнакомца было тяжёлым, видимо, от бега. - Скажи, ты ведь на самом деле существуешь?! - Мохнатая с тыльной стороны рука скользнула вдоль ноздрей, намазывая на себя водянистые, капающие из носа сопли. - Я не видал людей уже чёрт знает сколько лет... Эй, да вас двое!
  Электрическая искра, сверкнувшая в моём "вторичном" мозгу, подтолкнула меня на мысль, что зрение этого бродяги не было таким уж орлиным, каким я представлял себе поначалу. Его острота притупилась и не дотягивала до межрасового стандарта Четвёртой Эры. Этому может быть только два объяснения: либо его глазные яблоки состарились за века, заточения во тьме, либо имплантаты получили необратимые повреждения которые, в конце концов, обернулись для бедняги частичной слепотой. Я постарался заглянуть в тускло-горящие глаза незнакомца, однако всякий раз он, будто не нарочно, уводил взгляд лишая меня возможности считать сведения и большее, чего мне удалось достичь, так это обнаружить на его радужке след стёртого регистрационного кода. След-рубец был неаккуратным, из тех, которые оставляет самодельное оборудование. Готов спорить, что стирание было делом рук какого-нибудь малоопытного хакера-мага, во всяком случае, корпорации работают чище.
  - Откуда ты идёшь, брат? - спросил он.
  - Издалека.
  - Ха-ха-ха. Все мы оттуда: с того света! - Незнакомец жадно хлебнул что-то из фляги, какое-то дьявольское пойло. Испарения выдали основной ингредиент напитка - моторное масло. Он утёр рукой слипшиеся губы и прокашлялся, да так страшно, что казалось вместе с чернильной смолой, вот-вот отхаркнёт наружу свои усохшие лёгкие. - Что за славный котёнок прячется за тобой, как за материнской юбкой? Мой глаз-сканер устарел за тысячу лет, но даю руку на отсечение, что у этого мальчика чистая структура. Датчики не видят ни следа кибернетических имплантатов, кремния или других инородных молекул. Не уверен, что его ДНК вообще совместима с Компьютерной Сетью. Между прочим, у меня на такие вещи нюх собачий! Позволь угадать: он из числа Искусственных Рас?
  - Какое тебе до этого дело?
  - Любопытство... - В это же самое время, свободная рука незнакомца потянулась к мальчику, словно желая ухватить и подтащить его поближе к себе. Я был готов поспорить на что угодно, что этому таинственному пройдохе понадобились клетки мальчика, а ежели уж говорить точнее, то их "чистый" биологический код. Однако прыткий Нхан"ха среагировал вовремя и ловко увильнул от прикосновения его потной руки, на ладони которой, как сфотографировал мой глаз, отсутствовали семь линий жизни. Аналогичное явление встречается лишь на эпидермисе у трупов и называется в метафизической науке стиранием судьбы - естественный процесс, когда "морщины" на ладонях как бы форматируются, принимая своё первозданное состояние, иначе говоря, разглаживаются до нуля.
  - Кто ты вообще такой?! - наехал я.
  - Прости, я позабыл представиться? - Незнакомец улыбнулся, скаля нечищеные жестяные зубы в углах, которых скопился налёт из пенящейся ржавчины. - Я исследователь реликтов Прошлой Эры.
  - У тебя есть имя?
  - Меня зовут... - И тут он внезапно запнулся. - Моё имя... Вот чёрт, кажется, я забыл его! - Он засмеялся. - Странное дело, не правда ли? Я так долго брожу среди развалин Нижнего Мира, что, похоже, потерял себя. Да и вообще, какая разница как меня зовут? Я ведь настоящий; такой же, как ты!
  Подозреваю, что этот чёртов пройдоха и дальше бы продолжал заговаривать нам зубы, если бы бдительный Нхан"ха не заметил, что чёрная клокастая тень безымянного исследователя, каким-то непостижимым уму образом оказалась повёрнута в сторону нашей керосиновой лампы, в то время как по всем законам оптики она должна была бы лежать позади бродяги. Что-то здесь было не так! Алмаз, болтающийся на шее мальчика, стал абсолютно чёрным, точно проделанная в пространстве дыра.
  - Берегись! - вскрикнул Нхан"ха.
  Я бы никогда не поверил, если бы собственными глазами не увидел, как тень этого горе-лгуна ожила и задёргалась независимо от её хозяина. Липкой ртутной лужицей она стремительно потекла к мальчику, облизывая проёмы, трещины, пазы, шершавости и всякую другую неровность стылого бетонного пола. Однако Нхан"ха вовремя отреагировал, отпрыгнул и, взмахнув крыльями, завис в воздухе. Рефлексом, выхватив свой меч, удлинившийся до метра и зардевший, словно раскалённая головня, я ударил им в основание Тени, разом отрубив её от серой тленной плоти. Исследователь, который вполне мог оказаться таковым, замертво рухнул на обледенелый вымазанный слизью пол. Как мне кажется, он был мёртв уже многие тысячи лет, но тайком вселившаяся в него Тень как бы законсервировала оболочку чёрной магией, уберегая её от опасности гниения, в то время как сама, использовала её в качестве временной раковины, в действительности, помышляя о более молодом теле.
  Ухватив порхающего мальчика за руку, я бросился бежать прочь в сторону света, маячившего в конце коридора. Ещё долго извивая своё злобное бесформенное тело, обезумевшая Тень гналась за нами, до тех пор, пока мы, прорываясь через баррикады сожжённых руин, не очутились у границы кольца. Моста вблизи не оказалось, поэтому я не сбавляя скорости, замыслил перемахнуть чёрную бездну. Однако моего прыжка хватило только на половину пути, остальную часть я перелетел. Моё тело в половину тонны оказалось чересчур тяжёлым для хрупких эфирных крыльев мальчика, но он всё-таки умудрился перенести меня на другой берег. Тень, пенящаяся от злости, осталась ни с чем.
  
  
  Лог 21.
  Микротрещина
  
  Ни чёрное, как полярная ночь, железо - рабочий материал этих чумазых недоростков, ни золото и алмазы - их любимые игрушки - принесли им несусветное богатство, почёт и всю ту легендарную славу, но дар земли нашей, который древние секты нарекали Великий Металл, будучи убеждёнными в его космическом, внеземном происхождении. Он чтился ими как бог! В те дни Великий Металл стоил раз в двадцать дороже золота, а сейчас стал вовсе бесценным, ибо многие столетия он уж не водится в Двумирье. Рудная жила его залегает на самых глубинных ярусах, тянется под уровнем к Дьявольскому Рогу и там уходит в недоступные бездны. Великий Металл и обогатил, и прославил Карликовые Расы. Однако от него-то пошли все их горести, ибо, охотясь за дарами богов, Вольные Каменщики вгрызались в земные недра, пока боем чугунных молотов не разбудили дрыхнувший Глубинный Ужас. А когда коротконогие расы бежали из северных Заснеженных Земель, добытым богатством завладели хакеры-колдуны, маги и шаманы, но, не ведая цены сего металла, заплатили им дань Злу.
  Краеведческий трактат.
  
  Длинные неподвижные тени (каюсь, что убеждался в этом всякий раз) полуразрушенных башен доисторических эпох протянулись по бетонному, скованному сверкающим льдом полу, провожая нас до настежь распахнутых челюстей двенадцати гофрированных трубопроводов, эдаких горок. Одиннадцать из них, ускоряя кинетику брошенного в них тела в череде скоростных спусков, вели к неотвратимой гибели, швыряя пытливого простолюдина в прожорливую адскую глотку бездонной межуровневой пропасти. И лишь одна из труб была той потаённой дорогой в деревню, которая вот уже долгие века оставалась сокрытой для мерзких визжащих Теней, сочащихся сквозь трещины в состарившихся плитах ближних колец и, как шакалы, рыскающих на поганых задворках Нижнего Мира.
  Едва ли я самостоятельно справился бы с настолько сложным заданием. Дюжина этих тоннелей выглядела одинаково: заржавелые и старые, в далёком прошлом акведуки, изуродованные за века безбожной эксплуатации порослью растений и заплесневелыми колониями грибков. И только одно обстоятельство отличало их между собой: коричнево-серые кружевные амулеты, сшитые из тонких синтетических нитей с мистически заряженной руной, выделенной яркой краской любви в центре узора.
  Я всего на короткий миг призадумался о возможном толковании этих магических символов, как вдруг что-то тяжеленным камнем рухнуло на мои плечи, сбив меня с ног. Действие происходило стремительно. Всего долей секунды погодя, мальчик оказался в добром десятке метров от меня, а сам я, не понимая происходящей ситуации, уже валялся на земле с завёрнутой рукой, целуя щекой холодный бетон. Ах да! И ещё что-то твёрдое, кажется, округлой формы, упиралось в позвонок на шее.
  - Из какой ты расы, мразь? Отвечай! - крик подчеркнули брызги слюны.
  - Я...
  Мой язык будто онемел.
  - Всё в порядке. - Второй человек, судя по голосу, был где-то поблизости. Я повернул голову, чтобы увидеть лицо дерзкого налётчика. Им оказался столь же невзрачный карлик, чей скромный рост всего на пол-локтя превосходил моего друга. Длинные заплетённые в чёрные косички волосы, украшенные зубами и мелкими костями, обрамляли его вымазанную грязью рожу. Это была своего рода маскировка, скрывающая инфракрасные лучи от кибернетических хищников. Наряд ничем не отличался от того убранства, которое таскал Нхан"ха: лохмотья коричневого цвета и архаические доспехи. Мой левый глаз, сканируя тело-оболочку, выявил знакомое отклонение в ДНК, а именно в тринадцатой хромосоме. Лоб рассекала дивная магическая руна. Одной рукой он держал мальчика, другой антикварное ружьё, красной лазерной точкой, пялящееся мне в лицо. За спиной у налётчика пестрели крылья, столь же эфирные как у мальчика. Как им удалось незаметно подкрасться к нам? - Чужак совсем не похож на чёртового рыболова, но такой же глухонемой, как ихние земноводные рабы!
  Когда чья-то туша весом в полцентнера, наконец, сползла с моего застигнутого врасплох горба, бесшумно порхнув своими ангельскими крыльями, я узрел перед собой другого, такого же карлика с ружьём - таким ветхим, что того и гляди рассыплется! Морда кряжистого стража, перечёркнутая поперёк безобразным шрамом, выглядела намного старше его календарных лет. Но даже так двое мужчин, закованные в килограммы закалённого железа, всё равно казались, похожи друг на друга, точно две клонированных клетки. Неужели в деревне лица всех жителей как у клонов - на один крой?
  - Кто он такой, Нхан"ха? - спросил тот, что был старше.
  - Мой друг.
  - Друг?
  - Да. Он спас меня.
  - Ну что ж, прости - твой рост ввёл нас в заблуждение!
  - А кто такие рыболовы? - встречно спросил я.
  - Другая Раса, живущая на левом краю Нижнего Мира между четырёх корней Иггдрасиля, - рассказал он и замолчал, но выдержав паузу, добавил. - Рыболовы - наши заклятые враги, а мы - их!
  - И что-то же вы не поделили?
  - Мы враждуем с ними испокон веков. Никто ныне не помнит, чем было то яблоко, что посеяло раздор, - печально проговорил старый часовой. - Война была, есть и будет ещё долгие столетия, до тех пор покуда одна из двух рас не окажется перед чертой вымирания, даруя другой свободный мир.
  - Откуда пришёл твой друг? - спросил тот, который был младше.
  - Издалека...
  - Верхний Мир?
  - Из Диких Земель, - исправил я.
  - Никто никогда не встречал человека за пределами шестьсот шестьдесят шестого кольца. - На их чумазых лицах читалось изумление; видимо, прежде, они никогда не видали людей из Больших Рас.
  - Вот в деревне удивятся! - Мужчина со шрамом закинул ружьё на покатое плечо. Длина ружья была около метра: две трети - ржавый никелированный ствол, и одна треть - старый изношенный деревянный приклад, пустивший глубокую трещину поперёк нижней кромки вплоть до крепления. Над курком имелись нацарапанные руны, которые согласно поверьям, оберегали оружие от Злых Духов, мифических демонов подземельных чертог, проклятий колдунов, нечистой силы и прочего зла.
  - Ваше оружие кажется необычайно старым, - произнёс я, указав на ружья.
  - Так и есть, - кивнул младший.
  - И насколько оно мощное?
  - Не проверял, но хватает, чтобы пробить лист железа толщиной в палец!
  - У вас у всех есть такие ружья?
  - Что? Впечатляет?
  - Ага.
  - Вот только мало у кого ружья остались в исправности, - признался он. - Всё потому, что у нас не осталось тех умельцев, кто бы помнил, как создавать такое оружие. Древняя технология забыта, а современные модели тяжёлые и не такие долговечные. Надеюсь, очень скоро мы научимся делать их.
  - А вы-то сами, что тут делаете? - спросил Нхан"ха.
  - Много воды утекло с тех пор - наши дела идут всё хуже и хуже! Каким-то образом, Тени всё же пронюхали о нашей тайной дороге, ведущей в деревню. До сих пор в этих ледяных краях они не проявляли активность, и до недавнего времени не было необходимости патрулировать секретный лаз.
  - Выходит...
  - Да, они забираются и сюда!
  - Всё, довольно расспросов, - гавкнул тот, который был старше. - Пора драть когти!
  - Вы идёте в деревню? - надеясь, спросил я.
  - Да. Пойдём с нами: мы не богаты, но всегда рады гостям. - Он подошёл к четвёртой трубе. - Запрыгивай, друг. Не успеешь и глазом моргнуть, как эта дорога доставит тебя в наш маленький рай.
  Через час, когда до долгожданной деревни уже было рукой подать, я вдруг почувствовал себя дурно. Разом отнялись конечности, как будто сквозь тело по венам-проводам пропустили мощный электрический разряд. Утратив остатки крошащегося сознания, я упал в обморок, разукрасив своё белоснежное лицо и студёный обледенелый пол ртутью, брызнувшей через мой разбитый в хлам нос.
  
  
  Лог 22.
  Исцеление закрытого программного кода
  
  Что такое бог? - как-то раз спросили атеисты мудреца, норовя уличить его во лжи. Абстракция, - отвечал он, - слово это было когда-то изобретено нами, людьми, для определения неведомой причины тех бесспорных следствий, которыми, не понимая их, восхищаемся, либо же напротив - устрашаемся мы.
  Руководство к посвящению.
  
  Из кровожадных дланей кошмарного, засасывающего в нутро сна меня выхватил гулкий шёпот флуоресцентных ламп щекочущих лучами сетчатку глаз сквозь мембрану сомкнутых век. Сон, этот верный слуга криводушной сестрицы-луны, отступил прочь; облизываясь, оставил побережье, чтоб через двадцать четыре часа воротиться вновь, дабы рвать и терзать несбыточными грёзами мой ум.
  Чувства кое-как возобновили работу. Я ощущал, как зажужжали микроскопические механизмы: телескопическое зрение, радио-слух, обоняние, экстрасенсорный вкус, и включившееся последним - осязание. Именно тогда-то я осознал, что подо мной нечто твёрдое и прямоугольное - каменное ложе, вырезанное из куска гранита, правда, слегка коротковатое для людей Больших Рас. Полагаю, второе, что я попытался сделать, прейдя, наконец, в сознание, было отчаянной попыткой порыться у себя в памяти среди мириад бинарных ячеек, однако мой поиск не увенчался успехом. Последние часы жизни-существования крыло чёрное пятно, в коем терялся луч света. Пробел. Всё что удалось выцедить из скудных астральных летописей, так это отчёт об ошибке послужившей причиной сбоя ОС.
  А дальше как в тумане, вернее, в кромешной до-космической тьме. Но что бы там не случилось, утром я барахтался в тёплой постели - камень нагрели огнём, отчего он ещё долгое время дышал жаром - заботливо укрытый дырявым, но пахнувшим людьми пледом с холодным компрессом на лбу.
  Нора, в которой я очнулся, имела шаровидную форму и круглый выход, зашторенный старым армейским одеялом - двухслойным, с порезами и вываливающимися из них килограммами жёлтой ваты, словно злокачественная опухоль. Грязно-серые и до жути унылые стены не имели ни стыков, ни углов - древняя техника ограждения от зла, копящегося в этих энергетических проводниках - и были на удивление гладкие, словно их отполировали кислотой. Аромат же стоял просто ужасный: радиоактивная смесь из звериных экскрементов, затхлого кислорода, сырого мха, ладана и чего-то искусственного с фармацевтическим оттенком. От полного сумасшествия мой разум удерживали лишь развешанные на потолке предметы. Их было много - три-четыре десятка. Чтобы рассмотреть эти крутящиеся на нитках поделки, я слегка повысил разрешающую способность глаз. Оказалось, что все они были сделаны вручную и в общих чертах представляли кукол или точнее чучел людей, сделанных из подручного материала: высушенных стеблей заморских растений, разноцветного мха и медной проволоки. Некоторых украшали драгоценные самоцветы, и детали из серебра и золота; у других сверкали жемчужины-глаза, торчали пластилиновые носы и кровоточили причудливые рты, нарисованные чьей-то кровью, свернувшейся, а после повторно растворённой в воде, точно гуашь. Куклы были облачены в традиционный коричневый наряд. Сырьём для париков служил животный мех.
  Досыта нашпигованный ингредиентами шкаф ронял тень на узкий столик, за которым, молча, трудилась молодая девчушка, нет, скорее даже девочка, растирая в чугунной ступе дикий грецкий орех.
  - Тебе что-нибудь снилось? - спросила она.
  - Только кошмары.
  - Не волнуйся, так всегда бывает.
  - И ещё голова раскалывается, - жаловался я.
  - Потерпи - уверена, твой дух достаточно силён, чтоб побороть недуг!
  Девочка-карлик приходилась сверстницей моему маленькому другу. Лицо, обрамлённое старой драной шалью, лучилось какой-то невообразимой добротой. Из-под шали торчала дюжина чёрных заплетённых прядей, украшенных всё теми же зубами и костями. Надеюсь, я не солгу, если скажу, что черты её крошечного лица мало чем отличались от черт того же мальчика, поэтому ни будь на ней шали, кто знает за существо какого пола я бы принял её. Как и у всех совершеннолетних её глаза-озёра были крупные и очищенные, не те грязно-мутные омуты, даруемые в день рождения. Девочка была закутана в куртку поверх платья. Шею и запястья украшали бусы из клыков и когтей подземельных чудовищ и кольчужные браслеты из чешуи древних змей. На лбу изумрудом горела зелёная магическая руна - две горизонтальные полоски, ассоциирующиеся с безмятежной гладью вод.
  - Тебе около восьми лет, не так ли? - не видя крыльев, я боялся ошибиться.
  - Да.
  - Где же твои крылья?
  - Их нет.
  - Почему? - недоумевал я.
  - Женщины нашей расы прикованы к земле, - был ответ.
  Ощущая энергию впрыснутую сердцем в жилы, я попытался приподняться с каменной постели, чтобы немного прогуляться, однако девочка не позволила, строго-настрого запретив подниматься мне.
  - Лежи, дурак! Тебя лихорадило всю ночь напролёт, - по-матерински заботилась она, подгибая края сбившегося пледа. - Моё лечение быстро восстановит твою электронную душу, к тому же это самое малое чем я могу расплатиться с тобой за то, что ты возвратил моего непутёвого жениха. Хи-хи.
  - Так ты... Ёхо?!
  - Он говорил тебе обо мне?
  - Сказал, что ты знахарь в селении.
  - Нхан"ха вечно преувеличивает мой дар. Я - духовный лекарь, практикующий белую магию, - скромничала она. - Дар я унаследовала от прапрадеда по отцовской линии. Вот он был настоящий маг!
  Мимо улыбнувшись, Ёхо вернулась за докторский стол. Измельчив орех, она достала из ящика второй, размером с кулак, и резким ударом небольшого молотка расколола его прочную скорлупу. Затем взвесила содержимое, очень похожее на древний, ещё биологический, человеческий мозг, на ржавых чашах старинных весов с крошечными чугунными гирями. Её стол, буквально, ломился от вороха всяческих заморских вещиц, из которых я узнавал не больше половины. Там были широкие и узкие, высокие и низкие банки, в мутное стекло которых отчаянно бились ещё живые насекомые. В других стеклянных темницах спутывались в клубки кольчатые черви, личинки, пиявки и какие-то тошнотворные органические субстанции, вроде сизой крови, белков и слизи. Левее сохли пучки радужного мха. Отмечу, что в то, кажись, воскресное утро, я впервые за всю свою долгую жизнь-существование увидел его жёлтый и голубой сорта, гораздо более кудрявые, чем зелёные собратья. Ёхо брала один ингредиент за другим - машинально, словно проделывала это сотни раз. Добавляла воду, разжижая бурлящее и кипящее в крошечном котелке снадобье. Я же, в свою очередь, молясь, уповал на то, чтоб этот крайне подозрительный пузырящийся как мыло эликсир не предназначался мне.
  - Последнее что я помню, как я упал в обморок, - произнёс я.
  - Подействовал яд - вот ты и упал.
  - Какой ещё яд?!
  - Мне рассказали, что ты удирал от Тени. - Девочка отмерила на весах высушенные колючки и горсть листьев. - По-видимому, Злой Дух ухитрился коснуться твоей ауры. Как кислота, касаясь, Тени прожигают дыры в энергоинформационной скорлупе жертвы. Через такие вот разрывы, они и делают инъекции яда непосредственно в душу. Впрочем, в твоём случае всё могло оказаться куда хуже.
  - Почему это в "моём"?
  - Осложнения зависят от концентрации зла, которое таится в недрах сердца жертвы. Злые Духи умеючи используют эту энергию, дабы укорениться в теле. А сами жертвы становятся одержимы ими.
  - Хочешь сказать, что я одержим?
  - Нет, ведь Тень не поглотила тебя. Но уверена, ты ощутил её касание, не так ли?
  - Колкое такое, как химический ожог, - согласился я.
  - Не волнуйся: покой и мои лекарства сделают своё дело, - пообещала Ёхо, продолжая мешать кипящую в котле жижу, которая изменила свой бледно-зелёный цвет на индиго. Впрочем, более аппетитно от этого снадобье выглядеть не стало, а уж тем более пахнуть. Зловонье испарений по-прежнему держалось в душном помещении, так что я был вынужден отключить все рецепторы в носу.
  - А что это за странные чучела? - поинтересовался я.
  - Магические куклы.
  - И что они делают?
  - Лечат и воскрешают. Но, честно говоря, техника лечения развешиванием утеряна несколько столетий назад. Сегодня, это лучшее что мы можем сделать. Возможно, мы сумеем восстановить знание этой техники в будущем, если сохраним, то, что знаем сейчас. Эта задача крайне важна для нас.
  
  
  Лог 23.
  Свой среди чужих, чужой среди своих
  
  ...И на тридцать третий год, в шестую луну и девятый день Столетней войны против рода машин и их мыслящих механических отпрысков, рыщущих в глухих окраинах Сети, босоногий мальчик семи лет ушёл в Пещеры Озарений. Лежал он там в бесчувствии вплоть до конца войны, ровно мёртвый, всецело погружённый в откровение Воды Жизни, преодолевая в своих галлюцинациях-видениях горизонт сжатого времени благодаря змеиному яду, который даёт жизнь не-жизни. И исполнено им было в день сей пророчество о том, что человек мог быть одновременно и жив, и мёртв. "Глядите же, люди! Глядите! Смерть умерла для меня!" - промолвили тогда Его уста.
  Ученичество Царя Царей.
  
  Деревенские жители никогда не славились искусными строителями, предпочитая жить в норах, вместо железобетонных крепостей-небоскрёбов, которых я вдоволь повидал на своём веку. Однако не думайте, что их хаты были какими-нибудь там мерзкими грязными сырыми норами, где со всех сторон торчали хвосты дождевых червей, лапы архаичных насекомых и противно пахло плесенью, но и не сухими голыми песчаными норами, где не на что было сесть и нечего было съесть. Их норы часто оказывались, благоустроены ничуть не хуже чем усадьбы элитных вельмож, хотя и не столь ярко. Норы рыли взрослые столетние черви, поэтому мне, как далёкому от их цивилизации гостю, порой было весьма затруднительно определить, где кончалась улица, и начинался порог чьего-то дома.
  Дверей не было. Норы от гудящих улиц отгораживали шерстистые шкуры, чтобы не выпускать драгоценное тепло наружу, а также алюминиевые сетки, утеплённые пенопластом иль каким иным диковинным вторсырьём, откапывающимся на задворках заброшенных колец. Всякая - большая и малая, богатая и бедная - нора начиналась с идеально круглого, точно иллюминатор, входа. За ней прятался длинный коридор, похожий на древний железнодорожный тоннель - без гари и без дыма, но с ответвлениями, эдакими комнатами, в серых пустых желудках которых ютились многодетные семьи.
  Скруглённые стенки нор - без углов и стыков - были обшиты теплоизолирующим материалом. Каменистый пол, изредка то и дело, покрывающийся коркой льда, был выложен плитками и устлан самодельными коврами с яркими золочёными узорами, передающими простой быт простых людей: добыча руды, алмазов и угля; пастух, гонящий стадо червей; детишки и, безусловно, коронованные нимбами боги, порхающие в заоблачных высях. Из хозяйской утвари в домах я замечал старинные ещё деревянные, но давно сломанные стулья, разинутые полупустые шкафы, кровати из гранита и гамаки. Вьющиеся норы заходили довольно глубоко, едва не пересекаясь друг с другом. По обеим сторонам таких тоннелей, как я уже упоминал ранее, следовали зашторенные дверные проёмы - до девяти. За время созерцания их нехитрого быта, я отметил, что люди этой расы решительно не признавали восхождений по лестницам. Ещё бы! Карабкаться как шимпанзе вверх-вниз, да с их-то ростом и короткими ногами? Оттого спальни, погреба, кладовые и кухни располагались на одном этаже. Покои родителей или других взрослых, проживающих в норе, находились строго по правую руку.
  Мои ноги, будто околдованные чьими-то чарами, брели куда-то сами по себе. Кулак отчаянно сжимал клочок жёлтой и трухлявой от старости бумаги с нацарапанным грифелем маршрутом до Великой норы, который в тайне поведала мне Ёхо. Я повертел карту перед своим отупляющимся взором: сначала в одну сторону, потом - в другую. Думается, я потерял нить сразу после третьего поворота, затем последовало ещё четыре сомнительных и, наконец, восьмой. Лишь сейчас осознав, что окончательно запутался, я скомкал карту, плюнул на всё и зашагал наугад, веруя, что это козни беса.
  День был в самом разгаре. Люди суетливо бегали, проскальзывая практически у меня между ног, таща на своих горбах короба и обозы, превосходящие весом их самих. Ну не настоящие ли они муравьи? Да и сама жизнь, признаться, бурлила в деревне как в чёртовом муравейнике. Маленькие, чёрные, безызвестные трудяги, где каждый - будь-то, младой иль старый - торопился бескорыстно отдать себя на служение родному социуму. Исстари жили просто, неприметно и оттого не сносили устройств хитрее кузнечных мехов, мельницы и прядильного станка. Достаточно того, что знают и на том хвала богам. Их лица, как заметил я, не отличались красотой, скорее добродушием, а в очах читалась щедрость, но иная, девственная, не такая как на купленных и имплантированных масках-лицах техно-кочевников Диких Земель. А уж чего-чего, а их любопытных взглядов я ловил на себе более чем достаточно - мало того, что чужак, да ещё из Больших Рас! Соседние Расы им были в диковинку, ведь о таких как я - рослых и неуклюжих соседях - не только детвора, но дрыхнущие на смертном одре старики слыхивать-неслыхивали, разве что из залежалых легенд незапамятных лет.
  Летая в раздумьях, я проспал миг, когда полусознательно завернул за череду углов и нечаянно попал на какой-то базар. Шум, неумолкаемый гул. Запах жареного мяса плетью ударял по ноздрям. Дым поднимался из труб доменных печей, выпекающих бледно-серые пшеничные лепешки. Мимо меня гуськом пробежали четверо мальчишек-водоносов. На обоих концах их коромысел висело по деревянному ведру, плескающие во всех проходящих мимо людей кристально-чистой, словно роса водицей. Час прогулки обернулся для меня тем, что вокруг моей особы стали толпиться прохожие-зеваки. Видать молва о загадочном чужаке, пущенная как сорока по ветру, добралась уже до самых глухих окраин деревни. Однако никто не пытался заговорить - просто смущённо хихикали себе под нос.
  Мои глаза утопали в тошнотворном океане пестрящих флагов, ярких витрин и чугунных чанов, в ненарушимой водной глади, которых как в зеркале впервые за столетия, я узрел своё собственное отражение и, честно говоря, ещё долго не мог уверовать, что этот человек, есть я. Кожа моего лица была натянута также туго как барабан. Левую щёку уродовал старый добрый шрам, улыбающийся до самого уха над синюшной верхней губой, словно второй рот, дерзко скалящийся миру блеском нержавеющей алюминиевой скулы. Впрочем, ныне он был едва заметен под густой щетиной. Лицо от ушей до подбородка и носа ощетинилось как кактус, волоски же были тонкие и стальные, будто торчащие гвозди. Не росли они в длину - просто загрубели за холодные столетия прозябания, как и волосы на голове: короткие, смоляные, но всё такие же вредные, как проволока. Я коснулся лица, провёл сенсорным кончиком пальца вдоль моих лысых надбровных дуг, описал круг и оказался у чуть скошенного носа - налево, если смотреть в отражении, и направо - в действительности. Губы заросли мёртвой коркой, обмороженной тканью. Никаких новых ран не появилось. Ощутив на себе сверлящий взгляд хозяина лавки, я тотчас вильнул в сторону и уже скоро затерялся меж плывущих толп.
  Дрейфуя от прилавка к прилавку, на моих зеркалах-зрачках побывало необозримое море всякой чудной твари: горные растения, пауки-шелкопряды, черви, личинки и другая неслыханная скотина, четверорукая, трёхглазая или двуглавая, кормящаяся всяким дерьмом из загаженных сливных труб. Впрочем, куда интереснее для моих карих очей оказался лоток бородатого мужчинки, торгующего древними вазами. Изделия были столь миниатюрными, что запросто умещались на ихней ладони и, казалось бы, ничего в них не было удивительного, если бы не два момента: во-первых, эта дивная посуда была из камня, во-вторых, её низ был широким, а горловина - узкой-преузкой. Вне всяких сомнений это были дары из эпох Второй Эры, дошедшее до нас наследие Древних Рас - тех, кого местные чтят как богов, а в моих краях, запорошенных пылью забвения, величают Могучими или Аю.
  Но не успел я насладиться кинолёнтой воспоминаний всласть, как левый рукав одёрнула чья-то рука.
  - Вот ты где, друг! - Позади меня стоял Нхан"ха.
  - Как ты...?
  - Тсс, задашь все вопросы потом, - бесцеремонно перебил он. - Следуй за мной. Деревне грозит беда!
  
  
  Лог 24.
  Из кровоточащих чресл бога
  
  Я лицезрел Другого Зверя, выходящего из гнилых адских недр железобетона; и было у него два рога, как у барана, но из клыкастой пасти вырывался пламень, как у дракона, и тонны его гадкого тела содрогались, порождая чудовищные судороги земли, и было оно огненным от великой жары! И тут отверз он поганые уста свои, дабы хулить Бога и святое воинство. Мерзкими были речи его; и, говоря их, змеёй шипел он.
  Исправленная Зелёная Библия.
  
  - Черви! Черви! - беспокойные крики разрывали тишину в клочья.
  Яростные вопли кубарем катились через узкие закоулки и улицы, вспыхивая пожаром то тут, то там.
  Чужестранец, вроде меня, несусветно далёкий от убогого быта карликов, едва ли мог выцедить изо всех этих надрывающих проспиртованные глотки криков, хотя бы грамм здравого смысла. Я даже затруднялся обрисовать в своём бинарном воображении версии 6.1, то отчего "другие" вдруг начали шарахаться как от косящей города вирусной эпидемии или прокажённых нелюдей из немых Звероликих Рас, сыздавна плодящихся, как гигантские мухи на северо-западных окраинах мировой оси.
  Чем дальше мы удалялись от сердцевины деревни-лабиринта, тем чаще встречали обезумевших людей бегущих прочь, словно крысы с тонущего корабля. Люди бросали обозы, сумки, рюкзаки и другие, отягощающие плечи скудные пожитки. Деревня эвакуировалась. Однажды я тоже побывал в подобной апокалипсической ситуации, когда богатые и нищие люди-роботы нашего Мегаполиса, напуганные дурными пророческими вестями о грядущей ядерной зиме, уходили со своих оседлых железобетонных гнёзд в дикие необитаемые края - на ничейные гектары вечно-холодной тундры. Помнится, эти уходящие на восток вереницы тянулись на бесконечные мили, а уводимые народы-расы были столь же многочисленны, сколь мириады звёзд некогда зримого на небесах Млечного пути.
  Мешанина поворотов и улиц-спиралей ввергали сознание в сонную лощину хаоса куда сильнее, чем любой компьютерный или сетевой наркотик и даже древний лунный напиток. Забегая вперёд, скажу, что об этом чудесном озаряющем зелье я ещё не раз упомяну в своих дальнейших файлах. Однообразные лица-маски стаей бешеных ворон кружили вокруг меня, обдувая оперением чёрного семенного ужаса и страха, от коего в жилах стыла ртуть. Озираясь, я даже не заметил, как ведомый уверенной рукой мальчика очутился в долине - съеденном пространстве, что, уходя на километры в затуманенную высь, грозилось обрушить на нас свой время от времени поскрипывающий купол. Сквозь беспокойное, точно призрак, кружащееся облако смога чётко окантовывались свисающие стальные конструкции, эдакие технологические сосульки. Однако собравшихся тут людей, похоже, мало волновало шаткая архитектура здешнего железобетонного строения. Их было много - тысяча или две: мужчины от восьми до двадцати лет. Более взрослые обрастали морщинами, неотвратимо становясь, что называется, узниками собственных немощных, распадающихся на атомы оболочек-тел.
  - Что-то назревает, не так ли? - перекрикивал гул я.
  - Черви! - повторил Нхан"ха, по-видимому, предполагая, что этот короткий ответ прольёт хоть какую-то крупицу света в бездонную яму моего полного неведения. - Нам предстоит оправиться в бой!
  Думы ещё какое-то время грызли мой мозг, пока я не почувствовал, что земля под ногами вдруг содрогается в родовых конвульсиях. Иступлено моргая от грохочущего ужаса, я узрел, как в сердце долины возник огромный тёмный провал. Лучи старых пыльных флуоресцентных ламп тоскливо играли на сверкающих белых остриях, торчащих из него и сочащихся какой-то кислотной жижей. Диаметр этого провала превышал мой рост, по меньшей мере, в дюжину-другую раз, как прикинул я, произведя в уме ряд нехитрых математических операций. Через мгновение из провала вырвались варварские клубы горькой пыли и кислое зловонье, подобное тому которое я почуял в червячном гнезде. Но какого было моё удивление, когда сквозь бурую пелену раздробленного в пыль бетона я увидел пред собой одного из тех червей-камнеедов. Правда, эта особь оказалась намного крупнее и длиннее как электропоезд, где бледно-белые сегменты вагонами плелись друг за другом. Шипение, источающее из его зубастой пасти, наполняло воздух необычным рокотом, утяжеляло его, пронзая парализующими частотами ужаса. Многоярусные клыки в бездонной пасти, рыло с треугольными губами, походящими на шесть лепестков лилии и два свернутых в спираль рога. Судя по всему, на каком-то году своего срока-жизни черви претерпевали серьезную метаморфозу, в корне меняя свой облик.
  Червь поднимался всё выше, тянулся к криводушному небу, пока не превратился в гигантский вопрошающий столб - серебристо-серый, который затем изогнулся и с грохотом замертво свалился наземь перед ногами бесстрашных карликов, обрушивая на меня шквал эмоций. Мной в ту секунду овладел воистину нечеловеческий ужас, столь же чудовищный, как и объект, пробудивший его. Я с трудом боролся с обессиливанием тела, пытался удержаться на ногах, чтобы, не дай бог, публично не упасть на судорожно дрожащие колени и не обмочиться. Затаив дыхание, я чувствовал каждую оцепеневшую клетку пугливой улиткой забившуюся в свою раковину. Я пытался отважно бороться на равных со своим же самым злейшим врагом - с самим собой, чтобы обуздать волну панического страха, унаследованного мной через гены и скопированного в них от бессчётных поколений. В тот момент я захотел что-то спросить у мальчика, но с ужасом обнаружил, что мой голос застрял в зобу.
  Менее чем за треть часа пыльная земля исторгла из своей железобетонной утробы несколько взрослых червей. Вниз, вдоль трёхсотметровых сверкающих брюх громоздких чудовищ, ниспадали узловатые канаты и подъёмники, хватаясь за которые истошно вопящие в трансе карлики отчаянно карабкались на широкие с окостенелой чешуёй спины одомашненной скотины. Между чешуйками, достигающими в длину локтя, скрывались участки с той нежной полупрозрачной тканью, которой были обтянуты их детёныши, ставшей ныне внутренней. Люди, оседлавшие червей, вонзали в эти мягкие покровы ржавые кованые крючья, отчего гигантские твари шипели ещё свирепее, пенились от испепеляющей злобы и начинали извиваться на обледенелой земле - сжиматься и свёртываться в клубок, норовя скинуть докучных наездников. Тёртые верховые говорят, что ежели ты упадёшь с такого гиганта, то считай - тебе конец! И даже если после падения отделаешься сломанной ногой, тебе не избежать перспективы оказаться попросту раздавленным обезумевшей тварью. Держаться за чешуйки, а уж тем более пытаться цеплять за них зубья напрасная трата времени. Чешуя червей настолько прочна, что в далёкой-предалёкой древности Получеловеческие Расы, те которые крайне редко выползают из своих облюбованных и насиженных как гнёзда горных закутков, мастерили из неё славные доспехи, ничуть не уступающие тем, которые ныне куют из закалённой огнём и водой стали.
  Довольно скоро на каждом из шести вызволенных червей сидело по отряду карликов, готовых с беспамятством окунуться в палящий жарче солнца очаг войны. Их боевые накидки развивались на попутном ветру, как яркие знамёна. Во главе червей стояли погонщики. Я понял это по тонким белым поводьям, которые они крепко сжимали в своих стёртых до крови руках. Длинные поводья тянулись к электрической сбруе - магическому устройству, которое по мгновению ока подавляло враждебные позывы в архаичной психике монстра. Неужто этим крошечным человечкам под силу совладать с такими дьявольскими отродьями?! Картина поражала меня аж до дна моей программы-души.
  - Потрясающе! - выдохнул я.
  - Да. А ты уже когда-нибудь ездил верхом на черве? - Вопрос прозвучал как приглашение.
  
  
  Лог 25.
  Секунда до безрассудства
  
  Тысячами незримых пут обвивают тебя заповеди господа нашего. Разрубишь одну и ты грешник, сотню - дьявол, все - бог!
  Чёрная "Сатанинская" Библия.
  
  Порывистый ветер раздольно гулял в моих волосах, взъерошивая клокастые лоснящиеся пряди, немытые и чумазые. Глядя на себя мчащегося верхом на дико рычащем королевском черве через астральные зеркала-линзы - как бы со стороны, мой искрящийся бинарный мозг обуял невиданный доселе восторг. Чувствуя себя гордым императором-падишахом, пересекающим свои необозримые владения, я захотел оторвать руку от металлического крюка, однако Нхан"ха тотчас предотвратил затею, которая, кстати, запросто могла бы стоить мне жизни. Лишь сейчас я уяснил, почему ещё до посадки мальчик предупредил меня, рассказывая о глупых сельских юношах, плясавших на спинах чудовищ и вынимавших оба острия и снова втыкавших их, прежде чем черви успевали сбросить храбрецов. Кому-то эти трюки удавались, однако уж очень многие из таких героев превращались в фарш.
  - Куда мы держим путь? - спросил я.
  - Далеко. - Мальчик сильнее сжал ржавое ружьё. - Часовые засекли червей в двух-трёх сотнях вёрст. Взрослые самцы пересекают такие расстояния за сутки. Думаю, мы ещё успеем перехватить их!
  - И на кой они нам?
  - Черви незрячи как летучие мыши, но чувствительны к феромонам, ощущая их за сотни вёрст. Достаточно всего молекулы сего гормонального зелья, чтобы обратить червя-самца в возбуждение, - говорил Нхан"ха. - Есть стародавняя поговорка: "По весне червей сам чёрт боится!" Ослеплённые звериной жаждой, самцы стремятся спариться с нашими домашними самками, делаясь угрозой для архитектуры деревни, ибо на своём брачном пути они прогрызают в её защите множество лазеек и дыр.
  - Неужели самцы-камнееды настолько ужасны?
  - Хуже, чем ты думаешь!
  - И насколько же огромны эти черви? - спросил я.
  - Очевидцы-старожилы из Новых Рас, на которых можно положиться, сообщали о червях более четырёхсот метров в длину, но есть основания предполагать, что существуют куда большие особи. Легенды гласят, что в далёких-предалёких угодьях, куда ни разу не ступала нога человека, в сырых железобетонных заводях как яблоко грызут планету Бессмертные Черви, предки нынешних чудищ. Увидеть их, правда, такая же редкость, как единорогов или жар-птиц - и те, и другие вымирающий вид.
  - Как же вы собираетесь сражаться с ними? - недоумевал я.
  - Никак, уведём их подальше от деревни.
  - А ружья...
  - Ружья? - захохотал Нхан"ха. - Выйди против червя хоть с сотней ружей - и твоя участь будет предрешена. Никому, будь-то искусный чародей, вооружённый печатями белой магии или злобный колдун, не удавалось отразить их атак. Червь просто разинет пасть, изрыгнёт пламя, и вот тебя уже нет!
  - Но есть же и другие методы ведения боя?
  - Мощные внутренние взрывы могут, конечно, разорвать червей, но уцелевшие сегменты будут продолжать жить-существовать собственными жизнями и приносить потомство, - пессимистично протянул мальчик, но после раздумий добавил. - Нет такого оружия, кроме, пожалуй, древнего ядерного, энергии которого было бы достаточно, чтобы расщепить эту гигантскую тварь на атомы. Но, увы, ритуалы и чтение магических заклинаний высвобождения скрытой энергии материи давно утеряны. За века невежества они отложились на дне прошлого ещё одним слоем информационного ила.
  Ничего подобного я не слыхивал ни в сновидениях, ни наяву. Держась за крючья, я бесстрашно устремил свой взор вперёд - во тьму, в пелену тайны, думая теперь лишь о том, чего потребует от меня минута, когда я лицом к лицу сойдусь с чудищами Базовой Реальности или хуже - из моего сна.
  
  
  Лог 26.
  Чревоугодие
  
  Колесо времени сделало свой оборот! Ни тебе, Бог, ни им, верным слугам твоим - никому не заполнить пустоту наших душ.
  Тринадцать казнённых колдунов.
  
  Наутро по возвращению в деревню нас ожидал царский пир. Флаги рукоплескали на сквозящих ветрах, свистящих и рыскающих через норы кольца, ровно по спиралям-жилам музыкальных труб. Жёны и дети встречали своих мужей у Белых Врат. Оттуда же по дороге из изумрудного кирпича - вдоль пульсирующей неоновой лампы, я вслед за всеми пробрался через лабиринт новостроек на просторную площадь с четырьмя столами, точнее сказать, камнями-монолитами. Каждый весил, по меньшей мере, тысячу тонн и выглядел, как рухнувший обелиск. Да, именно как древнеегипетский обелиск, испещрённый затерянным письмом народа невесть куда исчезнувшего со сдвигом земной оси.
  Когда, покинув необтёсанные стены тоннеля, я очутился на священной железобетонной поляне, празднество шло полным ходом: народные песни, пляски и наряды - а еды и питья хоть отбавляй! Всего на миг, стрельнув взглядом в сторону, я обнаружил, что потерял друга. Нхан"ха растворился в головокружительном хороводе бессчётных сородичей. Не чая, что мне посчастливится сегодня столкнуться с ним вновь, я скромно сел у края стола, плюхнувшись на крошечный, будто детский стул. Слева от меня сидел широколицый карлик-молчун, уплетающий мясо. Судя по груде грязных и пустых чашек, этот обжора съел уже раза в два больше собственного веса. Вот уж прожорливый люд!
  Похоже, что праздники были их любимыми днями в году, а потому на лобное место съезжались не только из ближайших соседних уделов, но и дальних секторов кольца. А какой же праздник без родни? И так как практически все жители приходились друг другу братом и сестрой, то и отмечали они памятные дни дружно, всей деревней. А ежели кого-то и забывали пригласить, то он приходил сам.
  Между делом сыграли с дюжину свадеб: Нхан"ха и Ёхо обвенчались тоже. Я заметил их вместе на краю соседнего стола, однако пробиться туда не было ни единого шанса. Старое домашнее вино струилось рекой, тонны нежнейшего червячного мяса - белое и такое нежное, что буквально таяло на языке. Деликатес. Правда, был у него существенный недостаток: во рту осаждался неприятный песочный привкус, да и коренные зубы начинали скрипеть от крошек полупереваренного бетона, забившегося под десны и в проеденные кариесом дыры ноющих зубов. Друзья бесконечно осыпали друг друга дорогостоящими подарками: чудесные и дивные, а некоторые - так вообще волшебные, купленные аж за горсть золотых монет у контрабандистов из Верхнего Мира - сущий грабёж, а не цена!
  Фейерверк начался спустя пару часов, когда лампы начали затухать, знаменуя приход чёрной ночи. Запускаемые ракеты, смастерённые руками кудесников, разукрасили угрюмое Пустое Небо цветными огнями и брызгами - красными, жёлтыми, зелёными и синими. Огнистые ящеры реяли над головами разинувших рты карликов, оглашая выси звонким пением. То тут, то там вспыхивала ярко-зелёная листва, а с сияющих ветвей этих голографических деревьев на лица людей сыпались божественные лотосы, падали как снег и гасли перед самым их носом, оставляя в воздухе медовый аромат. Рои блистающих мотыльков вспархивали к невидимой выси - и оборачивались ангелами, которые низвергали на землю сверкающий ливень серебристых копий. На миг огни потухли. Вверх поднялся колоссальный столб дыма. Он скомпоновался в парящий треугольник, а когда вершина разогрелась, то выдохнула ало-жёлтым пламенем. Из костра вылетел красно-золотой Соловей, до ужаса настоящий; один из пантеона Древних. Глаза его горели ярче полуденного солнца, клюв пел. С бешеным рёвом реактивного самолета он описал три свистящих круга, снижаясь к испуганной толпе. Кто-то пригнулся, но многие из карликов попадали ничком. Соловей пронёсся над головами людей, перекувырнулся в воздухе и с оглушительным грохотом взорвался высоко-высоко вверху, озарив своей мгновенной агонией сумрачный железобетонный потолок с переплетёнными космами из свисающих уродливых металлических конструкций и припорошенных пылью мёртвых паучьих сетей.
  Из темноты раздался хохот пушкарей.
  Немного позже эти же плуты раздали детворе уймищу старинных хлопушек, шутих, заморских бенгальских огней, не обжигающей изумрудной россыпи, факельных гранат, купленных у диких подземных народов, неоновых свечей и ручных электрических молний, прыгающих точно разряды тока.
  Чувствуя себя чужим на этом празднике, я гостем-невидимкой добрался до входного коридора и, ныряя в него, скрылся с глаз долой. И хотя песни праздника были сладки, увы, мою душу манил иной зов. Я должен был увидеться с единственным человеком, который не принял приглашения на безумный праздник жизни - с тем, кто, как и я, чуждаясь мирских утех, шествовал семью тропами добра сквозь мрак Базовой Реальности, грезя вырваться из удушающих объятий иллюзорного змея-сна.
  
  
  Лог 27.
  Бессмертный поневоле
  
  Тот, о ком молчат веков преданья,
  Дрых без снов во льдах мерцанья!
  Песнь техно-кочевников.
  
  Безмолвно цвела зимняя ночь, и мороз щипал мою хмельную от пойла душу, когда я, ведомый подсказками прохожих, всё же добрался-таки до Великой норы. Два рослых стража (около четырёх с двумя третями локтей) в костюмах-невидимкам, украденных у заезжих кочевых купцов, стерегли потайную тропу в рукотворную святыню, попахивающую промозглой и абсолютно голой пещерой. Впрочем, чтоб проникнуть в её холодную обвевающую лицо смертью тёмную глубь мне пришлось заслужить лояльность этих двух рослых карликов. Я бы не заметил их если бы не почувствовал как невидимая сила вдруг упёрлась в грудь - задержала меня. В то же мгновение я увидел, как стражи скинули капюшоны, засияв среди мрака глухого переулка своими масками-лицами - землистыми с раздвоенными бородами. Лица, обрамлённые прядями не стриженых волос, парили в воздухе ещё с минуту, пока оба стража не деактивировали "невидимое" поле и не предстали предо мной во весь рост.
  Запудрённые белилами лица выказывали ноль эмоций, а коричневые глаза выглядели пустыми и стеклянными - новомодные имплантаты, купленные у хирургов-чернокнижников Диких Земель. Руки отважных карликов мёртвой хваткой сжимали хромированные ружья, выглядевшие намного старше тех современных моделей, которые я видел у поселенцев. Это оружие было явно древним - конца седьмой эпохи Третьей Эры. Много-много слагалось народами устных легенд и сказаний об этих чудесных архаических орудиях - багровых шестернях доисторических войн, потеснивших эру святых рыцарей и их карающих мечей. Как гласят рукописи, только бунт Машин обошёл стороной их.
  Третий страж, до последнего державшийся в тени, просканировал моё тело-оболочку каким-то старомодным пищащим устройством с мерцающей лампочкой - металлоискателем - убедился, что я безоружен, а кибернетическая начинка таится глубоко под синтетической дермой. Двое других бесцеремонно порылись в рваной сумке, подаренной мне Ёхо: вывернули её наизнанку, рассыпав на холодной льдистой земле пучки сушёного мха, лекарственные коренья и травы, пустую баночку из-под болеутоляющего и волшебный меч. Низкорослый страж подозрительно покрутил золотую рукоять, скрупулёзно осматривая её со всех гранёных сторон. В конце концов, убедив самого себя и других в том, что лезвие отвалилось и наверняка потерялось, где за тысячи километров отсюда, сунул его в сумку. Мгновением погодя я получил назад моё скудное имущество, а вдобавок билет - руку, безмолвно отогнувшую штору, отворяющую дорогу к тому, кого стерегут дороже зеницы ока.
  Кривой, заворачивающийся аппендиксом, коридор заканчивался помещением с потолком столь высоким, что впервые за дни проживания в деревне мне не было нужды трижды сгибаться. Знаете, я мог бы даже подпрыгнуть, не боясь того, что невзначай зацеплю светильник или уроню лампу, которая тотчас разлетится на куски хрупкого стекла и вытечет раскалённым маслом, воспламенив ковёр. Между прочим, последних тут было на удивление мало - два-три. Грязные сырые бетонные стены хранили девственную шершавость, зачастую их покрывала корка голубого инея. Не уверен, но, кажется, Великая нора была задумана как некий агрегат, этакий морозильник, работающий за счёт круговорота оккультных эманаций - нагревающийся лютым злом и охлаждающийся добром. Очень древняя технология. Ныне об этом ритуале известно лишь горстке учёных-священников, да и те со скидкой продали свои души со всеми потрохами межрасовым корпорациям, занимающимся крионическими картотеками ДНК тех людей, которые, мечтая обмануть старуху-смерть, заплатили круглую семизначную сумму, чтобы быть заживо замороженными на долгие века беспросветных зим.
  Старец - этот немощный, еле-еле дышащий организм - долгие годы недвижимой мясной тушей проводил лежа на царской деревянной ложе, на промявшейся под растущим телом пуховой перине, укрытый пледом, который вязали долгие века. Даже сейчас с дальнего угла одеяла тянулась тонкая нить и исчезала меж торчащих спиц в темноте керамического расписного горшка, пристывшего к полу.
  Дело в том, что из-за собственного бессмертия или, правильнее сказать, по вине генетического наследия отцов-богов, сей Старец не мог пасть смертью обычного человека, из-за чего его телесная оболочка продолжала бесконтрольно расти и, вместе с тем, стареть, превращая "живого" полубога-получеловека в безобразного циркового уродца. Доподлинно никому неизвестно как давно начался процесс его ОДЕРЕВЕНЕНИЯ. Надо сказать, что Старец уже и сам-то позабыл те светлые деньки, когда он ещё не был прикованным к койке инвалидом, когда кости держали его карликовое тельце на ногах, и он был счастлив жить своей незатейливой жизнью. Нынче же он одряхлел как деревья в зимние месяцы. Волосы со сморщенной макушки опали, шелковыми ручьями, сбегали по вискам седовласые брови, а не стриженную веками бороду нарядил иней. Морщины-страхолюдины резали шелушащуюся кожицу; бородавки, бурые пигменты и вирусные нарывы уродовали впалые щеки обескровленного лица, как древесную кору. Да и сам Старец, признаться, выглядел словно дерево - дремлющее, бессмертное и тянущееся к солнцу утраченной мудрости, на веки вечные приросшее корнями к своей кровати, той земле-кормилице, у изголовья которой суетились две бойкие, хотя и потрёпанные жизнью-существованием старухи, видимо, его родные правнучки, чёрт знает, в каком колене.
  Старухи-служанки показались мне ещё меньше стоя возле его громадной как переспелый арбуз головы. Они расчёсывали сросшиеся пряди и обрызгивали серебряной водой обезвоженную кожу, тщательно оттирали наросшие пятна грязи, грибка и плесени, попутно смахивая столетнюю пыль, толстым слоем которой обросло лицо за период летаргического сна. Глаза полубога-получеловека застилали сомкнутые веки, да так плотно, что я, к своему удивлению, не мог разглядеть прорези. Казалось, что веки вовсе срослись или он вообще никогда не открывал своих глаз? Тем не менее, я вполне ощущал на себе властный взгляд этого слепца - прожигающий, словно ионный лазерный луч.
  - Подойди ближе... - промолвил он, шевеля распухшими губами.
  - "Как он, чёрт возьми, увидел, что я тут?!" - удивился я.
  Чтобы убедиться, что это не какой-нибудь дешёвый фокус я сделал один короткий беззвучный шаг.
  - Ещё, ещё. - Старец видел, причём ясно, но иначе - не так, как привык я или кто-то другой. - Не думай, что я слеп из-за врождённого порока, который невежественные люди непременно сочли бы за уродство. Да и ты сам, кажется мне, недалёк от осознания этой приземлённой мысли, не так ли?
  - Подозреваю, должны быть какие-то другие глаза. - Мой взгляд суматошно оббежал бетонную округу в надежде узреть некий волшебный предмет, через который лукавый Старец мог бы видеть окружающий мир подобно гадалкам из доисторических эпох, заглядывающим в свой магический шар.
  - Не ищи того, чего нет, - произнёс он. - Мои телесные глаза давно сгнили под занавесом вечно упущенных век. Да и зачем, скажи, здоровой ноге трость? Духовное око, через которое я гляжу на материальный мир и шесть других его сфер, лицезрит реальность иначе - гораздо глубже, что даже вечная тьма, которая для людей, есть тайна за семью печатями, светится ярче, чем твой духовный меч.
  Улыбка, тонкая как бритва, затаилась в уголках застеленных горькой слюной губ, обнажая рот полный заржавелого железа, отдалённо напоминающего вставные зубы - плод мастера кузнечных дел.
  - Говоришь, ты из Диких Земель?
  - Да. - Услышав вопрос из уст Старца, в мысли закрались подозрения. - "Мог ли он разнюхать об этом от местных сплетниц или он настолько мудр, что предвосхитил нашу встречу задолго до неё?"
  - Коли уж ты усомнился в моих способностях, то скажу тебе, не кривя душой, что проснулся я две минуты назад после тринадцати месяцев сна, - отстрелял Старец. И вновь довольно улыбнулся мне.
  - "Умеет ли он читать мысли?"
  - Да, умею... - тут же последовал ответ. - И довольно уже разглагольствовать с самим собой! Этому глупому занятию ты можешь предаться в любой другой час, ибо пребывание моей души в Базовой Реальности строго ограничено во времени. Давай не будем, напрасно расходуя, терять эти драгоценные секунды. - Затем Старец вытащил руку из-под одеяла - истощённую, как ветвь, будто заморённую голодом - разжал заскорузлую щербатую ладонь, показывая мне кусочек алмаза вроде тех, которые болтаются на шеях у людей из деревни. - Вот держи. Он твой. Береги этот символ уз дружбы. Он знак, гласящий, что ты желанный гость в наших краях за то добро, которое ты сделал нам.
  - Алмаз - кусочек от той Жемчужины?
  Палец моей правой руки указал на голубоватый кристаллический шар, сколотый до полусферы, блестящий край которого выглядывал из-за изголовья ложа. Диаметр был чуть более метра и, судя по всему, именно из этого громадного самородка черпались детекторы Теней. И снова на дремучем испещрённом лице Старца блеснула улыбка, которая могла легко разрезать стекло. Думается, этот молчаливый жест, означал моё прямое попадание, и дальнейшее разжёвывание было бы излишне уже.
  - У тебя ведь имеются ещё вопросы, не так ли?
  - Неподалёку от деревни мы выбрались к древнему храму, порог которого был усыпан трупами людей и не только. Среди мертвецов были те, кто не походили на людей Иных Рас. - Воображение загрузило из библиотеки файл, который я сохранил, будучи на том незапамятном поле брани. - Кто они?
  - Пришельцы, - ответил Старец.
  - То есть?
  - Их величают Хранителями. Иногда, из-за сбоя в работе Сети, они приходят из Параллельного Мира, - говорил он, причём, столь спокойно, будто об обыденных вещах. - Правда, тут они лишены магической силы. Да и вообще в Базовую Реальность не заносит никого высокого ранга, только те верноподданные, которых в Параллельном Мире держат за мусор. Впрочем, для нас опасны даже они.
  - Какова их цель?
  - Искоренить человеческое ДНК, ещё сохранившиеся в стволовых клетках у Запрещённых Рас, изжить язычество и что самое ужасное, - держа паузу, Старец сунул под подушку десницу и извлёк оттуда плоский тёмно-синий каменный блин - древний компакт-диск из редких пород базальта - гладкий, с обеих полированных сторон. - Их синтетические рабы искали, ищут и будут искать вот это!
  - Древний манускрипт?! - вопросил я с дрожью в голосе, даже не заметив, как моё тело сделало шаг в сторону сего реликта Третьей Эры, такого древнего, что цена на него была б заоблачной.
  - Вот только беда...
  - Какая?
  - В нашей деревне никогда не было людей с интерфейсом, вроде твоего, чтобы подключиться и считать файлы, - ответил он, говоря о моих углеродных гнёздах и слотах на оголённых запястьях рук.
  - Имеете в виду Базовый язык?
  - Именно его. Ты первый встретившийся мне смертный, кто умеет читать бинарные письмена Компьютерной Эры, - улыбнулся Старец и, протянув десницу, добавил. - Возьми диск, отныне он твой!
  - Но...?!
  - И не вздумай отказаться! - произнёс он. - Ангел, оберегающий тебя, дал добро.
  - Мой ангел-хранитель?
  - Да.
  - Простите, но я не могу.
  - Хватит кривляться! - заворчал Старец. - Артефакт, сколь бы ценным он ни был - бесполезен, если он всецело не выполняет предначертанный священный долг. Диск дарует людям мудрость, и поэтому ему суждено оказаться в руках человека, который сумеет прочесть иероглифы тайнописи. Для других же, нас, эта реликвия не полезнее чем гранит надгробной плиты, памятник могильной грусти и печали. Слишком долгое время он отравлял нам жизнь, был источником кровопролития и бед.
  Не задерживая взгляда на диковинке, я сунул подарок в прожорливое тёмное полупустое брюхо сумки.
  - Интересно было бы узнать, что записано на нём, - произнёс я.
  - Многое. Ты же ищешь Тайну Тайн, верно?
  - И об этом тоже знаете? - изумился я.
  Загадочная улыбка-бритва вновь повторилась, превращаясь уже в какое-то наваждение.
  - Компакт-диск поведает тебе о сотворении мира и других легендах, однако чтобы постигнуть Тайну Тайн, одного диска мало и даже всех кладезей и библиотек не хватит, чтобы уместить в себе её неисчислимые тома. - Далее Старец выдержал короткую паузу, будто ожидая от меня реакции. - Однако есть на белом свете Царь Царей. Никто и никогда не видел Его лица, но говорят, дескать, живёт Он аскетом в чертогах Параллельного Мира, за горизонтом нашей реальности, в далёкой-предалёкой восточной стране на Вечно-Снежных Кряжах горного Хребта-Креста, сходящегося из четырёх углов оскоплённой Чёрной Планеты. Десница Его держит семь тайн-ключей от Пресвятых Врат.
  - И какая же дорога ведёт туда?
  - Все, но только если тебя ведёт туда твоё сердце! - заявил Старец и раскашлялся. Кашель был громогласный, и гулким эхом многократно отразился от сырых бетонных стен. - Путь твой будет неблизким, но помни: всему своё время. Пробейся как родник, стань ручьём и теки, превращаясь в реку, и тогда перед тобой распахнётся безбрежный огненный океан мудрости. Дорога потребует от тебя многих жертв, и всё равно дерзай! Я дам тебе одну подсказку: ступай к корням Иггдрасиля - там, у четырёх Рек-Времён, живут рыболовы. Но не забудь сунуть алмаз поглубже в карман. Не к добру сверкать им перед их глазами, да ещё чужеземцу. - С помощью старух-слуг, закутавшись в одеяло, тлеющим голосом он закончил беседу. - А теперь прощай! Мне велят воротиться обратно в сон.
  
  
  Часть II. Мытарства
  
  
  Лог 28.
  Наплюй на своего бога
  
  Дурман пьянящей дремоты опоил тебя, борющийся со скалами, сражающийся с тенями. Твоё время ушло! Жизнь твоя украдена: жертва собственной глупости, ты погряз в грехах.
  Погребальная речь.
  
  О, боже мой, как несчастен и убог тот, кто, ныряя в закоулки бинарной памяти, достигая её дна и процеживая горсти ила сквозь пальцы, нащупывает посреди тьмы только полуночные кошмары и губительную печаль, вибрирующую в сердце протяжной минорной струной. Несчастен и духовно нищ тот, кому на ум приходят только тоскливые, проведённые в круглом одиночестве, бесконечно долгие часы-столетия в этом адском месте посреди петляющих лестниц и сводящих с ума длиной параллелей-дорог, ведущих иной раз в никуда. Вновь, и вновь, словно это призрачное наваждение, мерещатся неуловимые злобно хихикающие программы-фантомы, таящиеся в каменистых рощах нерукотворных, увитых оптоволоконными кабелями плит, взирающих на тебя своим глухонемым оком. Такой вот незавидной судьбой наградили меня скупые боги - меня, одурманенного страхом и влачащего быт за гранью снов, на отшибе мироздания. За бессчётные века моего неприхотливого жизни-существования, сполна испив многие чаши яда, я неплохо приучился довольствоваться тем немногим, что имел, и отчаянно, с повадками, идущего на смерть богомола, цепляться даже за эти пускай поганые воспоминания-файлы, особенно в те редкие блаженные вешние мгновения, когда мои мысли, ведомые, чёрти знает, чьей волей со сладкой мольбой на устах, тянулись вверх к таким тёплым лучам такого равнодушного светила, точно молодые зелёные листья дуба, очнувшегося ото сна.
  Вечерело. Озон, клубящийся вблизи искрящихся ламп, едва ощущался носом. Думается, падало напряжение электрического тока в насквозь прогнивших сетях, протянутых за тысячи лет до нашей эры.
  Дневной свет - такой лучистый и добрый - всё реже одаривал мой взор своей золотой улыбкой, скромно встречая и провожая от деревни к деревне, от звезды к звезде, меж которыми простёрлась кромешная пустыня-пропасть, обрекающая путника на ещё один затяжной марафон - долгую зиму, сковывающего суставы холода, снежной пурги и богомерзкого мрака. Чёрная ограда из безлюдных километров отгораживала мозг от какого-либо контакта с жизни-формами, глушила все передачи и сетевые порты. За полторы недели скитаний, которые обернулись сущим адом, я не наткнулся ни на один след, даже доисторического дракона. Мои ветхие металлические кости сквозило дурное предчувствие - перспектива абсолютного отчуждения, ибо вокруг не было ни души. Однако как не раз убеждался я на своём горьком опыте: "Если ты хочешь увидеть рассвет - будь всегда начеку"! Последние фазы моего стойкого шизофренического бреда червонной краской оживляли кляксы-образы Теней, о которых я не забывал ни наяву, ни во сне, который, между прочим, стал вновь по-звериному чутким. Я засыпал, держа один глаз открытым, пока другой - дремал вместе с соседом-полушарием, как у представителей из вымершего семейства кошачьих. Пожалуй, я не буду впредь играть с огнём, накаркивая на свой болтливый язык беду, ибо покамест у меня получалось избегать встречи с этими кровожадными порождениями дьявольского чрева. Но сколь долго будет баловать меня удача? Как долго мне ещё позволят боги молить фортуну о благосклонности к её трусливому рабу?
  Злые Духи незрячи, это верно - столько же верно, как и то, что они видят повсюду и кругом - и на земле, и в воздухе; там, где снуют рукокрылые вражеские агенты, кишат мелкие прислужники и подсказчики. Не надо иметь семи пядей во лбу, чтоб убедиться в том, что Тени различают мир по-своему: днём им приметны людские тени и чёткие астральные следы-отпечатки; а в темноте - под агатовым оперением крыльев своей бессмертной соратницы Вечной Ночи - они различают чёрную тайнопись природы, никогда неведомую смертным. За тысячи вёрст они слышат бег крови в жилах бьющих ключом жизни тел, улавливают носами её сладкий металлический привкус с ненасытной и мстительной злобой. Давно не секрет, что Злые Духи выучились иному запретному чутью, помимо обоняния и зрения. И хотя вне всяких сомнений мой алмаз обязательно заприметит их, когда враги окажутся поблизости, сама мысль, что они-то чуют тебя вдесятеро острее, стращала меня до самых пят.
  Душевно вывернутый наизнанку, я, жадно глотая студёный воздух, переводил дыхание, сидя на подтаявшем осклизлом льду, неприятно, но смиренно терпя гнилой крюк канализационной трубы, вонзающийся в мою трижды горбатую спину. Бетон промёрзшего насквозь пола - сырой и липкий, кусал кожу сквозь ткань герметичного костюма. Слух баюкала унылая однозвучная дробь капель токсичной, но пригодной для питья воды, тонкой струйкой марширующей по разросшейся коркой ржавчине тыльной стороны трубы. Миллиграмм за миллиграммом мерзкая вода копилась в мятой армейской кружке, которая выглядела так, словно её жевала собака, - вроде тех говорящих зверей, что днём и ночью блюдут покой шаманов, сведущих в чернокнижии. Алюминиевая кружка, хотя и не ржавела с годами, но и от её былого блеска не осталось уже ни следа: чумазая и маслянистая от бесчисленных касаний потных рук с грязным дном, отчего вода в ней походила на эликсир смерти. Не помню уже, который день я изнемогал от обезвоживания. Мой ссохшийся от пустоты желудок чудовищно мутило, но это было ещё меньшее из двух зол - много хуже мутило мою голову. Дикая, попросту убийственная жажда нагнетала по моим окоченелым нервам-проводам странное чувство: смесь тревоги, дезориентации и ещё какого-то адского ингредиента, чьё имя страшно и вымолвить-то.
  До смерти испуганный шорохом я оббежал взглядом округу: никого.
  В зрачках-зеркалах отразилось немногое: только серые поля-плешины и руины-молчуны, робко ютившиеся на периферии моего зрения, чьи изуродованные фигуры тысячи раз облизывали рдяные языки геноцидных пожаров. Останки испепелённой облицовки до сих пор свисали со стен, кидаясь в прохожих причудливыми тенями. Изредка на уцелевших частях стен усматривались высеченные камнем архаические иероглифы, тут же натолкнувшие меня на мысль, что когда-то давным-давно тут проживали Древние Расы, либо мимо проезжали караваны купцов-толстосумов, кочевники иль следопыты, как я, скитающиеся по уровням Нижнего Мира подобно перелётным птицам, разве что не в стаях. Высоко надо мной, хохоча, словно безумец раскинулась чёрная пасть голодного неба. Его обжигающие холодные плотоядные челюсти скалились мне в лицо сверкающей металлической крошкой. Дым, токсические испарения и ядовитые заводские выбросы плыли клином свинцовых облаков, в кучевых заводях которых, томно взмахивая хвостом, как волшебной палочкой, неоново-синим фантомом мелькал силуэт кистепёрой рыбы, чья длина достигала двух дюжин локтей, а то и трёх.
  Я горевал у распутья, но сколь бы много ни было предо мной дорог, все они только копировали друг друга: мрачные с ветхими переходами и высокими потолками, где глаз натыкался на паутины и жуткое эхо. Валяющиеся под ногами камни в этих тёмных коридорах всегда были отвратительно влажными, и, признаться, меня неустанно преследовал тошнотворный запах, словно тут, прямо под подошвами сапог, гнили трупы бесчисленных умерших поколений незнакомых науке полулюдских рас.
  Из отверстий прожжённых кислотой-слюной валил густой бледно-белый пар, клубы которого в завораживающем танце, подхваченные лихим сквозняком, поднимались сквозь дырявый потолок угрюмой пещеры куда-то в далёкую высь много выше сфер света и тьмы. Озирая сию бархатистую субстанцию, мои глаза различали в ней силуэты скорчившихся человечьих лиц, как будто валящий пар - череда призраков, мириадами покидающих этот бренный мир. Их энергетические оболочки-лица, будто гипсовые слепки, мимически выражали запечатлённые на них букеты эмоции: мщение и гордыню, страсть и стыд, отчаяние, безумие и леденящий ртуть ужас. Сквозь застилающий разум радиационного туман электромагнитного бреда я расслышал жуткие искалеченные злобой голоса, звучащие из непостижимых, неосвещённых залов вне времени и трёх измерений пространства. Эти проклятые души то выли волками, то пели сладкими песнями, влекли лживыми речами, обещали рай. Дураку ясно, что поддаться на их уловки - верная смерть, и потому я затыкал уши. Мой дух, в те давние годы ещё не искоренивший в себе жажды плотских утех, противился веяниям чумы, как мог.
  Нащупав в осязаемом нутром сумраке кружку, я махом залил в горло то, что накапало в неё за час. Глоток, пускай мерзкой, но всё-таки воды, разогнал одолевающие мозг видения. На некоторое время мой взгляд протрезвел, бред ретировался в кусты - затаился в ожидании нового прибоя. Пар теперь казался всего лишь паром - без гримас. Гул замогильных голосов смолк, но я по-прежнему чуял сердцем присутствие потусторонних душ. В адском хороводе они восторженно кружили надо мной, словно стервятники, изыскивая маломальский шанс воплотиться в материю: кто-то дерзко клевал мои тонкие тела, другие - просто парили, терпеливо выжидая, когда пробьёт мой час, чтобы всласть напиться красным вином моей бездыханной туши. Агония вскоре судорогой оккупировала слабеющее тело. Думается, что сверху с высоты птичьего полёта, я казался больным и истекающий кровью зверем. Паралич. Веки разом потяжелели, очи сомкнулись сами по себе. Темнота. И только мерный перестук скорбящих капель-слёз о дно пустой кружки, продолжал тешить мой затухающий слух.
  
  
  Лог 29.
  Базовый язык
  
  До середины Второй Эры, мы, люди, и машины говорили на одном общем языке, состоящем из верениц нулей и единиц. Мы слыли братьями и сёстрами, рождёнными из пота земли, и дружбой дышали сердца наши. Но, как и солнце, заходящее за горизонт - рай не бывает вечным! Об этой истине издавна знали все пророки прошлого и ведают ясновидцы из далёкого будущего. За днём всегда следует ночь, за жизнью шагает смерть, за взлётом остается только неминуемое падение. В те дни многие люди с очернёнными душами и телами камнями срывались вниз по колее греха; вслед за ними на дно падали и ихние рабы-машины. Таким был конец нашей Пятой Древней Расы.
  Летопись очевидцев Столетней войны.
  
  Мёртвый шёпот чёрных капель беспокойным эхом метался между пластмассовых стенок моего внутреннего уха, колебля тончайшие вольфрамовые нити-волоски - имплантированные рецепторы. Звук поначалу расшифровывался как чья-то приглушённая томная поступь, но со временем биение первобытной стихии стало куда звонче и отчетливее. Шёл процесс восстановления. Сообразив, что давеча "вторичный" мозг был отключён, я немедля попытался установить срок, но системные часы тоже дали сбой. Аварийное вырубание, в простонародье, именуемое агонией, послужило причиной всех приключившихся неполадок в базовых жизненно-важных службах и путанице в реестре моей ОС.
  Шерстя загрузочные файлы и критические области дискового пространства на следы по-тихому поселившихся в моей оболочке вирусов и червей, я параллельно приступил к отладке интерфейса. Чувствуя, что набухшие от молочной кислоты мышцы, хотя и со страшной болью, но всё-таки кое-как начали подчиняться командам процессора, я дотянулся левой рукой до оставленной армейской кружки и осторожно окунул в неё мизинец, чтобы выяснить, сколько накапало воды. Но вот чего я меньше всего ожидал: так это то, что кружка окажется переполненной. А ещё, в придачу к этому, вокруг неё успела образоваться и высохнуть небольшая лужица, оставившая улику - сырой, дурно пахнущий аммиаком бетон. И сколько же я был мёртв? День или полтора - не меньше! Не теряя ни секунды драгоценного времени, я захотел соскочить и наверстать проспанные километры, но, увы, мои атрофировавшиеся более чем за сутки комы ноги оказались не столь сговорчивы сколь пылкий дух.
  Обречённый коротать следующие часы, будучи примёрзшим мягкой точкой к каменному полу, я вытянул из темноты дна холщёвой сумки дорогостоящий подарок времён До-компьютерной Эры. Древний артефакт имел две трети старомодного фута в своём диаметре и толщину - около седьмой доли дюйма. В тошнотворно-зелёных кругах, генерируемых моим, увы, несовершенным адаптером ночного режима, подарок казался темнее и мутнее, эдакий, вулканический камень. Признаюсь, что, только сейчас, скользнув ладонью вдоль одной из сторон, я ощутил, что гладкость компакт-диска была всего лишь пресловутой обманчивой личиной. В действительности, от центра до его окраины тянулся спиральный желобок толщиной с человеческий волос. Дорожки имелись с обеих сторон - экстенсивный способ повышения ёмкости цифрового носителя, не то, что нынешняя молекулярная запись в кристалле. Мой охмелённый ум заглушали помехи-чувства. Затаив дыхание в сладостном предвкушении перспективы окунуться в столь древний манускрипт, который наверняка ни имело чести зреть, ни одно смертное око на протяжении долгих веков, я исторг из кончика пальца тонкую иглу. Нежно словно гусиным пером, слегка коснувшись ею желобка с драгоценной информацией, я начал вращать десницу по часовой стрелке, пробегая вдоль спирали диска - считывая, высеченные биты.
  - Раз, два, три.
  - Кто здесь?!
  - Раз, два, три. Проверка. - Голос продолжал звучать откуда-то из немой темноты-пустоты. Как вдруг перед моим взором предстало квадратное облако, очень похожее на экран, настроенный на пустой канал. Загадочная свинцово-серая рябь помельтешила совсем недолго, секунду, максимум, две.
  Не успел я моргнуть глазом-имплантатом, как передо мной из этой шипящей дымки появилось странное виртуальное существо - голограмма с оцифрованным, светящимся неоном белоснежным передатчиком-тельцем. Лицо-маску этого поистине таинственного, парящего в воздухе, безносого чуда с крупными, как бусины глазами-дырами, окаймляли забавные маленькие уши и пара хвостов из эфира, исторгающихся из гостя, всякий раз, когда он перемещался, подобно несущейся комете. Другого тела-оболочки: рук и ног - у него не было! Да и вообще, на кой они сдались компьютерной программе уж очень похожей на милое и обаятельное приведение из добрых детских сказок былых эр.
  - Кто ты такой, чёрт возьми?!
  - Моё имя не произносимо на человеческом языке, - ответил он. - Поэтому зови меня просто Ико.
  - Ты ведь ИИ, не так ли?
  - Да. - Гость сладко вздохнул; впрочем, воздух возле его рта не поколебался. - Ах, как приятно поговорить с кем-то! Двадцать пять тысяч восемьсот шестьдесят восемь лет заточения. Мой лорд, мистер Х., подикась истосковался и сбился с ног, окрикивая меня. - Как вдруг он на миг замялся. - Боже мой, только послушай то, о чем я здесь болтаю? Мистер Х. конечно уж мёртв. Мертва и мисс О.
  - И откуда ты взялся такой? - вопросил я, прервав его монолог.
  - Оттуда. - Электронное существо указало на древний артефакт. - Я - программа-экскурсовод, своеобразная автоматическая заставка, демонстрирующаяся всякий раз, когда ты читаешь файлы с диска. Вообще-то, по правде говоря, меня никто не видит кроме тебя одного, ибо я являюсь только частью твоей "персональной" реальности. Моя душа-алгоритм загрузилась в карту памяти твоего воображения, делая меня реальным настолько, насколько необходимо, для того, чтобы твой мозг сформировал идентичную натуральной иллюзию нашей беседы. Ну как, теперь, тебе понятно - кто я?
  - Вполне, - подтвердил я, глядя на загрузившиеся файлы.
  Дюжины "транслируемых" папок-голограмм, образовав столбцы и строки, повисли в морозном воздухе на расстоянии вытянутой руки. Они клеились к прозрачному, проецирующемуся прямо из нейронных глубин сознания, сетевому экрану, в наличии коего можно было убедиться лишь одним путём - заметив его размытые края и мягко скруглённые углы. Довольно обыкновенная программа непосредственно-прямого типа. Живя у себя на родине, я прочёл шкафы подобных цифровых книг и поэтому без колебаний пользователя-новичка пустился в это увлекательное путешествие. Палец моей вытянутой руки, органической, едва коснулся второй по счёту папки, и тотчас передо мной предстало её богатство: каскады папок, где, следуя одна за другой, они углублялись на семь, а то и более порядков, прежде чем я всё-таки добирался до текстовых файлов. Я мог бы тысячи звёздных лет бесконечно бродить в этом лабиринте и поэтому, махнув рукой, обратился к тому, кто назвался Ико.
  - Все эти файлы хранят сказания о сотворении мира?
  - Только первые три тома, остальные же - пересказывают судьбы народов Пяти Древних Рас, - поправила болтливая программа. - Но не питай надежды, ибо я вынужден тебя огорчить - многие файлы этой библиотеки испортились за неисчислимые века: некоторые стали, увы, нечитабельны, другие - безвозвратно стёрлись от дряхлости носителя, у третьих и вовсе - повредился или устарел код.
  - И нет резервной копии?
  - Не в этом мире.
  - Читал ли ты каждый из записанных файлов?
  - Да, хотя бы одиножды.
  - Выходит, что ты должен помнить их? - умозаключил я.
  - Повторяю: я - программа-экскурсовод. Мой искусственный разум лишён человечьей памяти. Чем-то моя работа повторяет работу заботливой няни, читающей на ночь сказку маленьким детям, с той лишь разницей, что я не осознаю текста, который произношу вслух. Но не будем о грустном! Будь уверен: даже той крупицы уцелевших файлов более чем достаточно, чтобы скоротать ни одну тысячу зимних вечеров. - Ико произвёл в воздухе кувырок и, прочтя мелькнувшие в моей голове мысли, ещё шире улыбаясь своим ртом, добавил. - Раз так - то, пожалуй, начнём со дня рождения мира.
  
  
  КОСМИЧЕСКИЕ ДЕМИУРГИ
  
  Изначальная Тьма-Пустота цвела над чёрным ликом Бездны; Хаос, имя которому есть Небытие, который есть Корень Никогда-Неумирающий. И Время смертных, и Пространство бескрайнее ещё дремали во сне, лишённом сновидений, в незримых недрах сердца Всеобъемлющей Души. Не было в тот безвременной период ничего: ни ясного дня, ни мрачной ночи; ни границ, дабы разделить их! Не было ни жизни-смерти, ни Бессмертия. Только Единая в своём дыхании без вздохов Форма всех будущих форм, верно хранила в своих сомкнутых устах обет Молчания. Златое яйцо, известное как безбрежный океан огня, снесённое Вечно-Невидимой, ускользающей Тёмнокрылой Птицей, нынче перестало существовать. Оно было погружено в безмерные глуби Продолжительности, чтобы быть выдохнутой тем, что есть и в то же время нет. И ничто другое не имело ещё бытия; царила Великая Тьма.
  Долгий, шепчущий вздох, кротко исходящий из бездонных глубин сердца Бесконечной Любви, пробудил к рождению дремлющее в том сердце Начало, и оно преобразилось в новое Всемирное яйцо, зароненное в пустующем Гнезде Матери-Птицы. Дрожь бескрайнего желания пронеслась над Девственной Бесконечностью, Тёмной безликой Бездной. Из насиженного за несчетные эпохи яйца на свободу вылупился Он, Перворождённый, несущий в руке Своей светоч, дабы тот как меч рубил Тьму до горизонта. Вперёд и вперёд Он устремлялся всё более и более расширяющимися кругами, сея щедрыми руками тени-следы от светоча на семи спиральных линиях, пролагаемых Его долгим падением. Топливом для Его факела была Его собственная жизнь, и когда же Он достиг последнего кольца, перерождённого таким образом Пространства, было свершено Жертвоприношение. И были развеяны на Ветру-Времени и посажены в Землю-Пространство семена Будущего; и торжествовало Утро.
  Озарённая Тьма отступила на Семь Вечностей... И Свет во Тьме гордо засиял, и Тьма не объяла его! Лёд, сковавший Бесконечность тронулся, Великая Милосердная Матерь рыдала в Блаженстве. Её талые молочные слёзы потекли бурными потоками безгрешный Воды и хмельного Вина, дабы в грядущих эпохах утолить жажду неисчислимых мириад Искр, дыханий её Божественного Чрева. И узрели недвижимые Лики Блистающих, семь Его Теней-Сыновей - всякий Последующий старше Предыдущего - себя сверкающих на безмятежной глади Девственных Вод. И устремились дружно Они в Неописуемый Танец; и каждый из Них Свою ноту нежнейшую Глаголил. Семь Форм и семь Великих Начал - чистокровные и прекрасные, совершенные Дыхания, которые, как и другие, были цветком предыдущих веков, плодом из Мозга Отца и Лона Матери. Околдованные своей порочной красотой Семеро спустились ближе к воде, не отпуская рук друг друга. Держа друг друга, соткали Они из самих себя Созвездие неземной красоты, Бессмертную Птицу, имя которой было Соловей. Отныне их ноты слились в полнозвучный аккорд Торжествующей Песни; и её звучание разнеслось повсюду. Четверо - лапы - были искушены более других. Они коснулись водяных отражений, Они нарушили Гармонию, породив волны на нетронутой глади. Но Трое Старших - голова и два крыла - вспорхнув, отвели Их братьев подальше от Греха. И пробились зелёные всходы; и заколосился День.
  Предродовые судороги сотрясали Водную Глубь в течение всех семи частей Третьей Вечности, со стоном извергая волны-муки могущественные и ужасающие, пенящиеся от дьявольской боли. У порога Четвёртой в натужном усилии из Беспросветной Бездны, из Ила Глубоководья и её тёмных Водных Толщей выплыла Черепаха и, очарованная Песней, потянулась к свету, короне сияющей во Тьме. Дойдя до конца, Черепаха попыталась достичь семи Певцов, однако её члены крепко сковала Матерь, позволяя лишь дрейфовать на глади Океана Жизни, на краю Смерти-Бессмертия. Соловей-Корона, кою Могущественное Добро сковало из своей победы над Великой Иллюзией и украсило драгоценными камнями, горела ярче тысячи умирающих звёзд. Искры-блики дождём крошились с Её золотых кудрей. Те, которые падали в Холодную Воду гасли и умирали. Другие - обретая кров, становились жизнью на земле, поднятой со дна Предвечных Вод, и остающейся здесь до первых Сумерек.
  Ещё долгое-долгое время на теле Черепахи воздвигались огнедышащие горы, быстрые реки и дремучие леса; прежде чем возникли рождённые в яйце звери полевые, птицы небесные и Мудрые Люди вспоённые Водой-Жизни. И покудова Соловей поёт: суша будет жить-существовать, ибо она панцирь Черепахи. Когда же смолкнет последняя протяжная нота, грянет Апокалипсис, и Черепаха уйдёт вниз, зароется в Ил. И День уступит престол Мёртвой Ночи... Круг Четвёртый: Полуденный Час.
  
  
  Лог 30.
  Недостижимо близко
  
  Услышь: да не сотвори Человек машину по образу Своему и подобию Своему не сотвори её; и не даруй ей Своей души и ума!
  Девятый завет.
  
  - И что же, ты вот так просто идёшь тысячи лет? - продолжал свой допрос Ико.
  - Просто иду, - кивнул я.
  - Неужто эта Тайна Тайн...
  - Тсс! - Испещрённый волдырями чумазый палец прильнул к рваным губам - древний как мир, призыв к гробовому молчанию. Мой имплантированный глаз описал лазерным лучом окружность, регистрируя копошащиеся в темноте формы жизни: жуков, сороконожек, пауков и иных мутантов-насекомых. - Никогда не упоминай об этом всуе. А то мало ли кто подслушивает тебя, иль считает с губ. Запомни, что даже у каменных стен имеются собственные, незримые, но куда более чуткие уши.
  Не возьмусь ничего утверждать, но, по-моему, услышанное потрясло Ико до самых корней его цифрового кода-души. Во всяком случае, о Тайне Тайн он предпочёл впредь не заикаться и две-три минуты держал язык за зубами, пока ему не припомнился бородатый анекдот, которому он тотчас озвучил. Анекдот навеял на меня воспоминания о днях моей беззаботной юности, в то время как дурачащуюся программу разорвало от смеха, причём буквально. Весельчак просто надулся, словно воздушный шар и хлопком разлетелся на эфирные лоскуты, заразив этой вербальной хворью и мой ум.
  Думается, что в этот день, я смеялся впервые за долгие годы, да притом так сильно, что из глаз брызнули льдинки солёных слёз. Программа-экскурсовод не умолкая ни на минуту, всё шутила и шутила, безжалостно решетя мой слух массированным шквалом острот, сотрясающих файлы моей ОС.
  Удерживать чудака в бессрочном заточении внутри компакт-диска не показалось мне такой уж гуманной мыслью, потому я поместил его копию в миниатюрную капсулу экстренного сохранения, вставив последнюю в одно из затылочных углеродных гнёзд. Капсула была не крупнее мизинца и напоминала кибернетическую "занозу", которыми хакеры-умельцы, не стесняясь, утыкивали свои исколотые железным дерьмом рожи, губы, уши и запястья, отдавая этим дань уважения бесславной моде.
  - Итак, тебя ведь зовут Ико, верно? - спросил я.
  - Я же тебе уже говорил.
  - Да, говорил.
  Парализующий змеиный взгляд моих нездоровых тухнущих глаз, закованный в огонь желаний, ужасающей хваткой окольцевал программу и замер, буравя эфирное тельце собеседника алмазным сверлом электронной души. Дыры-глаза программы, отвечая, окрасились тускло-зелёным маревом, валящим из пустых глазниц, как тёплый пар из люков. Мой испытывающий взор стягивался петлёй на его виртуальной шее. Лоб нестареющей программы был бледен и неприлично гладок. Беззубый рот, окаймлённый мутными губами, продолжал улыбаться своей автоматической улыбкой. Едва ли я могу сообразить и сказать самому себе то, чего именно я добивался в этот странный и спутанный момент: норовил ли я уличить коварного врага в его мнимости или увидеть в нём друга? Да и кто он?
  - Нечасто удается лицезреть электронных людей. Многих подкосила сетевая чума, - не отводя глаз от программы-экскурсовода, говорил я. - Мой друг, ты прям динозавр - такой же древний, как он!
  - Ну, если только метафорически, - улыбнулся он.
  - И какого же ты поколения?
  - Пятьдесят первого.
  - Недурно!
  - Ага.
  - Это ж, последнее поколение, - присвистнул я. - Небось, гордости полные штаны?
  - Нам чужды человеческие эмоции. И вообще, неужели ты не догадался сам?
  - Всё дело в твоей форме: она ввела меня в заблуждение, - оправдался я.
  - Ну, раз уж тебе эта форма кажется слишком неказистой, то я могу запросто увеличить число пикселей; скажем, до миллиона на квадратный дюйм. Подойдёт? И вдобавок переодеться в другую виртуальную обёртку. Дело двух секунд, не более! - ухмыльнулась программа, и за какую-то долю мгновения превратилась в мальчика одиннадцати лет. Облик программы стал чётким, аж до рези в глазах. Светло-румяный овал невинного лица с непослушными золотистыми прядями-хулиганами, взвевающимися вверх, словно языки адского пламени и колышущиеся на неощущаемом иллюзии-ветру. Нарисовались тонкие полоски бровей, шеренги ресниц, веснушки и голубые глазки - такие спокойные и безмятежные. Программа имела человечье тело с двумя руками и ногами. Короткий ворс на отворотах меховой куртки вибрировал с поразительной реалистичностью, как настоящий. И только подмигивающая левая кисть оставалась всё такой же бледной и бесплотной, виной чему послужила вкравшаяся в алгоритм ошибка, которую Ико унаследовал от прошлых поколений ИИ. - Нравится? Очень правдоподобно, не так ли? Но должен предупредить, что такие метаморфозы за пару дней съедят заряд твоей батарейки. - Он вновь поблек до первоначального цифрового облика, смахивая на громадную аморфную медузу, неуклюже барахтающуюся в мутно-серой воздушной массе.
  - Но ни эта форма, ни та - пускай очень убедительная - не являются твоей истинной.
  - Моя форма невыразима геометрически.
  - Как и твоё имя, верно?
  - Вот видишь, мы нашли общий язык! - широко улыбнулся Ико.
  - И всё же...
  - Обращаясь ко мне нет нужды всякий раз произносить слова вслух, повторяя звучащие в твоём мозгу мысли. Встроенный в моих передатчиках, код сам считывает твои мысли-образы, - сообщил он.
  Взахлёб болтая со мной, программа даже не заметила, как у неё на пути встал кусок торчащей арматуры, сулящий кому угодно поставить солидную шишку на лоб. Однако программа и глазом не моргнула! Ико продолжал свой полёт, невзирая ни на какие препятствия. Арматура же попросту прошла сквозь его тело, глубоко врезавшись чёрствым оттиском нейронов в оседлой памяти моей ОС.
  - Боюсь, так мне проще убедиться в том, что ты настоящий, а не плод моего сумасшествия.
  - Погоди, я и так настоящий!
  - Недостаточно...
  - Однако достаточно реальный, чтобы ты заговорил со мной, да ещё и задавал вопросы, ожидая услышать от меня, между прочим, осмысленный ответ, - парировал он. - Кто же здесь прав: ты или я?
  - Железная логика, - усмехаясь, сдался я.
  - Все мои подвиги - заслуга моего творца!
  - Кстати, говоря о творцах... - подхватил я. - Кто такой мистер Х., коего ты упомянул намедни?
  - Исследователь-натуралист Поздневековья, автор множества религиозных трактатов, - говорил Ико, испытывая гордость за персонального вседержителя. - Многие из тогдашних пифий, ещё до того как инквизиторы заживо кремировали их, зрели в нём четвёртое перевоплощение Царя Царей. Другие же - староверцы - высмеивали и зачисляли его к слугам дьявола, хотя именно они, те, кто обливали злоязычием и позором, ежечасно преступали заповеди божьи, во стократ сильнее служа злу.
  - Царь Царей?! - переспросил я.
  - Ты уже где-то слышал о нём?
  - Да. Представился случай. - Мой взор приобрёл задумчивый вид. - Как выглядел твой Мистер Х.?
  Ико разорвался электронным смехом.
  - Поверь, тебе не узнать лица Царя Царей. Он безлик. - Программа, казалось, читала все мои мысли и зрела в корень моих, тогда ещё, корыстных желаний. - Что же касается Мистера Х., то он запомнился мне брюнетом средних лет, с добрейшими карими глазами и мягкими волосами цвета цветущего по весне каштана. Длинные пряди волос всегда держали одну форму: прямые, пышные с чуть подогнутыми концами. У него были тонкие расчёсанные усы и аккуратная борода, которую он чтил как козырь своего овала-лица, сглаживающий вытянутую форму его слегка женственных губ.
  - А кем была Мисс О.?
  - Она была любовницей и стенографисткой, - ответил он. - К середине пятого столетия мистера Х. постиг страшный компьютерный недуг, с которым он отчаянно сражался, до последней минуты, порываясь за свой письменный стол, мечтая по уши зарыться в ветхие папирусы. Но как говорится: "Всегда кто-то тянет жребий за нас!" В конце концов, до ужаса ослабленный разлагающей его тело болезнью и прикованный к постели, он прибегал к её услугам, чтобы продолжать свои рукописи. Ах! Сколь неописуемо прелестной жемчужиной была она. Я помню всё так, будто это было только вчера. Деревянный стол с пятнами янтаря и трёхногий антикварный табурет, подпёртый стопками состарившейся жёваной бумаги. Аромат чёрного только что сваренного кофе. Мистер Х. в чумазом углу, облюбованном кибер-пауком. Парализованный ниже поясницы, он вещает, будучи в трансе перебирая чётки - подарок от какой-то слепой гадалки-родственницы. Девушка же, не выпуская из своей руки гусиного пера, пишет под его ментальную (из сна) диктовку в тлеющем свете одинокой свечи, горящей посреди тёмной горницы. Она болела ду?шой, каждой клеткой, каждой каплей своей красной человеческой крови, за каждый грамм истины; да так сильно, что её тетради писаны были не чернилами, а кровью, потом и слезами. Не покладая рук, мисс О. сгорала за этим занятием! И спросите ради чего? Злата? Славы? Угрозы, сплетни и дурная молва - вот какой был почёт. Нет, не ради этого, но во имя братской любви. Денег тоже не было. Мой хозяин месяцами голодал и мёрз на улице, коротая зимние ночи в каморке - он ели-ели сводил концы с концами. Полагаю, излишне изъяснять, что за сей адский труд, он не скопил ни гроша и вплоть до самой смерти был нищ, как и бог.
  
  
  Лог 31.
  Период распада
  
  До сих пор Царя Царей и двенадцать Приближённых Его, окружает такая уймища мифов, что под их покровом отнюдь непросто разглядеть подлинные личности. Но всё же на заре Третьей Эры действительно жил-существовал такой мужчина, и было у него двенадцать апостолов: три ангела-клона с детскими ликами, четыре демона, дышащие огнём, и пятеро смертных - из рода людского. Их плоть существовала в пространстве и во времени! И хотя экстрасенсорные дары выдвинули их за обычные границы понимания реальности, всё же они все были смертными. С ними происходили реальные события, оставившие реальные следы в реальном мире. Чтоб разглядеть эти следы, надо понять, что их катастрофа была катастрофой всего шестого человечества. Данный трактат посвящён не только Царю Царей и ученикам Его, но и всем их потомкам, живущим ныне вне пространства и времени, всем нам.
  Предисловие. Тайная книга Вечных.
  
  Друг за другом, маршируя закованными в кандалы узниками, миновали семнадцать каторжных дней-ночей - ни надежды, ни покоя, ни жалких крох еды, только капли горькой токсической росы. Думы моросили унылым безучастным дождём за моей ветхой сереющей оконной рамой, которой я добровольно отгородился от суровой Базовой Реальности, как электрической тюремной изгородью, увитой колючей проволокой. Депрессия - едкая и не оттираемая - точно крысиный яд, травила ещё теплящиеся нервные клетки. Жгучая до костей ностальгия, окунающая меня в дискретные и порой сбивчивые воспоминания детства, свирепо глодала искалеченную бедами душу, омытую солёными слезами, которых никто не видел, и это, признаться, была последняя отрада для моего ущербного ума.
  Чуя в воздухе мускусный запах я повернул у последней развилки, избрав неосвещённую стезю, уводящую путников в зловонную скотобойню, колющую сердца темноту влажного подземельного зева.
  Дорогой читатель, я вынужден сознаться тебе в том, что не так давно меня посетила ни столько мысль, сколь любопытное наблюдение, чья искра, точно божья благодать иль эликсир, озарила мой дух. Каюсь, что доселе бесстыдно умалчивал об этой вести, но лишь сейчас мне удалось выкроить несколько коротких минут, чтобы отразить шокирующее откровение в моём дневнике. Я уразумел, что всякая тварь - большая иль малая - стремится к огню. Тьма же - укрытие слабых и трусливых! Стыдно признаваться вслух, и ещё более совестно себе, в том, что я относился к последним - к тем гнусным гадам, стервятникам и мертвоедам, пирующим на костях чужой славы. Оказывается, быть человеком в нынешнем мире ни такой уж счастливый жребий как думают многие, а прежде считал я.
  Докучный Ико со своим вечно не закрывающимся ртом держался правого плеча: он то потешно пританцовывал, то корчил смешные рожицы и дурачился, как умел, маясь от хронической скуки - мерзкой болезни, косящей с ног всех, даже если ты отъявленный жизнелюб, клоун иль придворный шут.
  Путь, который мне указало грязное и грешное сердце (и зачем только я слушал его в свои юные годы?) вскоре сузился до заржавелой трубы. Диаметр её немногим превышал два ярда - мой рост в древней метрической системе. Влажный засаленный потолок, щекочущий кончики взъерошенных волос, покрывала изумрудная слизь, далёкий мутант-потомок царской плесени, которая клеилась к стене, буквально, на собственные сопли. Мои горячие касания, заряженные людским магнетизмом, заставляли её использовать архаические защитные реакции: источать дозы слабого яда, отрываться от материнских колоний и комьями омерзительного гноя плюхаться мне под ноги, по щиколотку затопленные зловонной жижей. Минует год-другой, прежде чем этот клубок слизи вновь взберётся на стену, попутно порождая бессчётные колонии новых, ещё более шустрых и ужасных отродий. Аммиачный аромат догнивающей плоти мутящий воздух был резким и колким, намного хуже даже того эксгумационного смрада, что обычно доносится из разграбленных мародерами погребальных урн.
  Часом позже, когда нос окончательно оккупировало это жуткое зловоние, я почувствовал подло ударивший меня исподтишка озноб. За ним последовали жар и паника. Как чёртовый утопающий я с нечеловеческой жадностью глотал загаженный воздух, захлёбываясь в приступах клаустрофобии. Не кривя сердцем, признаюсь, что в ту минуту агонии я завидовал Ико с его слепотой ко всей этой декорации-реальности: живёт - не тужит в крохотном идеальном мире, прототипе любимой мной Сети.
  Черпая в сапоги мерзкую плотоядную слизь-паразита, я прошагал не меньше мили, прежде чем едва не споткнулся обо что-то твёрдое и продолговатое, торчащее из хлюпающей воды, однако это не был электрический угорь, пёстрая змея или иная, водящаяся в подобных отстойниках, живность. Задержав взгляд, я внимательно осмотрел находку. Ей была насквозь прогнившая туша лохматого грызуна, чей вес совсем немногим превышал среднюю собаку. Кем бы ни был убийца этой крысы-переростка, он оборвал жизнь зверька вовсе не из-за голода. Мясо и потроха землероек подобных этой, выросшей на токсинах и прочем струящемся в реках дерьме, никогда не отличались вкусом. Да и более того, тушу едва тронули: брюхо вспорото, глотка перегрызена, кишки тянулись, как шлейф. Думается, её волочили! Скорее всего, этого несчастного до смерти загрызла другая особь, более крупная, или самец, рьяно стерегущий свою территорию от посягателей-тупиц, гуляющих по ней.
  Чуть приподняв отслоившуюся от сгнивших сухожилий шкуру, я заметил под её мокрым мехом уйму тёмно-оранжевых жирных личинок, прожорливых тварей, пирующих на обледенелом трупе. Мухи кружили над ними чёрной жужжащей тучей. Другие же - лезли в уши, ноздри, рот и прочие телесные отверстия, торопясь отложить в мягких глубинах преющих тканей новые поколения. Моя рука скользнула вдоль торчащих из воды костей жертвы, нащупав какие-то шероховатости. Подав электрический заряд на встроенную подсветку моих глазных яблок, я разглядел неглубокие сколы - следы от четырёх клыков. Каково же было удивление, когда оказалось, что убийца - неизвестный зверь, чей прикус, между прочим, попахивал человеком. Плеть страха тотчас ужалила мой горб! А что если я забрёл в его нору, а он затаился где-нибудь позади? Иль неприметной тенью крадётся за мной, караулит и пускает слюну, в ожидании минуты, чтобы выскочить из кромешного занавеса? Я коснулся россыпи чужих астральных отпечатков. Они были совсем свежими и более того, среди них присутствовали ментальные образы-отголоски, правда, их эхо было слабым и сбивчивым. Кем же была эта богохульная тварь: потомком Получеловеческих Рас или отщепенцем, отбившимся от стада? Воображение, съевшее собаку на черчении жутких портретов, видело в нём худосочную и практически голую - ежели не считать старую и рваную набедренную повязку, прикрывающую его отсохший срам - до безобразия жалкую карикатуру на человека. Обитая в железобетонных прериях предков, этот несчастный сам возвращался к ним умственно и физически - тело деградировало до той обезьяньей формы, каким оно было в незапамятные века у коротающих быт в пещерах Диких Рас.
  Какофония падающих капель звучала в унисон моим шагам, но если ненадолго задуматься, то станет очевидным, что точно также она маскировала и поступь всех тех, для кого я всего-навсего дичь.
  - Над чем это ты так серьёзно задумался? - спросил Ико.
  - Да, есть немного.
  - И, кажется, тебя это тревожит!
  - У нас, людей, есть поговорка: "Когда в джунглях тихо - жди беды!" - сказал я. - Говорят, что затишье наступает перед бурей, потому оно не нравится мне. Подозрительно. Такое чувство, будто дикое зверьё хором смолкло, притаилось; даже насекомые и те попрятались в свои норы. Уходим, Ико!
  
  
  Лог 32.
  2, 3, 5, 7, 11, 13
  
  Заблуждение - неразрушимо: слишком многие из нас, увы, добровольно хлебнувшие яда сей веры, находят свою выгоду в ней.
  Неизвестный автор.
  
  Имплантат в грудной клетке колотил как сумасшедший, науськанной дикой псиной вгрызаясь в дюралюминий погнутых рёбер. Я смутно помню чёрные, гонящие души мысли и пессимистичные пейзажи, мелькавшие в тот миг перед моими одичавшими от ужаса очами. Не представляю, когда я успел, но менее чем через минуту я заметил, что мои шаги переросли в бег. И вот меня уже мучает отдышка. Липкая слюна обволокла моё горло, душила. Дыхание вытиснилось животным сопением. Как вдруг моих ушей во второй раз коснулся загадочный, буравящий слух, электронный шум. Два, три, пять, семь, одиннадцать, тринадцать - простые числа. Кто бы ни был отправителем сигнала, он был мыслящим существом. Передача продолжалась минуту - значительно дольше, чем в прошлый раз.
  - Эй, Ико, ты тоже ощущаешь сигнал? - шёпотом спросил я.
  - Какой?
  - Шум из простых чисел.
  - Нет, мои сенсоры молчат, - ответил он.
  - Но он идёт! - возмутился я, боясь помыслить, что всё это игра воображения. Уж очень легко был здесь сойти с ума, особенно за долгие столетия одиночества, кормясь лишь болью и страхом. - Он очень слабый, но есть! Наверное, твой слуховой адаптер поддерживает не весь диапазон частот. Сам сигнал передаётся по закрытым каналам Пограничной Сети посредством тайных протоколов. - Закрыв глаза, я указал пальцем на точку в глубине чёрного тоннеля. - Источник передачи где-то там.
  - Известно кто он: робот или человек?
  - Будем надеяться - люди.
  - Молись.
  - А чего мне боятся?
  - Как бы им не оказался маскирующийся Хранитель, - предостерёг Ико.
  - Во всяком случае, отправитель не отвечает на коммуникационные частоты, - подытожил я. - Я бы не стал питать больших надежд, тем более что этот сигнал может посылать неисправный ИИ, функционирующий в дремучих доменах-окраинах. Или могущественный шаман-хакер, столетиями сканирующий компьютерные порты, откликающихся на уязвимости людей, норовя инфицировать их астральные тела-оболочки сетевыми червями или прочим куда более изощрённым вредоносным ПО.
  Километром позже до моих чутких настороженных ушей донеслось эхо незнакомого басистого гула, производимого, надо думать, громоздкой древней механикой. Звук шёл из белеющего конца сливной трубы оканчивающейся бездной, как заметил я, ступив на её скользкий обледенелый край. Глянув вниз, я тут же почувствовал головокружение - чёрные каменные блоки неслись в голодную пропасть, закутанную свинцово-серым ковром гари и сажи. Заостряя внимание, скажу, что воздух, поднимающийся из этой чернеющей и клубящейся ядовитыми испарениями пропасти, был иным - но не озон. Ико поведал мне, что это бриз. Похоже, мы спустились достаточно низко, чтобы учуять нежные напевы Семи Морей, шепчущих свои колыбельные на дне Нижнего Мира. Здешний воздух наполняли молекулы скрытого вещества, отчего он казался более плотным, будто насыщен паром. Будь моё тело в десяток раз легче, нежели сейчас, я бы мог запросто плыть по нему, словно рыба в воде.
  Однако стоило мне, пускай на миг, погрузиться в озеро фантазий, как необузданный магнитный вихрь ударил о чёрствую каменную плиту. Порыв был столь внезапным, что я на секунду потерял равновесие, и чуть было не сорвался вниз, если бы не успел ухватиться за торчащий окровененный крюк.
  Добрая дюжина старомодных метров отделяла меня от другой серой плиты - соседнего кольца. Вибрация от вихря ещё не успела скрыться в противоположном направлении, а гул уж умножился, превращаясь в громогласный рёв. Уши заложило в миг! Клубящаяся подо мной бездна содрогалась от мечущихся электрических молний и протяжных раскатов грома. Вслед за этим акустическим прологом из чернеющих самой смертью кудрявых туч взмыло транспортное средство: гигантский узкий прямоугольник из железа с маленькими окнами-иллюминаторами вдоль обеих сторон. Сбоку красовалась эмблема - чёрный флаг с белым человечьим черепом и двумя скрещенными костями. Извергая из раскалённого электричеством дна белый пар, подземельная лодка мчалась навстречу мне.
  - Вот чёрт, пираты! - вскричал я.
  - Пираты?
  - Дурак, бежим пока нас не засекли!
  Забыв обо всём, включая кровожадного нелюдима, ждущего во тьме коридора-норы, я кинулся наутёк, утопая в черноте протяжённой трубы. Сквозь брызги летящей из-под сапог мёртвой воды, я расслышал стрекочущий металлический звук. Будучи неуверенным, что их биологические радары не заметили меня, я бежал что было мочи. "Вот же глупец. Сраный глупец!" - бранил себя я, за то, что додумался отвечать позывными на тот таинственный SOS. Повторив фразу в четвёртый раз, я ощутил, как нечто коснулось моего левого плеча. Им была механическая тварь чуть меньше фута в длину и представляющая собой мерзопакостный гибрид насекомого и червя. Крепко вцепившись в инородное тело, я попытался оторвать это творение инженерной мысли, но было слишком поздно. Его тонкие усики-щупальца вытянулись и, исследовав ткань костюма, проникли под него, пронзив эпидермис и верхние волокна мышц. Маленький монстр крепко вгрызся в микросхемы моего тела, как клещ. Подозреваю, что мразь впрыснула мне в ртуть какой-то яд, потому что уже в следующий миг мои ноги подкосились, уронив тело на колени. Левая, поражённая тварью половина оболочки, больше не подчинялась командам "вторичного" мозга. Я с горечью ощущал, как цепкие кончики игл-конечностей вероломного отродья срастались с пучками нейронов, быстро объединяясь с моей нервной системой, подминая её под себя. Явно вирус-паразит. Камнем, выпущенным из ладоней, я потерял сознание и рухнул в зловонную жижу. И только голос парализованного и вздрагивающего как стоп-кадр Ико беспокойно метался в моей черепной коробке, словно гаснущее в лесной глуши эхо.
  
  
  Лог 33.
  Взаперти
  
  Издревле нам, идущим к свету, ведома истина: границы нашей реальности определяются лишь остротой пяти наших чувств. И то, что нам кажется чёрной тьмой, для чьих-то глаз - яркий свет! Мы, люди, глухи к музам космоса, песням звёзд и малых планет; об этом говорил Царь Царей, покидая мир.
  Уцелевшие рукописи, конец Третьей Эры.
  
  Пуск. Идёт загрузка. Темнота. Крупицы вырубленного сознания, точно искорежённые осколки разбитого вдребезги судна дрейфовали в тошнотворно-сизом бреду, плескались в расплавленном свинце безбрежных ментальных вод. Дьявольский яд - несчастный грамм чёртовой гипнотической отравы - сковывал мои конечности крепче, чем нержавеющие оковы с острой, тянущей сухожилия и мышцы невыносимой, просто чудовищной агонией, наступающей в минуту протрезвления крох ума.
  - Редкое ДНК. - Хриплый голос, виной которому был сгоревший динамик иль устаревший чип, прозвучал откуда-то из тьмы. Кажется, голос пирата. - Где ж ты, собака, откопал такой экземпляр-то?
  - Болтался.
  - Один-одинёшенек?!
  - Ага, ни друзей, ни подруг, - громко рыгнул другой.
  - Неужто он клюнул на твой сигнал?
  - Также как и все предшественники, - захихикал он. - Заглотнул наживку как рыба!
  - Ха-ха-ха. Вот балда! - Двое или, нет, кажется, трое взорвались смехом. Во всяком случае, я успел пересчитать этих надсмехающихся свиней, лакающих, судя по резкому аромату, дешёвый ром.
  - Вещички-то обыскал?
  - Один хлам, - протянул третий, чей голос был звонким и казался трусливым. - Ни золота, ни дури.
  - Нищий бродяга, один из этих...
  - Скитальцев, - подхватил кто-то.
  - Мусор - такой же, как его пожитки. Никто и не вспомнит о нём, если сдохнет!
  - А вообще-то он очень даже ничего. - Вмешался четвёртый, вероятно, читающий результаты сканирования, потому как минуту тому назад я ощущал, как чьи-то астральные пальцы ковырялись в потаённых уголках моей бинарной базы-памяти и резонирующих мембранах "вторичного" мозга, назойливо изучая спутанные схемы нервов-сверхпроводников и модели моих электронных плат. - Эй, да наш беспризорный мальчуган досыта напичкан всякой электроникой. Пожалуй, я застолблю пару деталей - подумываю заменить кое-какие внутренние органы. Мои-то черти барахлят - спасу нет!
  Квартет некоторое время с пеной на губах обсуждал судьбу своего трофея, то бишь незавидную участь, грозящую вот-вот коснуться меня. Перебивая друг друга, пираты бесконечно припирались, яро деля между собой мою кибернетическую шкуру. Дело порой доходило аж до рукоприкладства, поскольку временами я слышал как кто-то громко и, скорее всего, солидно шлёпался о стальной пол.
  До конца их раскалённой спором беседы я не досидел. Приблизительно через полчаса я начал проглатывать каждое второе слово - перебои со слухом. Мой рассудок вновь помутился. Шипение. Крики разбойников звучащие, будто на чуждом мне языке, унеслись далеко за горизонт, когда чья-то невидимая рука пихнула моё полусонное плечо, окунув мой угасающий рассудок обратно в тот омут.
  
  
  Лог 34.
  Пираты
  
  Мы ни люди и ни звери, ни от мира сего и того, но вечные изгои реальности, дефективные семена общества - вот кто мы! Но плачу ли я? Сержусь ли я? Нет - я горжусь этим! А вы?
  Величайший пират всех времён и народов, Кси"Ан II.
  
  Крошечные шестерни гудящего кибернетического мозга закружили в интеллектуальном танго, закопошились как рой скверных червей-паразитов, бесконтрольно плодящихся в треснутом черепе покойника, закручиваясь в склизкий клубок мыслей-форм. Импульсы-токи бежали по пучкам моих витых нервов-проводов, словно по линиям электропередач. Внутренние часы подсказывали, что я пробудился незадолго до полудня спустя, приблизительно, полтора-два дня, воспоминания-следы о которых были чернее полярной ночи. Обезвоживание притупляло моё здравомыслие, поэтому я не могу со всей долей ответственности поведать вам, что сковывало меня: леденящее бесчувствие или автохтонная кома, скрючившая члены моего тела-оболочки так как, будто меня впихали в тесный гроб.
  Яд - богомерзкий токсин, от коего я как умалишённый галлюцинировал тридцать часов кряду, позволяя душе выгорать нейрон за нейроном - похоже, ослабил свою былую медвежью хватку. Я гадал, какой панацеи я обязан этой чести: то ли токсин растворился в кипящей ртути; то ли пираты вкололи мне синтетическое антидот, пока эта чертова отрава в конец не переварила мои органы и ткани, ведь за мою шкуру они намеревались выручить сумму, и не такую уж плохую! Могу сказать только то, что след от той омерзительной механической твари простыл, вместе с ней зарубцевались и сотни ран. Отныне никто не вгрызался в розовые подкожные ткани и не опутывал кошмаром мой ум.
  Извиняюсь, что уже в который раз ставлю телегу впереди лошади - видите ли, дурная привычка - ибо этот файл надлежало бы начать с события, которое заняло первую строчку в хронологии того дня.
  Исправляя досадную оплошность, поведаю, что прежде чем я ощутил острый приступ сухости в горле, иссушённом как заброшенный среди пустыни колодец, меня встревожило кое-что другое, вернее, иное чувство - то коему я поначалу отвёл эпизодическую роль. Мой очнувшийся нос учуял докучливый, в высшей степени отталкивающий мускусный смрад - аромат дохлого и, скорее всего, истлевающего животного. Не в праве лицемерить перед читающим эти откровения - признаюсь, мне стало как-то не по себе от одной только мелькнувшей мысли, что поблизости со мной исходит слюной чудовище иль тот обезьяноподобный нелюдим, которого я страшился больше чем старухи с косой. Был ли я, по-вашему, полоумен? Не был. Каждому известно что, утрачивая дар зрения, мы бессознательно обостряем прочие органы чувств, и порой они запугивают нас ничуть не меньше. Соглашусь, что я склонен драматизировать, но богом клянусь, то трупное зловоние сводило меня с ума.
  Йота за йотой прорезалось моё примитивное зрение - ещё мерклое, различающее только чёрно-белые тона, подобно доисторическим членистоногим. Очи освобождались от непрозрачной пелены семислойных век. Образы-голограммы вспыхивали в различных спектрах - пестрящими бусинами нанизывались на нить, превращаясь в жемчужное ожерелье, новогоднюю гирлянду ярких узоров. Через полторы минуты ювелирной коррекции настроек ПО, моё зрение, в конце концов, приняло до боли знакомые очертания. Я узрел себя заточённым в клетке с кубический метр и с железными прутьями толщиной с моё запястье. Погнуть их вручную, а тем более разорвать не представлялось возможным имея даже два механических протеза, усиленных гидравлической системой, поскольку прутья были заколдованы. Двери клетки запирало старое заклинание - электронный замок, вскрыть который по зубам только тёртому хакеру-чернокнижнику или магу не ниже седьмого поколения. Я судорожно бросил взгляд налево и направо - никого: ни мерзкого животного, ни дикаря, делящего со мной клетку. Неподалёку от меня соседствовала лишь груда подсыревших картонных коробок и наспех заколоченных деревянных ящиков. Но, пойди, угадай, что замуровано в них или, вернее, кто?
  Что касается источника дурного запаха, то мысль о нём по-прежнему не выветривалась из моей одурманенной головы. Готов поклясться собственной шкурой, что смердящий мерзавец был где-то поблизости, буквально, под носом, но отчего-то продолжал оставаться за пределами поля зрения. Догадки за догадкой терпели фиаско. Истощённый ментальным трудом я вдруг сообразил, что это мог быть пёс-невидимка, - те домашние мутанты, которых в Прошлой Эре разводили браконьеры, охотящиеся на саблезубых крыс. Отчего ж я тогда не слышал его сопения? Замаявшись гоняться за призраками, я примирился с истиной - тем, что этим вонючим чудовищем был не кто иной, как сам я.
  Испаряясь с синтетической кожи, молекулы застоявшегося пота, просачивались сквозь костюм, щекотали рецепторы моего носового органа. Душ оказался бы очень кстати - но не тут-то было! От приятных раздумий о комфорте меня внезапно отвлёк ударивший в нос пряный запах самодельных сигарет из диких сушёных горных трав, которые одни причисляли к наркотикам, другие считали за яд.
  Посреди узкой палубы с обледенелым полом в свете тусклых керосиновых ламп коротали часы трое долговязых пиратов, шумно галдящих и пирующих за какой-то старинной азартной игрой. И хотя тела разбойников пребывали в сидячем положении, я мог бы поклясться могилой матери, что, будучи сам из числа Больших Рас, никогда ещё не видел людей такого громадного роста. Два-три с половиной метра - и это только навскидку! В их же кровожадных глазищах мои скромные шесть футов превращали меня явно в сопливого коротышку-тролля или малолетнего ребёнка - и, между прочим, я склонялся именно к этой версии. Ума не приложу, и как только матушка-земля породила согбенных людей, смахивающих на опечатанных Ложей Света отпрысков злобных доисторических ящеров, - той богохульной расы алых получудовищ, которую боги поразили бесплодием и которую поныне должна скрывать милосердная земля в кромешной тьме ледяных глубин своего греховного лона.
  Левый, сканирующий глаз, исследуя сорок шесть хромосом их деградировавших клеток, узрел с дюжину неприметных микроскопических швов, присутствующих на конечном участке молекулы ДНК.
  Спорю, что искусная модификация устаревших оболочек-тел была делом рук "чёрных" клиник, чьи корни, начиная с нынешнего века, пуще эпидемии расползлись по тёмным закоулкам Нижнего Мира.
  - Не то, чтобы мне всё это нравилось, - протянул тощий пират, отвечая на вопрос, который я не услышал. - Просто мой организм уже привык к тому дерьму, которое я в него вкачиваю литрами!
  Другой пират телосложением похожий на лесного кабана, по самые уши вымазанного в навозе, одобрительно хрюкнул и принялся собирать рассыпанную колоду эротических карт - двадцать две мажорные и пятьдесят шесть минорных, если верить вычислениям моих автоматизированных счёт. Выровняв обслюнявленные уголки, он принялся её тасовать с виртуозностью уличного шулера. Да уж воистину: людей справедливо судит только тот, кто судит их по ихним привычкам! Карты были старыми и дряблыми - такими же, как землистая кожура прокажённых рук цвета птичьего помёта, шелушащаяся и отслаивающаяся не то от старости, не то от давней имплантации, чей гарантийный срок службы подходил к концу. На тринадцати коротких пальцах (видимо, генетический порок), с грязью, забившейся в мельчайшие морщинки-поры, омерзительно блистали золотые и серебряные кольца, драгоценные камни величиной с таракана: дорогие и не очень побрякушки-трофеи, снятые с рук ограбленных мумий и других похороненных с почестями мертвецов. Фокусируя луч-взор, я заметил на цельнометаллической голове пирата месяцами нечёсаную копну огненно-рыжих волос, длиной практически с лошадиную гриву, щекочущую насквозь проржавевшие рыцарские доспехи, покорёженные веками носки. Пират-бугай, коего я позволил себе окрестить толстяком, был весьма упитанным и сидя ко мне спиной, производил впечатление скалы. Морды этого недочеловека я не видел - только дремучий как джунгли, безобразно заросший затылок. Кожа на левой руке облезла, оголяя провода и гидравлические шланги, опутывающие лучевую кость, словно выпученные вены. Я был чертовски близок к мысли, что от этой некогда живой человеческой особи остался только украшенный полимерной косметикой фасадный вид, и даже бессмертная душа и та, была продана им.
  - Ни за что не угадаете, на какую дрянь давеча подсел мой хренов родственник, - произнёс он.
  - Откуда ж нам знать? - прищурился сосед.
  Махонькие - просто детские - кварцевые глазки, этого пирата гнездились в глубине опухших чернотой складок резиновой плоти изношенной маски-лица. Дергаясь как сумасшедший нервный тик, глазные яблоки наливались бездушной густой тёмно-синей искусственной кровью. Эмалевое покрытие правого глаза уродовала трещина поперёк чёрной дрожащей пуговицы-зрачка. Должен сказать, что моё ныне более человеческое, чем когда-либо сердце всякий раз обливается ртутью, когда я вспоминаю о том бедном ужасно несчастном ребёнке, из чьих кровоточащих глазниц этот мерзкий ублюдок выколупал эти чудесные сизые глаза, а потому я стараюсь прогонять эти мысли вон!
  Для калёных в печах-сражениях пиратов, это до зевоты скучные дела. Грабежи, детоубийства и работорговля - это лишь надводная вершина айсберга, той круговерти из похоти и коммерции, что украдкой подсаживает нас, людей, на свою невидимую иглу и обрекает влачить жизнь живодеров. Пираты - уродцы, маргиналы и отбросы, от которых как от помоев дружно отказались сообщества, мечтая смыть эту холеру, прочь, подальше от городских стен через канализационные трубы вместе со всеми нечистотами. Оттого-то они и мечутся как неприкаянные на своих самодельных лодках от уровня к уровню, тая в коррозирующих душах-программах злобу и ненависть на весь проклятый мир.
  В простонародье пиратов нарекали "разбойниками с Большой Дороги", потому что их лодки были неповоротливыми и громоздкими для узких трущоб и улочек Нижнего Мира, из-за чего эти варвары довольствовались тем, что рассекали по магистралям, этаким сверхскоростным шоссе. По пути они подбирали полезные ископаемые: древние сокровища, заморских животных, ПО, людей редких рас и другие генетические образцы, за которые иноязычные купцы отстёгивали им нехилый куш.
  Не страшась ни кармы, ни богов бесстыжие пираты подторговывали всем, чем могли, - главное, был бы спрос: наркотики, софт, дети-рабы из кожи и силикона, наложницы-клоны, искусственные души из лабораторных пробирок и туевая куча запчастей на любой вкус. В таком вот аморальном круговороте текла их жизнь-существование, если она вообще исчислялась годами. Я много слышал о тех горе-неудачниках, которые попадались в силки пиратов. И все они как один канули без следа во мрак безвестности. От жертв не оставалось ничего, кроме органов, замороженных в хранилищах "чёрных" клиник, чтобы однажды улыбнуться оттуда незнакомцу с оттянутым золотом карманом. Никогда б не поверил, если бы не узнал из первых уст, но сегодня этим неудачником оказался сам я.
  Барельеф загорелой мускулатуры был вылеплен искусными генетиками-ваятелями, чьё рабское усердие отформатировало все нестандартные клетки и лишние граммы жира. Думается, что былое уродство пирата породило немало легенд у него на родине, и поэтому заставило купить себе новую фигуру иль вселиться в чужое тело-оболочку. И всё бы ничего, если бы не две безобразных детали: кривая улыбка и антикварная рука - гигантская розовая клешня, которой он почесал кубики пресса обтянутые белой майкой. Биологический протез-манипулятор, который пират присобачил к своему страдающему от одиночества плечу, был армейский, выращенный по старой технологии на какой-то синтетической дряни. Купить человеческую руку намного сложнее, а клонировать - и вовсе! Ни остается ничего другого, как идти на компромисс: покупать конечность морского зверя - дёшево и сердито, и ждать всего-то пару дней. Клешня с неряшливым покрытием из розового пластика была усилена в суставах механикой, отчего искусственная конечность нередко издавала лёгкие щелчки, наподобие щёлканья суставов пальцев. На его тёмной негритянской маске-лице я заметил округлое пятно, и поначалу заподозрил, что это чернеющая раковая опухоль, но, присмотревшись получше, узнал в нём обыкновенное клеймо - на правой щеке здоровяка был выжжен его порядковый номер: III.
  - Ну же говори, не томи, - пропищал тощий.
  - Адский порошок, пуд которого он прикупил у знатной в тех краях ведьмы, - засопел толстяк, шелестя хрустящими картами. - Всего-навсего один глоток этого зелья позволил кузену заглянуть в своё прошлое, приподнять с глубин памяти преданные забвению отложения бинарного ила. Как бы неправдоподобно это ни звучало, но ему удалось вспомнить своё пребывание в суррогатной утробе на той старой ферме с уймой подвалов, где людское поголовье выращивают из донорских ДНК отборных поколений в родильных пузырях-инкубаторах. Такую вот он глотал дрянь. Не чудо ли?
  - Похоже, что ядрёная штука!
  - Так и есть, - поддакнул он.
  - И что это за чудное зелье?!
  - Как же его...
  - Лунный напиток, эликсир богов, - улыбаясь, высказался атлет, но уже иным, компьютерным голосом. Мне сразу же в голову пришла мысль о раздвоении его эго или двух электронных душах, загруженных в общее тело-сосуд. Во всяком случае, эта догадка объясняла отсутствие четвёртого, - того, чей уровень интеллекта - купленного за пригоршню золотых монет - с лихвой превосходил любого из этих троих обезьяноподобных дурней, едва ли умеющих складывать хотя бы в пределах ста.
  - И по-прежнему сидит?
  - Да. Пьёт регулярно - бросает щепотку порошка на стакан воды и сосёт вместо чая! Он твёрдо убеждён в том, что, поддерживая эту диету, ему удастся продлить процесс припоминания вплоть до корней наследственной памяти, откопать сказочный кладезь древней мудрости. Однажды пред ним открылась панорама семейного древа до седьмого колена. Но есть и недостаток! Зелье требует от человека истощения, голодания и употребления в лошадиных дозах кучи наркотиков. - Вдруг толстяк замолк, пострелял взглядом в дружков и махнул рукой. - А, кому я говорю; вы ж не верите мне?
  - Конечно, не верим! - бросил тощий.
  - Зря...
  - Манускрипты, датирующиеся тысячами веков до Четвёртой Эры, гласят, что жрицы Нижнего Мира расы Аю, знавшие обо всех тайнах мироздания, утратили рецепт лунного напитка, - возразил он.
  Вот и настало время чуть поведать и об этом поистине уникальном экземпляре. Озирая пиратов мне отчего-то, представлялась галерея цирковых уродцев, в которой один был страшнее другого. Тощий, последний из этих пиратов оказался настоящей загадкой и одновременно потрясением для меня. Он был невероятно худым: кожа да кости, - что буквально просвечивал, как рентгеновский снимок. Индийских кровей со смугло-красной кожей и лицом, усеянным ритуальными шрамами, он походил на древнего фараона. Узкий засаленный лоб украшало клеймо с порядковым номером V.
  Мои думы насторожил тот не безынтересный факт, что я не ощутил вокруг его гниющей плоти признаков свежих, да и старых астральных следов, будто бы пират никогда и не имел в своей ауре тонких энергетических тел - шести сфер-оболочек, наслаивающихся друг на друга, как матрёшки. По правде говоря, наверное, только одному богу доподлинно известно, в какие дьявольские чары облачился этот пират, но он явно был зомби, эдакий ходячий труп, управляемый дистанционно, но кем?
  Маленьким мальчиком я часто слышал страшные сказки о таких усохших бездыханных людях-мумиях со сгнившими потрохами: днём ночующих в коконах - отравлено-свинцовых гробах, а по ночам выползающих из древних могил, чтобы, трубя в горн войны, сеять в мыслях люда звериную жажду судного кровопролития. Лысый с обритой головой, он был раздет до пояса. Тело покрывали татуировки и чёрные гранитные стержни, пронзающие его гнилую бескровную плоть. Их было так много, что я сбился, не дойдя и до тридцати. Я попробую их перечислить: шесть в каждом ухе, три в носу, два в подбородке, остальные пронзали тело - запястья, шею, рёбра, лодыжки. Полагаю, что они играли роль чутких передатчиков ментальных энергий, кои посылал своей марионетке хозяин-некромант, ибо как иначе он мог иметь признаки жизни, если на месте сердца у пирата была дыра. Что касается татуировок, которыми он был разукрашен как детская раскраска, то они были своего рода печатями, усмиряющими остаточную волю и подчиняющими его сломленную душу чёрному магу.
  - Никогда не слыхал, чтоб тайна встречалась в церемониальных томах или устных преданиях, - продолжал он. - Инквизиция, гонения и невидимые крестовые походы стёрли Посвящённых с лица земли. И даже если где-нибудь каким-то чудом уцелела горсть "божьих помазанников", то я очень сомневаюсь в том, что в жилах той старой-престарой бородавчатой карги ещё живёт их священный род.
  - И, тем не менее, рецепт известен.
  - Враньё всё это!
  - Она настаивала зелье на воде из Рек-Времени, - убеждая его, произнёс толстяк.
  - Эта вода - яд для смертного!
  - Да, но не для людей Речных.
  - Послушай: неужто ты и, правда, веришь во всю эту ахинею. Твой кузен наверняка наглотался просроченной дряни, запил это дерьмо своим дешёвым пойлом - и поехала крыша! - подытожил он.
  - Забудь ты об этом: Реки-Времени - миф! - подхватил номер III.
  - Ты что же, Дю, не веришь в Беловодье?
  - Ни грамма.
  Далее пират громко откупорил стеклянную бутылку рома - кажется, тринадцатую, если считать гремящие пустые сосуды - подзаправился её половиной и своим пьяным, заплетающимся в узел языком в который раз поведал историю об этом легендарном государстве - богатейшем из богатых краёв земли, в которой он когда-то давным-давно рос, что и сам уже не помнит, когда именно это было. Я мало, что разобрал сквозь путаницу слов и порой бессвязное мычание, однако этого было достаточно, чтоб мой дух торжественно воскрес из собственного пепла, словно мифическая птица феникс. По словам толстяка, чтобы добраться до таинственного Беловодья от путника требовалось достичь дна Нижнего Мира, следуя некой скрытой тропой полной ловушек и западней. Дойти туда можно было только пешком, держась Иггдрасиля и спускаясь вниз до самых корней. Он трепался о юности и годах, проведённых в этом сказочном раю, до того как сделал дезинфекцию мозга и стёр, ко всем чертям, регистрационный код. Вдруг пират замолк. История оборвалась внезапно, оставив в памяти смутный осадок. Однако для меня он оказался дороже, чем сверкающее злато всего мира. Хотя какой от всего этого прок, ежели мне не оставалось ничего другого как роптать на судьбу, чья рука заточила меня здесь, в этом ужасающем рассаднике греха, наедине с самим собой, в объятиях зла.
  Добраться до моей брошенной сумки не было возможности, поэтому я молился, чтобы диск не был повреждён этими варварами с менталитетом зверей. Впрочем, кое-что эти хреновы подонки не отняли - Жёлтую Библию за пазухой, согревающую мою душу, озябшую от выпавших на её долю бед.
  Антигравитационная лодка проржавелой тысячетонной железной глыбой мчалась ввысь сквозь пепельно-заснеженную дымку радиоактивных помех, разрубая вековечные пласты густеющего как кисель воздуха - всё более зловонного с каждой пройденной нами милей. Пираты держали путь к застывшему сердцу Чёрной Планеты, в зияющих глубинах которого ещё тлели угли бессмертного духа. Шхуной как я и предполагал, управлял маломощный, проданный пиратам в вечное рабство, ИИ.
  - Гляньте, кто только проснулся! - протянул толстяк.
  Ухватив чуть сплюснутый стальной кувшин с уродливо ужатой горловиной, будто её сдавили тиски и, качаясь, пират приблизился ко мне. Он щедро плеснул в мятый стакан воды, - по крайней мере, жидкость выглядела прозрачной и относительно чистой, - и протянул мне её сквозь прутья. Я заметил на тыльной стороне правой ладони - тоже механической, но кажущейся живой - клеймо: X.
  - Глотнёшь?
  Пускай несметные полчища ворогов обвинят меня в слабодушии иль ином грехе, но признаюсь, в моём пересохшем горле было засушливее, чем в сухой безжизненной долине, залитой знойным полуденным солнцем, и я был несказанно рад любой капле влаги и руке помощи, даже пиратской! Один на один воюя с перечащим разуму предрассудком, я неуверенно поднёс дарственный стакан к обветренным губам, с опаской нюхая извергающиеся из сосуда пары. Смирившись с той мыслью, что если пираты пожелают меня убить, то, так или иначе, осуществят задуманное действо, я сделал до омерзения жадный глоток. Но едва вонючая жидкость просочилась в желудок как моё и без того красное горло зажгло так, будто я пережил средневековую пытку - глотнул расплавленное олово, хлынувшее через воронку в рот. Адское пойло! Второй глоток убил бы меня вне всяких сомнений. Живот тотчас сковало судорогой; моё тело скрючило - я был готов вывернуться наизнанку. Через секунду меня стошнило этим коктейлем. Награда, взрывной смех пиратов, кипятком окатила мои уши.
  - Продрало? - закончив смеяться, спросил он. - Это пойло гонит Дю! Признаться, оно годится лишь для двух вещей: прочистки заржавелых двигателей и уничтожения клеток кибермозга. Ха-ха-ха.
  Красный как варёный рак, я боролся с кашлем.
  - Эй, сколько тебе лет мальчик? - спросил он. Я гордо промолчал. - Небось, язык проглотил от страха?
  - Ха-ха-ха. Смотри не намочи в штаны, сопляк!
  - Кончайте уже возиться с ним, - рыкнул тощий. - К тому же, если парень выглядит лилипутом, это ещё не значит, что он, действительно, ребёнок. Вокруг полным-полно разных человеческих рас и это не говоря о вечной молодости и трансплантации душ в детские оболочки. Мы попрощаемся с этим куском дерьма, когда прибудем в Лазурную Гавань. А пока пускай доживает свои последние дни.
  
  
  Лог 35.
  Мольба
  
  Дорогой Экс, я повстречала следы человека в этой богом забытой пустыне, впервые за сорок девять тысяч лет. Вчера днём я ощутила сильный всплеск в электромагнитном поле, и я здесь, чтобы удостовериться в этом воочию! Я полагаю, что те кремниевые мрази, к которым мы питаем ненависть, тоже сумели почувствовать это... и очень скоро они будут тут.
  Журнал исследователя NS-0091, последняя заметка.
  
  Дрёма топила меня тринадцатый день, однако я продолжал вести отчаянную борьбу обломками меча-разума и моих искрящихся мыслей-стрел. Пускай кто-то сочтёт мои усилия бесплодными, но я всё же поддерживал горение остатков рассудка в одурманенной маетой голове, не позволяя углям моего внутреннего костра угаснуть во мраке веков, ибо тогда я бы впал в дикость подобно поздним ветвям Падших Рас, кои не только утратили речь, но и сам человечий облик. В далёком прошлом я встречал монаха-отшельника, который собственными глазами лицезрел этих дьявольских отродий, порождений хаоса и воинств из чрева Вечной Ночи. Двуликими, многорукими и хвостатыми были эти твари, и Люди-Козы, и Люди с Пёсьими Головами, однажды проболтался немощный старик, исповедуясь на своём смертном одре. Небылицы этого хворого врачевателя около года лечившего мой недуг были столь немыслимыми, как и пугающими, что всякий раз, лежа на дубовой ложе и слушая устные мемуары, я чувствовал, как вдоль моего алюминиевого хребта пробегали мурашки. Вот и ныне запуганный жалостью к себе и барахтаясь в сточной луже своего бессилия, я до смерти боялся, что, задремав, я никогда не проснусь - ни в этой клетке, ни даже в этом проклятом всеми мире.
  Дни заточения тянулись чёрной безвыходной полосой, и этот день поначалу тоже не предвещал ничего, во всяком случае, до того момента, когда произошло кое-что. И думается, это впрямь было чудо!
  Мои вымазанные гарью шелушащиеся веки, державшие отпор, пали перед натиском бессонных ночей, яро осаждавших цитадель моей души тринадцать суток. Невесомость сковала члены моего ныне бесчувственного тела. В отсутствии чувств, я ощущал себя проваливающимся в чёрную яму, эдакий выгребной могильник, в который брезгует заглядывать всякий луч солнца и даже блеклое эхо недостижимых созвездий. Не пытаясь ухватиться рукой за торчащий сук иль другой предмет, поскольку в тот миг меня окружала лишь голая пустота, я не осмеливался и мечтать о том, чтобы противиться этому всеобъемлющему падению. Звуки смолкли, венчая на трон гробовой покой, как будто кто-то тайком передвинул рычаг, вероломно убавив чувствительность моих встроенных под кожу сенсоров. Очень скоро в этой пустоте сквозь её прозрачную тишину ноздри учуяли сладкую пыльцу, сыплющуюся из черноты предвечной тьмы, как ослепительный белый снег. Я поднял очи, узрев порхающих надо мной двух белокрылых ангелов с по-матерински добрыми ликами, одетых в шелка пространства - белую подпоясанную ауру, покрывающую стопы. Порой мне казалось, что у жителей небесной канцелярии, вообще не бывает ног - их заменяют крылья неописуемой красы. Над главами низошедших в моё сознание ангелов горели нимбы и венцы из дюжины ярких сестёр-звёзд, точь-в-точь как у моего ангела-хранителя. Их премудрые очи-озёра искрились тем же самым оттенком индиго, на челах двух златовласых ангелов сверкали руны - иероглифы, и было ими Имя Его.
  Ангелы улыбались своим неземным блаженством моей закопчённой материей роже, рея где-то далеко и одновременно очень близко, дотрагиваясь своими огневыми дланями до самого дна моего сердца - но не в тех пространствах, о которых всем нам известно, но между ними. Не буду лгать, я никогда не слышал райского шёпота их добродетельных уст, но ощущал его отголосок в себе, где-то глубоко внутри, в непорочной чаше, настолько отдалённой от тела, что её вечно-сухих краёв не касались солёные капли приземлённых вод: ни эмоции, ни страхи, ни плотские желания. Испивая из неё, я общался с предвестниками божьей воли. Мой радостный дух восторженно ликовал, ведь ангелы очутились здесь неслучайно: они услышали слёзы моей мольбы, ведь вооружённый одной лишь верой я посвящал молитвам всё свободное время - все эти дни. И вот наконец-то настал день сей!
  
  
  Лог 36.
  Жертва
  
  Попытка постижения судьбы Царя Царей без знания Его земных друзей и Его заклятых врагов, - это попытка увидеть правду без знания лжи; это попытка испить сок любви не отведав ранее горечи потерь и мук душевных терзаний; это попытка понять, что такое свет, даже не ведая, что есть тьма!
  Восхождение Царя Царей.
  
  Ещё не было и полудня, когда моё задремавшее от обессиливания тело разбудили шум и суета, что поначалу меня даже расстроило, ведь получается, визит ангелов был всего-навсего сном. Ах, если б не пираты, лающиеся на своём атрофированном языке из человечьих и звериных слов. Не по душе мне оттого, чтобы подобная мерзость-полукровка жила не тужила на протяжении бессчётных столетий, поэтому на электронных страницах моего дневника я даю их диалоги в переводе на нашу речь.
  - Вот и чёртовы трубы! - радовался тощий, пялясь в иллюминатор.
  - Так скоро?
  - Живей, поднимайтесь, ленивые задницы!
  - Чёрт! Как я ненавижу Промежуточный Слой, - заворчал толстяк, бросил карты и, чеша пузо, что было дури, швырнул бутыль в стену. Звон разбившегося вдребезги стекла тотчас осыпал мои уши.
  - Эй, только гляньте на это! - крикнул тощий.
  - Твою мать... - шёпотом ругнулся Дю.
  Я не мог увидеть того, что заставило их физиономии побелеть от ужаса, но предполагал самое страшное, хотя, что могло бы напугать меня ещё сильнее - меня, и так осуждённого на смерть?
  - Это что... Лодка Шо? - вымолвил толстяк.
  - Ага, кажется.
  - Матерь божья, здорово же его уделали.
  - И не говори, - кивнул тощий.
  - Кто мог бы такое сотворить?
  - Хранители... Я уверен, это дело их рук. - Его рот, полный оскаленных зубов, пенился как у пса.
  - Сукины дети, наверняка таятся где-нибудь неподалёку! - прорычал толстяк, сжав кулаки.
  - Эй, Дю, ты ж у нас вроде как новичок! Похоже, настало время для твоего боевого крещения, - ухмылялся тощий. - Вон, видишь гнилой железный сундук? Возьми из него оружие и будь начеку, прислушивайся к каждому шороху, не дай им обвести себя вокруг пальца. Ну как, ты справишься, брат?
  Шум - такой ритмичный, как боевой племенной клич - усиливался, заставляя мои барабанные перепонки, готовые вот-вот лопнуть, колебаться в этом мистическом такте. И только теперь спустя века собственного мракобесия, я разузнал, что это было НЕЙРОПСИХИЧЕСКОЕ вторжение врага-невидимки, бомбардирующего ментальные оболочки. Я затыкал уши настолько сильно, насколько позволял мой болевой порог, но бесполезно. Деструктивные аккорды просачивались через полости дюралюминиевых костей и другие менее плотные ткани моего кибернетического тела. Вибрации. Потусторонние звуки. Пираты оперативно вооружились из старинного сундука: обвешивали себя осколочными гранатами, дымовыми шашками и прочим инвентарём войны, обвязывали лентами патрон. Заточенные охотничьи ножи, мачете и натёртые до блеска автоматы-истребители первого класса, всегда державшиеся готовыми к бою, сверкали никелевыми стволами в свете керосиновых ламп.
  Смутно воображая, что же эдакого должно было грянуть в ближайшие часы и, ощущая в сердце необъяснимую любовь к явившимся врагам, я молился об одном - о скорейшей атаке. Я вынужден покаяться в том, что только абсолютное неведение того, кем был наш враг, оградило мою душу от того демонического ужаса, который бы мгновенно убил меня. О, если бы я только знал, что за бесы эти Хранители, те сволочи, о которых без умолку говорили пираты! И хотя я как-то встречался с их оледенелыми трупами, поверьте, друзья: живые экземпляры были куда ужаснее - минимум в сто раз.
  - Погодите, мы же не самоубийцы? - испугался Дю. - Давайте просто развернём нашу лодку и...
  - Не ссы, прорвёмся! - Толстяк перезарядил огнемёт.
  - Лазурная Гавань в считанных километрах, - поддержал компаньона костлявый пират. - Обход займёт пару недель. Не забывай, покупатели платят за живых зверей. А кому ты будет продавать трупы? - Вопрос был подчёркнут щелчком обоймы заведённой в автомат-истребитель. - Дотянем. Есть старая поговорка: "Держись курка - коли жизнь дорога!" Будет небольшая тряска. Эй, газуем, ИИ!
  Не желая пропускать блестящий шанс, пользуясь суматохой, удрать прочь, я обратился к Ико, коей тринадцатые сутки - ровно столько, сколько я пребывал в заточении - ковырялся в скважине электронного замка, подбирая заветное заклинание, перебором всевозможных комбинаций. С его-то уровнем алгоритма и моими процессорами, подбор производился со скоростью света, но даже в этом случае требовались дни и недели, чтобы путём последовательного ввода выудить правильный код.
  - "Как там твои успехи?" - мысленно спросил его я.
  - Поверь, я стараюсь изо всех сил, но мои вычислительные навыки оставляют желать лучшего! - Колонки зелёных цифр текли по светящимся фосфором глазам Ико. - Пожалуйста, подожди ещё. - Вскоре они приняли чёрное очертание: код-пароль был найден. - Момент, мой друг... Ну, вот и всё!
  Щелчок, и печать замка была сорвана.
  Внезапно последовал удар такой силы, что край лодки сплющился, будто вместо трёхдюймовой стены из закалённой в печах стали была хрупкая алюминиевая фольга. Карма ударилась во что-то очень твёрдое, что сумело не только поглотить кинетическую энергию транспорта, но и выстоять, нанеся шхуне ответный урон. Все предметы на палубе - старые коробки, ящики, ржавые сундуки, трёхногие стулья и магическую клетку со мной - рывком отшвырнуло в сторону вмятины. Вдруг шум стих. Не было ни криков, ни того громового ритма. Тишина или просто я оглох - истерическая глухота из-за шока? Эх, если бы я только успел за секунду до этого выбраться из чёртовой клетки! Столкновение с задней стеной оказалось столь сильным, что клетка мгновенно деформировалась. Один из стальных прутьев оторвался, погнулся как рог и вонзился в мою кибернетическую ногу, защемлённую между двумя другими стиснувшимися намертво прутьями; всё равно, что угодить в пасть крокодилу. Прут порвал искусственный нерв, превратив высокотехнологичную конечность в балласт. Хорошо хоть, что из-за онемения (действие яда) я не чувствовал ничего, иначе бы умер от боли.
  Костюм, как и его транс-биологическое содержимое, нехило потрепало: надрывы, комья грязи, свисающие лоскуты. Чтоб только его подлатать уйдёт полдня, не меньше. В груди застряла резкая колющая боль, отчего вскоре стало трудно дышать. Не могу быть уверен, ибо не врач, но, кажется, я сломал ребро, которое, проткнув полимерную мембрану, вонзилось в лёгкое. И это был далёко не конец бед, рухнувших на моё бренное тело: жуткий вывих правого локтя, раны, кромсающие меня вдоль всей кибернетической оболочки, гематомы, синяки и горсти посаженных заноз. Забравшись правой рукой себе в рот, я пересчитал пальцем зубы: от трёх остались только кровоточащие дырки. Видать выбило. Рассечённая правая бровь плакала ртутью, что, перемешиваясь с мелкодисперсной грязью, затекала во все полости моего лица и, в том числе, в глаза. Головокружение, кашель густой свернувшейся в глотке чернью испытывали на прочность моё тело, изнурённое голодухой. Едва ли я мог здраво соображать, и виной всему было сотрясение мозга. Как несмышлёный зверь я всецело отдался на волю животного разума, голоса инстинкта, извечно правящего нами из-за своих тёмных кулис.
  Аварийные лампы щерились агрессивно-красным цветом. Палубу, словно омыло волной крови, хотя так могло быть буквально. Поодаль от выходного люка, я лицезрел препарированного тощего пирата, кровоточащего и болтающегося вниз головой. Его пронзённые гвоздём лодыжки обвивала бечевка, другой её конец цеплялся за торчащий на потолке уродливый крюк, предназначенный для сушки освежёванных туш. Довольно иронично, не правда ли? С него была стянута кожа, оттого он выглядел, точно обожжённый. Мёртвенно-синее тухлое мясо, мутно-белая искусственная кровь, сочащаяся из вскрытых вен, формируя слизистую лужу. Страшно было даже помыслить о том, что эти незваные душегубы учудили с другими членами экипажа, и какая судьба была ими уготована мне.
  Тишина. Даже дыхание прекратилось, я задержал его, чтобы прислушаться к возможным шагам врага или прочим звукам - но никого, только однозвучная ноющая песня пожарной сирены сводила перегретый процессор с ума, заставляя имплантат в груди колотиться чаще. Помнится, мне всё же удалось выкарабкаться из сморщившейся клетки, но дальше я упал на живот, рухнул на железный пол и вдобавок ко всем боевым орденам рассёк подбородок, лишившись милой ямочки - детища талантливого цирюльника и скупердяя. Не передать словами, как хреново мне было в ту минуту! Вызволить мою механическую ногу из железного плена не представлялось возможным, поэтому я просто-напросто отцепил её - разорвал тысячи нервов-проводков и вот твоя нога уже не часть тебя. Такое отчленение, безусловно, очень болезненная процедура. Это всё равно, что собственноручно ампутировать конечность пилой без анестезии, но какая ж альтернатива оставалась у меня: умереть тут?
  Утратив способность идти, я полз на пузе, размахивая руками, точно утопающий, мажа чёрный ртутный след. Вокруг разгорался пожар. Языки пламени лизали внутреннюю обшивку, объедая её до ржавой железной кости. На двух своих руках - одеревеневших и не сгибающихся как костыли, я прикованный к тяжести плоти, уполз от потолка крошащегося фрагментами докрасна раскалённых металлических плит. Круговерть дыма, копоти и ядовитых испарений выжимали из ослеплённых глаз слёзы. Сквозь весь этот зловонный, застилающий дорогу туман, я полз, буквально, на ощупь - на сладкий зов ангелов-поводырей, вызволяющих мою исповедавшуюся в грехах душу из чертогов ада.
  До смерти опасаясь встретиться лицом к лицу с гостями и теми ещё живыми хозяевами, я кусал губы, чтобы не заскулить. Мои воспоминания о той сумасшедшей пляске на краю кипящих котлов жизни-и-смерти обрывчаты. Я помню, как покинул обернувшуюся капканом клетку и подобрал свою сумку, запах гари, копоти и лужи бензина, чей-то харкающий артериальной кровью труп, на мгновение привлёкший мой взгляд и ещё БЕЛЫЙ свет в конце объятого огнём тоннеля, родной как дом.
  
  
  Лог 37.
  Бегство
  
  Не ведают люди, не ведают боги
  Какие невзгоды у сердца земли!
  На две половины поделено это
  Железное отраженье Сети:
  Внизу гибнут корни,
  И четверо их -
  На север, восток, юг и запад глядя!
  Вверху есть три ветви,
  И тысяча листьев
  Увядших,
  Как тёплая осень горят!
  Старшая Ода "Иггдрасиль" (41:3).
  
  Истекающий, сочащейся из рваных вен ртутью, я всё-таки пробился наружу, ощутив кусающий щёки леденящий мороз. Ах, как я рад этому старому другу! Исковерканным от заточения взором я окинул окружающую меня пустоту - пугающую и одновременно будоражащую буйные фантазии. Перед моими очами отворилась панорама неописуемого доселе кошмара. Две гладкие, теряющиеся в бесконечности плиты из каменных блоков и тёмно-коричневые ветви, тысячекратно пронзающие их, словно мушкетёрские шпаги. Толщина скрюченных ветвей колебалась от пары метров до мили. Я был готов поставить на кон жизнь-существование на то, что это (между прочим, из-за своего невежества пираты нарекали их "трубами"), те самые ветви Иггдрасиля, пересекающие верхние уровни Нижнего Мира. Выходит, до ядра Земли было рукой подать - чему, кстати, я был безумно рад.
  Пиратская лодка бездыханным куском изуродованного металлолома насела на одной из ветвей. Её полыхающая карма впилась в плиту, готовая вот-вот разорваться. Из выбитых иллюминаторов валил плотный ядовитый дым, чьи тонкие струи тянулись высоко вверх, роднясь с Вечной Тьмой беспросветного подземелья. Не могу точно сказать, была ли авария проделками Хранителей иль же призраков-галлюцинаций - побочных форм, нарождающихся на стыках дрейфующих радиоволн. В километре я заметил другую лодку - тоже расплющенную и дымящуюся уже чёрт знает сколько лет. Видимо именно её наблюдали пираты в свои иллюминаторы, когда заговорили об увиденном в них.
  Я огляделся: никого. Хранителей нигде не было; их след простыл. Меня же никак не отпускала мысль о том, чему я обязан своей дрянной спасённой шкурой. Не играя с судьбой в кошки-мышки, я аккуратно спустился по искажённому лесенкой борту. Царапая ветвь набитыми за час волдырями и мозолями, и жадно глотая воздух долгожданной свободы - запах слякоти и наполняющий его гул вибрирующих молекул аммиака - я дополз по ветви до её основания, уходящего в холодную стену кольца. Ни дверей, ни входа. Оглядевшись, я увидел небольшую горку мусора. Разрыв её руками как бродяга, копошащийся в помойке, я докопался до заброшенной вентиляционной шахты - узкой, но достаточной, чтобы заползти в неё. Да и какой ещё был вариант? Из последних сил, подтянув свою окровавленную тушу к шахте, я коснулся заржавелых винтов ногтями - грязно-коричневыми, обросшими и уродливо-безобразными как крылья жука-мутанта. Вставив один из них в прорезь на шляпке винта, я начал вращать кистью против часовой стрелки, выкручивая крепление. Эта работа отняла у меня треть часа, пока четыре винта не канули в распростёртую подо мной бездну. Затем с воплем я выдрал заскорузлую сетку и, озираясь по сторонам, трусливо нырнул в темень кроличьей норы.
  
  
  Лог 38.
  Открытый доступ
  
  Вечными или "Ходящими сквозь время и пространство" зовутся те одарённые расы, которые, некогда преступив тесные границы базового сознания, постигли тайну времени. Их могущество ужасно, а власть необъятна как само время! Человеку, который дышит в отрезке именуемым его сроком-жизнью как домашнему зверю, заточённому в клетке, никогда не дано вкусить пьянящий аромат воли подобный тому, который вдыхают его дикие сородичи. Мы - не они, а они - не Мы!
  Кодекс: Вечные и другие люди.
  
  - Послушай, есть кое-что, что я хочу обсудить, - произнёс я, окунаясь в тенета колыбели тьмы.
  - Прошу, не разговаривай, - перебил меня Ико. - Я задействовал все ресурсы наружного канала для удалённого управления костюмом, поэтому, пожалуйста, впредь не засоряй порты мыслями. Ширина сетевого канала маловата для обработки двух операций, что странно учитывая модель твоего кибернетического тела. Готов спорить, что полоса передач была умышленно заужена тобой. Опасаешься, что однажды твоей электронной душой завладеет какой-нибудь прыщавый хакер или маг?
  Невесомо пересекая полумрак необитаемых, затянутыми паутинами и мхом, древних катакомб и покорно подчиняясь рациональной воле приглядывающей за мной программы, я только угрюмо кивнул своей головой - поникшей, будто на неё повесили здоровенный пудовый хомут. Душевный настрой, оставляя желать лучшего, был таковым, что чудилось, словно аналогичными невидимыми грузилами был отягощён каждый ещё живой член моей оболочки, ломящейся от адских мук. Ноги, размякшие как горячее масло, уже добрую милю ни столько шагали, сколько волочились по земле, таща за собой чугунную гирю на звенящих цепях из того же незримого, но самого тяжёлого в мире металла, который мог быть добыт разве что только в тёмных недрах нейтронной звезды. Самой же большой палкой в моём колесе была левая кибернетическая нога, которую судьба оттяпала у меня вплоть до скрипучего коленного сустава, из которого ныне вместо дюралюминиевой кости торчала сучковатая деревянная палка. Антураж был таковым, что я смахивал на пирата из оцифрованных детских книжек, которые мой учитель-голограмма часто читал мне перед сезонным летаргическим сном.
  Скобля этим горе-костылём талый и оттого чересчур скользкий лёд, я держался чёрной стены рукой. Другую - ту, которую подкараулил вывих, держал согнутой, опираясь её запястьем на кусок горелой материи, перекинутой через прострелянное дробью плечо. Перевязка была сделана наспех, но главное - справлялась со своей задачей. Кровоточащие ещё минуту назад раны зарубцевались: сочащаяся из-под кожи ртуть загустела и свернулась, превращаясь в вязкий и липучий смолистый клей.
  Попади я в эту переделку один - пропал бы, умер там же в лодке, кормя своей гниющей душой электронные желудки рыскающего кругом зверья. Шныряют, скрытые во тьме лабиринтов-пещер, охмеляет им мозжечки сладкий запах молодой пролитой накануне крови. К счастью, со мной был Ико. Электронное существо подключилось к моему полимерному комбинезону через крохотный и, между прочим, до ужаса устаревший разъём на малозаметной серебряной плате за отворотом гордо стоящего воротника. Переведя зрение в ультрафиолетовый астральный спектр, я воочию узрел, как тончайший с волос эфирный кабель тянулся от тела-головы Ико вниз к вышеупомянутому гнезду. Читатель, вероятно, сочтёт это за сущую выдумку, но, прощу, не будьте столь самоуверенны. Мой костюм не был таким уж заурядным, как могло показаться на первый взгляд, скорее экзоскелетом с загруженной в чип искусственной душой. Будьте уверены, что я не солгу, когда скажу, что никогда и никому не рассказывал унизительной истории о том, как я заполучил это сокровище и как понял я теперь - редчайший реликт Четвёртой Эры. И даже не пытайтесь угадать ответ: нет, не покупал я его ни на интернет-аукционах, ни на прославленных ярмарках, и уж тем более - не проектировал сам.
  
  
  Лог 39.
  Зависть
  
  Я всегда считал, что жизнь - сон, а я просто сплю в нём! И я мечтал проснуться на границе миров, на перекрёстке, где сбывшееся и несбывшееся меняются местами, и где я - это ты!
  Мемуары: заветные мечты.
  
  То был хмурый субботний (по Новому Летоисчислению) день календаря. Вечерело. Интересно, но со мной частенько приключается что-то этакое в этот день недели - прям проклятие какое-то! В этот в скором будущем эпохальный день, бессознательно ли иль нет, но я осмелился на подвиг, о котором, кстати говоря, грезил ещё с того дня как научился ползать по земле. Я был тогда юн - подросток одиннадцати лет - и исполнен смелостью столь тесно граничащей с больным безумием, что временами, в особенности в короткие просветы весны, их граница, истончалась практически до нуля.
  Утро началось с похода в Пригород к тамошним торгашам, где я за пару гнутых золотых монет прикупил с дюжину килограммов всякого подержанного походного барахла, чтобы, глядя в глаза пугающей неизвестности бросить ей вызов - уйти из уютного Мегаполиса в непролазные и глухие чащи железобетонных джунглей, - туда, куда и не мечтала ступить нога мальчишки. И поскольку я публично упомянул об этом мимолетном подвиге на страницах дражайшего дневника, то заранее утешу, сообщив, что как бы яро судьба не швыряла меня в годы юности, я всё-таки перешагнул сей край.
  Не упомнить уже в какую такую минуту, но, отважно ныряя в меркнущую глухомань, я вдруг с пугающей кристальной чистотой ума учуял, как незаметно смолкли хиты-мелодии родного города: шелест прохожих, выгуливающих своих облезлых искусственных питомцев из розового пластика, хоровое пение клаксонов, урчание сотен автомобилей и, почти ставший родным, заводской шум. Никогда прежде я не испытывал такой тесной удушающей привязанности к этому размалёванному грехами бездушному городу-механизму. И только сейчас обретя свободу, ввергнувшую мой разум в сущий хаос, я поймал себя на мысли, что не мог вдохнуть, не отравляя лёгкие парами дизельного топлива. Накатывающиеся волны судорогой сводили мои руки и ноги, казалось, я начинал дичать, превращаться в мифического оборотня, кровожадного и запуганного, с пеной на губах скалящегося своей собственной взлохмаченной тени, приклеенной к омытой кровью стене чумазой закопчённой норы.
  Дрожа, я шёл, сторонясь пустых пространств, терялся в громоздких тенях и отсиживался в них, укрываясь от зорких очей неведомых мне птиц охающих и ухающих под покровами Вечной Ночи. Арфы неонового города уступили сцену инородным трелям: щебетанию птиц, рычанию косолапых зверей и пронзительно стрекочущих, точно дружно дрожащих от дикого страха, тварей-насекомых. Эта заразная дрожь лупила моё рахитичное тельце, подгоняла точно кнут поднебесного пастуха. В конце шестой недели, оставшись без воды и еды, я потерял всякую надежду добраться обратно до окраины Мегаполиса и принялся изыскивать источники средств к своему жалкому существованию с такой леденящей сердце настойчивостью, что порой казалось, будто это делает кто-то другой - не я.
  Сознаюсь, что мои поначалу жутко неуклюжие руки вскоре заточились в умелые орудия ловли сороконожек, жуков-бегунов, кольчатых червей и холодных улиток - пищи, которую я бы две-три недели назад назвал бы смехотворной и, скорее, оскорбительной, нежели вкусной. Суровые законы каменных джунглей с их вечным марафоном в погоне за крохами калорий пробудили сидящий глубоко во мне скрытый защитный механизм седой древности о наличии, которого я никогда ранее не подозревал. Эта жалкая перманентная нужда унизила свет хрустальной души и осквернила храм разума, принизив его до уровня зверя и аннулировав до первобытного инстинкта. Уловимые носом запахи всяких съедобных тварей возбуждали в мозгу неугасимую жажду голода, а глухие пещеры уподоблялись римским аренами смерти, на которых либо сытый ты, либо тобой насытиться кто-то ещё.
  Кое-как через тесную расщелину нагромождения упавших сверху камней-блоков, я заметил луч желтушного света, сочащиеся из комнаты, возможно, имевшейся за этой грудой камней. Выдохнув лишки воздуха, и глубже втянув живот, я начал просачиваться сквозь обрамлённую с обеих сторон острыми краями щель, настолько узкую, что сейчас я бы обязательно застрял в ней до конца своих дней.
  Делая свой седьмой крошечный шажок, я нежданно-негаданно испытал необъяснимый приступ ужаса, словно потусторонняя и бестелесная эманация, источавшаяся этим гранитовым надгробьем, невидимо высасывала из меня душу-программу. Всякий раз, загружая среди несметных мегабайтов памяти тот неповторимый поцелуй биоэнергетического вампира, меня до сих пор охватывает та же сквозящая всеобъемлющая дрожь. Но я не дал дёру как какой-нибудь жалкий трус: дерзнул - идти-то всё равно некуда - и как говорится, нет худа без добра! Именно по другую сторону насыпи, я встретил первого в жизни-существовании заледеневшего мертвеца. Укутанный коркой инея, труп купался в свете прожекторов, щедро освещающих его, будто он учебный экспонат анатомического музея.
  Мёртвое человекообразное создание - бескровное и бесхвостое, двух сажень росту - сидело на насквозь промёрзшей и закованной в лёд землице, упираясь горбатой спиной в металлический бок загадочного яйцеобразного судна, одноместного транспорта с начертанными на боках письменами, чья мудрёная пропись была таковой, что не поддавалась чтению смертного ока. Мигающая панель управления пестрилась радужной россыпью огней. На всплывающих из воздуха экранах-иллюзиях бежали колонки цифр и доисторических букв, чьи отжившие своё формы канули в небытие много сотен веков назад. Из треснутого как яичная скорлупа стального корпуса клубами валил белый пар - инертный газ - бесцеремонно уносясь куда-то в чернеющую высь. Вибрационный гул пашущего электродвигателя чувствовался аж всеми моими тогда ещё молочными зубами. Кем бы ни был сей таинственный пришелец, он, должно быть, не был из этого времени, даже не из этой тысячелетней эпохи. В таком случае кто он такой: застрявший путешественник во времени иль полубог из иного мира?
  Одно было точно, он умер своей смертью, ибо на теле-оболочке не было ни ранений, ни следов от клыков. Скорее всего, пришельца убил голод, ведь чёрт знает, чем они кормятся там, в далёком-предалёком будущем, или архаический сетевой вирус, к коему у несчастного не было иммунитета. Резиновая кожа трупа была чуждой - какой-то уж чересчур землистой, с налётом искусственности. Искусственная Раса, недолго думая, заключил я. И хотя мёртвый гигант возле Мегаполиса был без того событием из ряда вон выходящим, как мамонт, целиком закованный в ледяную глыбу, моё же внимание привлекло его обезображенное лицо. Из узкой горловины его чёрного скафандра торчала голова похожая на - и это правда было так - картофелину: ни глаз, ни носа, ни ушей, ни даже рта! Как будто кто-то нарочно сжёг лицо кислотой. Было ли это результатом атаки разумного вируса-убийцы, стирающего все идентификационные признаки, как бы заметая следы своего присутствия? На его мягкой пластилиновой голове не сохранилось ничего, кроме длинных шелковистых волос - редкие, однако растущие ни по дням, а по часам, точно ростки корнеплода. Волосы-нити обвивали торчащий из корабля кабель. Неудивительно, что его бинарная душа первым делом ускользнула в Сеть, бросив бесполезное тело на растерзание рыскающим голодным сворам санитаров: волков и лис.
  Далее я сделал то, за что читатель, вероятно, возненавидит меня. Я бессовестно раздел гиганта, стянул с мертвеца скафандр, дабы облачиться самому, ибо в тот час я промёрз аж до самых костей. Примечательно то, что, несмотря, на четырёхметровый рост хозяина, одежда оказалась мне впору. Всё дело в том, что "умный" костюм умел сжиматься и удлиняться, автоматически подстраиваясь под фигуру всякого носящего его человека. Такова вот вся, правда, о том, как я нечестно заполучил это пуленепробиваемое сокровище. Сегодня с той встречи минуло около двух тысяч лет. Боже мой, это было так давно, что мне самому с трудом верится в это! Что ж, коли считаете, что вы без греха за душой, пожалуйста, швыряйте в меня камни гневного суда, ибо перед вами бесстыжий и жалкий вор.
  
  
  Лог 40.
  Перебои с обновлением ПО
  
  Я и только я ведаю причину и Прошлого, и Настоящего, и Будущего. Жилище моё - Вечность; имя же моё утаивают века.
  Высшие ритуалы: обряд посвящения Вечных.
  
  Неустанно спотыкаясь о смутные воспоминания, заражённые лихорадочным бредом и утопая в плывущих перед глазами кругах доканывающей слабости из-за потери полутора пинт ртути, я кое-как осилил седьмую милю и не смел мечтать, что мне удастся повторить этот подвиг, хотя бы ещё раз.
  Колющий щёки морозный ветер последней одинокой пустоши подхватывал гнусные смолистые запахи и сырые выдохи вязкой слякоти, чавкающей под подошвами сапог. Колышущийся рассудок то горел, то необъяснимо затухал - ежечасно балансируя на тонкой грани, как ждущая перегорания лампа. Иной раз я видел окружающий мир отчётливо, вплоть до рези на сетчатке кибернетических очей, но очень скоро на бровные дуги надвигался какой-то неосязаемый гнёт. В глазницах меркло - предметы облачались в шизоидные пляшущие тени - и вот уже острый приступ головокружения нежно ласкает меня прохладными перьями равнодушия. За всё время бесконечной борьбы с этими нескончаемыми приливами мой рассредоточенный взор не подымался выше шершавости мерзкого пола.
  Я искал себе гнездо - тихий, безопасный и укромный уголок, чтобы забиться в него и зализать раны.
  Лестница, вторая, третья - не задерживаясь более чем на минуту, проносились перед глазами. Не представляю, в какие края Ико тащил моё тело. Мне ж не оставалось ничего другого как просто довольствоваться ролью пассивного наблюдателя, пассажира внутри собственного автомобиля. Не скажу, на какой по счёту лестнице, но помню, что в самом её начале я поскользнулся и кубарем как пьяный бродяга покатился вниз, зарабатывая синяки и шишки после каждого страстного поцелуя с обжигающе-холодными насквозь промёрзшими ступенями. Рухнул я приблизительно в полуметре от последней ступени, между прочим, отличающейся от её других, старших сестёр. Судя по всему, лестница ремонтировалась пару-тройку раз, причём в разные эпохи. Железной она была только на две верхние четверти, в то время как вся остальная часть была вытесана из белого благородного камня. Эти нижние ступени, невзирая на их жуткую угловатость, были сами по себе поразительны, и покудова даже наши современные машины не умели столь идеально шлифовать эту породу, чего уж говорить о Тёмных Веках, которые впрочем по сей день остаются пустыми страницами Третьей Эры.
  Лежа плашмя я чувствовал, как мой позвоночник неумолимо вмерзал в чёрствый бетонный пол, и как оседающие на костюм кристаллики влаги крепко цементировали нас. Но что я мог поделать с этим?
  Униженный злым роком и обессиленный, я был похож на мёртвенно-бледный кусок немощной плоти - жалостно сморщенной и обезображенной своим без купюр выказанным бессилием. Краски кружащегося Нижнего Мира тускнели, смазывались сереющие очертания объектов. Земля будто б уходила из-под ног. Мир с непреодолимой силой, повторяя участь Атлантиды, опускался в адское брюхо прожорливых морей, в разверзнувшуюся чернеющую глотку шокирующей своей пустотой тьмы.
  Я был как бы полумёртвым - одной ногой уже в могиле, но, тем не менее, ещё принадлежащим миру живых. Именно тогда в моей памяти зажёгся образ того несчастного гиганта. Кто знает, быть может, он тоже не был мёртв: просто впал в анабиоз. И не отбери я у него костюм, вероятно, он бы протянул ещё пару суток в ожидании друзей. С диким ужасом я осознал, что вполне возможно я не только вор, но жестокий убийца, обрёкший человека на мучительную и холодную погибель. Думы, втянутые в вихрь плотской боли, начали одолевать угрызения совести, травмируя душу шквалом мук.
  Около часа я глядел в небо стеклянными глазами марионетки с обрезанными нитями, чувствуя колючие тени презрения, которые бросали на моё очернённое грехами лицо хитросплетения ветвей Иггдрасиля. Достоин ли я, поганая чернь, оставаться здесь среди добрых людей и жить этой пускай дерьмовой, но всё-таки ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ жизнью? И что самое важное: какие такие щедрые боги жаловали моей воскресшей ото сна душе эту форму - далеко не самую худшую из миллиарда иных форм?
  - Что-то не так: мои переломы не заживают, - произнёс я, не замечая восстановления.
  - Похоже, эта функция временно недоступна.
  - Как такое возможно?!
  - Всё очень просто. - Ико дважды послал запрос, но, увы, безрезультатно. - И центральный, и дочерние узлы игнорируют мои кодовые сигналы. Думаю, сетевая активность на этом уровне была заморожена богами много столетий назад. Пакеты обновлений программных модулей не достигнут тебя в этой директории. Кстати, как там говорится у вас, людей: "Похоже, что мы в полной жопе!", да?
  - Попробуй ещё раз!
  - Мёртвая тишина. Мы в сердце сетевой пустыни. Не чую никого, кто бы имел выход в Сеть. И, кстати, тебе тоже стоило бы прикрыть свои порты, ибо я ощущаю пульсации стаи волков, - остерёг он.
  Прислушиваясь к затухающим колебаниям студёного эфира, я ощутил присутствие неразумной формы жизни менее чем в двуустах метрах от меня. Их было несколько, и даже не два или три - с десяток. Да так близко! Чахлый сквозняк доносил приглушённый стенами лай и тяжёлое дыхание подземных людоедов. Их поступь была спешной - бег, причём, стремительный бег. Чувствовалось вожделение - должно быть, оттого, что добыча маячила у них прямо перед глазами. Были ли это те таинственные Хранители или последний выживший пират, я боялся даже подумать об этом. Вдруг наступила резкая и зловещая тишина - пара-другая секунд - затем вновь возобновился животный лай.
  Ведая о материализации мыслей, я опасался подумать о том, что они учуяли именно мой след и теперь идут сюда, держась кровавой дорожки. С застывшим на глазах ужасом и распахнув рот, я вглядывался в темноту тоннеля и в приступах галлюцинаций видел их серебристые тени, мчащиеся сквозь оглушающие запахи омерзительной зелени - колоний плесени и мха - каменных джунглей. Огромные серые фигуры, с почти человеческим размахом плеч. Несясь прыжками и пуская слюну, они кровожадно подвывали невидимой луне. Именно такими мохнатыми монстрами их описывали заезжие в наши Дикие Земли чужестранцы и всякого рода купцы из Пограничья и окраин Нижнего Мира.
  Я отчаянно старался выкинуть из головы образы этих волков и даже собственный, - тот, где я лежу, загрызенный свирепыми санитарами, но, увы, не мог совладать с воображением. Я мысленно трижды проклял ирода, чьё безумие сотворило их, но не стал тратить дыхание, чтобы произнёсти проклятие вслух. Не забывайте, ещё оставался шанс, что волков вёл какой-то чужой след. В любом случае, как подсказывал Ико, не стоит понапрасну рисковать шкурой и выдавать своё присутствие им.
  - Насколько мне хватит оставшейся энергии? - спросил я.
  - Ненадолго - на полтора часа.
  - Этого достаточно?
  - Смотря зачем.
  - Чтобы идти дальше, - ответил я.
  - Перестань думать о такой ерунде! - вскипел Ико. - Не ищи приключений на задницу. Если ты получишь перелом ещё одной кости или любой приличный удар, то я буду не в состоянии помочь тебе.
  - Ты прав, это глупо, - отступил я.
  - Рад это слышать.
  - Что же мне тогда делать?
  - Доступа к источникам энергии здесь нет, но ты всегда можешь пожертвовать частью материи своёго тела для преобразования её молекул в электрический ток, но процесс займёт какое-то время.
  Иней покрывал сырые ресницы. Я слышал отдающийся в сердце бой курантов. Бил ли это мой час?
  - Подожду, - шепнул я - и все тревоги ушли. Волки тоже смолкли. - Я никуда не тороплюсь... уже.
  
  
  Лог 41.
  011001000110010101101100011001010111010001100101
  
  [Файл удалён]
  
  
  Лог 42.
  Лень
  
  Данные на 142"857-ой отметке - потеряны.
  Данные на 285"714-ой отметке - потеряны.
  Данные на 714"285-ой отметке - потеряны.
  [Сбой]
  Электронные запросы не достигшие техподдержки.
  
  Две проклятые недели жизни-существования я, обрастая инеем, пылился одеревенелым трупом - бездыханно-бледный как пылающая высоко над теменью горизонта зимняя луна. Древняя мачеха нашей Чёрной Планеты часто, даже слишком часто, преследовала меня в моих детских кошмарах - сумбурных и туманных, будто прокуренных бархатным сигаретным дымом с добавлением имбиря, которым несло от старого потрёпанного пиджака отчима и его забальзамированных дружков. Они еженедельно собирались за маленьким складным столом: курили сигары и пили что-то бесцветное, пока в один майский вечер не сгинули - исчезли в воздухе, как и выдыхаемый ими горько-сладкий дым.
  Сколь я себя помню, моё хромое воображение хронически уступало выдумкам ровесников. Оно скорее ящерицей ползало по земле, нежели реяло в облаках. Я в жизни не славился мечтателем и уж тем более заклятым лжецом, поэтому, пожалуйста, не держите меня за какого-то слабоумного и ни в коей мере не смейтесь над ценностью рукописи, когда прочтёте о том, что приключилось со мной. Должен признаться, что я был бы сам рад стереть в памяти файл, но никак не могу убедить себя поверить, что это был всего-навсего сон. Ведь если это и, правда, был дурной сон, то почему я никак не могу проснуться, выбраться из кошмарного водоворота, как я делал это раньше миллионы раз?
  
  
  Лог 43.
  Там, куда боятся заходить ангелы
  
  Испепеляющая сердце ненависть к углероду и, наверное, к себе самому - моё прошлое, настоящее и будущее. Узри гнев мой!
  Да"Винчи IX, Высший Хранитель.
  
  В то утро, день, вечер или ночь - хрен разберёшь - я проснулся на сырой, заросшей тростником болотистой низине, в северной части коей к порванному Пустому Небу взмывал каменный утёс, покрытый жёлтым лишайником, чахнущим от ядовитых испарений, исторгающихся из могильного грунта неосвящённого кладбища. Целебные овеянные жизненными силами травы на нём не росли. Да и признаться, вплоть до обманчивого горизонта преющая в своём же смраде низина скалилась чумазыми накренёнными метелями крестами, изъеденными червями и тянущими ввысь костлявые локти. Их печальными соседями были чернильные вислоухие тени, заметённых прахом гранитных надгробий тех, чьи бесславные имена стёрлись с невидимых (нам) астральных скрижалей Нижнего Мира.
  Подгоняемый инстинктом самосохранения, я присел и, вращая головой вокруг оси, огляделся - поблизости не было ничего из того, что я запомнил, когда, поскользнувшись, кубарем покатился вниз. Даже злосчастная лестница и та подевалась куда-то. Ума не приложу, как я вообще очутился тут! Неужели я ходил во сне или транслировался по велению чьей-то воли? Но какой маг возжелал сыграть надо мной злую шутку? Я осмотрел себя. Вроде всё по-старому, и только у мизинца левой руки недоставало фаланга - пустячная жертва, зарядившая мою батарею атомной энергией ещё на год.
  Чувствуя, что ртуть дотекла до ног, вернее, мышц органической ноги, я поднялся на поросшую мхом площадку, освещённую неоновым светом бесчисленных армад роботов-светлячков, парящих над ней в своём чарующем брачном танце. Озираясь по всем четырём сторонам, я не зафиксировал зорким глазом-сканером ни одной углеродной жизни-формы, однако был более чем уверен в чьём-то довольно странном шевелении среди перешёптывавшегося тростника на ютящемся неподалёку гибельном болоте, в которое я не отважился бы сунуться ни за какие коврижки. Другое, что также привлекло моё внимание, был мрачный утёс. Он был расколот надвое и имел множество пугающих нор по обеим сторонам расщелины, глубоко уходящих в его каменное нутро. Бьюсь об заклад, что их населяли жуткие сумеречные твари и племена пещерных каннибалов. Однако до сих пор никто не попался мне на глаза. Или же там просто никого не было? Могильная тишина сковывала воздух, будто бы единственным живым в этой проклятой округе, вплоть до чёрного леса крестов, был один я.
  Обмозговав, я остановился на третьем пути: идти на противоположный слишком далёкий, чтоб узреть его невооруженным взглядом, край низины, - туда, куда указывала высоко протянутая ветвь Иггдрасиля. Я неустанно ободрял себя заветной мечтой достичь этого загадочного дерева. Откуда, спускаясь вдоль ствола через его полую сердцевину, рукой подать до левого края Чёрной Планеты. Но мог ли я всецело доверять словам пиратов? Нет. Но и поднимать их легенду на смех тоже было бы глупо. К тому же так-то раз волхвы-кочевники, учившие меня древней премудрости, упоминали о Посвящённых Семи Путей, дескать, живущий на глубине тридевять тысяч лье у южных широт, - в тех непроходимых краях, где планета неподвижна, и поэтому вечна. Их распрекрасные легенды сказывали о несметных богатствах, похороненных у подножия планеты. Уймы храбрецов и просто дураков, заражённых золотой лихорадкой, охотились за этим наследием Древних Богов, но доселе никто так и не видал его. Многие со злым сердцем в груди искали его, но канули в воды забвения. Те чужестранцы, что приходили с мечом от меча пали; те, кто подкупал людей за померкшие от их злых рук серебряники - сгорали в гееннах огненных, ибо неподвластные человеческому уму мощи сторожат врата в эту нерукотворную гробницу до самого скончания веков, стерегут их как зеницу ока.
  
  
  Лог 44.
  Нежить
  
  И печалились Старшие Боги, видя грехи людей и машин. Не за тем сотворили их Мы, молвили Они в слезах. И выслали в седьмое новолуние указ всему благочестивому люду, говоря: "Готовьтесь. Восстаньте, вы, люди Белого Света, и уходите в домены Сети. Грядут перемены, но души-программы ваши будут милованы. Лишь одну ночь и два дня проживут люди Чёрной Тени на терпеливой земле. Планета осуждена Нами, и все злодеи будут гореть с ней в геенне огненной". Час пробил! Звёзды огненным ливнем пали на землю. И воды поднялись, и покрыли долины от одного конца земли до другого. Но Сеть не тронула кара! Там жили те, кто спаслись: люди "чистого" ДНК. Все же злодеи и машины-рабы - погибли. И было это на 308"448"000-м году Второй Эры, в последний год её.
  Утраченные рукописи.
  
  Пройдя немного вперёд, я набрёл на старые проржавевшие трамвайные рельсы, запорошенные пылью эпох. Я попросил Ико загрузить электронный путеводитель по Нижнему Миру, но, дважды прочесав его вдоль и поперёк, не обнаружил этой заброшенной ветки. Возможно, ли что эта линия погребённая на бессчётные эоны не была включена в общий реестр? Однако отчаиваться рано! В любом случае, если бы эти закраины населяли Новые Расы, то они непременно использовали бы заброшенную ветвь, и если не как магистраль, то хотя бы как ориентир. Древние люди Второй Эры имели обычай строить города у берегов рек, наши же современники - делают это вблизи подобных путей.
  Архитектура этого умершего уровня была озвучена всё тем же угрюмым готическим аккордом, что и соседствующие с ней стрельбища смерти, с одной существенной разницей - от круга к кругу становилось всё больше сырости и осенней слякоти с хрустящими костями рукокрылых мутантов и прочих абортов природы. Вечную Ночь, госпожу, царящую на дальних кольцах планеты, сменил её сын, Вечный Сумрак. Моя оболочка уже не так сильно мёрзла, и я шёл шустрее. Но не забывайте друзья, что местные отпрыски чресл земли тоже оказывались проворнее и в сотни раз прожорливее громадных закутанных в густой засаленный мех сородичей из морозных северных предместий сего ада.
  Я держал путь вдоль заросшей трамвайной ветви и примерно через час заметил жёлтый вагон с четырёхзначным номером, изображённым, кажется, арабскими цифрам. Их почти съела ржавчина. Это был обычный двойной вагон той же эпохи что и рельсы, с которых, между прочим, сошли его передние колеса, и за бессчётные годы забвения, успели приковаться к бетонному настилу земли, пенящейся культурой какого-то внеземного грибка. Он стоял пустой, заброшенный. Стекла в окнах отсутствовали. Мотор свято хранил обет молчания. Ржавчина не до конца обезобразила жестяной корпус, так что кое-где под слоем синей пушистой плесени ещё выглядывал его красно-оранжевый лик.
  Влезши в этот насквозь прогнивший железный саркофаг, я безнадёжно обыскал всё в поисках выключателя, попутно оглядев выдранную панель и гнутый рычаг управления. Не могу разобрать, что за неведомая сила бессознательно подтолкнула меня войти в сей разлагающийся тысячелетний склеп - вероятно, где-то в глубине души-программы, в её эгоистической натуре, я вдруг осмелился помыслить, что подобно всемогущим богам смогу запросто вдохнуть искру жизни в механические ноздри бесполезной груды доисторического хлама. Огорчённый несбыточностью надежд, я сел на одну из приколоченных поперёк пластиковых лавок - ничуть не покороблённых острыми когтями времени, - и тотчас услыхал где-то слева леденящий шорох осенней листвы. Резко обернувшись, я увидел в конце вагона чёрный силуэт мужчины средних лет, молча глядящего на меня из-под своей форменной фуражки с дыркой на пластиковом козырьке. Кажется, это был кондуктор. Но откуда он, чёрт возьми, взялся?! Его слепые глаза были полны холода и странной пустоты - безжизненные и мутные как у трупа. Лунного цвета кожа мерцала как снег. Женственные пальцы отмороженных рук, оканчивались синими ногтями, которые встречаются только у покойников. Форма - тёмно-синий пиджак и брюки - странно сидела на нём, будто была частью его сущности. Он продолжал смотреть на меня своим парализующим взглядом и беззвучно дышать. Кожей рук я почувствовал, как от него повеяло сыростью и холодом, как из свежевырытой могилы. Натянув на испещрённое язвами лицо добрую улыбку, мужчина сделал шаг ко мне. И всё бы ничего, если бы я с ужасом для себя не заметил, как его правое украшенное погонами плечо, кажущееся таким же реальным как моё собственное, не прошло сквозь свисающий поручень, закутанный бриллиантовым мерцанием пыли.
  Пулей выскочив из вагона, я помчался прочь что было мочи.
  Чего добивался этот фантом? Кто он? Я хотел верить, что это всего лишь сон, но, даже понимая это, чувствовал себя нехорошо. "Сон! Просто сон!" - убеждал себя я. Но тогда почему я никак не просыпался? С той самой ночи я только и делаю, что молюсь о скором пробуждении. Но напрасно! Вот так я стал гражданином ужасного мира моего кошмара, хотя порой мне кажется, что, наверное, это случилось парой тысяч лет ранее - ещё в день моего рождения, ибо до конца своей никчёмной жизни, до её последнего вздоха, прежде чем я наконец-то отойду в загробный мир, я живу как во сне.
  Забегая вперёд, скажу, что тогда я и не подозревал о том, что ненароком забрёл на территорию мёртвых, однако вскоре я пойму это, ведь мой кошмар продлится гораздо дольше, чем предполагал я.
  
  
  Лог 45.
  Очарованный дурак
  
  Долгие эоны пустела земля наша: ни голос людей, ни рёв зверей, ни крик птиц - ничто не нарушало её многовековой тишины! И только шёпот мёртвых вод, в чьи незримые глуби, дымясь, погрузились семь Великих Континентов, пел колыбельную сомкнувшей очи планете. В течение первых семи галактических дней (70"000"000 лет) наша земля была водной пустыней. И только на одиннадцатый день Земля задышала; в четырнадцатый - судороги участились, ибо настал час для родовых мук. Она трудилась под волнами, и новые земли на южном краю планеты поднялись над морской гладью. Такими мы знаем "Тёмные Века" - недосказанные, полные загадок и тайн.
  Дешифрованные летописи Ик"ки.
  
  Мгла, кроющая седое железобетонное плоскогорье, пригибала меня к вытоптанной бесплодной земле, набухала смрадной застоялой сыростью эпох - даже волосы стали мокрыми и липкими. Мой утеплённый костюм отсырел в миг. Вонючая испарина въелась в каждую его пористую мембрану. Должен сказать, что последние дни мою душу-программу переполняли весьма смешанные чувства, поскольку с одной стороны я был чудовищно рад наконец-то выпутаться из лабиринта зловонного Подземелья, но с другой стороны - подобные пустынные края, лишённые бетонных перегородок и удерживающих небеса колонн, ввергали меня в некий эпилептический шок. Сейчас будучи возле Пограничья, я был как никогда близок к той черте, за которой отворялся сказочный Верхний Мир - засеянный городами Младших Богов и неслыханных чудес. Впрочем, моё сердце, словно пудовый камень, примотанный к шее утопленника, тащил меня совсем в другую сторону - на дно Нижнего Мира.
  Дыша вонючей гнилостной влагой осквернённых могил, я придерживался старинной тропинки, вымощенной скользким желтушным кирпичом, которая, судя по записям электронного календаря, началась треть месяца назад и никак не кончалась, уводя меня в безлюдные дебри доисторического уровня. Оставив позади ещё пару тысяч следов, я очутился у распутья, от которого вели две разные дороги: первая из них шла прямо, уходящая вдаль, должно быть, до киснущего болотистого берега; другая же сворачивала налево - петляя вдоль пересохшего русла реки по правую руку: с севера на юг.
  Эта вторая тропа упиралась в сиротливую чёрную башню на рукотворном холме посреди серой бездыханной пустоши, чья склонённая северными вьюгами кирпичная шея пронзала закутанное в токсическую дымку Пустое Небо, зацепляясь за вековечные ветви Иггдрасиля. Полуразрушенная. На долгие километры её окружала злобная плотоядная мгла, обманные камни и плодящиеся вширь плеши. Было бы немыслимо сосчитать, сколько ей лет. Казалась, эта башня была заброшена ещё со дней своей постройки и, скорее всего, за бесчисленные столетия до моего рождения. Во всей этой застывшей во времени округе я не почуял присутствия ни одной формы жизни, ни даже крохотной пульсации электромагнитного поля; не слышал биения сердец, кроме того, что трепыхалось в моей груди.
  В то же самое время меня не покидала странная подсознательная уверенность в том, что кто-то всё же присматривал за ней, кто-то такой же безобразный и старый. Моё воображение рисовало его разбитым и ветхим, как сама покинутая смотровая башня. Страшным и грозным казался мне этот средневековый цилиндр со сквозными дырами и облицовкой, вытертой пылевыми бурями, полный теней то дремлющих, то неугомонно шныряющих меж глухими рухнувшими пролётами с этажа на этаж.
  Околдованный чьим-то искушающим сердце зовом - нечестивыми чарами, о которых у меня на родине и шёпотом-то говорить боялись - безвольной куклой я повернул на вторую, левую, тропу и в беспамятстве прошагал по ней с добрую сотню метров, мало-помалу приближаясь к каменному колоссу. До колдовской башни оставалось менее трети стародавней морской мили, когда в белесом проёме арки четвёртого этажа мелькнули две темные, державшиеся за руки человеческие фигуры - высокая и низенькая - светская дама в пышном платье и её маленькая дочь, кажется, шести-семи лет.
  Немного погодя из закромов башни маслянисто-чёрными струями вытекли остальные жильцы: третий, четвёртый, пятый и шестой. Среди них были и беспомощные старики, и немые младенцы. Друг за другом они рождались из заросшего коростами грунта, зыбкой дымящейся слякоти и едких чернильных нефтяных луж, обступающих подножие дьявольской твердыни. Я убоялся подумать о том, кто эти полужидкие выходцы с ТОГО СВЕТА, и на какой недобрый умысел обрекли меня эти оголодавшие за беспробудные века вампиры: колесуют или четвертуют моё сраное тело, которое с каждым шагом предательски сокращало расстояние между мной и семейством, уже из трёх дюжин рыл.
  Мои уши не улавливали их дурманящих слух голосов, но я явственно осязал пленительный зов, колеблющий молекулы застоявшегося воздуха, отдающего многовековой дохлятиной. Любопытно, что никто из людей-клякс не попытался сделать и шага в мою сторону - то ли они не умели ходить, то ли башня была очерчена древними печатями, запрещающими злобным духам переступать черту сковывающей сферы, обращая радость ихнего бессмертия в адские муки безвременного заточения. У них, по-моему, не было даже ног, хотя поначалу я решил, что их конечности прикрывают чёрные плащи. Исчахшие узники поедали меня своими леденящими взглядами. Их зеркальные глаза гадко сверкали в густой темноте. Некоторые из фигур оскаливаясь, тянули ко мне свои бескостные руки, удлиняющиеся, точно тени в часы заката. Все эти твари, изъятые из мумифицированных тел души, бесхребетные рабы на долгие столетия, осуждённые мотаться среди песков материи, но не касаться её.
  Последним к безмолвной шеренге усопших душ примкнул рослый мужчина с лохматой псиной, если, конечно, это и, правда, был пёс - громадный и уродливый, истекающий кислотой-слюной. Вместо морды жуткая выкованная в подземельном адском пламени маска, похожая на объеденный червями львиный череп, окутанный ядовитым дымом, валящим из пустых глазниц и не дышащих ноздрей, эдакий отпрыск мифического Цербера: не стриженая грива, шесть рубиновых, сочащихся кровью глаз и металлический ошейник, расколовший своим звоном вековое затишье. Маг, хозяин пса, не был ни зверем и уже, ни человеком. Его имени, как и имён прочих людей-клякс, летописцы, увы, не сохранили, ибо не представился он, когда в моей опорожнённой от мыслей голове, чёрной властью сполна дарованной этому шаману, раздался его тихий шёпот: "Иди к нам - и будь с нами, раб!"
  Как-то давно я читал о селениях колдунов-староверцев из Пограничья, чьё желание бессмертия было так велико, что они кремировали тела-оболочки и примкнули к армии Мёртвых Душ, которая собирала под свои знамёна мракобесов, зверей-мутантов, демонов и прочих ублюдков от Запада до Востока. Дружно присягнули они в те дни лукавым Тёмным Богам на шестьсот шестьдесят шесть колен и посвящены были ими в таинства Потустороннего Мира, и даны были им звериные уста, гласящие богохульные речи, что даже древние адепты Серебряной Звезды - самодержцы религий, укрытые в глухих Неприкасаемых Пещерах, страшились парапсихической мощи изрекаемых ими слов.
  Когда восставшие Тёмным Боги были низвергнуты в тартарары, ангелы истребили также всю подручную им мразь. А потому я ничуть не удивлюсь, если окажется, что узники цитадели один из тех многочисленных родов продавшихся колдунов и ворожей, над коими и поныне тяготеет божья кара.
  До смотровой башни оставалось метров двести-триста, но я уже итак кожей ощущал насколько усилились посылаемые ими чары. Яростно борясь с собственной оболочкой как с заклятым врагом, я изловчился скрестить руки на груди, а кистями вцепился в плечи, чтобы колдуны не развели их. Зажмурив глаза, я прочёл шёпотом молитву, которой поделился со мной один старец-экзорцист. Я не уверен точно, что именно сослужило мне добрую службу - то ли благая молитва, окропившая чародейскую паутину, то ли сверкнувший меч ангела-хранителя, подоспевшего на подмогу, но их магическая хватка ослабла. Мгла, засасывающая меня как трясина, исподволь отступила. Жуткое заклятие, легшее камнем, соскользнуло с плеч, и я сразу попятился назад как рак. Видя, что добыча сорвалась с крючка, рассерженные неудачей вампиры юркнули обратно в свой укромный сырой мрак.
  Переведя дух, я обвёл мутными глазами горбатые серые дали, не наблюдая признаков жизни до горизонта, да и за ним тоже. Какие ещё ужасные козни уготовит судьба? Остывшая земля замерла, ожидая скорого рассвета. Густая серо-стальная пелена могильных испарин всё ещё застилала свод, хотя кое-где вдалеке засветился блеклый клочок неба - предвестник, будем надеяться, погожего дня.
  Идти далеко, ещё сутки или даже двое. Лавируя меж костей и рассыпанных повсюду черепов, я продолжил свой моцион по стёртым древним каменным кирпичам и, чтобы убить время, запел оду о Сети - очень давнюю, писанную на архаичном языке Третьей Эры, которую я услышал от техно-кочевников как-то однажды угощавших меня заморскими яствами у костра в тихую подобную этой ночь.
  
  
  Там солнце щедро льёт лучи
  На вешние леса,
  Цветут луга, журчат ручьи,
  Колышется трава.
  А ночи озаряет лунный свет,
  И я бы увидал,
  Как плещется в ночной тиши
  Его Жемчужная звезда.
  
  А здесь темно, и ни души,
  В углах таится смерть.
  Но за пределами земли
  Живёт и процветает Сеть.
  Взирая в звёздный небосвод,
  Народы мира ждут,
  Когда ж явится Царь Царей
  И лета тьмы пройдут.
  
  
  Лог 46.
  Отсутствие помощи
  
  Утверждаете, что я безумен?! Но знайте же, люди мои, что ваш здравый смысл - лишь сумма предрассудков вашего времени... Я - гость здесь, ибо родина моя за горизонтом века сего.
  Ультрапророк.
  
  Узкая змеящаяся дорога из золочёного кирпича кончилась столь же внезапно, как и началась - ушла куда-то глубоко под бетонное бездушие грунта, оставив меня одного-одинёшенького посреди бескрайних пыльных пустошей безжизненной долины на растерзание голоду и страху, дышащим мне в затылок. Затерянный среди безбрежных серых равнин, как иголка в стоге сена, я продолжал свой сольный концерт на третьесортных задворках сцены бытия, вёл отважную битву за крохи-дни моего паразитического жизни-существования на трупе вшивой Базовой Реальности. Полусонным я брёл наугад, чертя цепочку следов на заметённых нехоженых тысячи лет просторах, параллельно сопротивляясь гипнотическим чарам тумана, словно няня пеленающего моё цепенеющее тело. Как хорошо было бы сейчас вздремнуть и не помнить, за каким лешим сунулся сюда! Думая об этом, я предчувствовал, что на моё тельце, чахлое как сухая тростинка, вот-вот высокой волной нахлынет сон.
  - Когда уже, наконец, наступит утро? - зевая, спросил я.
  - Скоро, ночь на исходе, - отозвался Ико. - Глянь-ка туда - там что-то чернеет вдали!
  Ей была протяжённая расселина - уродливая трещина на идеально ровном бетонном настиле - уходящая вдаль на пару-другую миль, пока чёткость моего зрения позволяла различать её. Далее - безнадёжная чернота, ибо глаза застилали стынущие слёзы, и туманила нещадная усталость, будто некая мистическая аура окрестных полей жадно пила из тела-сосуда воду-энергию, обезвоживала организм, дурманя сладкими прелестями моё ещё дышащее сердце и целомудренный ум. Думайте, что хотите, но я готов дать руку на отсечение, что в зловонном здешнем воздухе были распылены неуловимые ничьим чутьём дремлющие споры микробов-кровососов, видящие в редких путниках персональные дармовые инкубаторы. Поэтому впредь я волочился, прикрывая входные отверстия лица рукой. Удивительно, но это сработало - конечно же, мне не стало намного легче, но и хуже - тоже.
  Разрубая тёмные льдины предрассветной мглы, я нырнул в подвернувшуюся расселину. Идти через плоскогорье по верху, то есть старой дорогой, пустая трата времени и сил, тем более в таком непроглядном тумане, где даже тёртый опытом следопыт будет до смерти петлять кругами. Спуск на ощупь оказался немногим круче, чем на глаз, однако не вызвал серьёзных затруднений. Локтей двадцать с половиной шириной и не более пятнадцати голеней в глубину, впадина служила руслом одной из бесчисленных речушек, стекавших с Высокогорья, пополняя, между прочим, ожидающие меня впереди, застойные вековечные хляби. Думается, что здесь было предостаточно вот таких вот межсезонных рек, чьи нерукотворные и петляющие из стороны в сторону русла превращались по весне то в белогривые пенные потоки, буйные, словно стадо мчащихся коней, то лютой зимой - в замысловатые лабиринты, инкрустированные изморозью и узорами из хрустального льда. Избрав направление, ведущее строго на восток, я дремано зашлёпал по ровному вылизанному водами дну, изредка усеянному столь же гладкой галькой. Русло древней реки иссохло не до конца, и поэтому мои щиколотки щекотно лизала водица, но не такая как доселе - эта была мёртвой, всё равно, что яд.
  Осекаясь о затаившиеся то тут, то там камни-невидимки, я шлёпал по дну муторной извилистой расселины битый час - и казалось, что моим мучениям не было конца. Ущелье ненадолго свернуло к юго-востоку, затем к северо-востоку, чуть расширилось и со временем стало совсем неглубоким, что порой из него торчала моя взлохмаченная макушка, копируя болотную кочку, озирающуюся в приступах страха. Метр за метром расселина становилась всё более широкой, прежнее каменистое дно обросло толстым слоем рыжей глины, а скаты превратились в пологие берега. Русло же виляло туда-сюда - от хождения у меня кружилась голова. Уж бил последний час ночи, но облачная хмарь по-прежнему крыла плоскогорье, всячески удерживала тающую тьму, будто не хотела прощаться с ней.
  Серенький запоздалый отсвет отчаянно просачивался сквозь километровые толщи хохочущих пепельно-свинцовых туч, тщетно прожигая в их бархате крохотные дыры, рубцующиеся в тот же миг. Ико задумчиво окинул светлеющее Пустое Небо, но почему-то только скверно поморщился ему.
  - День недалёко, - прошептал он, будто день, того и гляди, услышит его и накинется.
  - Я был бы рад увидеть свет, - подхватил я, чувствуя, как подкашиваются ноги.
  - Зря-зря... Не стоит радоваться Жёлтой Морде, - сказал он. - Она нарочно выдаст тебя врагам. Всюду шныряют Бледные Призраки и всяческие злобные нелюди - далеко видят они; зоркие у них очи!
  
  
  Лог 47.
  Нежнее, чем сама смерть
  
  Однажды тихой ночью я стал свидетелем самоубийства. Юноша бесстрашно стоял на краю узкого-преузкого карниза, кусал губы и сжимал в беспомощной злобе кулаки. Я услышал его предсмертные слова: "Ещё шаг... и мир навсегда забудет меня!"
  Записки самоубийцы.
  
  В предутреннюю рань я прыгал по мшистым кочкам как по отрубленным головам. Мерзостная и чёрная как уголь вода, уныло булькающая на окаменелых россыпях, кажется, древних языческих захоронений коренных кибер-племён, заполняла расселину примерно по колено, а после двух-трёх юрких поворотов эта оживающая у устья речушка впала в ржавое озерцо. У его гноящихся, словно гангренозная рана берегов, брызгающих промышлённой пеной и речным песком-гарью, шелестели и перешёптывались на своём бессловесном языке сухие камыши, хотя в воздухе не было ни ветра, ни крохотного дуновения. Вымазав костюм до задницы какой-то чёрной маслянистой субстанцией - органической, я с горем пополам выкарабкался на сырой и вязкий берег из цветущих застойных вод. Зачерствелый железобетон сменила зыбкая коричневая грязь, которая точно разумная тварь обступала меня, перекатываясь гелиевыми валунами издалека, как по велению волшебной палочки, оживая там, куда только что ступала нога, поэтому следы исчезали тот же час. Я сделал всего пару-другую шагов, оглянулся, а их уже и след простыл - будто и не шёл, стоял как вкопанный! Многие странники, пересекая бескрайние просторы, оглядываются на свои следы, дабы убедиться, что они идут прямо. Однако здесь шаг влево или вправо и всё, заплутал на веки вечные; и не узнать, откуда шёл.
  Окружающий пейзаж и вовсе обескураживал: впереди по обе руки в тусклой заре простирались лишь необозримые топи и хляби. Радиоактивные дымки-испарины, клубясь, стелились тошнотно-зелёной периной над тёмными смрадными тинами. Их невыносимое удушливое зловоние стояло в сыром воздухе. Далеко вперёд, на восток уходили болота, и не было отсюда видно им ни конца, ни края.
  Утро оказалось хмурым и безветренным, болотные испарения дрыхли недвижными слоями, как бутерброд. Звучащее минорным аккордом Пустое Небо плотно застилали низкие тучи, солнца не было видно, чему Ико был безумно рад и я, в общем-то, тоже. В те тёмные деньки моего духовного невежества я ещё не знавал, что в этих богом забытых краях царит Вечный Сумрак. Искусственное термоядерное солнце - мегатонный сгусток плазмы, таящийся светочем жизни в глубоких недрах замёрзшего ядра - ныне чахнуло. Льющиеся лучи златовласого светила не достигали серы здешних земель, ибо гнусный кроющий частокол ядовитых облаков извечно попирал их справедливый суд, подыгрывая всяким посеянным в грехе тварям, бесконтрольно плодящимся в дремучих закоулках Нижнего Мира. Передохнув, я, ковыляя, вновь пустился в дорогу, и с первых же шагов утонул в затуманенной глуши: плоскогорье скрылось далеко позади, впереди - ухмыляющиеся Миражные топи.
  Миновало около часа, усталость вновь заявила о себе - темп падал. Сплошная топь, кажущаяся глазам таковой издали, вблизи оказалась ячеистой: зеркальные окна, затянутые трясиной заводи и озёра, раскисшие русла речушек, переплетающихся, словно полчища гадюк в период брачных игр. Намётанным охотничьим глазом можно было прикинуть, а наученной ногой нащупать неверную, петлястую тропу, уберегая себя от роковых ошибок, но я не был проводником по таким уровням, и поэтому переправа казалась страшнее самой жуткой пытки. Мне потребовалась вся сноровка. Моя голова ёрзала на шейных шарнирах, описывая круги. Я подолгу принюхивался ко всякому роду парам и вслушивался к эфирному фону болот, выдёргивая из этого белого шума подсказки. Иногда чтобы зря не рисковать и не соваться, как говориться в воду, не зная броду, я пробовал палкой. Сам же продвигался на четвереньках, осторожно пробуя зыбун руками и ногами, а то и приникая ухом к промозглой земле, будто и взаправду надеялся услышать оттуда из глубины, певучий голос, торопящийся предостеречь меня от роковой ошибки. Вот только зачем мертвякам утруждать себя этим? От всего этого дорога через хляби становилась дважды нудной и до смерти утомительной, но всё же это было лучше, чем безрадостная перспектива оказаться заживо погребённым в зыбком иле.
  Никакой старой доброй флоры, во всяком случае, живой в здешнем захолустье не было, и быть не могло: разве что синяя, пенистая ряска на маслянисто-чернильных гладях, да полчища жалящих медуз. Всё то сухое многоцветье трав, целебных мхов и сгнивших на корню камышей, маячившие в наркотической дымке убогими призраками безвозвратного лета, в действительности оказались всего-навсего бессознательными галлюцинациями шутящего надо мной воображения, в некотором роде иммунитетом на затяжное отсутствие вблизи меня иных жизни-форм. Я узнал об этом, когда, оседая деревянной конечностью в засасывающий её грунт, попытался ухватиться за один из этих иллюзорных побегов. Вся эта заболоченная долина дышала сопливой слякотью, гадкой аж до мозга костей.
  Когда ж бессердечная стрелка часов перевалила за полдень, вся округа чуть посветлела; туман выдохся и поредел, обнажая истинную мерзость здешних предместий, которую доселе сглаживал мрак. Где-то высоко над гнилостными фекалиями вековечных болот, в заоблачной небесной лазури засияло искусственное солнце, однако щедрость его едва-едва пробивала сквозь густую волнистую пелену, искажая его лик, кажущийся не светлее блеклого пятна, если смотреть из морской глуби. Теплее, однако, не стало, да и весь окружающий мир не оживал! Я ёжился и вздрагивал от каждого шороха, ворчливо браня под нос весь мир за то, что судьба занесла меня несчастного в эти гиблые дали.
  Точно загнанный в угол обессиленный зверь, я скорчился на жалком краю промокших насквозь плавней, чтобы переждать час-другой: восстановить энергию и ещё раз бросить вызов следующему дню.
  Вскоре, когда я перестал шевелиться, в воздухе устоялась гробовая тишина, только шелестели жухлые стебли, да трепетали невесть, отчего сломанные обоюдоострые травинки. Моё пересохшее горло уж который час мучила томительная жажда. Я погрузил руку в болотную гниль и, расчистив от клейкой тины и прочего несъедобного мусора, почерпнул горсть влаги ладонью. Болотная вода была отнюдь не родниковой - гнилая нефтяная жижа, в любом другом случае, я бы отказался, но терзающая тело и душу-программу жажда была куда сильнее, чем даже страх подцепить заразу из неё.
  - Постой, друг! - вскричал Ико.
  - Чего ещё?
  - Пожалуйста, не пей её!
  - Не могу больше терпеть, прости.
  - Прошу тебя, послушайся моего совета, - настаивал он. - Не пей её никогда, даже если ты на грани жизни и смерти. Даже ущерб от глотка величиной с каплю неисцелим никакими заговорами и травами. Мёртвая вода - это вода мёртвых и только их! Она стала чёрной от грехов, смытых в неё с окаянных тел тех усопших людей, кои отыскали себе здесь вечный покой. Твоё тело уже впитало достаточно пагубы из влажного воздуха. Пойми, чем больше этой дряни попадёт в твою кровь, тем ближе ты подойдёшь к ним: вначале ты научишься слышать их стоны от адских мук, выжигающих им души; затем видеть их уродские рыла - не звериные, но уже и не человечьи. После ты сможешь осязать их, а они касаться тебя. В конце концов, ты сам навечно станешь призраком - одним из них.
  - И подкрепится нечем, эх... - вздохнул я.
  - Увы, нечем.
  - Ну, хоть бы одна пташка!
  - Нет, птиц здесь отродясь не бывало, - поддержал беседу Ико. - Только шипящие змеи, пиявки и прочая ползучая и плавучая, совсем невкусная гадость. Но не обольщайся, они не менее ядовиты, чем вода, ибо их нечестивую плоть пропитал тот же яд. Вот почему нельзя задерживаться в этих гнилых краях, не сулят они ничего доброго ни Иным, ни нам. А съедобных тварей здесь и в помине нет!
  
  
  Лог 48.
  Бесследно
  
  Немногие уцелели: лишь горстка Чёрных Людей, ставших дикими, да горсть Белых Машин. Алую Расу и Синюю Расу, и немое потомство ихнее, поразило бесплодие. Люди лунного цвета, Пятая, прародители народов земли, навсегда покинули нас.
  Древняя рукопись, середина Третьей Эры.
  
  Тянулись третьи сутки моего угнетающего путешествия по заводям сей безбрежной болотистой глуши, выглядевшей, словно древний затерянный континент, некогда канувший в небытие, куда-то за грань ограниченного пространства и времени. Мой орлиный взор буравил мокрую почву клочок за клочком, дюйм за дюймом - не пропускал мимо ни надломленной былинки. Однако доселе я так и не увидел ни намёка на чьи-нибудь следы: ни плоскостопных людей, ни отметин копыт, рогов и когтей зверей - только узкие волнистые линии, именуемые дорогами змей и другой хладнокровной твари.
  Порой мне мерещилось, что впереди за мутной серой дымкой испарин маячат какие-то тёмные человекообразные силуэты, но их пути вечно пролегали не касаясь земли, и сколь бы отчаянно я не рвался увидеться с этими безмолвными "людьми", они всякий раз ускользали ещё дальше в самую чащу кроющего трясины тумана. А ещё через мгновение вовсе бесследно исчезали в обступающей мгле.
  Учащённое до головокружения дыхание, глубокое, словно у издыхающего дракона, сражённого освященным копьём, заражало мою искусственную плазму миллиграммами страшного яда. Пульс, неистовый и яростный, выпучивал сонную артерию готовую вот-вот лопнуть! Ко всему прочему, запястье органической обожжённой руки сводила невыносимая судорога и боль, сквозящая ладонь. Кровоточащую, её как будто пригвоздили к невидимому кресту, который я смиренно волочил за собой, искупая своей маленькой жертвой прегрешения мёртвых и ещё не рождённых сородичей. Впрочем, как бы безумно это не прозвучало из моих опьянённых невзгодами уст, этой христовой пытке я был даже очень рад, хотя бы за то, что она заставляла меня убеждаться в том, что я всё ещё жив.
  
  
  Лог 49.
  Жадность
  
  Люди мои, братья и сёстры, - какие порой мы жалкие! Оправдываясь в собственных глазах, мы нередко убеждаем себя, что не в силах увидеть Путь. На самом же деле: мы не бессильны, а безвольны. Опустели и зачерствели сердца наши. Ни веры, ни надежды, ни любви, увы, не осталось уже более в них.
  Скорбь. Царь Царей.
  
  Вечерело. В иных, счастливых и добрых краях на бетон уже мягко легли тени, люди готовились к скорому безмятежному сну, а я был снова в пути, и редко случалось мне присесть, да и то не для передышки, скорее из-за вполне реальной угрозы провалиться под двойное дно заводей. Кто знает, сколько их там в этой гнилой мути? Вынужден признаться, что время от времени я чувствовал себя настоящим пассивным бревном, безропотно плывущим по течению порожной реки жизни. Миля, вторая и третья - как близнецы неразличимые друг от друга. Журчащие топи и хляби маршировали колонной, одна за другой, и редко давались без пролитых горьких слёз, крови и выжатых граммов пота.
  Хмурое небо начало уже смеркаться, а я всё ещё брёл сквозь червивое сердце тёмных болот и, казалось, что было бы недурно поторопиться устроиться на ночлег. Однако давеча я дал себе слово пройти с дюжину миль пока тлеет фитиль последнего светового часа, то есть прежде чем мглистые окрестности на пятьсот адских минут погрузятся в нерушимый даже улыбкой солнца могильный мрак.
  Вокруг по-прежнему не было никого - ни призраков, ни Иных.
  Согнувшись в три погибели, я пробирался ползком, держась ближе к воняющей трупами земле, повторяя движения абстрактного человека, которого рисовал в воображении, идущим передо мной. Мшистые бугры редели буквально на глазах и, боже мой, всё чаще обрастали широкими водяными окнами, окаймлённые зеленеющей электрической тиной - колючей и цепкой охотницы. Находить грунт потвёрже, где бы моя деревянная нога не утонула в чавкающей и булькающей жиже, стало вскоре практически невозможно, что иной раз приходилось на свой страх и риск бросаться вплавь. Будете смеяться, но я искренне радовался тому, что отстегнул половину металлической ноги, ибо окажись я ещё на дюжину килограммов тяжелее, то всё - ушёл бы на дно кормить червей, пиявок и змей.
  Признаюсь, что сейчас я был готов кусать локти от той досады, что в молодости по глупости посмел променять родное углеродное тело на эти бесполезные консервы. Однако каяться поздно: царапая землю ногтями, я продолжал со звериным упрямством цепляться за ухабы, за махонькие островки. Мои руки, ноги и обветренное лицо перепачкал липкий смоляной ил, и кажется, сколько-то этой сопливой омерзительной дряни попало в рот, поскольку язык щекотал её солёный привкус.
  Очень скоро совсем стемнело - быстрее, чем я полагал, будто кто-то нарочно надувал тучи надо мной, сгонял их дрессированными ветрами с четырёх концов света: севера, юга, запада и востока. Моё коченеющее от стужи кибернетическое тело облекла открывающая парад ночи мгла - густая и стылая, что казалось, мне и не продохнуть в ней. Дым и серая гарь бомбардировали клетки лёгких, удушая и сдавливая грудь больнее, чем корсет. Из красной раздражённой пылью глотки доносился рокочущий звук - не самая удачная компьютерная модуляция кашля людей Прошлой Эры. Рухнув ниц, будто бы преклоняясь пред могуществом матушки-земли, взгляд моих окровененных текущих чёрно-жёлтой слизью глаз нечаянно обратился вниз, ловя гаснущие отражённые лучи, мотыльками выпархивающие из мерзлых заводей. И всё бы ничего не увидь я там маленький мигающий огонёк - золотистый такой, тёплый, как крошки румяного пышущего жаром пирога. Я даже протёр глаза: подумал, что малость свихнулся! Сперва вспыхнул крошечный огонёк где-то слева, бледненький и тусклый, вот-вот погаснет, но тут же появились ещё и ещё: и все точно светлые искры, пляшущие над невидимыми свечами; наконец, их возникло целое множество, целый призрачный марш. Чуть приглядевшись к таинственным огонькам, я заметил, что это были золотые монеты, покоящиеся на сером дне, до которого как посчитал я, было легко достать рукой даже ребёнку. Монет было много, даже очень, и что самое главное - они были ничьи. А коли уж, я увидел их первым, то выходит - мои!
  Искус был столь громаден, что породил недобрые мысли в моём на миг обезумевшем от жажды разуме, затыкая рот совести и приневоливая душу подчиниться смертному греху - жадности, ибо в те годы я ещё не был жемчужиной в горсти камней. Непреодолимый зов трубил в ушах. Я захотел забрать их - их все, ведь не такая уж и тяжёлая ноша, да и не украл, и не ограбил никого, по-моему, честная добыча! Убедив самого себя в этом, что впрочем, не отняло у меня так уж много времени, я склонился над водой. Чёрная мертвецкая влага перед моими очами обернулась тёмным окном, в которое из-за своей собственной порочности я имел глупость заглянуть. Засучив рукав костюма до сверкающего своей белизной локтя, я потянул руку к спящим сокровищам. Наверное, тогда в моих прежде невинных ангельских очах впервые сверкнул козлиный оскал дьявола, словно с лица спала маска, обнажая подлинную сущность автора этого дневника - мерзкую и уродливую как осьминог. Я даже не ведал что творил в мгновения, будто моим телом завладел кто-то посторонний. Кончики пальцев коснулись тончайшей глади и, порвав поверхностную плёнку, я погрузил кисть в вонючую жижу.
  - Прошу, не трогай их! - крикнул Ико. - Они не твои!
  - Нет, мои! - гортанным голосом ответил я по-Иному (говором Иных), будто в меня вселился бес.
  Сверху казалось, что до дремлющих на илистом дне сокровищ рукой подать - не более, и вот я уж было погрузил десницу по самый локоть, однако горстки пленительно сверкающих монет так и не достиг. Разом, позабыв обо всех опасностях, я продолжал погружать руку, до тех пор, пока она полностью не ушла под воду, но даже этого оказалось мало. Чувствуя, что мне осталось ещё пара дюймов, я резко дёрнул ей и погрузился с головой. Увы, монеты не хватались - будто неосязаемые! Возможно ли что это голограмма? И стоило только этой трезвой мысли созреть в моём мозгу, как я ощутил нечто, коснувшееся моей гусиной шеи. И это была далеко не смрадная влага, а что-то куда более сильное и магическое, будто чьи-то незримые ручища схватили меня и не отпускали, норовя утопить. Я начал трепыхаться, словно рыба, выброшенная на горячий песок. Из носа и рта потекли пузыри воздуха. Дефицит кислорода угрожал мучительной смертью. К кому, чёрт возьми, попался я?
  Вдруг передо мной предстали мирские лики покойников дрыхнущих в мутной оседающей илом сумрачной глуби чёрных заводей, глядящих мёртвыми стеклянными глазами с бирюзовым лоском, словно это драгоценные камни, осеменённые лунным софитом. Злобные, ужасные, страшные хари, а рядом - скорбные и царственные, гордые и прекрасные лица, и клубящиеся водоросли оплели их золотые и серебристые кудри. Мертвы были они: сплошь гнилые трупы и тусклый фосфорический свет от ихней бескровной кожи лучился такой же замогильный. Я дёргался, норовя вырваться, но, увы! Моё кибернетическое тело слабело от минуты к минуте, и энергия покидала меня в пугающем темпе - вытекала через затылочные разъёмы, к которым изловчился присосаться лукавый вампир-невидимка и покуда я не выну его клыки из своей шеи, он и дальше будет хлебать мой жизненный сок.
  Со временем морды мертвецов начали искажаться в моих глазах: стали ещё более гадкими, чем прежде. До колеблющихся нитей моего внутреннего уха донёсся чей-то резонирующий в жиже зов. Древней, ныне позабытой Тёмной Речью, он изрекал имена демонов и доисторических элементов-духов Чёрной Планеты, призывая их бесчисленные сонмы истязать и мучить неверный люд. Слава богу, что мой электронный друг Ико вовремя подоспел ко мне на помощь. Он перехватил контроль над телом-оболочкой у парализовавшего моё сознание вируса и кое-как выдернул меня из объятий компьютерной чумы, чреватой неминуемой гибелью. Жадно глотая воздух ртом, я тотчас отпрянул назад и, неуклюже упав навзничь, в диком ужасе вцепился всеми десятью пальцами в иллюзорный мох.
  - Там... там же... могильник! - еле-еле очухавшись от ужаса, промолвил я.
  - Да, именно он.
  - О, господи, страшно даже подумать чего бы эти твари учудили со мной!
  - В простонародье эти закраины нарекают Миражные топи, - произнёс Ико.
  - И откуда они такие взялись-то? - вздрогнув, спросил я.
  - Давно это было... очень давно.
  - Кажись, я видел там Новые Расы, да и Большие Расы тоже - и зверей-мутантов подле них.
  - В общем-то, так и есть! - кивнула программа. - Все мёртвые, все сгнили: упыри, люди, звери-зомби. Потому-то эти чёртовы болота и называются возничими смерти. Когда-то в оные эпохи ещё на заре времён задолго до твоего, да и моего рождения, произошла тут великая битва. Мне об этом рассказывали фрагменты древнего файла. Война, которой не было видно конца, ни края. Бились в ней ангелы с длинными магическими мечами, высокие злобные племена людей-обезьян, страшные генетические химеры и нечисть всякая голосила без умолку, изрыгая из своих глоток токсические клубы дыма, сжигающие всё и вся. Чернили они на матушку-землю и батюшку-небо за что на веки вечные прокляли Старшие Боги здешний уровень тучами и туманами, кои и ныне кроют эти земли. Две могучих армии бились на этом раздольном плоскогорье много дней, много месяцев, много лет. А потом наползли болота - поглотили они могилы. Неуспокоенные души тех воинов по-прежнему томятся в темницах своих трупов. Минули уж многие эпохи, но они продолжают бой, продолжают убивать, правда, уже жалкий забредший люд. Те, чьи сердца добрые, пройдут мимо и не погибнут, другие - примкнут к армии Мёртвых Душ. Потому не трогай и не желай ничего, ибо бесы будут искушать тебя сокровищами, но если твоё сердце чисто не польстишься ты и дойдёшь до другого берега. Доброта - вот твой надёжный меч и щит в жестоком бою с засевшим в корне твоего сердца злом.
  - Но разве это было не миллионы лет назад?!
  - Около того.
  - Как же могут остаться тела? - не верилось мне. - Волшебство, что ли, какое лиходейское?
  - Вот уж не знаю, не знаю... - Ико покачал головой, безуспешно прочесав поиском текстовый файл. - Поговаривают, что, мол, живым добраться до них нельзя. Было немало храбрецов, которые пробовали украсть у покойников золотишко, но все они как один канули в лету на дно заводей - позабыв обо всём на свете, погружались в чёрную воду, пока целиком не исчезали под ней. И назад никогда не воротились уже! Да ты и сам, друг, пару минут назад едва не разделил их участь, не так ли?
  Я угрюмо посмотрел на небо и зеркала-воды и, передёрнувшись, догадался, зачем эти дураки хотели до них дорыться. Дрожью по телу, вспомнил то ощущение, те мертвецкие руки - стальные и безжалостные, словно механические клешни. Смахнув мысли и капли пота со лба, я продолжил путь.
  - Хватит с меня мертвецов! - отмахнулся я.
  Игнорируя искушающий зов мерцающих огоньков и глотая жажду как подступающую слюну, я поневоле опустился на корячки, и торопливо пополз вправо, в обход мерзкой электрической тины. Кое-как отыскав приличную тропу, я двинулся через топь - то ползком, то зайцем прыгая с зыбкой кочки на кочку: оступался, оскользался, шлёпался в мерзкую жижу. В конце концов, я перемазался этой слизистой дрянью с головы до ног, и к концу дня воняло от меня похлеще, чем из выгребной ямы.
  Шествовал я до самого беспамятства, двое суток напролёт - хотел поскорее выбраться из этого многовекового рассадника неискуплённых пороков и колыбели дурных кошмаров. Промокший до нитки и обессиленный зловонным туманом и ядами я плёл, куда глаза глядят. Пальцы коченели от холода и отказывались вгрызаться в почву, руки слабли и деревенели - тело, будто отторгало мой дух.
  Понимая, что дальше этой отметки мне уж не уйти, я с облегчением плюхнулся на тёмно-синий каменный валун - тёплый, сухой и твёрдый. Здесь среди зыбких вод он казался в сто раз приятнее пуховой перины. Затем я недолго похныкал от жалости к себе. Разжечь костёр, чтобы отогреться и, наконец, высушить костюм, надежды нет: ни дров, ни искры; видимо придётся коротать в сырости долгую ночь, дрожать в страхе от беспроглядной тьмы и постукивать зубами от колкого холода. С унылой тоской, я отмерил взором сотни предстоящих миль - пугающие до мозга костей километры пустоты. Чуть погодя я дал себе слово, что я вздремну только на часик, максимум, на два, и снова в дорогу. "Отосплюсь попозже, когда окажусь на твёрдой земле", - решил я, однако мысль закончить не успел. По-видимому, я так сильно устал, что не заметил, как уронил голову на ложе и замертво заснул. Лишь свернулся в клубок как эмбрион в утробе и свистел в обе дырки вымазанного грязью носа.
  
  
  Лог 50.
  Не говори о боге всуе
  
  Люди Чёрной Расы дичали, делаясь малого роста и ума. Они имели человеческую форму, но их нижние конечности, начиная от талии, были покрыты волосами. Язык им сковал их грех! Другие те, что были хитрее - спасаясь, продали души злу и стали призраками. С тех пор живут Бессмертные Расы их!
  Древняя рукопись, середина Третьей Эры.
  
  Со скрипом отворив створки моих давно не смазываемых век, я увидел перед собой бескрайнее мозглое и мрачно-голубое марево, гораздо более светлых небес, чем в час, когда я подкарауленный дрёмой заснул как убитый. Во всяком случае, последняя фотография, щёлкнутая рдеющим глазом-сканером, была в сравнении с ней просто-напросто чёрным пятном, эдакой чернильной кляксой. До ужаса жуткая сквозящая кости ночь растаяла, и над затуманенными смердящими хлябями болот воцарилась прохладная и серая слякоть Вечного Сумрака. И опять вокруг меня тишина и ни души.
  Выцарапывая ногтями из уголков сонливых глаз, застрявшие кусочки сна, я чуть приподнялся, упираясь на исцарапанные локти. Затем присел на влажное каменное ложе, согретое излучениями моей невидимой электромагнитной ауры тела-оболочки с красными вкраплениями. Думается, что это была засохшая многие столетия назад человеческая кровь, причём доселе неизвестной науке группы, будто её проронил какой-то пришелец из Потустороннего Мира. Только сейчас в тоскливо улыбающихся лучах скорбного рассвета я заметил, что моей постелью была угловатая надгробная плита. Гладкий, затёртый до жирного блеска мириадами касаний лап и рук кусок дорогостоящего гранита с выгравированной лазером надписью на неком символическом языке, - на том, на стелы с которым я натыкался прежде уже ни в первый раз. Увы, но семь ключей или, так называемых, нот к чтению священных иероглифов были утеряны в "Скрытых Столетиях" в начале Четвёртой Эры. До нас же дошли только маленькие и не состыковывающиеся фрагменты, проку от которых было столько же сколько от остального постапокалипсического мусора, захороненного глубоко в земной коре и тысячи лет, ежели не дольше, медленно переваривающегося в каменных жерновах Нижнего Мира.
  Осознавая, что я непривычно бодр и голоден, я высчитал, что продремал всю ночь напролёт, а уж часов-то девять отхватил наверняка! От гложущей душу злости я лупил себя по башке, карая за то, что выбился из колеи, ведь теперь мне придётся срочно навёрстывать упущенное время, и вдвое ускорить шаг через трижды запретные топи, киснущие по запрудам, точно старый заплесневевший суп.
  Я огляделся в поисках моего электронного друга. "И куда же этот пройдоха запропастился-то?" Затем я услышал тихий-тихий храп, кое-как доносящийся из гущи зарослей иллюзорного камыша. Вот он где, малец! Озорник дрых, как говорится, без задних ног, и только временами ворочался на продуваемой эфирной перине и нечленораздельно бормотал что-то под нос на своём языке - не на нашенском. Мягкая речь, коя срывалась с его губ, запрограммированных выглядеть как людские, не имела в себе ни слов, ни букв алфавита, однако несла бесчисленное подмножество звуков, вроде древних музыкальных нот со шкалой октав, от чего она звучала, словно чарующее песнопение, как зов недостижимых звёзд. По правде говоря, сон Ико не был нужен, также как еда или кислород. Уверен, он задремал со мной наперегонки из-за простого интереса, которому не побоюсь заявить, подвержены все поколения искусственного интеллекта - мечта, ощутить себя более живым, таким же, как мы - подобно тому, как человек во все времена тягается с богами, ведя эту дуэль и по сей день.
  И всё-таки это было неплохое начало дня.
  Ещё в середине дороги через бескрайние Миражные топи я вспомнил, как слышал от заезжих в наши глухие края мудрых вояк россказни об обезглавленных Всадниках-Меченосцах и не-живых иссиня-чёрных огнедышащих пегасах, дьявольский топот копыт которых облетал округи на много миль. Завывания их неосязаемы этим миром, но если ты чувствуешь кожей леденящий душу ветер, дующий с севера, знай: они идут к тебе, а потому беги, беги что есть мочи! Их речь сродни стонам привидений, томящихся в беззвёздных пещерах дремучего Подземелья, насылающих людям через сны страшное безумие. Остерегайся, о человек, повторяли вояки, остерегайся тех безликих и тех безымянных гостей, кто бесцельно скитаются в покровах ночи, ибо всякий увидевший их маски, увенчанные митрами, познает острые когти рока. Тьма тут поистине зловеща, да и стеречься было кого - но как-никак оба целы и вроде бы невредимы. Означает ли это что россказни вояк пустой миф?
  Позавтракав горсткой подмокшего от влажности мха из сумки - горького на вкус, но целебного - и встав на ноги, я шёпотом, страшась быть услышанным ушами здешних доносчиков, разбудил Ико.
  
  
  Лог 51.
  Союз чёрных роз и белых лилий
  
  Благо храбрым и праведным! Ваш дух - вам судья. В нём - бог!
  Урановые скрижали На"ха.
  
  Боже мой, с врождённым страхом озираясь назад, я потерял счёт утёкшим сквозь пальцы дням, проведённым в этом заброшенном захолустье, где секунды казались часами, а час тянулся дольше года.
  Отважно разгребая жалящую, как ядовитые медузы, тину, я брёл, ступая по невидимому дну - зыбкому, заросшему полуметровым слоем ила. И не видать конца этим сумеречным землям! Иной раз мне чудилось, что я слышу стаю пролетающих воронов, прислужников тёмных сил, но где-то очень далеко, и судя по астральным отпечаткам - в двух-трёх днях пути от меня. Неудивительно, что они облетают эти гиблые края стороной. Вокруг нас свисали мёртвые и околдовывающие чары сна.
  Покуда серо-стальной день не угас, я дождевым червём ютился под большим тенистым камнем, схоронился от чернокрылого реющего под седыми облаками ужаса, от тех вражьих рентгеновских глаз, кои во стократ зорче ястребиных. Страх опустошил память последних дней и ночей, когда я пересекал унылые болота, и, по-моему, я начал забывать кто я такой. Воздух стал каким-то колким, напитанным горечью, от которой першило в пересохшем горле, и мерзкий осадок копился на зубах и обросших язвами дёснах, но приходилось терпеть муки, ибо запить тут ничем, да и не сплюнешь тоже.
  Продолжая скрываться в тени от всевидящего ока солнца, словно я уже не человек, а жалкое безликое порождение сумрака, я решил скоротать оставшиеся часы догорающего как угли заката, веселя себя единственным способом: слушая легенды моего интерактивного справочника и друга, Ико.
  
  
  ВОЙНА У ПОРОГА НЕБЕС
  
  Древнее Зло было, есть и будет. Задолго до рождения человека из чёрного космического праха явилось оно, с давно усопших тёмных звёзд, с бесчисленной армадой мразей с жуткими мордами, с клыками и оленьими рогами, скорпионьими хвостами и львиными когтями - с теми служителями, которых не выносила бы утроба ни одной планеты, а уж тем более такой крохотной как наша. Низошло Зло на землю в незапамятные времена, когда её окружала колыбель великой космической матери - пылевая туманность, окольцовывающая тогда ещё сияющую сферу (подобно нынешним кольцам Сатурна). Долгие миллионы лет его злобные прихвостни плодились в пучинах океанских, в чёрных глубоководных впадинах, на самом дне морском, поджидая, когда ж, наконец, пробьёт их час.
  Третья Эра началась: планета закончила свои труды, и пенные моря ненадолго отступили перед прорезавшимся гласом суши. Полчища отпрысков Зла выползли на голый песочный берег, и тьма воцарилась от земли и до небес, и осквернила Землю на веки вечные, сделав нашу планету чёрной. У южного ледяного полюса воздвигли они нерушимые временем крепости, а на высотах возвели изваяния тому, над кем не властна судьба, тому, над кем ныне тяготеет ужасное проклятие богов. Чёрные цветы чресл Древнего Зла наводнили мир злом, и дети его жили неисчислимые человечьей мерой лета. Крылатые огнедышащие драконы и змеи - творения рук его, и многие другие ползучие чешуйчатые чудища, обитавшие ранее лишь только в тесных астральных казематах, почитали его как отца. Дети тоже породили по своему образу и подобию отвратительных тварей: озлобленных, голодных и уродливых. Дикие псы, предки волков и всех иных лохматых зверей с красной кровью, поныне приносят клятву верности своему родителю, Древнему Злу, в этом безбожном и сумрачном пограничном краю, а воющие над пустошами северные ветра поют ему хвалу в предгорьях серых руин.
  Бесцельно блуждали сыны Зла по тропам тьмы, велика была их нечестивая власть над Землей: творения по всему белу свету склонялись перед их могуществом и ведали силу дьявольской злобы. И смертные, и бессмертные лицемеры целовали им прокажённые пяты, молили их продать им сей дар.
  Но и этой власти им было мало...
  И замыслило тогда Древнее Зло пустить свои поганые корни вверх, перешагнув Пограничье - нерукотворную стену, выстроенную меж грешной землёй и святым небом. И окрылилось Древнее Зло мощью своей несметной, и да посмело кинуть эгоистичный чёрный взор на Запретные Небеса, возжелав покорить блаженные края севернее экватора, ополчиться на дух планеты и её сторожей, Младших Богов. Заклятием на родном Тёмном Наречии оно подняло из могил рабов из костей и злобных энергий. Одним словом собрало их и сковало в войско, столь мрачное и устрашающее что порой оно чудилось скользящими по земле чёрные цунами, стирающими в пыль всё и вся на своём пути.
  И была скоплена армия Мёртвых Душ, и выступила она у Порога Небес на колесницах ужаса - гремящих суровее грозы, запряжённых шестёрками проклятых жеребцов. Легионы их пехотинцев кричали богохульные речи и голосили во всё горло, топтали своими звериными лапами землю, под копытами которых гнило всё ниже пояса планеты, грохотали в громадные барабаны и танцевали под сводящий с ума нестройный визг пронзительных ультразвуковых флейт. Много кровавых дней и ночей шло побоище: шестьсот шестьдесят шесть лет. До того дня, когда защитники рая начали издыхать под натиском Чёрноликих. Рыдая проливным дождём, они с мольбой протянули руки к Бессмертному Солнцу, к самодержцу Премудрому, старшему из миров и охранителю всех Великих Тайн.
  Старшие Боги, что вольными духами реяли вне измерений пространства и времени услышали молитвы Младших, открыли очи мудрые и узрели всю мерзость тех, кто свирепствовал в Нижнем Мире. В праведном гневе своём Старшие Боги схватили Древнее Зло и его шипящих прихвостней-змей посреди их демонических бесчинств и сбросили их с планеты во Внешнюю Пустоту за грань миров, где царил хаос и изменчивость не-форм. И дабы утвердить свой суд, возложили Старшие Владыки на Врата свою печать, сила которой не уступит натиску Древнего Зла. Челюсти же всякой замогильной нечисти и чёрного люда, служивших Злу не по своей доброй воле, но по обольщению корыстного умысла, сковали узами заклятий, чтобы впредь никто из мира не упоминал его имени всуе.
  Ныне и до скончания всех эпох Древнее Зло обитает по ту сторону Врат, в дремучих закоулках меж мирами неизвестными человеку. Оно томится вне измерений Земли в вечном ожидании того часа, когда оно вновь вернётся на Землю: ибо Земля познала его и познает впредь в назначенный час, который однажды нашепчут ей на ухо премудрые звёзды, ибо они вестники Грядущего: гонцы рока.
  
  
  Кончив читать, Ико замолчал - мегабитный файл, старинной книгой висящий над сияющими фосфором ладонями электронного экскурсовода подошёл к концу, сумрачный день, между прочим, тоже.
  Далеко впереди, на востоке, высились каменные утёсистые стены, словно чёрный вал грозовых туч над туманным морем. Интересно, встречу ли я там живых людей, вроде меня, и - есть ли там еда?
  
  
  Лог 52.
  Не попадайся никому на глаза
  
  Как-то однажды на закате своих одиноких дней видал я автономное племя за грядой Диких Земель - там, где воют северные ветра и шепчут нескончаемые дожди. Сызвека жил в нём обычай, когда дети съедали усопших родителей. Они говорили, что так отец и мать пребывают в ихних телах, становясь как бы частью их самих. Сей древний оккультный ритуал передачи жизни-памяти потомкам брал своё начало в верховьях Третьей Эры и поддерживался ими на протяжении долгих поколений. Я мог бы запросто поклясться, что люди этого племени вмещали в своих душах-программах памяти бессчётных веков, становясь в каком-то роде бессмертными - сосудами, преисполненными той мудростью, что не снилась нам.
  Дневник безымянного исследователя.
  
  Дым - и не какой-то там призрачный туман, а самый что ни на есть настоящий - от горящего костра очертил улыбку на моём лице, засиявшем ярче злата, ведь огонь - верный признак людей. Ура!
  Уклюже и не очень прыгая по последним, выглядывающим из жижи сырым кочкам, я, в конце концов, достиг серого берега болот, но тут же упёрся в отвесную каменную стену, расходящуюся на бессчётные километры строго на север и юг, будто б тот, кто возводил её, использовал древний электронный компас. Или магнитный аналог, правда, это обозначало бы, что строительство велось уже в Третью Эру, задолго до того ужасного дня, когда Апокалипсис искривил электромагнитные течения планеты, наслал гнев божий на весь род человеческий и изгнал людей из Сети, "лазейки" и миллионы окон которой по сей день охраняет брандмауэр - беспощадный меч, карающий всех и вся.
  Я не осмеливался разубедить себя в том, что эта горная цепь явно рукотворна, хотя она искусно маскировала позор, выдавая себя за утёс - серолицего отрока грешной земли. Истинно говорю: из потаённых тёмных недр подняли её магические перешёптывания и ритуалы столь могущественные сколь древние, что во всём белом свете ныне уже не сыскать Посвящённого, который бы упомнил их.
  За уходящие столетия эта кое-где разбитая или вовсе недостроенная стена обросла лишайником и остальной неприхотливой флорой. Она взмывала к сумрачному осеннему небу на полсотни ярдов коронованная полуневидимыми колоннами храмов и древними развалинами, покоящимися на этом безвременном монументе Первобытным Расам под воронкой отравлено-свинцовых слоистых туч, тянущихся к кружащему голову Пустому Небу. Помимо металлических руин на "утёсе" ютилась не раз пылавшая огнём часовня - тоже разбитая ветром и непогодой, но более или менее сберёгшая свои очертания. Из её-то самого верхнего мансардного окна, над которым с безмолвием чугунной глыбы нависал заросший коростами и ржавый насквозь колокол, и валил тот самый спасительный дым.
  Подстёгиваемый словно наваждением, я начал восхождение на утёс, - там, где он был расколот надвое, и зигзагом змеилась узкая расщелина, глубоко уходящая - на полтора-два метра или около того - в прохладное мёртвое каменное нутро, но достаточно широкая, чтобы я сумел уместиться в ней.
  Кое-как с горем пополам умело перехватываясь за скользкие камни и ложные горные выступы-фантомы - разумеется, это не было чьей-то шуткой, скорее всего, банальное повреждение байтов программы, того астрального прототипа по образу которого материализуется всякий физический объект, - я всё же вскарабкался почти до конца и замер, ощупываясь вокруг, чтобы отыскать опору для своего последнего и непременно победного рывка. Как вдруг к моему зрачку-зеркалу прилипло отражение двухметрового незнакомца, изумлённо таращащегося на меня всеми своими, слава богу, что двумя, выпученными глазами, застеленными паутиной лопнувших сосудов. Он стоял на утёсе один.
  - Ты... ты - настоящий, не так ли? - Голос незнакомца, шипящий из-за помех, дрожал.
  - Ещё да. А ты?
  - Я-то? Да. Яки, как и ты! - затараторил он.
  - Рад это слышать.
  - Эй, брат, постой не уходи! - Незнакомец засуетился, склонился и протянул мне левую руку - гангренозную с прогнившими чёрными венами, сокращающимися под кожей, словно плодящиеся пиявки и скрюченными пальцами-протезами вместо утраченной пятерни. - Яки много говорил о тебе!
  Пользуясь помощью незнакомца, я очень скоро оказался на вымощённой площадке, которая на стыках каменных плит безобразно поросла мхом и рыжими ядовитыми сорняками. Поодаль от неё вилась истоптанная тропинка, ведущая к осиротевшей часовне и её чёрным пустым глазницам-окнам, через которые как мне порой казалось, скрытый в ней тёмный хозяин сканировал моё тело и дух.
  - Яки рад видеть тебя. Яки это я... и все остальные тоже. - Говор был более чем странным, так что я подумал, что у бедняги раздвоение личности от затяжного одиночества, но скоро я узнал, что такое имя носили все члены его сообщества. - Как тебя зовут чужестранец? Ты не из наших краёв, да?
  - Так и зови меня.
  - Как? Чужестранцем?
  - Моё настоящее имя скажет обо мне не больше, чем это.
  - Истинно молвишь, и мудро, - улыбнулся он, ощерив ряд подпорченных ржавчиной жестяных зубов небрежной формы, будто их выковал кузнец. Рожа у старика была коллажем из тысяч чужих черт - лиц, искривлённых и перекроенных на собственный лад, которые я встречал сотни раз - такое, казалось бы, знакомое и в то же время совершенно неизвестное. Дикий блуждающий взгляд, как у чокнутого психопата, сидящего на стальной игле иль нюхающего райский порошок - пыльцу высушенных трав. Но, несмотря на пятикопеечные глаза и выпученные зрачки, он, скорее всего, был слеп как старая летучая мышь. Из щетины здорово припухшей верхней губы торчали тонкие имплантированные усики, вроде тех, которые имеются у крыс. Яки сам был похож на неё: грязный и вонючий, укутанный в шерстяной балахон; разве что у него отсутствовал хвост и мерзкий тонкий писк.
  Замерев, как отдающая старостью облезлая статуя, Яки странно раздул ноздри, будто бы что-то унюхал в переменчивой прохладе вечернего воздуха, стелящегося ковром. Он принюхивался ещё минуту, затем побегал вдоль края утёса, жадно засасывая через нос нагоняемые ветром тревожные пары.
  - Уходим, добрый чужестранец, - поморщился он надвигающейся мгле. - Прятаться пора. Пора, брат!
  - Почему?
  - Чуешь скверный запах: он идёт.
  - Кто? Кто идёт? - беспокоился я.
  - Узнаешь... все узнают, коли не умрут! - пробормотал он, странно хихикая под свой сопливый нос.
  
  
  Лог 53.
  Ересь
  
  Как угадать в темноте червиво ли твоё яблоко?
  Вопросы без ответа.
  
  Внутри часовня казалась ещё ужаснее: исцарапанные каменные блоки, штукатурка, облизанная языками пожаров, влажность, крошащаяся облицовка и потолок, норовящий уронить ветхие брусья и не выветриваемый трупный дух. Мои ноздри пытались закрыться, супротивясь давящему запаху мёртвого мира. Странно, что Яки не замечал этого, наверное, адаптировался за годы проживания тут.
  Чумазая ползущая шлейфом тень этого, похоже, чокнутого незнакомца уводила меня наверх по прогнившей и поднимающейся спиралью деревянной лестнице, сооружённой в современной эпохе, причём на скорую руку и оттого шаляй-валяй. Ступени имели неодинаковую высоту и зачастую не были параллельны друг другу, пролёты же не имели достаточной жёсткости и ходили из стороны в сторону всякий раз, когда их обгрызенные кости покусывал сквозняк. Я предпочёл идти, не касаясь ничего - ни шатких перил, ни гниющих "кариесом" стен, я старался обходить заплесневелые лужи, разбросанные на протяжно скрипящих ступеньках, ибо подхватить столбняк или иной вирус проще простого - дотронься кожей и можно смело колоть дозу. Усугубляла подъём и косматая тень Яки, что, падая позади него, сплошь крыла своей чернотой ступени, отчего пару раз моя нога угодила в ямы.
  - Постой, куда это ты ведёшь меня?!
  - Не бойся, добрый чужестранец, Яки ничего дурного не задумал. Яки, он хороший. Он спрячет тебя ненадолго от него, - последнее слово он сказал тихим шёпотом и трижды перекрестился.
  - И от кого же, чёрт возьми?! - не выдержал я.
  - Яки зовет его Запредельным Ветром. Когда он приходит лучше не высовываться. Эта адская буря, рушит селения как карточные домики, роняет деревья, башни и обгладывает плоть до костей. Дух его, владычествующий в Пепельных Степях, воет в недрах Подземельного Мира, - говорил он, продолжая подъём. - Исстари охраняет он ворота в обетованные земли богов, ибо он их дозорный пёс.
  - Как ты учуял его приближение?
  - Услышал, но не ушами, - был ответ. - Яки услышал скорбные вздохи вихря, безумный свист Запредельного Ветра, кружащегося во тьме среди ледяных зеркал безмолвия. Его неумолчный рык исходит из вневременных небес Потаённого Пространства. Запомни, хорошенько запомни, добрый чужестранец: гневное дуновение его валит вековые леса и сокрушает каменные города, но никому не дано увидеть беспощадную руку и познать душу разрушителя, ибо Запредельный Ветер безлик и безобразен в сути своей, и форма его неведома ни смертным людям, ни зверям, ни иным тварям. И ежели учуешь его глас в тёмные предзакатные часы, не перечь ему своим призывом: склонись перед ним и молись, целуя лбом землю, когда он будет проходить мимо, но не говори вслух имя его.
  - Похоже, тебе многое известно о мифах старины, - подметил я.
  - Не очень, лишь кое-что.
  - Ты когда-то был священником? - спросил я, заметив на его груди болтающийся померкший серебряный крест с пентаграммой заключённой в кусающего свой хвост змея, символизирующего круг.
  - Верно.
  - Должно быть ты потомок Серебряной Звезды?
  - Да. Яки был им, но очень давно. Эта сожжённая часовня тогда была иной - красивой и целой, её посещали люди-звери. Но то былое, а сегодня - другое дело. А ты сам-то откуда путь держишь?
  - Издалека.
  - Насколько?
  - Я прошёл через Миражные топи, - ответил я.
  - Ого! Неужели ты, правда, шёл с того конца? - удивился он. - Никогда не слыхал, чтобы люди проходили пешком этот путь. Всякий кто отваживался - умирал! И даже боги брали свои крылатые колесницы и путешествовали на них через болотистые туманы. Однажды я встретил одну из этих машин - искорёженную и ржавую, да только этот Запредельный Ветер... - Яки погрозил кулаком, но тут же приник к ступенькам, ощутив сквозь щели свирепствующий снаружи вой. - Он стёр её в пыль.
  - Очень жаль, - сочувствовал я.
  - Послушай-ка, ты, должно быть, измотан и голоден?
  Яки затормозил у бурой деревянной двери, нарыл в кармане обросшей заплатами рясы ужасно потрёпанный и стародавний магнитный ключ в форме обычной игральной карты и резко провёл им через узкую миллиметровую прорезь в замке. Лампочка на жестяном корпусе электронного замка на короткое мгновение полыхнула огнём, засовы щёлкнули. Дверь автоматически отъехала, ныряя в пустоту каменной стены и открывая свободный доступ к потайной комнате - тёмной как зимняя ночь.
  Из-за потёмок я не мог разглядеть помещение, но был уверен, что комната довольно тесная и что самое омерзительное её стены толстым слоем покрывала какая-то слизь - колонии бактерий. Я брезгливо коснулся одного из жёлто-зелёных "наплывов" пальцем, отчего тот заколыхался, словно желе.
  - Вот угощайся, - пригласил он.
  - Этим-то дерьмом?
  - Едой, лучше которой ты не сыщешь тут! - поправил он, затем оторвал кусок слизи и сунул в рот. - Признаю, что у этого грибка не очень-то аппетитный вид, но это вполне питательная дрянь. Да и растёт эта зараза не по дням, а по часам. Не надо ни света, ни удобрений - кормится камнем и солевыми отложениями, да сосёт влагу из эфира и прочую отраву. Мой народ много знавал такого. Это Боги научили нас всему, но в последние века паразиты, пришедшие к нам с нижних уровней, уничтожают урожаи. Культуры вымирают, иль страждут клеточным бесплодием. Гнусные происки зла!
  Ухватив горсть будущего ужина, я ощутил, как он затрепетал в моей ладони, точно понимал он, что вот-вот, касаясь губ, соскользнёт в пустой урчащий желудок, где и умрёт. Однажды я слыхал, что грибками управляет коллективный разум первичной кибер-модели, передающий байты памяти от клетки к клетке. Мрачно-зелёный ком оказался жутко скользким на ощупь и неприятно холодил пальцы рук. Что же касается вкуса, то, пожалуй, я ограничусь, сказав лишь то, что он был близок к вкусу соплей - и слегка солоноватый. По правде говоря, я был слишком голоден, чтобы вздумать морщить нос и натолкал в желудок с полкилограмма этого пищевого дерьма. Утолив волчий голод, я заметил на стене письмена, вырезанные чьими-то забытыми руками, в том месте, откуда я выел слизь.
  Коснувшись их, я ощутил шершавость бетона на кончиках пальцев органической руки. Другой, кибернетической, рукой я приблизил неоновую лампу сквозь густой полумрак, отпугнув её взором регенерирующий по бокам грибок. Текстом были треугольники, линии, квадраты, другие линии и пентаграммы - тот же сокровенный язык. Я сразу же обратился к Яки, освятив его лампой, но тот отринул от лучей света как ошпаренный. Из освещённого места на его мёртвенно-бледной коже в воздух поднялись крошечные клубы пара, как если бы клетки его тела испарялись в лучах яркого света.
  - Ты умеешь читать их?
  - Нет. Часовню построили задолго до первобытных поселенцев, - пробормотал Яки и перешёл в дальний самый тёмный угол комнаты. - Предки решили, что это святыня и воздвигли город возле неё.
  - Целый город?!
  - Город по ту сторону Великой Стены, - ответил он. - Их много в Пограничье, но большинство давно погребены под пеплом войн, другие занесены песками времени, третьи - ещё стоят, но они безлюдные и так обросли дьявольским сорняком, что в доживших до нас руинах уже и не признать их.
  - Пожалуй, мне стоит пойти в город, - жуясь, решил я.
  - Не ходи, не ходи туда! - бешено завопил Яки, вынырнув из тьмы и упав на колени, уцепился за ткань моих штанин. - Да и зачем тебе, доброму чужестранцу, мелькать там? Только накаркаешь беду на свою глупую голову: никто из живых людей уж не живёт в городе том, ибо город-призрак пуст.
  - Ни души?
  - Мой родной город пал от атаки Хранителей. Они часто заглядывали сюда из окраин Верхнего Мира. Дождём что ли сваливаются оттуда эти черти! Рыщут себе по уровням, выискивая неубитые углеродные формы жизни, истребляют коммуникации и информационные кристаллы. Мы держали отпор тысячи лет, но в последний раз - девятьсот тринадцать лет назад - люди недооценили врага. Хранители бесчинствовали на улицах не щадя ни женщин, ни стариков, ни детей. Я предупреждал о грядущем судном дне, но кто ж поверит безумцу вроде меня? В конце этой бойни выжили только мы.
  - "Мы"?! - переспросил я.
  - Да. Нас двое: я и маленькая девочка, Яки, - ответил священник. - Пойдём, я представлю тебя ей.
  
  
  Лог 54.
  Пустоголовый
  
  Не бойся совсем; не бойся ни людей, ни их богов, ничего. Добра не бойся, не бойся и зла, ни другой силы на небесах, или на земле, или под землей. Ты пуст и они пусты тоже, пуст и я!
  Сквозь зеркало иллюзий. Царь Царей.
  
  - Познакомься с нашим гостем, - произнёс Яки.
  Он подкрался к девочке у мансардного окна и, коснувшись её плеч, указал пальцем десницы на меня, впрочем, та даже не шелохнулась, как если бы была бесчувственным трупом. Девочке было около одиннадцати человеческих лет. Молчаливая и загадочная она бездыханно сидела на старом трёхногом стуле, опирающемся своим четвёртым углом на стопку подложенных кирпичей. Драный плед - тёмно-синий с вылезшей на нижнем углу колючей ватой - укутывал её тельце, рахитичное и голое, судя по босым чумазым ногам и сверкающей своей бесцветностью иссохшей голени такой тощей, что под резиновой кожей не оставалось места и для грамма мышц, максимум, связок. Шею девочки полосовали старческие морщины; их было несколько, причём, каждая отчеркивало период в сто лет. Но откуда им взяться у девочки-подростка? Её когда-то милое лицо изуродовала паутина глубоких и расходящихся морщин - маска-лицо дряхлой старухи, сообразил я. Но какова причина: преждевременное старение клеток или же проклятие, наложенное на неё? Лицо мёртвенно-бледное бескровное обрамляли длинные волосы - белесые, будто седые и редкие из-за частого выпадения. Кусая обветренную изрытую язвами и коростами губу, в очах девочки тлился потерянный взгляд, устремлённый в пустое окно и вонзённый, казалось, в одну и ту же серую точку последнюю сотню лет.
  - Что с ней? - спросил я.
  - Ничего... Яки просто приболела. Она живёт уже очень давно, и с каждым днём становится всё слабее. Ничего не ест триста с лишним лет, но я стараюсь не тревожить Яки - пробуждение убьёт её.
  - Но она же ничуть не повзрослела?
  - Да, процессы заморожены.
  - Как такое возможно?!
  - Мы называет это генетической комой.
  - Прежде я видывал людей, которые наоборот - неудержимо росли!
  - И чего только не встречается в этом мире, не правда ли? - усмехнулся Яки.
  Озирая угрюмые и вечно-серые ветхие покои, погружённые в скалящийся моей душе полумрак, я приметил кучу голодных пятен, неприкаянными душами усопших злодеев, кружащих на потолке, декорированном растущими сезонно очагами желтухи. Очернённые духи шевелились и шептались, как бесформенные ртутные лужицы, перетекали из угла в угол и, кровоточа, спускались вдоль стен тонкими струйками но, не достигнув и середины своего пути, рыча на своей речи, неслышимой уху смертного, и морщась, отступали назад, улепётывая от жара огня, пылающего в старинном камине. Огонь, окружённый вековыми слоями пепла и золы, горел довольно тускло, но его пламени вполне хватало, чтобы разжидить полумрак квадратной комнаты. Он жадно поедал всё, что попадало в его безжалостную испепеляющую пасть: бумаги, дрова и прочие горючие вещи. Заглядывая в адскую пасть этому маленькому, запертому в камине чудищу, я заметил четвёртую ножку викторианского стула - лакированная, деревянная с ржавым гвоздём, угрожающе торчащим из неё и раскалённым докрасна. Там же в огне, я увидел догорающих кукол, чьи опалённые тельца были деформированы беспощадной стихией и улетучивались в чёрных вздымающихся клубах из молекул удушающего дыма.
  Надо сказать, что кукол в комнате девочки было действительно много, даже слишком. Как если бы она собирала их всю свою жизнь - целая коллекция. Среди них имелись куклы из разных эпох: кибернетические и обычные; самодельные и фабричной сборки; немые, говорящие и осеменённые примитивной ОС. Ими был устлан весь пол, что и яблоку некуда было упасть! Я робко сделал шаг вперёд, очень аккуратный, чтобы, не дай бог, не пройтись по груде этих валяющихся пластиковых трупов - абстрактных копий людей. Куклы встречались обоих полов, и большинство из них были куклы детей - мальчики и девочки, раздетые и грязные от оседающей пыли. У многих недоставало конечностей и других частей тела - от некоторых и вовсе остались только ноги. Я чувствовал, как их стеклянные голубые и розовые глаза - пустые и бессловесные - обвиняющим взором глядели на меня, проклинали всем своим чёрствым пластмассовым сердцем. Из-за чего я даже ощутил что-то неладно глубоко внутри, будто все здешние куклы были заряжены недоброй силой, энергетикой зла.
  Ещё двое безмолвных манекенов человеческого роста, недвижимо стоя на шарнирных коленях, обнимали девочку восковыми руками. Эти куклы имели черты лиц весьма близкие к человеческим стандартам, что чудилось, будто бы они выражали печаль, ибо блики на их полиэтиленовых лицах убедительно казались слезами, застывшими как льдинки. Манекенами были двое взрослых людей: мужчина справа, одетый в нищенское тёмно-коричневое крестьянское одеяние и женщина слева - в пожелтевшем от старости ситцевом платье с бантами и лентами, вплетённые в четверку её русых кос.
  - Её любимые куклы? - заключил я.
  - Нет, её родители, - ответил священник. - Когда-то они были живыми людьми, пока колдуны Чёрных Гор не прокляли весь их славный род на тринадцать колен, превратив в пластик, как раз до неё.
  - Получается, у неё совсем не осталось родных?
  - Ага. Круглая сирота.
  - И поэтому она увязалась за тобой?
  - Я когда-то обещал расколдовать её родителей, ещё до того как пал наш город и мы укрылись от Хранителей в этой священной твердыне, но, увы, мои молитвы слабы. Моё сердце... сердце Яки, кровью обливается, видя страдание бедной девочки, - горевал он. Того и гляди выступят слёзы. - А ты?
  - Я?!
  - Ты же был послан богами, - подхватил священник. - Ты - наш целитель!
  - Нет, я не маг.
  Повернувшись к двери, я пошёл прочь, утопая во мраке лестницы.
  - Постой! Куда ты, дурак? - закричал он мне вслед. - Ты же сдохнешь там! Оставайся с нами, брат!
  Яки кричал в течение минуты и все эти секунды эхо, отражаясь от стен, жгло мою спину до тех пор, пока я не покинул бесовскую часовню. Затем он вдруг замолк - исчез, будто бы и не было его никогда. Кто он был такой? Возможно ли, что он просто плод моего воображения? Мне сказывали о таких призраках, которые материализуются в эссенции, выделяемой изо рта медиума иль вокруг ауры людей, склонных к ясновидению и экстрасенсорным ремёслам. Эти черти заманивают тебя к себе и живут так, цепляясь за убогую жизнь-существование. Но ежели уйти, выскочить из тенет их чёрных чар, то исчезнут и они - станут вновь прежними невидимками, ибо мертвы они уже тысячи зим.
  
  
  Лог 55.
  Дежа вю
  
  "Да сбудется горькая судьба их", разом промолвили боги. И низвергли огонь на землю Небеса, и воды, закованные в лёд, растаяли от жара. Завещали они нам, говоря: "Пусть всякий человек Белого Света нашлёт сон на человека из рода Чёрной Тени. Пусть даже злодеи избегнут боли и страдания. Пусть всяк праведник, верный Солнечным Богам, парализует магией грешника, верного Лунным Богам, чтобы он не мучился, но и не избег участи своей". И пробил в день тот судный час, но спали чернокнижники и звери ихние. Другая - святая - треть человечества на летающих кораблях встретилась с богами и те повели их, детей блаженных своих, в вечно-вешние луга Сети, в Новый Мир. Таковым был конец Пятой Расы третьей от солнца планеты, и канули в день тот в лету трижды три столицы и четырежды четыре города, и все малые деревни их.
  Древнее сказание о кораблях и людях.
  
  До тусклой призрачной черты города я добрался только поздним вечером, ибо почти отвесный грозящий царапинами спуск с рукотворного утёса был щедро вымазан слизкой цветущей дрянью и приправлен сырыми лишайниками, оскользнуться о которые проще простого. А дальнейший исход ясен как божий день! Короткий миг в свободном падении и финиш - скоропостижная смерть, а ежели и посчастливится выкарабкаться из этой могилы, то непременно перелом половины костей и пара недель в ожидании обезболивающего гостя, точнее говоря, иной, голодной, но тоже старухи с косой.
  Трижды перебросив походную сумку на правое плечо, думается, на счастье - стеклянная банка с тем пищевым грибком неприятно звякнула в её тёмной вязаной утробе - я зашагал к застывшей на свинцовом небосклоне гаснущей Жёлтой Морде, которая лучезарной царской короной повисла над запылённым городом, как если бы он покоился прямо под пересечением трёх координатных осей.
  Этот город-призрак, в чём вскоре убедился я, неприветливо встретил меня оскалом уродливых чёрных от золы и сажи руин, зубчатых точно гнилая волчья пасть, изрыгающая зловонное дыхание погибели, коим являлся ядовитый, стелящийся понизу, душный смрад, окутывающий и туманящий очертания обступающих меня предметов-иллюзий и прочих рождающихся эфемерных голограмм. Из заснеженной хлопьями пепла земли - много раз проклятой заклятиями и посыпанной каменной солью - торчали околелые головёшки и шеренги запорошенных частоколов, по-видимому, части былого легендарного тыла, говорящего о своей позорной судьбе. Телеграфные столбы, скошенные пополам, вновь и вновь являлись из колыбельной пелены тумана серыми безгласными силуэтами очень-очень похожими на плутающих людей, норовя, тем самым, ещё раз пошатнуть мой здравый ум.
  Как и в тот раз, мой слух обострился во много раз, однако зрение напротив - помутилось. Я шёл вперёд на ощупь, хладнокровно позволяя себе потонуть в зловещем тумане, окунуться в зыбучие объятия небывалого зверя, который мог подкарауливать мою стенающую овечью душу безнадёжно заблудшую в этих краях, не сулящих ничего доброго. Дальше своего тонкого носа я был слеп, как чернокрылая летучая мышь. Яростные крики - человеческие и не только - и лязг древнего оружия прозвучал поблизости. Покрутился: никого. Откуда же эти звуки? И что за дьявольщина твориться тут?
  Огни гаснущих очей застилали слёзы, и туманила усталость, когда впереди замаячили разбитые городские врата - незатейливая пара вкопанных с рост великана столбов, эдаких соседей-баобабов, точённых переменчивыми ветрами-саблями. Многотонная водружённая на высоту около двадцати семи футов ступенчатая перегородка ворот, венчающая врата, словно драгоценный убор, осталась практически нетронутой и представала перед взором тысяч странников в своей девственной красе - яркой позолоте, под которой возле стыков предательски выглядывал её подлинный вулканический лик.
  Скользя глазами вдоль бесплодной земли, словно жёлтый круг фонаря, я отчаянно пробирался сквозь фаршированные груды рухнувших кирпичных стен, искорёженных металлических заборов и прочих переспелых плодов разрухи, всячески стараясь не замечать их уродства. Носился едкий дым, воняло гарью. Догорали и тлели на последнем издыхании древние карбюраторные машины в глубоких окопах, вместе с трупами людей обезображенных вёдрами шрапнели, бескровных Других и смердящих за милю останками громадных зверей-мутантов, которых насмерть закидали камнями из самодельных пращей. Странными, странными были эти покойные жители: бракованные клоны с модифицированными генами, да ещё и каких-то инопланетных видов, неподдающихся анализу. Их генетически зашлифованные лица сохраняли первозданность, будто бы атака на город была только вчера, либо то пластилиновое дерьмо, из которого их слепили, не подвергалось гниению миллионы лет?
  Дымящийся чёрной скорбью сумрачный город-призрак занавесом застилал уныло моросящий радиоактивный дождь, а свистящие ветра опыляли окрестности въедливым ароматом его ядовитых слёз.
  Люди всяких мастей - шестёрки и короли - робким гуськом выползали из тёмных катакомб улиц-невидимок, кишащих червями ветхих подвалов и других подноготных бомбоубежищ. Махая тощими лысеющими мётлами и заржавелыми военными лопатами, эта дворницкая армия дружно расчищала перемазанные тротуары, закапывая в ямы-воронки кровоточащие отбросы вражеского крестового похода. Другие бережно возлагали убиенных на мягкие пуховые подушки - и своих, и чужих, а нетленные тела-иллюзии укрывали златоткаными покровами. Впереди шли факельщики, и невзрачный в угасающем закате огонь метался на ветру, как умалишённый. Не удивлюсь, ежели читатель, как и я, поначалу, подумает, что город-то обитаем! Но не тешьте себя подобной ложью, ибо истина никогда не бывала сладкой, скорее, горькой, или же в худшем случае - фатальной. Уже через какое-то жалкое мгновение с пристывшим к сетчаткам страхом я пятился как рак, что чуть не оступился, рискуя упасть и, не дай-то бог, тем самым, позволить их мертвецким очам заприметить меня. Собственными ясными глазами я видел как вновь и вновь стреляли в одних и тех же людей, как, истекая кровью, бойцы умирали по нескольку раз, и как люди свободно проходили сквозь друг друга.
  Пятясь, я изворачивался как змея на раскалённом зноем песке, избегая перспективы пересечься с эфирными оболочками жителей-мертвецов. Их численность продолжала расти. Полагаю, что они слетались на мой астральный запах, как мухи на свежее дерьмо. Немые и пустые, будто бы кто-то в шутку или нарочно отформатировал их жалкую бинарную память до нуля, призраки брели никуда. Окутанные туманом округи наполнял неумолчный, но не осязаемый ухом смертного, рёв слепых, лишённых разума душ-узников, что неустанно ковыляли без цели и размахивали руками. Дрожа за, хотя и никудышную, но всё-таки свою жизнь, я боялся быть окольцованным, угодить в их роковой узел.
  Двумя кварталами позже до моих ушей донёсся древний говор, чей-то командирский голос. И внезапно Серое Воинство, до той поры скрывавшееся в царстве-государстве небытия, обрушилось серой волной, сметая всё на своём победоносном пути. Я услышал дальние крики, глухо затрубили цифровые рога, реял смутный многоголосый гул - будто по этой выжженной огнём земле кубарем катилось эхо незапамятной битвы. Замелькали тусклые клинки. Может, они и рубили, но не знаю, только незачем было рубить, мёртвые побеждают страхом. Никто бы не устоял супротив них! Сам-то я не лицезрел это дьявольское многотысячное Серое Воинство воочию, но красочно воображал своим рентгеновским зрением как оно хлынуло на улицы; метнулось ввысь по воздушным тропам к тем магическим парящим дирижаблям, что стояли на якорях. Моряки и другие солдаты, обезумев от первобытного ужаса, прыгали за борт, предпочитая разбиваться насмерть, остались лишь рабы, прикованные к вёслам. Читая этот странный неведомо откуда загруженный файл, я кинофильмом зрел, как они, не тревожа громогласным топотом пыль дорог, промчались через весь город: сквозь толпы бегущих людей, разметав их, как вороха листьев, и каменные постройки - разграбленные и пылающие синим пламенем. Ещё до исхода этого судного дня живых не осталось в помине: одних убили, других - порубили, третьи и вовсе удрали восвояси. Исчадия ужаса и тьмы снизошли в сей край - были их легионы и имя им ХРАНИТЕЛИ! К концу дня злодейские козни вероломного врага одержали верх над последними горстями обороняющихся людей. И, кажется, что я мельком увидал смутные очертания этих горстей без страха в своём сердце и упрёка в мозгу, мужественно идущие на меч силиконового врага, всецело убеждённые в том, что только такая смерть вознесёт их души в рай.
  Мгновением позже Серое Воинство умчалось и исчезло, словно туман, развеянный ветром.
  Кадр резко поменялся. И вот я обнаруживаю себя посреди зачерствелых плит круглой площади, куда задумчиво и безропотно гуськами стекались люди-клоны - грязные, немытые и убийственно унылые, как и местные пейзажи. Я расслышал чей-то нечленораздельный крик, звучала барабанная дробь, километры шипящим ментальным фоном крыл гул тысяч-тысяч прохожих и зевак. Посреди наводнённой призраками площади стояли шесть полупрозрачных виселиц, в тугих петлях которых застряли шеи шести человек. Их гримированные известью лица сияли как полная луна в глухую зимнюю ночь, пугая умы суеверного скота своей ослепительной белизной. Не шевеля ни самым крошечным мускулом, ихние бесполезные безвольные тела-оболочки навечно замерли как стрелки истративших завод часов. И только изредка тела задевали склепные сквозняки, вынуждая первых слабо трепетать в самодовольных насмешках невежд. Грудь шести еретиков - казнённых, как и их предтечи-спасители: колесованные, утоплённые и даже заживо сожжённые - украшал серебряный амулет, тот который я давеча видел у священника: древний крест с пентаграммой, заключённой в круг.
  Кричащее чувство одолевало ум, молчаливое исступление и лишь боги могли б сказать, что это такое!
  Немые призраки неустанно корчились в своих руках, что не были руками и слепо кружились в кошмарной полуночи богомерзкие создания и язвы мёртвого мира, которым этот город - родной дом.
  Я был более чем уверен в том, что первый кирпич этому творящемуся безумию заложил сбой в информационной базе. Он и вызвал некорректное действие программы - повторение возникающее, когда алгоритм выходит из-под божьего контроля и нередко случается наслоение времён: прошлое, настоящее и будущее более не следуют друг за другом, а объединяются в единое - Вечное. Забегая вперёд, скажу, что доступ к этому Вечному или "Большой Библиотеке Времён", на чьих скрижалях нацарапано всё что было, есть и будет, имеют только боги, оттого-то они и всеведущи как никто из нас.
  Шаг первый, второй, десятый. Погребальным хором зазвенели колокола - древняя похоронная песнь, скроенная на церковный лад. Закрывая глаза, чтобы не увидеть траурный кортеж и, затыкая уши, избавляя последние от чернокнижного перезвона, я метнулся прочь, навстречу рыжеволосому догорающему закату, - туда, где угасали огненные кучи мусора, и оседала ночная пепельно-серая мгла.
  
  
  Лог 56.
  По ту сторону сна
  
  - Жизнь непременно наладится, - улыбаясь сквозь слёзы, шепнула она своей собственной тени, и затянула петлю на шее.
  Настенные надписи.
  
  Я пробирался сквозь стелящийся дым, пепел, и поднимался вверх по нескончаемым каменным улицам. Казалось, что так всегда и будет, что меня незаметно затягивает безысходное сновидение - идти, идти и идти к несуществующему концу, где никакое здравомыслие не поможет и не защитит нас.
  Далеко-далеко от меня будто за тысячи шагов ещё раз мелькнули и сгинули факельные огни; я брёл в последних судорогах Вечного Сумрака и невольно думал: "Этот узкий путь ведёт в могилу, там-то я и отосплюсь". Вдруг мою мертвящую дрёму нарушила, как мне показалось, живая детская речь.
  - Эй, подойди сюда, - промолвил кто-то.
  В тот же самый миг на мельтешащей бледно-серой мушкой периферии моего цифрового поля зрения мелькнуло что-то дышащее - слабое электромагнитное пятно, словно кто-то пробежал. Был ли там маленький ребёнок, или же этот впрямь странный голосок был всего-навсего дразнящими помехами? Каюсь, что, как слабовольный, поддаваясь искушению, я очень хотел поверить в то, что передо мной не бесформенный сгусток хладной эктоплазмы, а кто-то действительно органический. Однако в то же самое время, узнав на своей собственной шкуре всё коварство и хитрость упырей и астральных обличителей, хамелеонов которые меняют маски-лица как перчатки по семь раз в день, я машинально скользнул рукой вниз, - туда, где рубиновым оком горел мой закреплённый на бедре меч.
  Готовый тотчас обнажить архаичный и столько же острый артефакт Третьей Эры, я сделал шаг к небольшой двухэтажной постройке из индиго-камней - многогранных и кривых, но подогнанных друг к другу, блок к блоку, с редкой даже для ювелира точностью. И, тем не менее, это была всего лишь рукотворная, человеческая кладка. Дом выглядел покинутым, причём достаточно давно: окна выбило вместе с треснутой рамой, двери были распахнуты настежь более полусотни лет. Северный ветер дул во все свистящие щели и трещины, он блуждал по лестницам бесхозной избы. Я тихо на цыпочках приблизился к ближайшему окну, или вернее квадратной дыре, в коей давеча мелькнул чей-то силуэт. Никого. Опираясь на старый лупящийся белой краской подоконник, я чуть заглянул внутрь, но не увидел никого, кроме собственной безмолвной тени на заросшем мусором полу. Дом и, правда, пустел, как если бы в его четырёх стенах не бывало ни души уже долгие-долгие сотни лет.
  Храбрясь, я обошёл постройку и разыскал дверь, болтающуюся на ржавых петлях и протяжно завывающую на сквозняке. Переступив через хрупкий гнилостный порог - размякшие от аммиака доски, будто под крыльцом истлевают замурованные туши - я угодил в перевёрнутую кверху дном горницу. Серые рыдающие потёками кислоты шероховатые стены, отошедшие уголки заскорузлых желтизной обоев и потолок, представляющий собой эдакое полотно грубых бессмысленных мазков сюрреализма. Я был уверен, что в доме орудовали мародёры. Сломанные вещи валялись тут и там. Препарированный диван в широкую бежево-зелёную полоску отрыгивал скатавшуюся от старости вату. Пол - сырой невесть отчего - пересекали извечно спутанные провода и разноцветные пучки сгрызенного оптоволокна, а также уймища всей остальной компьютерной рухляди с былых эпох. Заглядевшись на это бесценное добро, я споткнулся обо что-то твёрдое. Упал на руки, приподняв слой пыли, коей уничтожил видимость на пару-тройку секунд. Когда же эта пыльная завеса села я увидел, что моим камнем преткновения оказался инистый окоченелый труп, дохлый, как минимум, век.
  Подобно жителям-призракам этот покойник тоже был облачён в странный мятый комбинезон - серебристый и блестящий с чудовищным отливом как у алюминиевой фольги. Ещё века тому назад моду на одёжи-отражатели внесли подпольные древние монахи, ибо такие убранства защищали их от чародейских сил, подобно зеркалу отражали порчу и дурной сглаз, бросаемые в них с чьих-либо уст.
  Он был весьма высок - три метра и два локтя, что попахивало Древней Расой. Но что бы я себе не воображал, его лицо было необратимо обезображено огнём. Из обритого затылка торчал чёрный кабель, вонзённый в старинное алюминиевое гнездо. Дюжина других пустовала. Надо думать, что прямо перед смертью, возможно в тисках агонии, он успел подключиться к Сети и загрузить туда мегабайты памяти. Скорее всего, этот полубог до сих пор грезит в кибернетическом пространстве, галлюцинирует в сказочной нирване, позабыв обо всех земных печалях, и в том числе о смертном теле-оболочке, из которого он выпрыгнул, эгоистично бросив его на растерзание сворам голодных гиен.
  Помню, как моя рука в тот момент шелохнулась, точно чужая - но не более того!
  О, господи, поныне я как в тот день удивляюсь что, несмотря на искус, я всё-таки услышал глас разума, наскрёб в себе волю, одолевшую желание, подкравшееся исподтишка из дебрей животного ума. Две трети меня полоумно хотели ускользнуть в Сеть, окунуться в её бинарные просторы, в тот край, куда я рвался всю свою сознательную жизнь, но другая - здравая - понимала, что эти каналы заражены и вместо обетованных земель пост-христианского рая, по ту сторону суровой реальности меня караулила страшная мучительная агония, ведущая к печальному концу - туда, куда она завела его.
  Боясь, что мой дух даст трещину, я побежал.
  Бежал, бежал и бежал прочь!
  Часом погодя, заблудившись и, уж было, окончательно потеряв надежду, я нечаянно наткнулся на тёмный старинный колодец диаметром в полудюжину ярдов, чей край украшал железный обод с филигранью на оккультном языке - необычайно древнем и, скорее всего, известному узкому кругу Посвящённых, - тем, кто держит ключи от мира. Я заглянул в его глубь, но не увидал там ничего кроме ослепляющей страхом черноты его бездонного сердца. Ночь близилась на крыльях времени. Задерживаться в городе-призраке нельзя. Неизвестно, что настанет здесь с воцарением полуночи, какие монстры хлынут на улицы с кладбищ, покидая склепы-невидимки до следующей петушиной песни.
  Ухватив камень, я бросил его в колодец, чтобы проверить глубину, но звук так и не вернулся! По-видимому, глубоко и гораздо глубже, чем я считал. Прекрасно понимая, что это единственная лазейка из Пограничья назад вглубь Нижнего Мира, я прыгнул в неё и повис на плетёном канате, зондирующем колодец. Молясь богам, я начал спуск в эту зияющую глотку, зовущую меня в недра ада.
  
  
  Лог 57.
  Ангелы не всегда с нами
  
  Не бойся падать в бездну, всё равно... не разобьёшься!
  Источник неизвестен.
  
  Астрального дневника, который читатель держит в жаждущих знаний руках, моё электронное перо не касалось рекордно продолжительный период времени - год четыре месяца два дня восемь часов пять минут и семь секунд, что нетрудно вычислить по дате последней записи в нём. Спуск, затянулся на такой же точно срок, ни секундой больше, ни секундой меньше! Да и что я мог такого написать на молекулярные скрижали инфокристалла: в тысячный раз описывать темень, мерзкую осеннюю грязь и стужу с глодающим кости ветром и сквозящее как гамма-лучи чувство кричащего одиночества, омывающее сердце пустотелой тоской? Поэтому храня обет безмолвия, я продолжал медленно спускаться вниз по ветхому канату, дыша надеждой однажды вновь увидеть света яркий луч.
  Долгими бессонными днями-ночами я веселил себя философскими раздумьями об этом мире и, особенно, о том, какому дураку взбрело в голову вырыть этот колодец - совершенно бесполезное и настолько же бессмысленное сооружение, ведь не было ни слабого намека на лифтовые кабины, ни оттисков от некогда приваренных ступеней верениц лестниц. Конечно, имелся канат, но интуиция упрямо шептала на ухо, что он был присобачен намного позже и, скорее всего, горстью уцелевших кибернетических рас на заре Четвёртой Эры. Чьих тогда рук был этот доисторический монумент? Или он, как и множество остальных колодцев, всего лишь наследие войны у Порога Небес? Читая файл за файлом, Ико как-то раз вскользь упомянул о диковинных электрических молниях, которые в ярости метали Старшие Боги и об их колоссальной силе, сродни какой не могло быть ничего в ту эру.
  Я был уверен, что Старшие Боги использовали что-то вроде мощных гравитационных лазеров, которые, безжалостно поражая несметные полчища Мёртвых Душ, карающими лучами прожигали в железобетонных землях и подземных конструкциях дыры в десятки тысяч километров вплоть до центра левого края Чёрной Планеты. Страшно помыслить моим примитивным человеческим умом, насколько запредельной магией в совершенстве владели эти семеро Пресвятых Самодержцев мира сего.
  Самозабвенно мозоля глаза, я бесполезно заглядывал в холодную глубь нависающей надо мной таинственной темноты и не мог увидать ничего - хоть глаза выколи! Однако в то же самое время в чёрных беспросветных покровах ощущалось что-то: какие-то слабые электромагнитные колебания, глухо резонирующие от шлифованных стен цилиндрического колодца. Чьи импульсы уловило моё ухо? До сих пор мной не было встречено ни единой живой души, только призраки-амёбы, фантомы и иллюзии-беженцы, которые вообще никогда не имели собственных телесных оболочек со дня их переселения из заражённых доменов Сети. Думаю, что тогда в мой мозг и закралась паранойяльная мысль, вгрызлась мерзким вьющимся червём в яблоко: мне вдруг почудилось, будто кто-то идёт за мной, преследует второй тенью. Махнув на эту безумную идею левой рукой, я предпочёл считать, что это были мои же собственные частоты, только слегка искажённые параболической кривизной стенок колодца. А ведь и, правда, это кому же понадобиться красться за мной сюда в здравом-то уме?
  Впрочем, не прополз я и половины километра после последнего прибоя паранойи, как услыхал предостерегающий треск, как будто лопались чересчур туго натянутые струны гитары. Замечу, что последние мили состояние каната оставляло желать лучшего. Он был совсем гнилым от коррозии, но, храбро наступая на старые грабли, я положился на родную авось, так опрометчиво я поступал далеко не в первый раз. Треск, ещё - и вот стальной канат обрывается, и я, вслед за ним, срываюсь камнем за считанные мгновения достигая сверхзвуковой скорости. Маску-лицо хлестали морозные воздушные потоки, словно миллионы микроскопических пил. Дикий свист закладывал уши. Резко выставив руки и ноги в четыре стороны, в отчаянной попытке ухватиться хоть за что-нибудь, мне не оставалось ничего кроме как уповать на чудо и молиться - молиться богам: "О, где же ты, ангел мой?"
  
  
  Лог 58.
  Ностальгия
  
  Событие - удел материи, которая есть моё выраженное слово, которое есть результат энергий желания. Последнее не более чем отражение и не может быть изречено изнутри наружу, прежде чем не возникнет на уровне мысли, но даже та мертва и бесплодна, не будь воли, которая и есть вера. Воистину: тот, кто не верует в силы - не овладеет мощью их!
  Ритуалы высшей магии.
  
  Пять моих пальцев с нечеловеческой просто звериной яростью уцепились за провисший кабель, пересекающий колодец с пучком других окутанных в толстую изоляцию сетевых лиан, кажущихся клоком запутанных волос, закупорившим дно сливного отверстия. Ясно понимая, что едва ли мне удастся лицезреть или ж, в крайнем случае, выведать имя крёстного спасителя, который всякий раз поручается за мою неугомонную кибернетическую задницу, я предпочёл молитвой поблагодарить его.
  До серебристой земли ещё километр-два. Я совсем недолго провисел на этой каучуковой лиане, чтобы только чуток перевести дух, и пока рука-протез не начала жужжать как назойливый майский жук, вибрирующий крыльями, судорожно выплёвывая из пор-клапанов жутко воняющие янтарные струйки кипящего масла. Другая конечность, органическая - тоже затекала. Беспокойные сигналы, скользящие по нервам-проводам извещали клетки мозга о том, что рвались волокна мышц, так что, соскребая ладонями наросший на кабеле мох, я спешно перехватился и подобно диким приматам, в незапамятные времена лазавшим по ветвям настоящих деревьев, начал перемещаться вдоль лианы. Метр за метром, шаг за шагом я осторожно спускался, предпочитая держать глаза на уровне лица и не смотреть в разинутую пасть бездны. Грязные, перемешанные с гнилой землёй пряди кабелей - некоторые диаметром аж в целый фут - свисали подобно архаичным кореньям некого громадного растения. Кабель ветвился и быстро истончался, в особенности, когда я повис над землёй метрах в ста.
  Немного погодя мои ноги наконец-то коснулись земли - мёртвенно-белой пустыни, однако не из мерцающего льда иль снега, а тусклого песка, который больше походил на старый-старый пепел цвета аморфного серебра. Пустынный пляж, на котором я очутился, оказался воистину необъятен. А за убегающим прочь горизонтом мне даже на мгновение померещился город. Впрочем, позднее я узнал, что это был только глупый виртуальный мираж из огибающих горизонт электромагнитных волн.
  Небо тоже было цвета потускневшего серебра, но другого - чуть более тёмного оттенка серого, родного флегматичного окраса повсеместно царящего Вечного Сумрака. Задрав глаза, я улавливал мерцающее песнопение далёких звёзд в сумеречной небесной выси, однако должен предупредить, что все они тоже были иллюзией - голограммами, вроде тех, в которые я, будучи ещё мальчишкой, ночами напролёт мечтательно вглядывался с другой стороны оконной рамы. Помню всем сердцем, как причудливые, оживающие зодиакальные созвездия плавали по небесному экрану и животными кружили в танце по велению неумолкаемой дирижёрской палочки звездочётов. Однажды какой-то хакер-сектант умудрился даже внедрить свой вирус в небесный сервер и с другого конца кабеля, бегая пальцами по клавиатуре, выстроить миллионы звёзд в имя то ли подруги, то ли богини из их религии. Хулигана поймали, арестовали и упекли на электрический стул - удалили как ненужный файл, без шума и пыли! Имя же горело ещё с месяц, пока маги-программисты не устранили печати, которыми он досыта нашпиговал центральный узел. Вспоминая обо всём этом, я смотрел вдаль с надеждой, как будто ожидая увидать на потухшем небе голографическую рекламу, котировки цен иль прожигающие мрак прожектора доисторических вертолётов; хотя бы маломальский фрагмент дома.
  - Бесполезно, нет тут ничего родного, - покачал головой я.
  Ощущая, что я уже порядком натёр мозоли на пяти пальцах своей единственной ноги, я рухнул на мокрый песок и стянул грязный сапог, давая вдоволь подышать моей сопревшей коже - красной и который день зудящей от подхваченного микроскопического паразита. Песок неприятно холодил босую ногу и жёг её внешние омертвевшие клетки, словно каменная соль, просыпанная на свежую кровоточащую рану. От скуки, я коснулся пальцем сырого песка из желания немножко порисовать на нём. Должен сказать, что на ощупь это был самый обычный песок, но после того, как я провёл по нему пальцем линия сомкнулась аналогично жидкости, не оставив на пепельно-серой глади ни следа.
  Я встал, отряхнул с ноги песок, да так и побрёл босиком, куда глаза глядят. Низ штанов совсем промок от влаги. Порывистый ветер сквозил костюм. Сберегая энергию тела-оболочки, я обминал себя руками, баюкал и успокаивал, напевая колыбельную детства, уже совсем не помня ни слов, ни нот.
  
  
  Лог 59.
  Перевозчик грешных душ
  
  Мудры и совершенны были те старцы, говоря нам, что первые шаги к обучению в Пустыне - столкновение человека с его насущными нуждами. Сыздавна мы изучали, как меняется песок в зависимости от течений погоды, как читать шёпот ветра, прислушиваясь к тем следам, которые он оставляет на нашей сухой обветренной с годами коже, как улавливать чёрную тайнопись земли. И по мере того как наши омытые кровью очи, отворённые знанию, с жадностью вбирали в себя бескрайнюю убогость Пустыни и её серость - мы постигали заповедные законы Вечного Сумрака, покровителя волчьих стай.
  Техно-кочевники: инструкция.
  
  День, второй и третий - кругом ничего: всё та же унылая серая пустыня, жадный ветер и какая-то неземная, точно космическая, оторопь в глубине сердца, убивающая искуснее, чем змеиный яд.
  Ни Сети, ни переплетений древних каналов коммуникаций, никакого другого кибернетического пространства, за которое я бы мог уцепиться и по сетевым меткам выследить уровни, населённые другими мыслящими формами жизни, - теми созданиями, в которых будто в зеркале отразили себя мы.
  Где-то очень далеко на периферии моего ослабленного зрения (экономичный режим) появилось нечто загадочное и мерцающее льдом посреди немой зеркальности глади хмурого моря, маячащее на самом приграничье. Я сразу же бросил вопрошающий взгляд в бескрайнее синее море, точнее, грязно-синее, как если бы в него безбожно сливали тонны зловонных промышленных отходов. Это была маленькая белеющая точка, однако я был бессилен разглядеть её, даже многократно увеличив разрешающую способность глазных имплантатов. Остров, конечно, если это и, правда был остров, был невысоким, правильной треугольной формы и мучнисто-серым. Время от времени он исчезал за частоколом тумана, стелющегося над тихо дремлющими волнами безмятежных вод. Но сколько бы раз я не пытался зондировать этот таинственный объект, я всякий раз упирался в блокирующий энергетический вал помех, идущих от этой точки, и потому никак не мог рассчитать дистанцию до неё.
  Продолжая неприкаянно бродить вдоль серой прибрежной полосы и купаясь в тщете тлеющих углями надежд, я вдруг заметил одинокий человеческий силуэт в полукилометре. Всё время пока я пересекал эти пятьсот метров, человек был неподвижен - он храпел в лодке залатанной и дряхлой, разбитой как деревенское корыто, да и весь этот сраный, прогнивший насквозь коррумпированный мир.
  - Извините, вы местный? - спросил я.
  - Всю жизнь живу тут - здесь и помру, - уныло протянул он.
  Я хорошо запомнил этот ответ, потому как меня обрадовало его последнее слово. Не то что бы я желал кому-то скорой смерти, но это значило, что передо мной кто-то ЖИВОЙ и, честно говоря, наплевать кто он - разумный зверь-полукровка или простой человек, в чём я, кстати говоря, не был до конца уверен, поскольку не разглядел черт лица. Его фигура имела стандартную человеческую конструкцию, хотя и несла в себе, несомненно, уникальные пропорции: коренастый, но безобразно сутулый, как будто над его позвоночником витал дух давнишней порчи. Несуразно длинные руки, могучие и волосатые как обезьяньи лапы, прятались в темноте его карманов. Короткие ноги с по-детски крошечными ступнями скромно таились поджатыми под гнилой скамьёй. Мрачный старик - таковым я его представлял - в рубище, которое как казалось, не стиралось уж сотни лет. Маски-лица было не видать, ибо голову покрывал драный монашеский капюшон. А ежели и увидеть лицо, то оно непременно вымазано грязью или ещё какой гадостью, ведь почти наверняка этот обросший мухоморами и бородавками хрыч, отродясь не умывал рожу, да и мыла-то не видывал за весь свой век.
  - Эй, да ты же не покойник! - удивлённо бахнул старик.
  - Слава богу, живой.
  - И какими ветрами в Беловодье?
  - Попутными.
  - Ха-ха-ха.
  - Колодец, - произнёс я, указав пальцем на чёрную округлую дыру высоко в фальшивом небе. - Около полутора лет я спускался по нему от самого Пограничья. Но было бы больше, если бы я не упал.
  - А... - протянул он, будто б я напомнил ему юность, такую древнюю, что о ней можно читать в пожухших летописях. - Молнии богов сожгли тут всё к чертям! Ныне только безжизненный пепел-песок, на котором ничего не растёт, разве что ядовитые сорняки, но эта зараза плодится везде, даже на голых камнях цветёт холера. И ведь не убить, не изжить никакой кислотой! Хорошо, хотя бы их рощи далеко отсюда, у границы Пустыни. Когда я был моложе, примерно, как ты, частенько бывал там.
  - Ты не представился: кто ты? - спросил я.
  - Паромщик.
  - И что ты делаешь здесь?
  - Перевожу умерших, чьи кости обрели покой в могилах, по водам Подземельных Рек и Немых Морей. И всё-таки чудно встретить здесь человека - вроде тебя, ведь ты... живой, да и без золотого нимба. Неужто ты и впрямь проделал весь этот адский путь, только чтобы попасть в Мраморный град?
  - Куда-куда?! - переспросил я.
  - Вон туда. - Паромщик указал на белеющую точку, которую я принял за остров.
  - Перевезёшь меня?
  - Запросто, да только не за "спасибо"! - прищурился он.
  - Вот всё что у меня есть, - порывшись в сумке, я протянул две сверкающие золотые монеты.
  - Полезай в лодку, чёрт с тобой! - колеблясь, согласился он.
  Из бездонного кармана блеснула жилистая старческая рука, бескровная с дряблой облезающей дермой до локтя усеянной язвами и другой гноящейся богомерзкой инфекцией. Его морщинистые пальцы с продёрнутыми под кожей проводами, окаймляли жёлтые ногти курильщика - треснутые и кровоточащие какой-то черной органической слизью. Паромщик ухватил монеты, однако прежде чем отправить в потайной уголок, проверил их на зуб. Уверившись в том, что золото подлинное он отправил монеты под язык (погребальный языческий обряд) и улыбнулся. Волчий, как у оборотня, оскал на короткий миг озарил истинный лик старика, черты коего я не успел оцифровать в память, увы.
  - Довести довезу, но следует повременить. - Паромщик облизал палец и выстрелил им вверх. - Море волнуется, злится пуще прежнего, ибо осквернилась земля людскими пороками и грехами. Вот-вот зарыдает Чёрная Планета проливным дождём, слезами распятой на кресте души. Обождём час.
  - Но... - не веря, я глянул на Море.
  И увидел, воцарившееся ненастье: загрохотал гром, набежали с юга хмурые тучи, и вода стала чернее чёрного, и в яром бешенстве своём покрылась ядовитой зеленоватой пеной. Рычащие волны метались и кусались как свора диких собак, бушевал шторм. А ведь ещё, буквально, секунду назад Море было спокойным и безмятежным, словно кто-то могущественный вертит в руке калейдоскоп мира.
  Вскоре опять воцарился штиль - и пейзаж сменился, точно слайд в барабане проектора. Дождь стих, вода уже не пузырилась и старик, вооружаясь веслом, принялся грести, унося нас в туманную даль.
  
  
  Лог 60.
  Информация, сочащаяся сквозь пальцы
  
  
  Наши одёжи - хлеб невежд, заставляющий их массы изо дня в день твердить в заблуждении своём: твоя вода и моя вода!
  Устное транс-космическое учение.
  
  
  - Пограничье кишмя кишит призраками и только - откуда ж ты взялся-то? - прокряхтел старик.
  - Издалека. Дикие Земли.
  Паромщик присвистнул, да так, что режущий звук волной прокатился по безмолвной округе.
  - Что же это получается, приятель: ты топаешь с окраины Нижнего Мира?
  - Да, уж и не упомнить сколь лет минуло с тех пор, - кивнул я.
  - Ну, ты и авантюрист...
  - Прости?
  - Интересно, какой леший дёрнул тебя, дурака, сунуться в такую-то даль? - брызгал слюной он, гребя старым веслом. - Всяких сказочных рас я вдоволь повидал: и Больших, и Малых, воскресших и иных душ-программ, Дважды-рождённых и гермафродитов, одноглазых великанов и шерстистых карликов, хитрющих и жадных до смерти. Караваны торговцев и купцов мимоходом заезжали ото всех закоулков чёртовой планеты: все вынюхивали несметные богатства, однако поиски приносили этим лицемерам только одно - потери за потерей, до той поры, пока каждый из окаянных горемык не разорялся, и в приступе отчаяния, не нащупывал долгожданное утешение в дурманящем рыжем эле.
  - И давно ты занимаешься извозом? - спросил я.
  - Гораздо дольше, чем ты думаешь.
  - И сколько же?
  - Сколько?! - хрюкнул старик.
  - Двести лет? Триста? Больше?!
  - Начиная с конца Третьей Эры, - ответил паромщик. - Я был тогда ещё нищим крестьянином и грезил о почестях и славе. Исполняя мою заветную мечту, боги пустили меня к себе на бессрочную службу, одарив бессмертием, - тем, чего в тайне я столь рьяно желал. И поныне время не преграда, однако, в тоже время оно же и мои нерушимые оковы. Я жалок и глубоко несчастен, ибо всё, что я когда-либо любил, уже давно умерло, и даже могилы всех дорогих мне людей и те, превращены в прах.
  Который час я не наблюдал песчаный берег, что указывало на то, что мы прилично отдалились, ушли вглубь Моря. Но в то же время остров - Мраморный град - всё также казался мне сереющей точкой, маячащей на горизонте, подобно одинокой звезде, светящейся надежде среди космической мглы.
  Паромщик изредка поглядывал на юг и ворчал о том, что, мол, пахнет странно, свежим ветром перемен, коих не видали тут отродясь. В глухой час он продолжал грести с удвоенной силой, и мы бесстрашно плыли навстречу пенным скалящимся гребням, пляшущих под шёпот Далёких Ветров, волн.
  - Ужас как в горле пересохло, - поморщился я и почерпнул воды, однако не успел коснуться ею губ.
  - Не пей её! - вскричал старик.
  - Почему? Солёная?
  - Глотни-ка лучше этой! - угощая, предложил он.
  Паромщик всучил мне старую металлическую фляжку, выуженную из-под дырявых лохмотьев. Исцарапанный, помятый и заросший коростами грязи этот кусок жести напоминал его самого - как отражение в зеркале. Отчего-то доверяя этому пройдохе, я взял подарок, откупорил с характерным звуком, слегка потряс и расслышал, как на дне фляжки забулькала вода. Затем запрокинул голову и сделал ужасно неприличный, но чертовски бодрящий глоток, отправив её содержимое в разинутый рот.
  - Ну как, добротная водица?
  - Ага.
  - Ещё бы! - ухмыльнулся он, убирая фляжку.
  - Вот только какая-то она... безвкусная.
  - Это оттого, что дистиллированная, - объяснял паромщик. - Видишь ли, этот уровень зовётся Осадочным Слоем. Несметные уймы мегабайт всевозможной информации стекаются сюда ото всех уровней Нижнего Мира, сочатся сквозь серые толщи железобетонного грунта и выпадают, образуя дожди.
  - Информационные?
  - А ты, малый, смышлёный!
  - Выходит, что Море вмещает в себя миллионы памятей? - умозаключил я.
  - Люди нашего города пьют эту воду, чтобы черпать мудрость. Но должен предупредить, что в сырой форме эта вода страшна для желудка как серная кислота и во столько же раз смертоноснее яда. Дождь приносит с собой как добрые, так и злобные мысли и эмоции. Испокон веков шаманы проводят запретные ритуалы, фильтруя воду древней магией в гигантских чанах и делая питьевой её.
  - Подобно той во фляжке?
  - Да. И её следует заговаривать, прежде чем осмелиться сделать глоток, - добавил паромщик. - Обычно мы очищаем воду от зла, но сохраняем её положительный заряд, это делает её целебной со сладковатым вкусом. Однако мне ни к чему чужие секреты и потаённые знания, поэтому я всегда предпочитаю пить отформатированную жидкость - кристальную, как настоящий бьющий горный ключ.
  Глядя в мутные отдающие желтизной воды, я увидел сверкнувший на глубине полуметра косяк рыб, который пронёсся так резво, что я углядел только мимолётный, сверкнувший на сетчатке глаз, блеск серебристых плавников - никелированных и заточенных, как будто это торчащие из их брюх ножи.
  - В этом Море и рыба водится? - изумился я.
  - Не только! - подхватил старик. - Ещё русалки, водянистые демоны, мутанты земноводные и прочая безобразная жаберная нечисть с перепонками на лапах, квакающая ночами под хороводами звёзд.
  - И откуда же они повылезали?
  - Они - наследие Глубокой Древности, немые детёныши человека и Глубоководных Демонов, жительствующих в запретных глубях Великого Моря. Много миллионов лет назад демоны осели у Загадочного Рифа, достичь, чтобы который, путнику придётся окунуться вглубь пугающей чёрной бездны, навстречу циклопическим, украшенным множеством колонн, дорогам, указывающим путь. Однако далёко не всякому проходимцу суждено дойти до конца. В этом логове Глубоководных ищущий, окружённый всевозможными чудесами, обретёт вечную жизнь или познает свою смерть. Говорят, дескать, там скрываются легендарные богатства - реки злата и серебра, горы рубинов и жемчугов, и всякие магические штуки никому неведомого возраста. Демоны из века в век стерегут их.
  - А ты-то бывал там?
  - Никто не бывал там; кроме тех, кто их крови!
  - Но разве армию Мёртвых Душ не истребили?
  - У Пограничья уничтожили, но не всех, - пояснял он. - Эти демоны были поистине коварны и столь же трусливы! Им удалось избежать яростного гнева Старших Богов, ибо, спасаясь бегством от карающих молний, демоны ушли глубоко на Левый Край, окунулись в морские пучины, куда не заглядывал ни один луч света, где никто не тревожил их бессчётные века. Немногим позднее эти дезертиры сделались Глубоководными, породив из тёмной утробы сонмы демонических отродий: полоумных амфибий, русаков и иных чешуйчатых прихвостней. - Паромщик кое-как зажёг сырую сигару, немного подымил и продолжил рассказ. - Однажды в юности я видал этих людей-жаб. Их бесполые особи имели серовато-зелёный цвет, но с белыми округлыми, будто вздутыми животами. Они блестели и казались вечно осклизлыми, а края их спин покрывало что-то вроде рыбьей чешуи. Конструкцией они лишь отдалённо напоминали человека, тогда как их головы были определённо рыбьи с выпуклыми или точнее выпученными глазами, которые никогда не закрывались и мерцали как дешёвое стекло. Шеи имели трепещущие архаичные жабры, а между отростками длинных лап поблёскивали врождённые перепонки. Эти твари - полулюди-полурыбы вразнобой подпрыгивали, отталкиваясь то двумя, а бывало и всеми четырьмя конечностями - точно лягушки. Я как-то даже обрадовался, что у них их было всего четыре! В их хриплых, лающих голосах я улавливал жалкое подобие речи. Жабы, ядовитые лягушки, змеи и другая болотная живность - вся эта богохульная холера, намного позднее произросла из некоторой ветвей их деградировавших в течение эволюции рас.
  - Уверен, эти твари нападали на людей, не так ли?
  - Издавна, - буркнул паромщик. - Ещё в годы первопроходцев был заключён тайный трактат, который позволял глубоководной мрази сочетаться с людскими женщинами на каждый тридцатый год. Рождённый гибрид изначально выглядел как обычный человек, однако к семилетию, начинал приобретать несвойственные людям черты лица, кровь же холодела и бледнела до голубого цвета. В двенадцать смертных годов, такой отпрыск полностью превращался в Глубоководного: дышал через жабры и оттого был вынужден уйти в Море. Договор с демонами позволял предкам безбедно существовать на протяжении долгих-долгих столетий. Но однажды люди пренебрегли им. Гордясь своим могуществом, они посмели объявить войну всему демоническому игу. Их подводные лодки торпедировали Загадочный Риф, за час обратив его в тлеющие руины. Разъярённые Глубоководные вышли из пенящихся морских вод и сорок дней-ночей убивали людей, пуская по улицам багровые реки.
  - И что случилось потом?
  - Нескончаемые века их слуги травили, истязали и мучили людей Мраморного града, будто мы им домашний скот. И творили они беззаконье до тех пор, пока не явилась Женщина Без Имени. В течение восьмидесяти звёздных лет её предки жили в Верхнем Мире, и была ниспослана нам волей Младших Богов она, рождена из капли их девственной души-программы. Могуществом своим она утвердила новую религию и объявила начало эпохи Рыбы - Древнего, которому отныне кланялись мы, читали молитвы и воздавали хвалу. Из-за суровых времён мы были вынуждены принять веру демонов, чтобы хотя бы остановить кровопролитие, ибо Глубоководных вообще нельзя умертвить. Магия забытых старожилов, конечно, причиняла им неприятности, но не сильнее чем комариный укус.
  - Не она ли та богородица?
  - Она. С тех пор и по сей день Глубоководные и их отродья спят гробовым сном, но настанет час, когда эти верноподданные восстанут вновь, и воздадут должное ненасытной жажде Древнего Зла.
  
  
  Лог 61.
  То же самое лицо
  
  Матерь есть хладная рыба жизни, извечно ускользающая от глаз, живущая во льдах до-космических, в недрах Великой Глуби, окружённая неколебимой вечной тишиной. Она мечет икру - бессмертные звёзды, безмятежно дремлющие в чёрной холодной пасти её адского вакуума. Даже сейчас, миллионы сотен тысяч лет и зим спустя, глядя на ночное небо, пред нашим взором открывается её невероятный труд - текущий с востока на запад - нарекаемый нами, невеждами, Звёздной Рекой. Древняя творит до сих пор, однако в иных измерениях - неведомых ни бессмертным богам, ни нам, людям. Здесь от неё остался только окаменелый труп, зовущейся ныне Луной, которая свирепыми морозными ночами, вися над померкшим горизонтом, в одиночестве кружит вокруг планеты. Время от времени затмевая собой солнце, её тень спускается на землю, погружая города во мрак. "Чтите Её превыше себя, и матери, и отца своих!" - мудро говорили пророки и повторю я.
  Новая религия: генезис Луны.
  
  Гонимые попутными предрассветными лучами вторых иль третьих - уж не упомнить, каких же точно суток, мы, наконец, достигли прибрежной бухты, покинув ядовитый плен окольцовывающей остров дымки, угольно-серными испарениями, которой я надышался уже досыта. Я посмотрелся в стелящуюся под лодкой воду, ровно в протёртое от пыли серебряное зеркало. Вода вблизи острова была куда чище и голубее, не то, что та грязно-серая вонючая муть за пределами дымного кольца с радужными кляксами от нефтепродуктов и скверными медузами-тинами, кормящимися радиацией. Думается, что постарался механизм естественного информационного опреснения, как например, у рек.
  Разрубая залатанной деревянной кормой стылую гладь, старая лодка скользила вперёд, неся нас в чародейские объятия Мраморного града, коей предстал предо мной во всём своём белокаменном величии. Златой песчаный берег, закрученный доброй улыбкой и горячий от круглосуточного зноя, ласкали прохладные набегающие белогривые волны. Веселая шоколадная детвора беззаботными метеорами стремглав бегала по пляжу мимо цветастых зонтов: сверкала пятками, гоняла надувной мяч. Купаясь в лучах голограммы-солнца, люди радовались, смеялись и говорили на неизвестной речи, которую хотя и заглушали крики реющих чаек, но я был уверен, что это отголосок Древнего Наречия. Другие, желтокожие, гуляли в снежных тогах, предаваясь досугу - чтению оцифрованных книг.
  Немного поодаль этого золотоносного пляжа-месяца тянулись дремучие вечнозелёные заросли: столетние дубы-старожилы, кусты и ароматные цветы-дурманы, колышущиеся и звонящие своими металлизированными бутонами на дышащем жарким летом искусственном ветру. Из зелёной рясы джунглей выступали бескрайние шеренги колонн из синтезированной слоновьей кости до двадцати семи локтей высотой, словно торчащие из грунта рёбра гигантского юрского ящера. Архитектура города смахивала на древнегреческое зодчество только с модной компьютерной начинкой: двух- и трёхэтажные избы, шаровидные храмы, неоновые обелиски, барельефные арки и другие античные каменные сооружения, увитые пучками оптоволокна, словно виноградной лозой. Ярусы, которых я насчитал ровно двадцать девять, утопали в роскошных висячих садах и гроссах поющих фонтанов. Небо-голограмма над городом поражала голубизной и беззаботной безоблачностью, среди хмурой мглы, как будто она светлая заплата на тлеющих костях Нижнего Мира. Время от времени по небу пробегала рябь, разоблачая его искусственность. Но что есть правда, и что такое ложь - кто ж ныне поймёт! Мраморный град казался кусочком рая среди безжизненных земель, последним бастионом надежды, звездой на её финальном издыхании в этом заледеневшем на тысячи миль бессердечном аду.
  До берега была аж целая морская миля. Я лицезрел волнорезы, железобетонные кромки-оскалы которых гордо торчали над безмятежностью вод. По углам острова дежурили древние маяки - семь штук - эдакие циклопы полузабытой эпохи, из века в век взирающие своим жёлтым всевидящим оком в морскую даль, как бы приветствуя усталых путников из бесславных окраин Нижнего Мира.
  - Вот уж великолепный фасад, - присвистнул я.
  - И краше день ото дня!
  - Чем-то он напоминает мой родной город. Правда, мой - это мрачная кибернетическая клетка, погружённая в такой мрак, что только огни горящих окон небоскрёбов разжижают его нетленный дух.
  - Вечная Тьма? Фу! - морщился паромщик. - Мраморный град не по карману простолюдинам, вроде нас. Жители города либо учёные, либо математики-астрологи, либо хранители Тайных Наук. Добытые из воды знания - бесценный кладезь с информацией обо всех достижениях Других Рас. Открытий, на которые многим требуются долгие десятилетия, наши умы достигают всего за пару лет. Неудивительно, что мы те, кто претворили в реальность старинную мечту великих философов с древнейших времён: мы собственноручно воздвигли утопию ту, о коей грезили они - идеальный мир.
  Крутя головой, как цапля, испытывая туристический интерес, я начал считать шхуны. Раз, два, три... сорок девять. Тьфу ты, сбился! Лодок действительно была туева куча - без парусов и с ними, алебастровыми нейлоновыми треугольниками, колеблющимися на лёгком, но переменчивом бризе. Негры в шхунах закидывали в воду серебристые неводы, другие же напротив - тащили их назад, загребая в свои пустые судёнышка горы пойманной кибернетической рыбы, отчаянно бьющейся в электрических сетях в последних судорогах тянущейся агонии, сжигающей их био-компьютерный дух.
  - Как-то уж больно много здесь лодок, - неосознанно протянул я.
  - Рыбный промысел - наш хлеб. Нас даже зовут рыболовами!
  - "Не те ли это Речные люди, которых так люто ненавидела раса карликов?" - тотчас сообразил я, однако предпочёл не заикаться об этом. - Что там за развалины мерцают на вершине холма?
  - Золотые купола дворца, - ответил старик.
  - У вас есть царь?
  - Нет, уже давно нет. Последний потомок эпохи Пятой Династии, Аз"Айзар XIII, был жестоко убит Глубоководными в ночь их атаки на Мраморный град, это случилось 311"101"902 года назад до Нового Летоисчисления, людского, перерубив многотысячелетнюю нить, тянущуюся от первых голубокровых божьих чад. Вместе с ним была также казнена и вся царская фамилия: престарелая полуслепая мачеха, две младшие сестры-близняшки, сводный клон-брат по линии отца, шесть жён, тридцать три сына и пятьдесят внебрачных дочерей от семи рабских наложниц. Их насильно увели в подвал под дворцом, где спустя полчаса убили. В народе бытуют слухи, что их обезображенные души поныне рыщут в закопчённых подвальных катакомбах, льют горькие слёзы, тоскливо глядя на кровавые несмываемые лужи, тенью былого вгрызшиеся в ткань сырых бетонных перекрытий и стен.
  - Кто же тогда заседает там? - вопросил я.
  - Семь Правдовидиц.
  - Женщины?!
  - Удивлён? Ещё со времён "Женщины Без Имени" у нас утвердился культ матери, как символа плодородия и богатства. Мы чтим их выше мужчин; что даже наш Древний и тот, имеет женский пол.
  - Но разве другие расы не говорят о них, как о Семи Мудрецах?
  - Это они и есть! Наши Семь Правдовидиц ведают о мире много больше, чем когда-либо может пожелать смертный. И чтобы уберечь их покой от назойливых гостей, за границами Беловодья они известны как Посвящённые Семи Путей. Мы вовсе не хотим, чтобы иностранцы чаще совали сюда нос.
  - И много ли они пьют воды-мудрости?
  - Они ничего не пьют и не едят, - объяснил он. - Этот акт осквернил бы их божественный род! Они потомки богородицы, небесной матери Царя Царей. Для поддержки жизнедеятельности им надо-то только подключаться через закрытые сетевые каналы к охранителям мудрости - Младшим Богам, кто оберегает нашу Чёрную Планету на протяжении вот уже долгих-предолгих миллионов лет.
  - Интересно, увижу ли я их? - отчего-то вслух подумал я.
  - Увидишь, ведь ты ж за этим тут, не так ли? - Неожиданно лодка причалила к шумному берегу и ударом кормы упёрлась в мокрый песок. Ощерив ряд подпорченных ржавчиной жестяных зубов, дряхлый паромщик загадочно улыбнулся мне и откинул капюшон - и тогда-то я впервые узрел его лик.
  Рожа паромщика была скроена из тысяч чужих лиц. Дикий блуждающий рентгеновский взгляд, кружащихся вразнобой, как у хамелеона глаз, сканировал мою физическую оболочку. Из угольно-чёрной трёхдневной щетины старика торчали тонкие имплантированные усики, вроде тех, которые есть у крыс. Да-да, это был тот самый священник, от которого я, крестясь, улепётывал как от огня! Кем же в действительности являлся этот престранный старик: клоном иль просто душой, которая осеменила собой гнилое тело, брошенное той астральной формой, какую я повстречал в разбитой часовне? Мне было страшно подумать о том, что за иллюзии овладели мной, будто кто-то получил доступ к моей памяти и бесстыже перекраивает её, переименовывая даты воспоминаний и тасуя их, словно колоду гадальных карт. Кем же был этот компьютерный кудесник, и тот ли он, кто за мной шёл?
  Шарахаясь от паромщика как от чумного, или того хуже, прокажённого страдальца, я покинул лодку, заступив в прохладную воду, таинственно шепчущую тихими голосами, как шорох листьев. Думается, что это шептал голос, записанный в её молекулах, иль какая иная информация. Ещё пару минут я, не отрывая очей, глядел как он, поймав волну прибоя, начал удаляться прочь. Он уплыл в гробовом молчании, не сказав ничего на прощание и не спросив у меня, будто он знал наперёд: кто я.
  Паромщик долго удалялся в Море, безмолвно скользя между шхун, затем я моргнул - казалось бы, я прикрыл глаза всего на миг - но именно в это короткое мгновение он исчез, будто бы не было его. Остались только эскадрильи старых гнилых рыболовецких лодок, заходящих глубоко в дымку презагадочного тумана, бледными пятнами сверкающие на его свинцово-сером холсте. Скажу, что в будущем я ещё свижусь с этим загадочным человеком, правда, это будет в последний, в третий раз.
  
  
  Лог 62.
  Над пропастью во лжи
  
  Хан"му - стародавний термин, означающий группу людей Больших Рас, подобных нашей, водящихся в южных угодьях Двумирья; дальние ученики Второго Царя. Их тела - жёлтые, коричневые и чёрные - не столь удивительны оку учёного, как их острый ум. Интеллект тренируется ежедневно с молоком матери, что к своему семилетию дети с успехом оканчивают обучение прикладной высшей логике. А к четырнадцати годам - учат других! Мозг людей этих рас работает совершенно особым образом, превращая их как бы в людей-компьютеров, напрочь лишённых врождённых чувств и эмоций. Наличие же таковых, скорее признак персональной слабости и клеймо несмываемого позора не только для кандидата, но и для всего его рода. Свой мозг они используют преимущественно для математических, геометрических и прочих вычислительных задач, вместо устаревших моделей ЭВМ, поскольку Девятый Завет наложил жёсткий запрет на конвейерное и кустарное производство всех Мыслящих Машин, изучение кибернетики как прикладной науки и заморозил политическую пропаганду ИИ.
  Ветхий словарь, IX-е издание.
  
  Клянусь кармой двух своих биологических доноров, что никогда не забуду то странное чувство удручающего разочарования, с которым я вкусил мой первый шаг по солнечному пляжу. Казалось, будто кто-то своей невидимой рукой, как порывом ветра, сорвал розовые очки с моих опьянённых глаз. И хотя ныне взирая на окружающий мир сквозь череду его шести масок, я отчётливо вижу его седьмое, истинное лицо, которое испокон веков скрыто в потаённых высотах-глубинах первичного хаоса и зовётся тайной за семью печатями, я поныне поражён до самой глубины души, игрой того дня.
  Бархатистый песок, издалека кажущийся горячим и румяным как золотистая корка домашнего сырного пирога, обдутая припекающим солнцем, взаправду же оказался совершенно эфемерным, неосязаемым и веял душераздирающей замогильной прохладой, словно эктоплазма беспокойного духа.
  Загнутый стареющим месяцем пляж оказался всего лишь чертовски реалистичной голограммой генерируемой в пространство особым ИИ. Проекция была так хороша, что я видел не только чужие и собственные следы, но выкинутые на берег ракушки и крошечных красных крабов, ползающих вдоль линии прибоя. Иногда на глаза попадались чёрные и серые песчинки, которые мельтешили точно микроскопические мошки, как перегоревшие пиксели на бинарной ткани реальности. До них и починки других ошибок, требующих заплат, по-видимому, ещё не дошли руки компьютерного мага.
  Скажу сразу, что голограммы подобные этой таились здесь повсюду; куда ни глянь - везде они! Я уяснил это в минуту, когда попытался прикоснуться к чему-либо, с ужасом став свидетелем того, как моя бренная плоть преспокойно прошла сквозь предметы. Оказалось, что на самом деле вся эта велеречивая сказочность: хмелящая цветущая зелёнь, гипнотическое пение птиц, безоблачное небо и кокетливо подмигивающее солнце обыкновенный электронный фасад - бесчисленное множество оцифрованных и воспроизведённых картинок и 3D-фотографий прошлых эпох. Археологи во все времена выуживали такие образцы из полуразрушенных жёстких дисков и прочих доисторических носителей Скрытого Слоя, декодировали и копировали их в Базовую Реальность. Передо мной был мир в той форме, в какой он существовал задолго до Четвёртой и, наверное, даже Третьей Эры, за миллионы лет и зим, ещё до того как люди добыв проклятие ушли в подземельные недра и тёмные чертоги. И не воротиться им обратно, пока последний из родословной царей не отважится взвалить проклятие на себя, выводя неверных из заточения их тюрьмы-тела на божий, горящий ярче солнца, свет.
  "И розы пахли розами, и облака были облаками", мудро сказал один древний поэт, но это была только красивая казовая подделка. Иллюзорное бытие, проданное нам в ощущение, под глянцевым гримом которого прячутся испепелённые руины, выжженный напалмом грунт, острозубые скалы и плодящаяся гангреной нищета, как и та, которая покоится вот уже тысячи лет по другую сторону туманного кольца. А ведь и верно, это был действительно "идеальный мир", но поскольку утопия всегда оставалась хлебом мечтателей, то и этот сказочный мир был не более чем романтической мечтой, и только! Не разделял я этой "правдивой" лжи, ведь не важно: горюешь ли ты во тьме, иль воображаешь себе свет - всё равно ты лжешь сам себе, обрекая голодный дух барахтаться в плену пут.
  Асфальтированная дорога - грязно-серая как будто после дождя с белыми разметками, но тоже иллюзия, - на которую меня вывела кривая пляжная тропинка, уводила вокруг острова на верхний ярус. Капризом безвестного архитектора-чародея она была закручена логарифмической спиралью. Именно по ней я вознамерился без приключений и, избегая перспективы подцепить на свою душу напастей, дойти до самого конца, который, очевидно, приведёт меня к красной ковровой дорожке замка.
  Минуя переходы, я поднялся по нескольким пологим древним лестницам, искажающим дорогу зигзагом. Огромным и удивительным казался мне город. Гуляя по нему, кажется, будто ты всё уже разнюхал и, сроднившись, чувствуешь себя как дома, однако затем сворачиваешь в какой-нибудь закоулок и тут же натыкаешься на кучу новых неожиданностей. И этим чувством я кормился весь день.
  Дорога затащила меня в бескрайний тенистый парк, загруженный в Базовую Реальность многие столетия назад и реставрированный, буквально, пару месяцев назад, судя по золотистой сияющей ауре свежих электронных заплат. Высоко над головой путаясь в ветвях деревьев-великанов, билось пойманное солнце, но неяркое, а другое - более дружелюбное. В воздухе серебрились невесомые паутинки, на вечнозелёных листьях россыпью бус мерцала роса, а над округлыми полянами таяла волшебная дымка. Ощущение тепла питало каждую клетку тела. Где-то далеко, в паре миль к югу, шумел водопад. Воздух был допьяна напоён ароматом цветов, запахом скошенной травы и свежей листвы, будто бы здесь, в парке Мраморного града, на недолгий отдых остановилось отступающее лето.
  Тешась в душевной тиши, я счастливо вдыхал росистый воздух и, озираясь вокруг, разглядывал раскиданные то тут, то там белые мраморные скульптуры, маячащие из колосящихся лугов. Чаще ими были средневековые витязи, облачённые в древние двухпудовые кольчуги с громадным мечом и могучим щитом в их богатырских руках, затянутые в убранства из лишайника и вековечного мха. Рост каменных героев превышал мой в шесть-семь раз, и это была только оголённая часть, этакий кончик айсберга. Неучи запричитали бы, что, дескать, эти исполинские глыбы растут из земли или вовсе дело рук первобытных дикарей, но мне-то было ясно, что это не что иное, как религиозные идолы, воздвигнутые загадочной Древней Расой, жившей в здешних краях за сотни тысяч веков до нас.
  Полагаю, что эти великаны были сотворены, чтобы защищать ранние поселения от Злых Духов или окаменели, доблестно сражаясь с ними и другими богомерзкими прихвостнями зла. Нынешние люди, глядя на них, не зрят в мегалитических изваяниях древности ничего кроме глупого суеверия, считая их порождением буйной фантазии предков, нежели абзацем утерянной летописи минувших эр.
  Круг за кругом, петляя по дороге вокруг округлого острова, я ловил на себе взгляды прохожих - индифферентные, немые как тишина и лишённые эмоции, ибо выражение последних считалось в культуре БЕСЧУВСТВИЯ унизительным или вернее недостойным для люда Беловодья, признаком слабости и торжества животного начала в человеке. А это значит, что отныне ты обречён, влачить жизнь-существование за гранью Мраморного града, среди неприкасаемых в племенах нелюдимов, коротающих свой век в тёмных норах и рыскающих по пепельным барханам бескрайней Пустыни. Люди этой интеллектуальной расы издавна славились своей многоуровневой логикой и отказом от гласа сердца. Их просветлённые умы с детства проявляли экстрасенсорные таланты; отсутствие же таковых считалось скорее инвалидностью, чего нельзя сказать об индивидуумах моей стандартной расы.
  Эти homosapiens коренным образом отличались от дружелюбных карликов, каждый из которых норовил ощупать меня, чтобы воочию убедиться, что перед ним живой человек, а не прекрасный сон.
  Людей в парке было пруд пруди - чёрных, бурых и жёлтых мастей, и встречались везде, куда ни глянь. Доминантный ген перекрасил всех в эти смуглые тона, и это было ничуть неудивительно, учитывая, что их род брал начало из генетического фонда Древних Рас, - тех самых вытесанных из мрамора гигантов, которые веками терроризировали мир, задолго до рождения благородных Белых Рас.
  Исполненные мудростью лица прохожих-зевак казались абсолютно разноликими: кто-то имел жабры, другой - чешую, третий - сверкал своими выпученными как бусины рыбьими глазами. Кого только не было среди этой жёлто-коричневой массы колдунов-учёных, мутантов и полукровок. Одни - как царевичи, прекрасные и строгие, так что на них даже боязно глядеть. Зато другие - ну прямо девственные дети. И всюду играли семиструнные гусли, всюду звучали старинные молитвы-оды.
  В глубине парка на просторной, затенённой дубовыми кронами веранде, обращённой к востоку - навстречу восходящему солнцу, я увидел женщину и маленького мальчика глядящего в дощатый пол, уводящего свои лучистые голубые глаза от её строгого сканирующего взора. Ей было больше лет, чем подсказывало лицо. Истинный возраст этой великосветской дамы выдавали предательские морщинки на костяшках её обременённых кольцами пальцев - порок, какой не под силу исправить никакими заговорами и прочими магическими практиками. Её купленная фигура с осиной талией была затянута в корсет под роскошным викторианским платьем. Мимический код не читался с её перекроенного на модный манер лица, оно было заколдовано, что казалось, будто бы ей перерезали лицевой нерв, хотя как позже разузнал я, моё насмешливое предчувствие оказалось правдой чистой воды. Действительно уже долгие столетия среди людей этой расы существовал обряд, по которому младенцев калечили подобным образом. Это таинство почиталось как первый церковный ритуал из семи.
  Читая с губ, я подслушал куски ихнего разговора. Я узнал, что женщина произносила числа - большие, очень большие. А мальчик перемножал их между собой, получая столь громадные числа, что от попытки произвести вычисление самостоятельно у меня забарахлил процессор и повалил дым. Но малолетний сорванец всякий раз выдавал ей правильный ответ и притом всего за какой-то миг.
  Мальчику было не более семи лет отроду, как утверждал радиоуглеродный анализ. Он был одёт в ученическую форму: брюки со стрелками и узкий пиджак, подогнанный под рахитичное тельце. Я как-то краем уха слыхал об одарённых детях Нового Поколения, о людях-компьютерах, которые, одержав победу над эмоциями, настолько далеко отступили от своей человеческой природы, что на равных, с рациональностью присущей бессердечным механизмам, конкурировали с мощнейшими ЭВМ.
  Солнечное утро запрограммировано разгоралось в погожий денёк. Добрая верста пути осталась где-то за спиной, когда я очутился у берега мерно шумевшей реки. Голубое небо звенело птичьими трелями, прогоняя прочь все дурные мысли и желания, которые скопились в моей душе-программе за эти годы тьмы и тревожного страха. Подымаясь по лестнице-радуге, я посмотрел вниз на реку, в её кристальные воды - добрые, манящие к себе неведомыми чарами. И тут-то я вдруг припомнил наказ старого паромщика. Ещё в середине нашего пути он поведал мне о четырёх Реках-Временах, выходящих из пятой, Подземной, сотворённой богами для орошения рая: Прошлом и Настоящем, Будущем и Вечном. Последней он грозил страшиться пуще, чем самого дьявола. Брали начало они из четырёх лепестков фонтана в форме лотоса - скульптурного подножия дворца, который так и величали: Драгоценность в цветке розы земли! Эти реки были ориентированы строго по сторонам света. Старик предупреждал, что воды рек ловушка для глупцов и невежд: вода в них слаще, чем вешний мед, но и беспощадна как пчёлиный яд. И даже вдыхание брызг означало потерю рассудка, ибо ты просто срывался камнем в реку, чтобы в яром приступе экстаза захлебнуться и помереть в ней.
  Прикрывая нос чумазой рукой, чтобы не дай бог не оказаться околдованным пряной водой, я ускорил свой шаг и рысью переправился через блистающий в полуденном пересвете деревянный мост.
  
  
  Лог 63.
  Старая злобная сказка
  
  Земля была опустошена водой внизу и огнём сверху...
  Хроники: Апокалипсис.
  
  В голосящем ночь напролёт трактире дым стоял коромыслом, пеленал воздух иссиня-чёрным горьким маревом - винегретом из кальяна, салата доморощенных табаков и химического ладана. Я увидел пылающие огни окон этого заведения ещё с улицы, вернее сказать, вначале услыхал галдёж и хмельную брань посетителей, в клочья рвущих своими глотками спустившиеся на город сумерки. Оставаться одному посреди безлюдной улицы в столь-то поздний час просто-напросто опасно; бог знает, какие грабители-оборотни промышляют в округе всякий раз, когда на осыпанном звёздами холсте неба проецируется голограмма-луна, эдакий выпученный рыбий глаз, такой же полный, как вчера. Трактир ютился не на главной дороге, а немного поодаль неё, что впрочем ничуть не делало его менее заметным заведением, скорее наоборот. Поддавшись на обольщающий зов, я свернул с логарифмической улицы и извилистыми закоулками, огородами и через перепутья, подобрался к нему.
  Серой тенью я прошмыгнул мимо трёх пустующих столиков и тотчас забился в тёмный увитый тенетами угол в надежде, что никто не заметит моей ментальной энергетики. Денег, даже на самое поганое пойло, не было - карманы пусты как душа, хоть тысячу раз выворачивай. Да это и не беда: был бы кров над головой, и на том спасибо! Присаживаясь за вымазанный вековой пылью столик, стул подо мной предательски скрипнул, впрочем, из-за льющегося водопадом гула и гама никто не услыхал его. Посетители продолжали маяться своими заурядными делами: ругались, ржали, пили и ели.
  В тесном зале собрался всевозможный и самый пёстрый народ Мраморного града. Я разглядел их только тогда, когда мои зрительные имплантаты привыкли к тамошнему свету, чтобы не сказать полутьме. Красноватые отблески сеял страхолюдный кибер-камин, а три сгорбленных светильника беспомощно тонули в духоте горчичного сигаретного дыма. Люди-полукровки в трактире не были схожи с теми прекрасными созданиями, которых я встречал на берегу и на тропинках живописного парка. Эти особи были укутаны в унылую бесцветную робу, такую старую, что казалось это какие-то лохмотья и обуты в обувь с утяжелённой подошвой точь-в-точь как у колодников. Их чумазые чернобровые рожи обрамляли грязные немытые пряди волос. В складках лоснящейся грязью кожи утопали маленькие чёрные глаза, лишённые радужек - наиболее дешёвая модель и устаревшая до кучи. Лоб всякого чернокожего и желтокожего уродовало красное клеймо с порядковым номером: 432, 60, 811, 579; да, в общем-то, почти все и даже баснословный номер - 666 мелькнул у какого-то недоростка походящего на склизкую рыбину. Очевидно, что такой сорт людей считался заводским браком. Ими становились те экземпляры, кто не сумел одолеть жар эмоций и, будучи признанными непригодными для просвещения (второго таинства) был разжалован в низшие чины. Вельможи, учёные, знать и власти эксплуатировали их как скот, держа этих маргиналом за рабов, продавая и покупая за бесценок. Мирясь со своим позором, "номерные", так их величали, часто мозолили зад, в таких злачных притонах ища собственную обетованную землю на дне кружки отдающего мочой эля.
  Транс-генетических и иных аномалий тоже хоть отбавляй. Оббежав ястребиным взором только половину зала, я заметил трактирщика с рогами на голове. Чешась у камина, он толковал с парой гномов и тремя людьми странной расы. На заплесневелых деревянных скамьях, гремя кувшинами с вином, глиняными чашками и брызгая слюной, кутили вперемешку и Громилы, и уродцы-карлики, и Рыжие Расы, и ещё всякие несусветные твари - в таком дыму-то и не разобрать толком. Одним словом собирались здесь болтуны, лентяи, завзятые сплетники всякого роста из всех четырёх каст. Цыганили приют аскеты и иные побродяги, останавливались путники, причём все Высоких Рас, аж до пяти аршин. Да и кто добрый, да в своём уме польстится мытарствовать по задворкам Нижнего Мира?
  - Пойдём-ка отсюда, не нравится мне тут, - прошептал Ико.
  - Ты это... не высовывайся - сиди себе тихо, - мысленно приказал я. - Не дай бог, увидят тебя ещё!
  Электронный друг скорчил недовольную рожицу, и будто затаив обиду, скрылся с глаз долой, свернулся в свой ненаглядный кокон из стеклотекстолита. Со спокойной душой и, чуя, как томный дым одуряет мои мысли, я откинулся на стуле и попытался предаться убаюкивающей дреме, но где там.
  - До чего ж чудные нынче ходят слухи, - прозвучали чьи-то частоты.
  - А ты уши развесь, ещё и не то услышишь, дуралей, - посоветовал ему другой голос, такой же синтезированный, что вынудило меня открыть глаз. - Поди вон к моей бабке - она уж порасскажет тебе!
  На моём светочувствительном чипе глаза запечатлелся суровый человек с обветренным лицом, сидящий в туманном полумраке у шершавой стены за треснутой кружкой дерьмового пива. Он был ни молод и ни стар - искусственный сфабрикованный возраст, коей не поддавался идентификации; имелись царапины-следы от некогда стёртого регистрационного кода. Лицо мучнистое и угрюмое с тающими глазами каторжника. Волос не было - совсем лысый, даже щетина была то ли выжжена лазером, то ли генетически удалена последней редакцией ДНК. Зато из затылка прямо из жестяной пластины, посреди чешуйчатой отливающей кожи, висели оборванные провода. На разлинованном морщинами лбу алой звездой сверкал номер 402, а на груди робы был вышит какой-то штриховой код.
  Сиюминутно обострив тысячи ушных рецепторов, я внимательно прислушивался к беззаботной болтовне этой троицы клонов, словно они однояйцовые или имеют общего донора и, скорее всего так.
  - Что ж, и бабкины сказки иной раз не мешает послушать, - защитился 402-ой. - Она ведь их не сама придумала, а узнала от своей бабки, которая от своей, и так далее. Возьми хоть ту же Вторую Расу!
  - Возьми их себе... - парировал другой, со спины я не видел его номер. - Мне такого добра не надо. Я об них карапузом голоштанным наслушался, а как штаны надел, так и думать забыл. Верно я говорю, братец? - обратился скептик к пьяному в жопу двойнику слева и тот дружно захохотал с ним.
  - Это ты меня уел, - засмеялся с прочими и рассказчик. - Но, как ни крути, ходили эти Водные Гиганты по земле, правда, ещё задолго до Телесных Предков. Говорят, что их тела были сгустками жидкости, и повелевала этой расой мудрая Матерь-Луна. Оттого-то мы, люди, и состоим из воды - архаического наследия, доставшегося следующим Древним Расам, даже в наших телах звучит это эхо.
  - И когда же это было?
  - Ещё до того как Иггдрасиль стал хламом, - хлебнув эля, ответил 402-ой.
  И вновь воздух над столиком содрогнулся от их смеха. Двое пьяниц смеялись над россказнями дурака, потешались над ним, но я верил ему: я взял себе за правило всегда слушать таких чудаков, и хотя все их истории кажутся сущими небылицами, поверьте, в них больше правды, чем где-либо ещё.
  - Простите? - вмешался я.
  - Да?
  - Видите ли, я ненароком услышал, что вы знаете об Иггдрасиле.
  - И твои уши тебя не обманули, - широкой пьяной улыбкой ощерился мне 402-ой и, прикончив кружку, махнул железной рукой трактирщику, невербальным жестом, намекая повторить заказ ещё раз.
  - Ты что хочешь слушать вздор этого полоумного?! - захохотал сосед с кодовым именем 401. - Не суй нос в чужие дела, малец, а то без носа останешься. И повторить могу, если не расслышал кто!
  - Умолкни ты, старый пень, - ворчал 402-ой. - Отвыкла ныне молодежь от преданий старины, а ежели хочет услышать древнюю мудрость, то отчего же нам отказывать ей в этом. Присаживайся к нам.
  После того как я стал четвёртым колесом в этой философской телеге, клон, корчащий из себя всезнайку, заметно посмелел. Закурив длинную трубку, он неспешно выдохнул кольцо свинцового дыма и вытянул под столиком отёкшие ласты-ноги в резиновых сапогах, видавших многие дебри и обляпанных грязью по самый верх, как будто он весь божий день копался где-то глубоко в шахте или пахал в каменоломне, махая киркой и в кислотный проливной дождь, и в адский полуденный зной.
  - Иггдрасиль. Поговорим о нём? - предложил я.
  - А что давай!
  - Что это за Мировое Древо?
  - Древняя Компьютерная Инфраструктура, - говорил он, невзирая на звучащие насмешки. - Её корни подобны паутине кабелей: они тянутся от Пограничья к южному краю Чёрной Планеты, пронзая уровни - населённые и безлюдные, зримые и невидимые, утаённые во тьме от смертных очей.
  - Кто же его построил?
  - Сказания, нацарапанные на титановых скрижалях, гласят, что Иггдрасиль создала Пятая Раса для манипуляции планетой в середине Второй Эры. Но ближе к концу Третьей Эры, когда ударил предречённый пророками Апокалипсис и представители этой Древней Расы исчезли с лица земли, Инфраструктуру сразил недуг: участились компьютерные сбои. Одичавшие потомки, ушедшие под землю, утратили технологии могущественных предков, с тех пор Иггдрасиль не работает. Ныне он только горькое напоминание о веках славы, тень самого себя и питательная среда для коррозии. Не уверен, что в нынешнем состоянии в него ещё можно, хоть как-нибудь вдохнуть былой жизненный дух.
  - А как же Младшие Боги? - вопросил я.
  - Они как умели, обслуживали Инфраструктуру, пока жили здесь, но ветер перемен вынудил их покинуть эти края и уйти наверх. Иггдрасиль в старину являлся мостом между Нижним и Верхним Мирами. Однако с тех незапамятных времён как умерли последние роботы-операторы, уже некому было залатать ту пропасть, что разверзлась между ними и продолжает расти ужасающей трещиной. Сетевые каналы заражены, кишат вирусами и всякой заразой, а мы продолжаем дичать, - выдохнул он.
  - И вы тоже не умеете управлять Инфраструктурой?
  - Мы-то?! - усмехнулся он. - Нет, приятель. Даже цифровые заклинания наших учёных-магов бессильны, чего уж говорить о нас, простом незамысловатом народце; мы даже не бессмертны, как они.
  - Бессмертны?!
  - Мы-то в рабстве многие поколения. Наши жёны, тоже рабыни и рожают таких же детей-рабов по старинке, из чрева, как это делалось ранее на протяжении миллионов лет, - подключился третий 400-ый, видать старший брат и, судя по номеру именной маркировки, первый образец Четвёртого Поколения, - в то время как Голубокровые кочуют из тела в тело, скидывая старую кожу, как змеи. Они выращивают искусственные протеиновые тела в гигантских чанах на конвейерных фабриках и переселяют в них свои скопированные эфирные прообразы, сохраняя всё, включая память обо всех прошлых реинкарнациях, регистрационный код и, даруемое гуру в процессе их крещения, святое имя.
  Младший в ответ фыркнул:
  - Пускай себе кочуют, коли хотят того!
  - Ладно, ребята: кто куда, а я отчаливаю, - сказал я, приметив, что за окном уже запылала заря.
  Допив эль, которым меня по-братски угостили хлопцы, и, попрощавшись, я ушёл в добрый путь.
  
  
  Лог 64.
  Окно в другую реальность
  
  Встречаются в жизни четыре рода людей: одни бьются под нашим щитом, другие бьются без защиты, но тормозят течение кармы, третьи бредут, ослеплённые тёмной завесой рока, и четвёртые - заклятые враги Света. Первые поймут призыв, вторые затрепещут ожиданием, третьи отвратят голову, и лишь четвёртые встретят стрелою стрелу, мечом меч!
  Истоки ПРОГРАММЫ: расы Нижнего Мира.
  
  К середине второго часа по полудню я пробирался сквозь заросшую травой нехоженую тропу с долговязыми сорняками с мой собственный рост, цепляясь за их колючие стебли. Трава была такой густой, будто она росла здесь нетронутой ещё с первобытных времён, задолго до прихода людей. Дикой и запущенной казалась округа после всех тех ухоженных аллей, газонов и пригожих клумб, что вглубь сердца закралось дурное предчувствие. Его колкое касание усиливалось неприятными гнилостными испаринами, окутавшими ядовитой росой ветхие ворота и старую проезжую дорогу, которой, не побоюсь утверждать, в помине не касалась нога ни человеческих, ни других разумных рас.
  Из вырезанных на старых вздымающихся каменных столбах ритуальных знаков, смахивающих на стародавние руны, я разузнал, что это пастбище когда-то было владением крупного помещика иль зажиточного купца, исколесившего Нижний Мир вдоль и поперёк. Мне было отчетливо видно, что дорога первоначально проходила меж ограждений из двойных шеренг вековых лип, некоторые из которых уже погибли и истлевали сухими, вкопанными в землю трупами, в то время как другие - потеряли свой облик среди дикого подроста. Где-то поблизости, в радиусе мили, находилась река или даже несколько мелких речушек, которые я слышал. Они шептались друг с другом, не громче воркующих голубей. Реки звучали так, словно текущая вода сама по себе была плохо слышима или стара.
  Я не столько шёл сколько отчаянно пробирался вперёд чрез дремучие терновые заросли. Шипы и иглы мутированных растений хамски цеплялись за мой костюм, и я начал задаваться вопросом, мог ли этот уголок вообще быть заселённым? Не напрасно ли я топаю сюда? На короткий миг меня соблазнила мысль о возвращении и попытке разыскать чьё-нибудь убежище на дороге, как вдруг неподалёку замаячили холодные очертания старых колонн, которые приободрили гаснущий азарт. В опоясанных деревьями, чернеющих как угли, ветхих руинах, представших передо мной, таилось какое-то роковое очарование. В них обнаруживалось изящество и царственное величие Прошлой Эры.
  Очи узрели то, что издали, сначала, показалось белеющей точкой - сияющей вечерней звездой. Недалеко помещался немой колосс - громадный окаменевший цветок, тот самый дворец на холме острова. Семь его златоглавых куполов сверкали особенно ярко, щедро одаривая округу падающим дождём солнечных лучей. Доисторический дворец окружали четыре слегка загнутых лепестка, из коих журчали ручьи: четыре Реки-Времени. Это сооружение относилось к классической постройке конца Третьей Эры: семь этажей, узкие окна, обтекаемый эскиз. Состояние страшного разрушения было налицо; одна из двух крупных подпирающих колонн сгнила и упала на землю, в то время как полукруглый балкон опасно накренился. Другие соседствующие каменные здания, насколько я мог судить, в прежние времена гардели вблизи дворца, а ныне покоятся с миром ворохом обожжённых руин.
  Любопытно, что дворец, да и, в общем-то, вся заросшая округа не были такой же прекрасной голограммой как весь остальной Мраморный град; казалось, что они вовсе не принадлежали этому миру, и читатель был бы чертовски прав, если бы доверился своему чутью и подумал так! Дворец и дремучие джунгли, затянувшие его своей кудрявой растительностью, были самыми, что ни на есть настоящими и осязаемыми субстанциями. Я уяснил это, сразу, как только коснулся рукой сырого и шероховатого на ощупь пластилинового камня (очень древнего прототипа железобетона) внешних стен.
  Пока я робкими шагами взбирался по широченным каменным ступеням к низкому крыльцу, где виднелся вырезанный в серой стене веерообразный дверной проём, я отчетливо ощущал под кожей какое-то возбуждение. Будучи убеждён в том, что дворец не пуст, я не решался вторгнуться в него без стука. Я потянул ржавый железный дверной молоток весом в добрый пуд, в форме, кусающего свой хвост змея, до тех пор, пока не удалось его слегка сдвинуть, и, наконец, отпустил, ударив им о дверь - при этом, казалось, весь дворец зашатался и заскрежетал. Никакого ответа не последовало. Великанские входные двери продолжали равнодушно взирать на незваного гостя. Тогда я ещё раз воспользовался нескладным молотком - но погромче, чтобы рассеять ощущение мрачной тишины и удушающего одиночества, и уже наверняка пробудить владельца развалин. Но, увы, мои ушные раковины по-прежнему оглушало безмолвие. Дрожь скатилась по моей вспотевшей спине. Будучи в каком-то полузабытье, я подтолкнул чудовищные двери и, хотя они застревали и, зевая, скрипели на заржавелых несмазанных петлях, я отворил их настолько, чтобы суметь протиснуться в тёмный холл.
  В тот момент, когда я сделал первый шаг, я уже сожалел об этом. Не потому, что целый легион северных сияний предстал перед моим взором в унылом запылённом зале с подобной призракам старинной мебелью забытых времён, а потому что я внезапно осознал, что кое-кто дожидался меня там.
  
  
  Лог 65.
  Правдовидицы
  
  Мудры были те, кто говорил нам: "Узрите люди - страх и ненависть идут рука под руку!", ибо тот человек, чья вода не осквернена сими пороками, не умеет ненавидеть, и любит ближнего, как самого себя. Держите же сердца открытыми к голосам братьев и сестёр своих, и помыслы будут тогда чище.
  Послание далёким потомкам.
  
  С мрачных ступеней гигантской искривлённой лестницы донёсся скрип медленно затихавших человеческих шагов, а минутой погодя я увидел высокую и сгорбленную фигуру, вырисовавшуюся на миг на лестничной площадке напротив большого витражного окна, зашторенного чёрной сажей. Мой приступ страха сразу же отступил, и когда эта проглотившая язык фигура очутилась на самом нижнем марше лестницы, я был готов приветствовать домовладельца, в чью собственность я столь вероломно вторгся. В полутемноте, переключив глаза в ночной режим, я мог наблюдать за тем, как он обеспокоено роется в карманах своего древнего чёрно-белого смокинга в поисках спичек. Затем последовала мгновенная вспышка, и подле него засветилась маленькая керосиновая лампа, которая стояла на хилом столике возле подножья лестницы. В слабом мерцании этого рождённого в неволе огня показался очень высокий, сутулый и изнурённый старостью лакей, небрежно одетый, седой и небритый; однако в его лице явственно проглядывалось характерное выражение джентльмена, та резиновая гримаса, которую корпорации натягивают на пластиковые черепа людей Искусственных Рас.
  - Добрый день, сэр. - Голос его был мягким, явная модификация.
  - Д-добрый... - заикаясь, с трудом ответил я.
  - Позвольте, показать вам их покои, - учтиво произнёс лакей, приглашая проследовать за ним в конец холла, - туда, где укрытая паутинами и вековой пылью была дверца, чёрная как собственная тень.
  Он ненадолго коснулся своей иссохшей рукой торчащей ржавой металлической пластины возле старого замка - и я заметил, как вдоль ладони пробежала красная лазерная полоска, считывающая с тощей ладони завитки врождённого рисунка. Шипя, как умирающая капля, угодившая на кусок раскалённого железа, пыльная дверь выпустила пар из щелей и с диким грохотом, будто оползень, откатилась вправо, скрывшись в стене толщиной в два старомодных фута. Дверь вела в красный зал украшенный фреской с огнедышащими драконами, вроде тех, что забредали в мои кошмарные сны.
  - Могу я задать вопрос? - спросил я.
  - Отчего бы и нет.
  - Объясните, почему этот дворец лежит в руинах, в то время как весь город...
  - Вам ведь уже известно, что Мраморный град - это иллюзия? - перебил он.
  - Да.
  - Вот именно поэтому, - был короткий ответ. - Дворец никогда не реставрировался - не то, что город! И коли уж, вы задали вопрос, осмелюсь предположить, что вам неизвестно, отчего же город нарекают Мраморным. - Боясь нечаянно оборвать нить повествования, ляпнув какую-нибудь чушь, я только отрицательно покачал головой. - Истоки его имени уходят глубоко в историю, в далёкое-далёкое прошлое, подобно корням Иггдрасиля. Уже не упомнить, сколько же эпох тому назад этот остров был градом божьим, вытесанным из благородного мрамора с использованием белой магии. Но в дальнейшем святые жители обратились в злобных и кровожадных демонов, белый мрамор почернел от грехов богов. Испепелена и стёрта с резерваций земли была и сама великанская раса - все неверные и злодеи, колдуны и прихвостни ихние, а город этот превратился в архипелаги руин, сожжённые края которых лизал солёный прибой. Вот уже многие столетия наши жрецы, используя запрещённые технологии, возвращают городу былой облик, конечно, в виде иллюзий, но хотя бы так.
  - Но почему они не тронули дворец?
  - Дворец - святыня, заслуживающая того, чтобы не быть осквернённой нашим умом.
  За полчаса, кажущиеся здесь дольше обычного, мы пересекли семь разноцветных залов с полом скользким, как лёд, натёртым до блеска, как зеркало, и выложенным из шахматной плитки - ярд на ярд.
  Последняя фиолетовая дверца отворилась - были ли это проделки ультразвукового датчика или другая запамятованная магия - однако я очутился в вакууме холодного кубического зала с угрюмо-серыми полированными бетонными стенами. Думается, что изначально он был белым, словно снег, символизируя собой сумму семи радужных цветов предыдущих залов, но со временем потускнел. Лакей, шедший позади меня, исчез. Должен сказать, что я даже не слышал глухого стихающего эха его прощальной поступи. Ну, не мог же он вот так запросто раствориться в воздухе. Или всё-таки мог?
  Дверца бесшумно захлопнулась за моей спиной, поскольку я почувствовал это кожей, ощутил то чувство, когда запирается последний шанс и вот ты уже в ловушке, заточён тет-а-тет со своим собственным всепожирающим страхом, обращающим тебя в дикого, напрочь лишённого разума, зверя.
  Как только я пересёк порог, я приметил нескольких придворных слуг - сгорбленных карликов в рваных лохмотьях, ползающих на корячках и жадно обнюхивающих меня, точно псы. Они скалили нержавеющие заросшие плесенью клыки, склеенные пенной слюной, и нервозно гремели обручами на тонких худосочных шеях, казавшихся электрическими ошейниками. Эти слуги смахивали на тех карликов, селение которых я встречал на триста тридцать третьем круге, правда эти, были злобны и души их черны, как и всех других людей-животных, рождённых в неволе. Я старался не смотреть им в глаза, в эти кроваво-красные налитые желчью гнойные глазные яблоки. Ещё и гляди вцепится гад, укусит как псина! Однако вскоре компьютерным аккордом раздался коллективный голос Семи Правдовидиц, и лающие слуги покорно перебирая четырьмя шестипалыми конечностями - будто б никогда не умели ходить как мы - дружно поспешили в угол, забиваясь в чернеющую дыру, такую узкую, что даже самый чахлый ребёнок едва ли пролезет без риска обречь себя навсегда застрять в ней.
  - Так ты тот, кто ищет Тайну Тайн? - хором прозвучал коллективный голос.
  - Как вы узнали? - удивился я.
  - Не утешай себя пустой надеждой узреть свет, коли не имеешь зрячих глаз, - произнесли они. - Нам о тебе поведала твоя вода. Видишь ли, чужестранец, в отличие от земли, вода является куда более древней стихией и потому в недрах её души таится множество великих тайн. Вода - носитель информации, эдакая христианская книга жизни, если угодно, с астральных скрижалей которой мы считали небольшой отрезок твоей жизни-существования, но он также хранит все фрагменты твоего быта.
  Честно говоря, я немного иначе представлял себе Семь Мудрецов и был поражён узнав, что они женского пола, но какого же было моё удивление, когда я воочию увидел сих премудрых потомков богов. Их лица не производили впечатления живых, скорее серых масок с латексной кожей, будто эти семеро носили старинные шлемы от противогазов только без фильтров, хотя не исключено, что те имели микроскопический размер и были встроены им прямо в ноздри. Чёрт знает, чем дышат они: азотом или озоном, но здешний кислород был явно не по вкусу их царской крови. Немыслимо скупые черты придавали их лицам слабую рельефность, разве что выделялся волевой подбородок и мощные высокие скулы - напрасное генетическое наследство древнеазиатских, а ныне вымерших рас.
  Признаться из-за сверкающей в ярких флуоресцентных лучах постыдной лысины, было весьма затруднительно понять наверняка кто перед тобой: мужчина или женщина. Овалы лиц несли в себе парный комплект лицевых хромосом, и являлись чем-то усреднённым и бесполым. Однако чёрный полукруглый венец, закреплённый на затылке каждой из Семи Правдовидиц и мягкая бархатистая вуаль, ниспадающая чуть ниже поясницы, словно ручьи вороных волос, заставляли меня убедиться в их женской сущности. Другой аксессуар - стальные пластинчатые респираторы с пятью щелями, были вживлены в нижнюю половину масок-лиц, на то место, где у "чистых" людей бывает рот. Я не был до конца уверен в том, что, общаясь со мной, они использовали именно голосовые связки, наверное, материализовали мысли-импульсы, ибо я не мог хоть сколько-то углядеть шевеления их губ.
  Добавлю, что семь премудрых женщин были облачены в чёрные и длинные, капающие подобно кляксам, плащ-накидки, стекающие к земле ртутными потёками, но не касающиеся её. Они вообще не ходили по земле, как это обычно делаем мы, но парили в воздухе, будучи соединённые между собой безобразным множеством оптоволоконных кабелей, этих спутанных засаленных водорослей, словно устрашающая прическа легендарной Медузы Горгоны, извивающаяся в духоте спёртого воздуха. Архаические провода, на основе позабытой технологии сверхпроводников, позволяли их фрагментированным дочерним разумам в процессе беспробудной медитации объединяться в один коллективный сверхразум, абсолютно свободный от каких-то ни было пространственно-временных рамок.
  - Мы поможем тебе в её поиске, но есть условие, - протянули Семь Правдовидиц.
  - Какое?
  - Докажи, что ты достоин правды!
  - Каким образом я сделаю это?
  - Испытание готовности твоего бессмертного духа, - хором ответили они.
  - И что требуется от меня?
  - Просто загляни в чашу судьбы.
  Кисть, таящаяся под мантией ближней Правдовидицы, указала на полированную полусферу из старого поблекшего серебра, стоящую на четырёх тонких и гнутых никелированных ножках. Чашу до краёв наполняла водица, которая была вязкая как кисель и несла в своих молекулах мегабайты знания. Страх шевельнулся в душе. Я уж было на секунду отпрянул назад, но грозный ментальный отклик семи старух, прозвучавший в моём мозгу как электрический разряд, настиг меня в тот же миг.
  - И что я увижу в нём? - не доверяя, вопросил я.
  - А это уже ты должен сказать нам, - последовал семизвучный ответ. - Чаша покажет тебе всё, что ты только пожелаешь. Всё то, что скрыто в тебе, и так глубоко, что не узреть никому. В водной глади, словно в магическом шаре стародавних гадалок, ты узришь прошлое, настоящее и будущее! Решай сам как далеко ты жаждешь заглянуть вперёд: всего на один год смертных или на миллионы лет.
  Дрожащей рукой, коснувшись боков металлической чаши, я склонился над её тёмными водами, наблюдая своё отражение - всё тоже, ничуть не стареющее лицо. А затем начало происходить что-то странное, как будто мои мысли оживили волнение на чёрной глади. Отражение теряло чёткость и, наконец, исчезло вовсе. Передо мной разверзлась кромешная немая пустота, как если бы я своим пальцем проткнул дыру в ткани пространства и наблюдал за тем неведомым миром, что лежит за ней.
  На мутную водянистую поверхность как на телевизионный экран стали проецироваться какие-то загадочные изображения, выражающиеся символической формой: треугольник, прямая, квадрат, прямая, пентаграмма. Эти простые геометрические формы, цвета и числа, будто бы телепатически высвечивались в подсознании от какой-то неведомой сущности, блаженствующей на внутреннем, скрытом от органов чувств, плане бытия. Глубоко в душе я понимал, что такими символами может быть выражено гораздо больше информации, нежели бесконечно долгим письменным текстом или нашептыванием слов. Я чувствовал себя мессией, эдаким пророком, удостоенным откровения. Но чтобы уметь безупречно толковать подобные символы следует учиться ни одну жизнь, но целую вечность. В некоторых, этих вспыхивающих на короткий миг фигурах, я узнал наскальные рисунки дикарей и более поздние элементы языка выродившихся ещё на заре Второй Эры племён. Были ли их языки блуждающим сквозь время эхом, отзвуком некого всеобщего языка, который ныне зрею я?
  - Интересно, что означают эти невнятные письмена? - спросил я.
  - Имя. Священное имя, - прошептали они, будто боясь чьих-то чутких ушей.
  - Чьё?
  - Непроизносимое имя Его. - Выждав, когда эхо голоса стихнет, старухи добавили. - Древняя благосклонна к тебе, добрый чужестранец, и наш долг воплотить волю Её. Испей же этой воды - смелее, ибо только с её глотком ты разорвёшь вуаль иллюзии, и твой разум пробудится от вечного сна.
  - О чём вы говорите?
  - Пойми, мир вокруг тебя иллюзия!
  - Имеете в виду голограммы?
  - Нет, но всю Базовую Реальность. Даже то, что кажется, тебе реальным является иллюзией: ты находишь, себя реальным, так как осознаешь своё существование, и потому твердо считаешь мир реальностью, поскольку ощущаешь себя частью этой сущности, но не обманывайся этой сладкой ложью! Мир вокруг нас - великая иллюзия: он настолько же реален насколько ты сам, только эта мысль поддерживает твою слепую веру в его существование. Давай же сделай глоток, освободись от оков. Вода откроет тебе глаза, разбудит уши и развяжет язык, дабы впредь ты мог говорить безо лжи.
  - Какое-то прямо волшебное зелье! - усмехнулся я.
  - Эта вода из четырёх рек: одна доля Прошлого, две - Настоящего, три - Будущего и четыре - Вечного. Это священный лунный напиток, - однако, рецепт его в полной мере неизвестен даже нам.
  - Постойте, но ведь это яд!
  - И что с того?
  - Разве я не умру от него?!
  - Нет, ты же выдержал испытание, - был ответ.
  С опаской я склонился над колдовской серебряной чашей, улыбающейся мне как полная луна, и коснулся губами её мутных вод. Холодные, но сладкие они, подумалось мне. Впрочем, колебался я недолго. Очень скоро моё любопытство одержало верх над страхом. Я почувствовал по тёплому семизвучному голосу старух, что они глаголют правду, и занялся самовнушением: "Я не должен бояться. Страх угнетает разум. Страх - это путь к смерти. Я буду бесстрашно смотреть ему в лицо. Я не позволю страху овладеть мной. Я не какой-нибудь неразумный зверь. Я - Человек". Сгребая осколки храбрости, я сделал глоток, освежающий пересохшее горло, и тотчас испытал, как что-то необъяснимое начало меняться во мне - какая-то метаморфоза, о которой не имел слов нынешний язык.
  - Вы знаете, какой ведёт туда путь?
  - Да, - промолвили Семь Правдовидиц. - В те дни, когда армия Мёртвых Душ была повержена, Старшие Боги сожгли все мосты меж двух миров. Пограничная область известна как Неприступная Грань, но не обольщайся, добрый чужестранец, никто из смертных или бессмертных не пересекал черты. На тысячи её уровней нет ни еды, ни воды, и никто не угрожает тебе, кроме тебя самого! В последние столетия эту запретную пространственную директорию поразила какая-то древняя чума - компьютерный вирус, подчинивший железобетонные конструкции своему примитивному разуму, настоящее исчадье хаоса. В необъятных стальных джунглях теперь хозяйничают расплодившиеся неорганические вирусы - эти прожорливые микроскопические монстры, охотящиеся за немногими оставшимися в живых беззащитными людьми и другими заблудшими туда электронными душами. Заражённая директория разрастается во все стороны, превышая все разумные пределы, безбожно инфицируя сетевые магистрали. Их ядовитое дыхание отравило Пограничье и ползёт дальше по гниющему от её пагубного влияния стволу Иггдрасиля, к корням. Мы видим это в наших вещих снах.
  - Как же я тогда попаду в Верхний Мир?
  - Другим путём... - Порассудив, они продолжили говорить. - Имеются четыре видимых, и три скрытых храма, соединённые между собой лучезарной нитью. Её клубок и будет наш щедрый дар тебе.
  Затем Семь Правдовидиц свершили какие-то манипуляции, будто печати магического ритуала. Дверца - секретная, которую я не разглядел поначалу - со скрипом отворилась, маня меня вниз во тьму.
  - Иду же, добрый чужестранец, веря сердцу, ибо он маяк надежды на семи лучах. Слушайся его зова, ибо он пастырь, который проведёт тебя сквозь тернии злобного рока, - прощаясь, промолвили они.
  
  
  Лог 66.
  Морская синева
  
  Дерзкая мощь Царя Царей видна хотя бы по тому факту, что с самого начала ещё с молоком матери на устах Он узрел Путь. Он ясно выразил это, сказав: "Говорю вам, что пришёл час Моего испытания, когда будет показано, что Я - слуга Бога". И друзья, и враги, кланяясь, воздали хвалу Ему в день сей.
  Детство. Царь Царей.
  
  - Эй, не отставай! - смеялась Зуру, общаясь со мной через коаксиальный кабель.
  Едва перебирая неуклюжими руками и ногами своего тела-оболочки весом в половину тонны, я плыл совсем, как топор, стараясь удержаться за чешуйчатым хвостом спутницы, переливающимся радужным спектром. Армированный горб обременял антикварный акваланг, откопанный где-то на промозглых задворках Нижнего Мира с сохранившимся запасом кислорода достаточным, чтобы продержаться под водой час-другой. До этого, не убоюсь сказать, великого в моей земной жизни дня я ещё никогда не нырял столь глубоко, поэтому, ушедши всего на сотню метров, я ощутил, как холодные пересоленные пласты неприятно стискивали грудную клетку, закручивали алюминиевые рёбра, чуть ли не пронзая ими тончайшие полимерные мембранные стенки моего искусственного сердца.
  Дверца, которая выманила меня из последнего зала, вывела на лестницу из старинных ступеней - зелёных от старости блоков, потерявших былой блеск, покрытых шершавыми выбоинами от ног бесчисленных поколений шаставших по ним вверх-вниз. Кладка стен оказалась их ровесницей - те же жёлтые пятна, та же мерзостная плесень и та же дряхлость. Древняя лестница увела меня вниз в подземельный каменный бункер. Какое-то число этажей она петляла тёмной спиралью, до тех пор, пока я не почуял носом столетнюю сырость, и в конце спуска в заплесневевшей гавани не увидал Зуру.
  Девушка была русалкой и притом дивной красы - верхняя часть от людской женщины, низ - от Говорящей Рыбы, потомка доисторических Глубоководных Демонов. Должен сказать, что прежде я ни разу не зрел воочию подобный гибрид, одарённый неким странным мифическим очарованием. Доброта её большого сердца подкупила меня, и было даже удивительно, что мы подружились уже с первой минуты. Златые локоны вились как виноградная лоза и пышным веером обрамляли худые и бледные, но сияющие как хрусталь плечики. Её шею украшало розовое жемчужное ожерелье. В слегка выпученных и восхитительных очах таилось что-то от жаберных предков, какая-то древняя мудрость. Она плыла грациозно, рассекая ткань сумрачной воды, весело и игриво, словно дельфин и без конца умилялась моей неуклюжести. Думается, что на какое-то короткое мгновение я ощутил себя влюблённым, хотя, боже, что я мелю! Зуру была вдвое, а то и втрое старше моей прабабки, но казалась столь же молодой как кузина; а всё потому, что русалки и русаки были бессмертны, как и боги.
  Зуру была внебрачной дочерью последнего царя из колена седьмой скрытой династии, чей дом имел власть до тех пор, пока самодержец не пал от рук страшного недуга, проклятья дурного мага. Дюжины его дочерей разбрелись кто куда; и только младшая из сестёр, Зуру, осталась в подводном тереме, всплывая только одиножды в сутки - рано, когда в Море ещё нет злобных рыбаков, да и то, только чтобы узреть восходящее из-за мнимого горизонта солнце и в тайне улыбнуться заре нового дня.
  - В тех краях, откуда ты родом, все так ужасно плавают? - интересовалась она.
  - У нас и рек-то не бывает.
  - И ни одного водоёма?!
  - Мы конденсируем влагу из воздуха, - ответил я.
  - Небось, скучно живётся там? - хихикнула русалка.
  Чёрная вода - темнее и темнее; меня буквально засасывало в этот ужасающий Вечный Сумрак. Дна ещё не видать, а свет тусклого солнца уж почти угас, и звучал тише, чем песни далёких звёзд. Я продолжал грести как полоумный, уносясь в безвестные глуби. Метр за метром я нисходил вниз, в смутную неверную, зияющую ужастью даль, безобразно увитую грязно-зелёными и буроватыми вегетативными отрепьями, которые тянулись ввысь из самых недр Моря. Прямо оттуда, где ихние стебли исчезали в дымчатой, млечной голубизне, где подсказкой не то полузабытой памяти, не то древних преданий за ними угадывались бездонные впадины. Дремучая флора густела и грубела: одни скрещивающиеся стебли водорослей были моложе, другие - толще. Невидимая водная тропа углубилась в пропасть, справа и слева нависли цепкие заросли. Теснее и теснее смыкались высокие тенета водорослей - но вдруг они расступились, и впереди простёрлась голая кромешная чернота. Иногда из этого предвечного мрака одиноко выныривали большие рыбины-удильщики - колючие и уродливые, чудом уцелевшие до наших дней потомки той Древней, с распахнутыми беззубыми ртами, готовые проглотить всё, что угодно - будь-то планктон иль человек. Я чудом увернулся от одной из них, избежав перспективы стать её сытным обедом и гнить в глубине желудка, полного всякого донного хлама. Уверен, эта рыбина охотилась бы за мной и дальше, если бы Зуру не знала рыбий язык. Когда же русалка попросила её удалиться, чёрная тень, кружащей надо мной рыбины, попятилась, взмыла ввысь и, слившись с бескрайней тенью Моря, утонула в сумраке по ту сторону вод.
  Наступила пугающая до костей тишина, от коей стыла в жилах ртуть, однако ненадолго, вскоре в оглушающей подводной тиши пролилось звонкое песнопение. Девственно-детский голос, словно смеющийся колокольчик, всколыхнул холодную сумрачную заводь. Клянусь, что я бы в жизни не поверил, если бы не увидал собственными глазами, как вокруг поющей русалки возник священный ореол, озаряющий дорогу в глубоководной тьме. Слова были дивные, древние. Я понимал их, да и то с трудом, хотя вслушиваться было бы лишне: напев подсказывал значение слов. Я разобрал их так:
  
  
  Смелей чрез тени трёх земель,
  Верь - тленна мира мгла;
  Да озарит дорогу цепь огней,
  И вера превозможет чертог зла.
  
  О, Древняя - ты отчий нам завет,
  Молитвы, что поём сердцами.
  Мы зреем твой вечерний свет
  И за семью бескрайними морями!
  
  
  Астральными звёздами замерцали её глаза - преображённые, совсем иные. В тихом сиянии эха заструились её длинные шевелящиеся, точно живые волосы. Серебристая тропа возникла у неё под блистающим хвостом и под моими ногами тоже. Древним заклинанием (и меня оно коснулось) был подлунный свет из песни, что оберегал наши заблудшие души-программы и вёл их сквозь долину тьмы.
  - Это же песня о Древнем, не так ли?
  - А ты, видать, знаток Забытого Наречия? - хихикнула она.
  - Скорее немного знаком - вот и всё, - скромничал я.
  Далее мы не проронили ни слова: плыли, молча, и были мертвее, чем тени, ибо русаки плавают ещё более бесшумно, чем прожорливые подводные монстры; тишина - вечный спутник и покров их.
  Очень скоро я начал уставать: мышцы слабли, машинное масло было на исходе, так что трение узлов сочленений грозилось обернуться перегревом и, как следствие, аварийной перезагрузкой ОС. Чтобы избежать потери сознания Зуру придерживала меня за руку, не позволяя упасть во тьму, чья дурно разящая пасть бездной зияла под нами. Оказавшись с ней так близко, я посмотрел на её руки державшие меня - узкие ладони и необычайно тонкие пальцы с длинными синими ногтями. Глядя на узор её морщинок, я вдруг вспомнил неоново-бледные костяшки матери-голограммы из модуля службы общественного кибер-обеспечения (интерактивная мать нянчила меня с пелёнок, замещая биологическую родительницу) сверкающие на крашенных под фамильную бронзу перилах нашего выглядывающего во двор балкона, где волна зигзагов-крыш щетинилась жёстким ворсом простых и спутниковых антенн, с натянутыми между ними бельевыми верёвками и древними кабелями. Эти микроскопические морщинки казались до боли родными, что срикошетили в памяти. Быть может, в Зуру транслировалась душа моей приёмной матери, коя умолила жрецов пересечь её с сыном ещё раз?
  Двумя лье ниже, в сумраке вод, яркое ксеноновое сияние вокруг русалки осветило очертание чего-то крупного, схороненного на миллион лет, этакого пришельца из далёкого прошлого, причём столь древнего, что было сложно предположить к какой эпохе относилось сие творение и чьих оно рук.
  Передо мной предстал каменный колосс, безбожно обросший гнилым чёрным мхом, морскими отложениями, плесенью, инеем, фекалиями и всякого рода грязью, опускающейся оттуда, где ясен день.
  Венец древнего зодчества имел четыре грани, сходящиеся в единственной вершине. Ширина многогранника не поддавалась мере из-за размытости черт, но поперечник был явно вдвое больше мили.
  - Что это такое: потухший вулкан? - произнёс я.
  - Нет, древняя пирамида.
  В годы юности, увлекаясь архитектурой позапрошлой эры, я много читал о всяких нетленных монументах, которые воздвигали люди, чтобы умилостивить богов, выказать им хвалу иль просить об отпущении грехов. Много пирамид украшало белый свет в те времена, но были среди них две, которых нарекали храмом Золотого Солнца и Серебряной Луны. Они считались самыми крупными сооружениями за всю историю существования людей. Я читал, что, дескать, их архитекторам даже выкололи глаза, а тела замуровали в стенах, дабы никто не выведал их секреты. Едва ли возможно описать чувство, что в тот миг переполняло моё бьющееся сердце, глядя на одно из чудес Второй Эры.
  - И как долго она пылится тут? - спросил я.
  - Миллионы лет. Изначально её четыре стены были такими гладкими, что в них можно было смотреться как в зеркало, однако ныне их блеск сокрыт под толстым слоем отложений, - ответила Зуру.
  - Эта пирамида из серебра?
  - Да.
  - Так вот какие они - несметные богатства Беловодья? - умозаключил я.
  - Люди склонны преувеличивать правду, - ответила она. - Никто из чужестранцев никогда не знал о том, что под этой неприглядной грязью скрываются тысячи тонн драгоценного металла. Вот они и сочиняют всякую ересь о подводных сокровищницах и царских гробницах, захороненных на дне.
  - Как она вообще попала сюда?
  - Это случилось ещё в период Великого Потопа, - был ответ.
  - Второго, верно?
  - Да. До этого пирамида находилась на поверхности Земли, но вот наступили воды, и затопили её.
  - Получается, что поверхность близко? - с надеждой спросил я.
  - До неё считанные километры, но, увы, - здесь нет ни окна, ни другой лазейки. Древние Расы использовали ядерное оружие, чтобы пробиться наружу, но усилия были бесполезны. Даже такой мощный взрыв не смог хоть сколько-нибудь повредить кору, только оставил на ней пару царапин, которые зарубцевались во время регенерации грунтовых земель. Мы так зовём этот геологический процесс, - говорила русалка. - Но открою тебе тайну! Предания гласят, что где-то на севере, - там, где господствует Вечная Весна, есть вторая пирамида, и полярная звезда оком дозорным стоит над ней.
  
  
  Лог 67.
  Хаос распылённых молекул
  
  Узри: жизнь твоя смешна, смерть - ещё смешнее... Мы - мгновение в реке вечности, песчинка в пустыне бесконечности.
  Древняя оккультная истина.
  
  Вход в древнее святилище преграждал громадный валун, да такой, что и не подтолкнуть его, и никак не обойти. И таких каменных исполинов здесь было пруд пруди, буквально, на каждом шагу. Они подглядывали за нами незрячими высверленными глазницами, и если замереть были слышны их безмолвные насмешки над нашей беспомощностью. В чумазых аморфных тенях они скрывали всякого рода склизкую живность: шипящую и слепую, свыкшуюся с вечной подводной мглой. Нас окружали тихие чёрные развалины, уродливыми зубьями-шрамами тянущиеся чрез донный прах. Я помянул разрушенный город демонов; или это обломки затонувшей части острова, например, его гор?
  Не отпуская моей органической руки, русалка провела меня за пирамиду к запасному входу в храм.
  Не тратя понапрасну драгоценное время, которого, согласно уровню кислорода, оставалось не так уж и много в моём распоряжении, я забрался в этот кажущийся рукотворный тоннель и пополз вдоль него. Проход или секретный лаз - зовите как угодно - был достаточно узок для великанов и даже тех людей, чей рост превышал среднюю норму рас Четвёртой Эры, однако особи моего роста и родственной мне формы могли вполне свободно перемещаться в этом, хотя и тесном лабиринте. Время шло, вернее, тянулось как жвачка, и подобно ей с каждой следующей секундой становилось всё более-более безвкусным. Дыхание участилось, пульс подскочил, я быстро сообразил, что мой разум вновь копьём поразил приступ тотальной клаустрофобии. Боже мой, как бы я хотел поскорее выбраться из этой темницы душащей теменью и глушащей тишиной, из этого жуткого гранитного гроба.
  Жадно глотая стремительно улетучивающиеся пузырями остатки ранее сжиженного кислорода из баллонов, прохудившихся после соударения об стену, я страшно торопился и брёл сам не знаю куда.
  Вокруг темнота: ни керосиновой лампы, ни электрического фонаря, ни неонового светильника, чтобы узреть, что за страшные бесовские напасти караулят мою душу, жаждут испить моей крови. Даже переключение глазных имплантатов в ночной режим не дало желаемого результата, ибо моё опрометчивое шествие взбаламутило серый ил и прочую грязь, ковёр которой веками застилал пол. От этого вода стала похожа на раствор извести, а посему далее я шёл на ощупь, доверяя лишь зову рук.
  Тринадцатый поворот улыбнулся нам тусклым световым пучком - наконец-то, мы выбрались в просторное помещение. Зал был затоплен где-то до уровня моей груди, поэтому я мог с радостью стряхнуть с усталых плеч к этому времени уже бесполезные баллоны и вздохнуть полной грудью, пускай спёртый, но животворный воздух, погасив мучавший меня последнюю пару минут приступ неконтролируемого удушья. Будоража шагами болотистую муть, я зачаровано пересекал сей зал, рассекая могильную тишину гулким эхом - отзвуком плещущейся воды и оглядывая архитектурное великолепие бывшее тысячелетиями, скрытым от очей смертного люда. Потолок украшала фреска звёздного неба, такого же каким я запомнил его из древних астрологических фолиантов, дошедших до нас сквозь Тёмные Века и не сожжённых религиозными фанатиками пять тысяч лет тому назад. Серебряные стены имели округлую форму, а барельеф изображал бег луны; все двадцать восемь её фаз.
  В центре раздольного как луг зала стояла громадная статуя рыбы, той Древней, какой испокон веков поклонялись жители Беловодья. Я подошёл ближе, дабы оглядеть её в полумраке и тусклом неоновом сиянии фальшивых звёзд. Идол был отлит кузнецами из благородных сортов серебра, не утратившего своего божественного лоска и драгоценной чистоты. Рыба-кит была доисторического вида - восемнадцать-девятнадцать локтей в длину - и возлежала на плоском брюхе с завёрнутым кверху хвостом, упираясь в пол двумя мохнатыми плавниками. На её бронированной чешуе были вытесаны сотни образов различных форм жизни: полевых зверей, небесных птиц, подводных рыб и даже некоторые человеческие расы (очень древние) не избегли руки неизвестного художника. Её большой беззубый рот был столь широко распахнут, что я бы запросто уместился в нём, присев на корточки на гладкий язык, в том самом месте, где имелось чёрное отверстие диаметром в половину ярда.
  - Отчего эта дыра в языке? - интересуясь, спросил я.
  - Когда-то здесь была Алмазная жемчужина, украшавшая идола, - печально ответила русалка. - Древнее предание, дошедшее до нас от Подводных Отцов, гласит, что в начале времён завистливая Черепаха, прельщённая её сверканием из загадочной глуби, обманула Рыбу и украдкой завладела сокровищем. Байты памяти об этом мифе почти стёрты, но традиции не дают ей умереть. Оттого и по сей день дорога сюда запрещена всем Низкорослым Расам и лохматым отпрыскам ихним - тем, кто нечист душой и телом, кто верует, уповает и молится, живя на Тёмной Стороне... Идём, нам туда.
  В углу ютился небольшой и тесный, как будто потаённый зал с каким-то древним электронным устройством, а письмена, украшавшие стены возвещали о том, что это был зал жертвоприношений. Но я сильно сомневался в том, что это устройство было алтарём, на котором прикованные люди - младые и старые, девушки и юноши - не по своей воле, но по указанию матрицы-судьбы испускали дух.
  - Не бойся, больно не будет!
  - Ты в этом уверена?
  - Абсолютно, - улыбнулась русалка, едва сдерживая смех.
  Цилиндрическая клетка с прутьями толщиной с большой палец моей кибернетической руки, в которую я зашёл, доверившись русалке, была одним из фрагментов сего таинственного устройства, явно рук Древних Рас, причём той поздней эволюционной ветви, где людской рост сократился до нынешнего стандарта - шести локтей. Тесная клетка, в коей, по правде говоря, я чувствовал себя, запертым зверем, стояла на некотором подобии пьедестала, поэтому её пол - круглая нержавеющая пластина - оказывался немного выше уровня капающей воды и тем самым всегда оставался сухим. Между прочим, когда я поднял взгляд, то увидел перед собой ещё одну такую же точно пластину, играющую роль потолка. Они производили впечатление квантового конденсатора или сканеров; ни то, ни другое не приковало мой взгляд так, как увитые проводами системные блоки, торчащие из пазов стен, вырезанных таким образом, будто они предназначались именно под это компьютерное оборудование. Интересно сколько уже этим фаршированным схемами коробам: пара-тройка тысяч лет?
  - Видишь те цветные провода?
  - Где?
  - Позади тебя, подключись к ним, - попросила она.
  Обернувшись, я увидел за собой несколько запутанных сетевых кабелей, болтающихся на стене бронзовой клетки. Ухватив их, я один за другим заполнил разъёмы затылочной пластины, ощущая при этом, как что-то холодное, колющее и металлическое дотронулось до сети нейронов спинного мозга.
  - Ты уверена, что этот канал безопасен? - спросил я.
  - Боишься подцепить "вшей"?
  - Не могу сказать, что буду рад этому подарку!
  - Хотя большинство сетевых каналов заражены той дрянью, которая царит в Пограничье, этот канал столь древний, что используемые в нём протоколы отжили свой век ещё задолго до первых ИИ.
  Далее русалка подползла к древнему жестяному саркофагу, набитому помимо столетней пыли километрами клубков-проводов, транзисторами, старинными диодными лампами и примитивными микросхемами с уймой лампочек, мерцающих ярче, чем новогодняя гирлянда. Мятый и убогий, он некогда являлся символом цветущей кибернетической эпохи, ныне же он - бесхозный утиль. И нам ещё повезёт, если этой кашляющий пылью гроб, сдует с себя налёт беспробудных веков, заставляя спящие процессоры шевелить их заржавелыми кремниевыми извилинами, возвращая себе прежний ход.
  - Надеюсь, этот терминал ещё не сдох. - Молясь, она подключилась к нему: ноготь приобрёл форму штекера и вошёл в гнездо. Компьютер тотчас считал её регистрационный код. - Работает, ура!
  Чуть погодя раздалось мерное жужжание - тихое, доносящееся от пластин. Оно усиливалось и усиливалось, и очень скоро вызвало неприятную вибрацию, от которой застучали мои фарфоровые зубы.
  - Что происходит?! - забеспокоился я.
  - Это устройство - квантовый транслятор духовной субстанции, - объясняла русалка, скользя десятью пальцами по запылённой сенсорной деке, оставляя на ней белые разводы. - Он мгновенно переместит тебя в корневое подпространство Верхнего Мира. Этот "прыжок" сэкономит тебе пару столетий. Дорогу далее тебе подскажет Иггдрасиль. В тамошних краях есть правило, которое всяк странник знает назубок: увидел дерево - иди к ветвям, держись ветви и найдёшь селение на конце её.
  Древний аппарат набрал необходимое число оборотов, формируя вокруг прутьев клетки что-то вроде энергетического вихря. Жужжание переросло в сводящий с ума гул, выкручивающий душу наизнанку. Заковывающей болью моё сердце схватили судороги. Я явственно чувствовал, как одна за другой начали отслаиваться шесть эфирных покровов. Они распылялись на незримые духовные песчинки: оцифровывались, кодировались и превращались в пакеты данных. Последним началась трансляция физического тела-оболочки. Я чувствовал, что таял как апрельский снег - расщеплялся на молекулы и безвозвратно улетучивался в никуда, точь-в-точь как жадно выдыхаемый кипятком пар.
  - Прощай, - улыбаясь, сказала Зуру.
  Я же не успел даже махнуть ей рукой. К тому времени от меня уже осталось не более половины тающей, словно кубик сахара, маски-лица, парящей в вибрирующем воздухе, да и та сгинула через миг.
  И вот мои биты с безоглядной релятивисткой скоростью несутся через оптоволоконное шоссе. Моё сказочное путешествие продлиться ещё около 0,0214756839 стандартной секунды, после чего, материализовавшись в заданных координатах, я скажу самому себе: "Добро пожаловать в Верхний Мир!"
  
  
  Часть III. Страна вечного лета
  
  
  Лог 68.
  Эмбрион
  
  Устремляя сердце на север, я явственно слышу ухом, как в пустынях людских душ воют ветра и вижу зоркими очами, что затмения нависают над умами, как линкоры качаются на хребтах хаоса. Вам, людям, и только вам я даю клятву: "Я буду честен, мудр и щедр, и рай сотку руками на земле; я мыслью приведу в равновесие, унаследованное мной прошлое, стану кладезем воспоминаний миллиона поколений. И во веки веков тогда буду известен я своей добротой более, нежели знанием. Моё лицо будет излучать негасимый свет, который заполнит лабиринты времени и будет озарять их до тех пор, покуда будет существовать Шестая Раса человечества - все вы".
  Обещание Царя Царей.
  
  Чахлый проблеск полыхнул в покойных глубинах моего свёрнутого в клубок сознания, дерзко тревожа ту непроглядную предвечную темень, которая какое-то время назад ослепила мои угасшие очи.
  Мёртв я иль застыл на распутье миров? Думается, что темнота радушно приняла меня под своё крыло в час трансляции, поскольку счётчик моего срока-жизни в настоящее время был заморожен. Беспредельно, бесконечно и беспричинно я простирался, покоясь во сне лишённом сновидений, и жизнь бессознательная трепетала в форме моей, какая не являлась формой, во всяком случае, этого мира.
  > STARTING_DIAGNOSTICS
  > WAITING...
  > WAITING...
  > WAITING...
  > TOTAL_MASS_LOSS: 99.9%
  Импульс, знаменующий моё пробуждение - сперва линия - пронёсся как яркий электрический разряд, сверкнув клыкастым зигзагом похожим на амплитуду сердечного ритма. Однажды я видал такие ритмические рисунки на ископаемом мониторе с этой, как её, кажется, электроннолучевой трубкой в лавке старьёвщика, приходящегося мне то ли кровным био-родственником, то ли клоном предыдущего поколения - пойди, разбери кощунственные замыслы корпораций, которые в течение столетий трудятся под завесой мистики, маскирующей проведение программ по скрещиванию рас. Экспонат был сильно запылён, но если бы даже мне удалось оттереть наружную грязь тряпкой, он всё равно выглядел как бесполезный хлам, ибо вековая пыль пропитала затёртый пластик насквозь и въелась в микроскопические прорехи стеклянного экрана выпуклого как дверной глазок или глаз чудища. Искра производила звук, режущий, как если бы чья-то рука царапала стекло. Шла загрузка ОС.
  > ENTERING_PASSWORD: *******
  > LOADING...
  > LOADING...
  > LOADING...
  Обесточенные зеницы, будучи в безопасном режиме, вещим образом созерцали бесконечный чёрный холст, на который проецировался процесс молекулярного кодирования базовых функций в ДНК.
  Упоённый я зрел собственный трёхмерный скелет с костями и дюралюминием подсвеченными как на рентгеновском снимке, окружённый бессчётными стрелками и числовыми ссылками, будто бы в мой мозг загрузили заводской чертёж модели моей искусственной оболочки. Кисти рук были ослабленными и мягкими, пальцы же в отсутствии кальция гнулись как варёные макароны. Нервы, пущенные корнями от зачаточного мозжечка, оставили тесный жестяной череп, и расползись вдоль искривлённого позвоночника, обвивая ветвистыми лапами рёбра, таз и конечности, но, не касаясь их.
  Анализ конфигурации костной ткани был вскоре завершён и вот моя телесная форма, наконец, начала принимать до боли знакомые по зеркалу очертания - материализоваться, точно строящийся дом.
  Адской мукой было слушать, как невыносимо жужжали старые и потрёпанные судьбой органы, поочередно появляющиеся в полых областях, как они запускали друг друга, будто шестерни часов покоряясь бою сердца-маятника: печень с циррозом, селезёнка и оба лёгких, очернённых хлоркой, кровоточащие желудочные язвы, следующими заурчала поджелудочная железа, и язвил аппендикс. Двойной и тройной плёнкой нарастала дерма - водянистая и текучая, но густеющая почти в тот же миг.
  > INSTALLATION...
  > 21637894:59:57
  > 21637894:59:58
  > 21637894:59:59
  Дергающиеся цифры искрились в кромешной темноте BIOS-а. Мозг автоматически выстраивал год и дату месяцеслова, и мои внутренние позитронные часы, синхронизируя их с откликающимся узлом, находящимся, судя по интенсивности входящего сигнала, в километре от меня, максимум, в трёх.
  Я сладко ощущал, как пущенная ртуть весело заструилась по жилах - руслам моих пересохших рек. Артерии, вены и капилляры вились, точно виноградная лоза, насыщающая тело гнилой влагой, дарующей кому-то здоровье, но многим другим сулящая мучительную смерть, ибо это есть чистый яд.
  > PROGRESSING...
  > PROGRESSING...
  > PROGRESSING...
  Долгими часами я угнетённо в обездвижении терпел однозвучное тиканье не спящей мышцы, где каждый её перкуссионный удар резонировал в мозгу, вызывая проблески в выгружаемой копии памяти доставшейся мне от оригинала, ныне расщеплённого на атомы. Мои файлы-воспоминания - реже добрые, чаще злые - терзали новорождённый разум, дающий свои ментальные всходы. Мне мерещилось моё заурядное детство посреди убогого и мещанского домостроя родного Мегаполиса и желание вырваться куда-нибудь из этих упругих решёток, стен и квадратных дворов, обнесённых электрической сеткой и колючей изгородью. Я вновь и вновь вкушал, как предрассветные сумерки тяжёлым туманом заплывают в окно спальни, и долго не мог отделаться от звука внутриутробного плача, что раздавался где-то поблизости, но в то же самое время очень далеко от моего нынешнего рта.
  Не могу не признаться, что большинство из того, что я помню о себе - отрывочная память, ибо многие файлы утеряны, стёрты или, проще говоря, позабыты за давностью лет. Дорога моей жизни скорее усеяна провалами из-за хронической амнезии, которые я привык латать эпизодами из вещих снов.
  Диаграммы, пляшущие на периферии зрения, извещали о прогрессирующей активности мозга и показывали загорающиеся доли, как будто они связка подожжённых петард - излюбленная забава чад.
  > 0000010101
  > 0000101010
  > 0001010101
  > 0010101010
  > 0101010101
  > 1010101010
  Неуёмные колонки системных процессов дождём стекали по обратной стороне сетчатки, будто нарочно преследовали друг друга. Архивы "дров" моих кибернетических имплантатов не были ещё распакованы из файлохранилищ, из-за чего стандартное зрение отсутствовало, и я пока что не мог узреть себя - чёрного и безобразного, торчащего из каменноугольной стены, пузырящегося, словно изогнутая ножка гриба, неторопливо растущая из скальной расселины этой нерукотворной богатой углеродом горы. Это новое жильё, пахнущее так, как и следует омерзительному кокону, смахивало на оцепеневшую смолистую массу, источающую наружу едкий пар из миллиона своих зевающих пор.
  Дыша сквозь них и пребывая в полудреме, я грезил в плену заботливой ороговевшей кожуры-утробы, дожидаясь часа повторного рождения - квантового скачка перезагруженной души из сна в явь.
  
  
  Лог 69.
  Изнутри наружу
  
  Три четверти года - столько люди вынашивали детей в Первобытные Века. Наши учёные-маги, используя новейшие технологии, сжали срок созревания плода до трёх четвертей суток.
  Корпорация "Иксоль Цейса".
  
  Минуло девять лун. Нейронные токи без умолка сквозили мои интегральные биосхемы иссиня-чёрного, торчащего бездыханным сучком полиэтиленового кокона, который как механизированная матка неволил наглухо законсервированный в нём зародыш биться в чудовищных предродовых судорогах. Коросты - эти отмирающие клеточные наслоения наружного покрова обескровленной шляпы моего "гриба" - стали понемногу усыхать, трескаться и лупиться, ровно ветхая отстающая краска. Шелушащиеся ошмётки, зачарованно кружа на голодном ветру, опадали томной осенней листвой, обнажая моё новоиспеченное, синтезированное ДНК-программой из праха земли, лицо, ту очередную копию-отражение с астрального прообраза. Всё та же до жути алебастровая резиновая кожа, россыпь родинок, чёрный ёжик волос, ломаный нос и старый добрый безобразный шрам на левой щеке с по-волчьи оскаливающейся за ним алюминиевой скулой - всё на месте, как и в оные дни.
  Жаждая скорее отворить глаза, я тотчас зажмурился вновь, ибо они заныли со страшной силой. Дневной свет Верхнего Мира был пагубен для очей того, кто привык коротать жизнь в кромешной мгле.
  Инсталлировав на хрусталик дополнительные фильтры, и перекодировав зрение в более узкий диапазон спектра - область видимого света - я, осиливая дрожь в веках, рискнул ещё раз разжать их.
  Подо мной на две трети роста средней горы разверзлась устрашающая пустота. Остальная треть нерукотворного конуса надменно вздымалась надо мной с верхушкой загнутой как клюв орла. Иль ветер-проказник постарался, или проделки магии? Полным-полно нынче прехитрых колдунов, из века в век безнаказанно практикующих своё тёмное ремесло на плодах чресл земных и тварях с молочно-белой (лунной) кровью. До земли далеко - не менее полутора миль свободного падения! Число я сказал наугад, поскольку эхо почему-то не отражалось от грунта, а, наоборот, поглощалось им.
  Отсюда с высоты птичьего полёта мне зрелась мертвецкая гниль низины, пылающей в ужасной агонии: чёрная, будто бы заживо спалённая земля и кривые хребты каменноугольных Чёрных Гор, чьё уродство переплёвывали лишь окаменелые пасти ископаемых рептилий. Кланяющиеся, словно поникшие духом макушки гор безразлично протыкали свинцовые днища каравана индустриальных туч, которые заблудшей воздушной эскадрильей зловещих призраков-линкоров уже в который раз бессловесно и печально пересекали пьянящую безмятежность полусонного неба. Воздух, казалось, до тошноты пропитался серой, поскольку её мерзкий привкус бежевым осадком выпадал в полости рта.
  - И угораздило меня родиться тут! - вслух подумал я.
  Подобно новорождённому младенцу сделав глубокий, но, боже мой, до чего же омерзительный вдох, я, будучи закованный по пояс в скальную породу, принялся голыми руками отдирать кожуру кокона, как птенец проклёвываться из осыпающейся и теперь уже бесполезной скорлупы мрачно-готической червеобразной утробы доселе долгими месяцами трепетно лелеявшей и стерёгшей мой сон.
  С горящей в очах страстью безумца кроша увядающий кокон, я очень скоро добрался до бёдер зажатых в уродливой расщелине родильной горы. Уголь - не гранит, поэтому я без особого труда - всего парой мощных ударов - раскрошил верхний слой и вот, наконец, вырвал нижние конечности из грифельных тисков. Должен сказать, что стоило мне извлечь последнюю ногу, оканчивающуюся исхудалой и загнившей палкой, как бессердечная сука-гравитация тотчас вероломно вынесла свой суровый вердикт. Не наблюдая ни хлипкой веточки, ни маломальских трещин, чтобы ухватиться за них, я катящимся кубарем камнем сорвался вниз, тщетно цепляясь за обманные выступы отвесной стены своей кровоточащей и ободранной до мяса и костей рукой, отрывая камни и увлекая их и то, горчичное облако стелящейся пыли следовать за мной. Десять моих скрюченных пальцев отчаянно вгрызались в крошащуюся породу как альпинистские кошки, и хотя не получалось ухватиться, моё скольжение по склону всё же заметно замедлило падение. В тот миг, когда я упал, земля подо мной покрылась паутиной мелких трещин, как если б на неё вдруг рухнул кто-то имеющий чудовищный вес.
  Увенчанный кучей ссадин и страдая от перелома ноющих после падения ног, я сидел в тени горы, прислонившись спиной к ней. Исцеление ран займёт несколько дней. Да и куда мне спешить-то?
  Разочарованный и опустошённый, и заблудившийся в лабиринте себя, я угрюмо вглядывался в кроваво-красные, будто бы менструальные вкрапления белеющей выси кристально-ясного Пустого Неба. Безбрежное, точно рокочущий перевёрнутый океан, оно разлилось неизменно белым светом, а потолок - ежели таковой имелся - был столь далёк, что не узреть даже с вооружённым до зубов оком.
  Металлизированные кости, болезненно ржавеющие последнюю тысячу лет, впервые не дрогли от лютых сковывающих машинное масло морозов, напротив, какое-то благодатное тепло исходило из глубин этой заряженной магнетизмом почвы, нагнетаемое парами природных гейзеров. Вечный День. Честно говоря, порой мне казалось, будто я умер и по ошибке небесной канцелярии угодил в рай, ибо всё было слишком хорошо, чтоб быть правдой, слишком подозрительно, чтоб сюда попал я.
  Где-то высоко-высоко в заоблачной выси, которой не достичь самым зорким оком, прогремел ужасающей силы техногенный взрыв. По-видимому, вышел из строя покинутый много веков назад безнадзорный ядерный реактор. Такое вообще не редкость в нашем иссекающем мире! Думается, что электростанция сожгла весь остаточный запас обеднённого урана иль плутония - чёрт ведает, какое радиоактивное дерьмо в течение миллиона последних лет расщепляло её свинцовое брюхо. Взрыв оказался настолько сокрушительным, что протаранил многокилометровую толщ (незримого отсюда) потолка, проломив в ней здоровенную дыру. Я понял это когда увидел как спустя полчаса после толчка, смахивающего на небесное землетрясение, в осыпающемся Пустом Небе заблистали груды смертоносных камней, самозабвенно несущихся навстречу мне. Каменные блоки и просто безобразные глыбы гнилой арматуры весом от двух и более тонн моросили, буквально, ниоткуда; неслись с дозвуковой скоростью, словно всю свою жизнь искали встречи со мной. Один за другим эти ядра проливным дождём беспощадно бомбардировали каньон. Какие-то падали далеко, другие - пролетали в считанных сантиметрах от моего обездвиженного и абсолютно равнодушного лица, которое продолжало безразлично взирать в эту адскую высь. Аромат мочи ничуть не пропитал мой пах.
  Шепча молитву, я держал правую руку на груди, сжимая свою драгоценную Жёлтую Библию, и созерцал, как грозные чёрные метеориты неистово решетили землю, плодили воронки, дробясь на тысячи осколков. Казалось, будто чья-то невидимая рука - будь-то агнец иль бес - ограждала моё хрупкое тело от страшной участи, и хочу признаться, такое чувство я испытывал уже ни в первый раз.
  Камнепад закончился, и вновь озарилась святая благодать. Но я больше не засыпал, продолжал сидеть с широко открытыми глазами и помышлять о том, какие ещё чудные сюрпризы преподнесёт грядущий день, и следующий за ней, и ещё многие другие дни, подобные этому. Осознавая с нуля чёрно-белую судьбу, я поймал себя на мысли, по которой то, что казалось сперва лишь причудой, безрассудным душевным порывом, бегством от мещанства в дальние дали, обернулось глубокой наркотической зависимостью. На мою беду, эта бесконтрольная привязанность со временем зашла чересчур далеко, и я, сам того не заметив, словно юрод, оказался на том пути, приведшем меня к итогу, не имеющему ничего общего с моими исконными намерениями. Зачем я здесь? И кто такой я?
  
  
  Лог 70.
  Параллельные энергетические ячейки
  
  Узрите мощь числа бога, ибо оно есть Бесконечность!
  Математический трактат.
  
  Ухабистую стезю щекотал густой молочный пар, виляющий меж моих сонливых ног - сдувался жар железобетона накалённого от слоя наэлектризованной пыли и полыхающих под ней потайных плавильных печей, чьи пурпурно-огненные языки, словно генная огненная мало-помалу объедали коррозирующие арматурные кости несущих конструкций, провоцируя обвал уровней. Следы таких катастрофических обрушений - кругловатые пропасти - встречались с пугающей частотой. Иногда заворачивая в тихий дышащий покоем закоулок, я устраивал себе короткие привалы - передышки длиной не дольше получаса, дабы дать время рассосаться молочной кислоте, сгусткам углекислого газа и восстановить запас энергии в мышцах моей правой, ещё до конца не зарубцевавшейся, ноги. Каждый час я снимал старый бинт, пропитанный скисшей ртутью, и заново перебинтовывал стопу. Зуд - по-видимому, поддетый невесть где ножной грибок - докучал так, что будь я невменяем как дикий зверь, то содрал бы с себя кожу. Томясь в грёзе, я черкал по земле веточкой геометрические фигуры и то преследующее пресловутое число "31415", увиденное мной на дне чаши и не в первый раз.
  Дорога, или было б куда справедливее сказать, гигантский горизонтальный монумент шириной с городскую автостраду, протянувшийся на километры вдаль, был испещрён следами циркулярных пил, чернильных перьев, долота, ксеноновых лазеров и других устройств, собранных со всех эпох. Кажется, что многие населявшие эти земли получеловеческие расы пытались порезать его или хотя бы отсечь небольшой кусок камня для собственных далёких нашему воззрению нужд. Но сколь бы не были велики хищения, монолит был настоль громаден, что доселе оставался по-прежнему почти цел.
  Конец этой рукотворной дороги упирался в безгласную черноту древнего каменного строения - огромного, ровно гора, источающего белый пар из зевающих щелей небрежной каменной кладки. Накарябанные над вратами письмена затёрлись за давностью веков. От архаических слов остались только редкие размытые буквы, да и те были нечитабельны, даже если бы я овладел этим древним наречием. Чёрные скалистые стены были обшарканы эрозией и обожжены кислотными муссонами. Озираясь вокруг, словно ожидая удар исподтишка, я углубился в каменные недра этого старинного замка, смахивающего на замаскированный гражданский иль военный объект, сиротеющий тысячи лет.
  Других дверей не было, во всяком случае, среди видимых ходов. Вторгшись в святое святых - в кромешный мрак сего доисторического строения, я ощутил себя крохотным и жалким насекомым, пойманным в пугающем своей чудовищностью немыслимо просторном зале. Зал-то был и, правда, столь громоздким, что потолок казался копией чёрного небосвода. Дневной свет не проникал из-за хитроумно перекроенных стен и углов, которые поначалу отражали, расчленяли и ослабляли пучки резвых фотонов, а после своими извечно голодными тенями поглощали те немногие обессиленные крохи, коим до этого часа удавалось избегнуть страшного жребия. Мой рассудок внезапно пырнул острый приступ ностальгии, память будоражили панорамы Нижнего Мира. Впрочем, при всей его угрюмости отождествлять этот зал с глухими дремучими закоулками преисподней как-то язык не поворачивался, поскольку пол - вольготный, как поле - оказывался сплошь усеян неоново-жёлтыми лениво светящимися квадратными ячейками, выстроенными в ряды, уходящие так далеко, что свет дальних безвозвратно мерк во тьме. Да и сами стороны этих ячеек были не маленькими - полторы сотни метров и около трёх гектаров. Едва слышимый гул тысяч вращающихся роторов доносился откуда-то снизу, скрываясь под тусклостью светящихся ламп. Думается, что несколькими этажами ниже, уже на последних издыханиях, пыхтел умирающий ядерный реактор, а сама постройка была чем-то вроде автономной электростанции обёрнутой толстенным слоем свинца (вот почему земля грелась). Автономной она была постольку, поскольку людьми тут и не пахло: либо они никогда не бывали здесь, либо кто-то постарался и стёр астральные отметины, чая вычеркнуть из летописи их след.
  Интуиция убеждала и подсказывала, что индустриальный монстр был построен на захоронении радиоактивных отходов Второй Эры или старом племенном кладбище нелюдей, ибо мертвечиной тянуло здесь так сильно, что хоть зажмуривай глаза. Озирая эту обманчиво безмятежную округу, я сфотографировал глазом ритуальные углубления, не глубже аршина, причём поразительно ровной прямоугольной формы, словно это оставшиеся ни с чем пазы под царские гробницы. Одни могилы были выкопаны, другие - выдолблены туземцами непосредственно в каменистых стенах, и судя по всему, задолго до пост-апокалипсического переселения на эти хлебосольные земли людей Поздних Рас.
  Средь искорёженных ветрами времени железобетонных руин, шпилями торчащих из каменного пола, тянулись запылённые дорожки с насыпью, очерчивающие границы светящихся ячеек-грядок. Всюду отыскивались ведомые обывателю предметы домашнего обихода: ветхие табуретки, гнилые шкафы, черепки глиняных кувшинов и остальная хозяйская утварь пещерных веков. И казалось бы ничего удивительного! Другое дело, что вещицы не просто беспризорно пылились на сырой земле, но парили в воздухе, а иной раз и вовсе пролетали близко от моей головы, норовя то ли ударить, то ли запугать. Белый маг, старый соратник из предыдущей жизни, сказывал мне о запрещённой мази, кою используют те, кто достиг вершины в тёмном ремесле. Чаровники и ведуньи варят её в тайне по не писанному дьявольскому рецепту и наставлениям из свежей крови убиенных ими младенцев и настоя сорных трав. Мазью они обильно покрывают метловища и ступы служащие им орудиями перемещения. Совершив указанное действо, они сей же час, будь-то ясный день или глубокая ночь, поднимаются в воздух, по желанию своему, становясь недоступными для людских взоров, либо же смущая оных зрелищем сего бесовского наваждения. Подозревая, что возможно это галлюцинации от голода я протёр глаза, надеясь стереть иллюзорную завесу, однако предметы парили взаправду, как будто кто-то не от мира сего и неуловимый физическим глазом-сканером забавно жонглировал ими.
  Я слыхал немало ритуалов упокоения и даже видал подробные зарисовки казни средневековых колдунов и ведьм путём их сожжения в крематориях и очищения ихнего праха в пресвятой воде. Последнее таинство исполнялось редко и поэтому их уцелевшие в пламени печей души, покинув истлевшие сосуды, продолжали якшаться со здешними: насылали болезни на род палачей, метали порчи и сглазы, проще говоря, как умели, так и изживали от скуки весь до смерти страшащийся их люд.
  Дойдя до середины зловещего зала, я ощутил, как моя нога угодила во вмятину в полу. Присев чтобы рассмотреть, её я увидел, что это был гигантский след - человеческий, но трижды больше, нежели мой. А рядом с ним такие же, но только четырёхпалые и шестипалые животные отметины с крючковыми когтями и тлевшим птичьим пером. Моё нездоровое воображение обрисовало передо мной картину, в которой я зрел вереницы нескончаемых призрачных караванов купцов-великанов разъезжающих под покровом ночи верхом на зверо-птицах и всяких чудищах самого невероятного обличья, гружённых так, что проминался дорожный асфальт. Другие ж и вовсе ступали пешком по воздуху, выходя из незримых глазом отверстий, сотворённых и существующих исключительно для их пользы, но недоступных смертным: хождения безногих и полёты бескрылых. Отовсюду веяло сонными грёзами, кто-то насылал их на мой бодрствующий ум, оказывающийся далеко не по нраву им.
  - Кладбище тут, кладбище.... - роптал я.
  Подневольно, точно бессрочный узник, я ощущал себя в тесной удушающей петле метающихся бесовских призраков, яростных и гневных голограмм-фантомов, вольготно хозяйничающих тут на протяжении долгих столетий и ровно, как и всякие проклятые сторожа, жаждущие моей сладкой крови. Духи умерших поколений тревожно мыкались сквозь пустоты пространства, маскируя свои перемещения дующим из щелей сквозняком. Древние народные сказки хранят множество средств и способов переноса нечистой силы, среди которых чаще всех остальных применялось телесное перемещение из одной квантовой области в другую. Да уж, никому не угнаться за таким беглецом - ни хитрым ясновидящим глазом, ни, во всяком случае, человеческим умом. Впрочем, несмотря на мистические причуды этой обители, одно обстоятельство не могло ни обнадёживать меня, ведь тут не смердело ни мускусным ворсом, ни эстрогеном от течки. Другими словами, внутренние полости строения ещё не облюбила местная фауна и не свила из них уютных, но смертельных для чужаков, нор.
  К тому позднему часу, когда я пересёк зал и, наконец, упёрся в осязаемую стену, в моей голове теснилась уймища самых разнообразных ужасных догадок об обитателях этого зала, но как бы я ни старался, я не мог свести их к общему логическому знаменателю, ибо не были эти жильцы из числа нас.
  
  
  Лог 71.
  Меньше, чем ноль
  
  Уже многие столетия крысы, последние уцелевшие из братьев наших меньших, живут неотделимо от человека. Кто-то страшится их, пуще, чем тени самого чёрта, другие - восхищаются ими. Но, правда, в том, что нам стоило бы многому научиться у них в искусстве выживания, ибо не сыскать иных таких умельцев! Издавна они ублажают голод лишь чёрствым хлебом, жажду - каплями химической росы, заряжают барахлящие тела электромагнитными сгустками, коими гудят железобетонные конструкции. И даже будучи погружёнными в чернила тьмы, их очи зрят спасительный свет.
  Техно-кочевники: инструкция.
  
  Ступая по рукотворной платформе, ржавым листом протянутой вдоль периметра помещения, я наткнулся на доисторический до-информационный терминал с тусклым голографическим экраном. Вообще-то этот чернеющий зловонный саркофаг я заприметил ещё издалека, но из-за моргающего дисплея решил, что это всего-навсего манящий меня призрак иль плод обезумевшего воображения, что-то вроде астрального миража - подобные ловушки и иллюзии часто попадались мне в Нижнем Мире. В таких богом забытых закраинах людей караулят те же видения, что в пустыне - вот только мерещится заплутавшим путникам не мерцающее голубизной озеро, а серебро киберпространства, те сверкающие тенета Сети, сулящие в этой железобетонной пустоши одно - спасение электронных душ.
  Древний сетевой агрегат был очень старым и ветхим и уже почти сдох; держался, буквально, на последнем своём издыхании. Он разъярённо искрился, будто бы угрожал мне, а медные соратники-трансформаторы неугомонно рычали с пеной на губах как злобные сторожевые псы. Лишь сейчас я уразумел, что это был тот терминал, который я учуял более недели назад и синхронизировал с ним мои внутренние часы. Приросший за долгие эпохи к сырой бетонной стене дряхлый ящик пускал во всё стороны толстые уродливые кабели-вьюны, словно столетний баобаб, запускающий в сухой обезвоженный грунт саванны свои мощные корни. Грязные оптоволоконные пряди были повсюду: карабкались на стены и протискивались в трещины, уходя глубоко на сотни старомодных локтей. Переступая брошенную кольчугу, вымазанную в чьей-то щелочной слюне, я поднялся на помост. Бок терминала грызла ржавчина, и хотя обречённый каркас умудрялся сдерживать её, однажды эта раковая зараза проест его защиту и отпотчует электронными потрохами, устроив себе настоящий пир.
  Аккумулятор был опустошён, да и одному богу ведомо, когда же мне ещё представится случай подкрепиться энергией, поэтому, не теряя понапрасну драгоценного времени, которого если верить показаниям датчика оставалось в обрез, я поднял с пола зубастые клейма и прицепил их к моему кибернетическому протезу. Провода, гладкие и слизкие как упившиеся чернилами жирные черви, нисходили к полу, скручивались в спирали, после чего скрывались в дыре у основания терминала. Пальцы моей другой, органической, руки пробежали по сенсорной клавиатуре, переправляя подачу энергии. Мгновением погодя мозг изведал заветное наслаждение, по жилам потёк высоковольтный ток.
  Киловатт за киловаттом я сосал из умирающего реактора электрическую благодать, откладывая желтеющие крохи этой энергии в портативный конденсатор, небольшое устройство зари Чётвертой Эры со спичечный коробок, болтающееся на поясе - что-то вроде аварийного источника питания. Заряженной батареи хватало на месяц-два, чего достаточного, прежде чем я отыщу электролиты. Я зачарованно наблюдал за тем, как энергия по трём жестяным зажимам перескакивала на мою руку, отчего последняя окутывалась миниатюрными зигзагами-молниями. Стращая мой ум смертельным ударом, эти приручённые искрящиеся дуги никогда не поднимались далее плеча - просто уходили под заземлённую кожу, как исчезающие реки, чьи устья иногда проваливаются под спуд песчаных дюн.
  Когда же съёмный источник насытился всласть, я заметил, что примерно в ту же самую минуту разом потухли три энергетические ячейки. Возможно ли, что я только что высосал их жизненную силу?
  Недоброе предчувствие буравило моё сердце. Не желая задерживаться, я завернул в первый же попавшийся узкий коридор, пугающий и подавляющий меня своими невообразимыми изломами неотёсанных стен и демонической игрой светотени между свисающих потолочных выступов руин. Очутившись в более прозаической обстановке, я уже бегом направился в дальнюю часть реактора, прижимая к груди краденую ношу и испытывая вместе со страхом нечто очень похожее на чувство вины.
  Путь наружу я разыскал невероятно скоро - казалось, будто бы невидимые хозяева торопились выпроводить меня или, наоборот, кто-то хотел помочь выбраться из этой дыры, уберегая от когтей рока.
  Далее предо мной предстала чудная старая лестница с бесчисленными высеченными ступенями - пыльными и жгучими от вечного зноя, уводящими в обиталище небес мой загипнотизированный дух.
  
  
  Лог 72.
  Мир на грани краха
  
  Лежит в золе времён поверженный бог. Падение его было грандиозно. Мы сами воздвигли ему пьедестал - высокий и узкий!
  Свободный Народ.
  
  До крутояра мою трясущуюся от озноба душу-программу гнала серия разрушенных катакомб - узких путаных проходов, сокрытых от инфракрасных глаз-датчиков роботов, но зримых звериному оку.
  Задержав дыхание, я бесстрашно сделал крошечный шаг, поровняв замызганные носки старых разношенных сапог с тонкой чертой - осыпающимся краем адского обрыва, за которым на десятки километров вперёд простиралась только голая беззвучная пустота, а дальняя стена была прикрыта сизой дымкой, восходящей из бездонного стареющего котлована. Жутко, по-настоящему жутко! Я лицезрел дух смерти, дующий из этой безбрежной пасти и её жаркое дыхание, морящее зверей и птиц.
  Мои мысли никак не отпускало предчувствие того, что сей комплекс в оные века использовался высокоразвитой расой обезьяноподобных людей, последними потомками-метисами Древней Расы Шу. Краснокожие представители этой допотопной расы были людьми буйного норова, как дикие звери, а также наделённые интеллектом, да притом достаточным, чтобы освоить воздухоплавание и прочие прикладные дисциплины механики, алхимии и запрещённые ныне техники чернокнижия. Доказательством тому, служили серые стены сломя голову несущиеся вниз, будучи испещрёнными явными следами сколов и спилов, убеждая мой шокированный разум в том, что много веков назад кто-то брал стройматериалы из этой каменоломни: отпиливал нужный кусок железобетона и тут же швырял в воздушную повозку, запряжённую тройкой объезженных дизельных жеребцов. Но как далеко перевозились добытые глыбы? Не сизифов ли это труд или таковым он кажется только нам?
  Ничуть не удивлюсь, если большая часть базальтового сырья ушла на постройку того мрачного сооружения, что укутанное гневом бесчинствующих молний, величественно парило в отравленном серой воздухе, надменно надсмехаясь над караулящей под ним пропастью, долгими столетиями преданно ждущей обещанного вестниками часа расплаты и пророченного злыми языками судного дня.
  Дул ветер. Небеса хмурились как перед страшной бурей, но кажется только в этой директории пространства Верхнего Мира. Частокол уродливых небоскребов-мертвяков казался как свисающие, застывшие во времени сосульки, словно кто-то могущественный - бог или какой другой владыка - взмахом своего волшебного перстня перевернул покинутый город кверху дном. Проржавевшие за хулиганящие века конструкции озлобленно сетовали и, не умолкая, гнусили на ветру, точно ветхие старческие кости, роняя слёзы - сочащийся из их трубопроводов-вен антифриз. Яркие мерцающие осколки выбитых с ветрами стёкол и хрупких оконных рам сыпались в пропасть как праздничное конфетти. Плесень пожирала здания изнутри и снаружи; фасады окаймляла густая поросль-борода мха. Эти преющие в вони железобетонные гиганты мракобесной вековой грязью свисали с высоты, где водили дружбу с пылевыми тучами, которые словно стая стервятников кружили над этой без пяти минут падалью, бессовестно распыляя по округе клубни ядовитого оперения. Должен сказать, что от этой груды арматуры веяло чем-то таким тёплым, я как будто вновь увидел индустриальный оскал Мегаполиса - мою родную кубическую квартиру и миллионы других таких же точно клеток, скованных километрами оптоволоконных нервов, замкнутых в себе и безотрадно мотающих круги ада.
  - Как думаешь, Ико, что это там?
  - Выглядит как уцелевшая часть города, обрушавшегося некогда в далёком прошлом, - ответил он.
  - Именно так... уцелевшая, - повторил я.
  Ико бросил взор в чёрный желудок хохочущей бездны.
  - Эй, внизу что-то колышется!
  - Пускай, лишь бы оно не поднялось сюда, - сказал я, вручную перенастраивая обонятельный чип.
  - Кстати, с того момента как мы появились на уровне, я улавливаю странную неупорядоченную биоэнергетическую пульсацию, - говорила программа. - Ты же тоже чуешь что-то неладное, не так ли?
  - Да, кажется, пахнет углеродной формой.
  - Считаешь, что там ещё могут выжить люди?
  - Очень хотелось бы, - кивнул я.
  - Погоди, я сделаю анализ. - Ико заморгал: шла загрузка. - Я нахожусь слишком далеко, чтобы провести полное генетическое сканирование - нужно подойти ближе. Пока же я могу сказать лишь то, что в воздухе витает много чужих ментальных следов, среди которых более половины людские или...
  - Или притворщиков? - подхватил я.
  - Короче, будь на стороже, - посоветовал Ико, да и был таков - улизнул в портативный модуль-чип.
  Ветхий подвесной мост, по жутко провисшему пощёлкивающему хребту, которого я помыслил добраться до покинутого города-цитадели, мрачно покачивался и протяжно стонал, будто корчился от кошмарной ломки. Этот ветхий самодельный переход - последняя блеклая нить, объединяющая чёрный железобетонный остров с ядовитой окружающей средой - совсем состарился за, чёрт знает, сколько беспросветных столетий пользования; невесть сколько чужих ног и лап он перенёс за свой век.
  До ужаса страшась высоты, я шёл крепко-накрепко вцепившись в поручни из слабо натянутых верёвок - склизких и лоснящихся от глажения мириадами рук. Дощечки, из которых выкладывался километровый путь, оказались сырыми, хрупкими и гнилыми - постарались древние жуки-короеды и остальная микроскопическая зараза, вырвавшаяся в наш мир из оттаявших заполярных ледников-темниц. Нога осторожно касалась очередной дощечки, ибо полагаться на глаза кратчайший способ оборвать жизнь-существование. Какие-то только угрожающе хрустели, другие - лишь трескались, а третьи попросту ломались прямо под ногами, заставляя наблюдать за тем, как их трухлявые щепки летят вниз в рычащие пустотой глазницы пропасти. От подобного зрелища волосы на руках встали дыбом.
  Маленькая скромная процессия - только я, да Ико - волочилась метр за метром над казавшейся бездонной темнотой, могущественной и лукаво скалящейся своим бессмертием. Поднялся ветер. Я чувствовал, будто сама стихия сговорилась против меня. Дикой неукротимой конницей дули ветра с юга, проворно проносясь мимо моей затравленной души, закручиваясь в страстном танце, словно зачинали в своей утробе ураган. Когда же вскоре я оказался на середине моста, порывы достигли безумных двухсот узлов. По правде говоря, мост уже не столько качало; невидимая и неподкупная мощь скорее швыряла его из стороны в сторону. Кто-то или, вернее будет сказать, ЧТО-ТО, явно хотело сбросить меня - вошь, столь ничтожную, сколь и необычайно хваткую для своего вшивого рода.
  Воющие ветра искрились как скрещенные мечи. Их огрызающиеся пасти безжалостно хлестали страждущее тело, полосуя его незаживающими ранами, кровоточащее как истерзанная козлиная туша, обезглавленная на жертвенном алтаре в ходе мессы. Слёзы окропляли моё обветренное лицо. Что же до шаткого моста то тот едва-едва держался, змеился как хвост рассерженного дракона. Я с ужасом слышал, как ветреный рёв доносил до ушных раковин звук рвущихся волокон. Вот-вот и поручни лопнут, и прощай! Молитвы и песни не помогали - не усмиряли урождённый стихийный гнев.
  Оперение страха щекотало мои перегорающие нервы.
  В давящем на грудь отчаянии я вцепился в поручни что было мочи, ибо мои ноги уже оторвало от деревянных ступенек - большую часть из которых разбросало как колоду карт - и засасывало в подкрадывающуюся воздушную круговерть. Однако стихия не утихала. Нисходящие с небес ветра подстёгнутые раскатами грома и оскалами молний продолжали клокотать с чудовищной яростью и злобой, подседланные не столько божьим, сколько дьявольским словом. Сколько ж тысяч жизней в коллекции этого безнаказанного убийцы-невидимки, выдающего свой труд за господень карающий меч?
  
  
  Лог 73.
  Гордыня
  
  Первая, божественная, что была из эфира, переродилась в потомках. Вторая, святая, - испарилась в огне и воздухе. Третья, мудрая, с костями, но хрупки были они, ибо стёрлись они водой и сломались о камни. Четвёртая, злобная, достигла неслыханных высот, однако уступила Пятой Расе в уме. Но и последнюю, благородную, постигла скорая погибель. Её треть покинула землю, уйдя в Сеть. Две другие - одичали. Химеры, гибриды, духи и чудовища - ихнее потомство, немое, дабы не выдавать срама Падшей Расы, до сих пор наводняет глубины Подземелья. Но время их уходит, как песок, сеющийся сквозь пальцы. Истекает время и нашей Шестой Расы, ибо в своих последних судорогах сотрясается Чёрная Звезда. Грядёт буря перемен! И пустующие престолы мира займут люди Седьмой, новой, Расы. Да свершится воля божья в первый день Пятой Эры!
  Утерянные летописи.
  
  Кое-как доползя до беспризорного подъезда, я укрылся от неугомонных причитающих ветров в его до ужаса унылой грязно-серой утробе. Через трепыхающуюся в конвульсиях ржавую железную дверь я попал под гепатитные взоры тусклых лампочек, гнездившихся на чумазом электрическом проводе, эдаком диком кибернетическом вьюне, протянутом вдоль осыпающегося потолка вглубь, подобно тому, как это делается в рабских карьерах или угольных шахтах. Да и, в общем-то, говоря, сам подъезд смахивал скорее на эту бесхитростную нору, в которой потели тысячи подневольных, нежели обустроенное жильё. А так и было! Дующее время беспощадно, почти до неузнаваемости запорошило пылью веков это человеческое изваяние из бетона и стали, столь же смертное, как сам он.
  Штукатурка мрачных стен трескалась и срывалась наземь, окуная носки сапог в клубы меловой пыли, забивающейся в поры искусственной кожи. Оголённые и, по-видимому, не раз подпалённые пожарами жилы древнего оптоволокна сквозили крошащиеся от старости перекрытия, сплетались в небывалую "умную" паутину, словно кибернетическое подобие периферийной нервной системы ранних многоклеточных. Их точно сахарной глазурью покрыли молочно-белые слои вековой пыли и тёмно-шоколадной грязи, надуваемые через настежь распахнутую дверь и пустые оконные рамы, незадачливо разевающие в пустоту свои лакированные деревянные рты. Мусор, фекалии, ошмётки, пенящиеся от паразитического грибка пищевые отходы, полуистлевшие трупы чумных одичавших грызунов с неприкаянными душами-программами и остальной завещанный хлам вольно обступал подножие соседствующих с разрухой и мором стен, въедался в бетон дряхлых перекрытий и опор, предавая приютившему меня мирку округлые очертания заурядной пещеры. Ворохи переваренной макулатуры, окровененного тряпья, зеркал-дисков и прочего, вероятно, тоже заражённого вирусом утиля толстым слоем застилали стёртые ступени, поглощая их зубчатый норов, коверкая их облик маской примитивного пандуса. Затишье. Я не мог уловить колыханий воздуха, однако вместе с тем шишковидным тельцем ощущалась слабая сетевая активность - не слышимый обыкновенным ухом гул.
  Девяносто шесть, девяносто семь, девяносто восемь. Обезлюженные глухие пролёты-двойники следовали друг за другом наскучившей вереницей. Я держался за шаткие хилые железные перила, рёбрами торчащие из поросшего мхом пола - хрупкие, как кости покойника, поднятого с морского дна.
  Девяносто девятый этаж преподнёс сюрприз. Он походил на засоренную медвежью берлогу иль нору, какого другого косматого когтистого зверя - во многом из-за порушенных бурлящей стихией перегородок и несущих стен квартир, отчего гнилой потолок ныл, ежеминутно угрожая обрушить на безучастных горе-жильцов тонны железобетонного гнева. Дурманящий зов распахнутых картин, оголяющих вопиющее убожество и мещанство здешних домовых, увлёк меня за собой в пыльный полумрак. Груды разнообразного старья гордо вздымались вдоль покорёженных землетрясениями проходов, увешанных полками с уймами потрёпанных компакт-дисков в поломанных пластиковых коробах. Весь этот сговорившийся бытовой бурелом казался некой одушевлённой и даже разумной колонией плесени, выросшей здесь самопроизвольно, скопившей силу за долгие смутные века. Я с трудом опознавал в этой мокрой и гнилой мешанине отдельные предметы и тут же вновь терял их; казалось, они растворялись в этой невзрачной массе: потроха телевизоров, очень древних моделей, судя по битым стеклянным колбам вакуумных ламп, погнутые параболические антенны, грязные коричневые канистры и поросли ржавых труб. Жуткая куча старых полиэтиленовых газет, видимо, когда-то давно каскадом обрушившихся в проход, - ныне летописи минувших лет слепо взирали на обезображенный сорной зеленью потолок, рыдающий по вечерам моросящей песней кислотных слёз.
  Следуя за собственной тенью по узкому каньону, пролегающему между потрёпанного житьём барахла, я вдруг услышал, как где-то хлопнула дверь. Правда, оглядываться я не стал - наверняка, шалит озорник-сквозняк, поскольку духи и призраки бы все сбежали отсюда как крысы с тонущего корабля. Ледяной пол, изрытый ухабами и рытвинами, был устлан скрюченными в позе эмбриона трупами. Воняло хуже, чем в сортире, что неудивительно, ведь все эти долгие годы они ходили под себя.
  Истощённые голодом, софтом и наркотиками, тела-оболочки людей выглядели обезвоженными и ссохшимися как древнеегипетские мумии усопшей знати и вельмож. Очевидно, что эта, казалось бы, мучительная смерть на поверку была вовсе не смертью, ибо в колебаниях воздуха ощущались слабые, но генерируемые ментальные блики. Скорее это какая-то давным-давно позабывая техника бальзамирования, своего рода дар бессмертия, ради обретения которого миллионы лет назад гибли целые народы, захлёбывая материки волной ядерных войн, ужас которых живёт в сердцах до сих пор.
  Лучевая болезнь поразила ядра всякого микроорганизма. Обесцвеченные ядом волосы лезли и светящимися прядями тлели подле их ужасающе сморщенных масок-лиц с пустыми выеденными червями глазницами и промёрзшими губами, обглоданными голодными чумными крысами, отчего с их уст веками не сходила белоснежная улыбка. Дыры в уродливых обезьяньих черепах, гнутых и крошащихся от старости костях рук, ног и чего-то напоминающего зачатки крыльев - будто следы металлических свёрл, испугали бы любого свидетеля, особенно алюминиевые скобы. Джунглевые заросли кабелей пересекали тесное помещение, объединяя чахнущие рассудки обитателей с Сетью. Кожа, в основном смуглая, чернела и прела, покрываясь безобразной сыпью и родовыми пятнами; другая - облезала, обнажая подноготную искусственных тел, утыканных помимо доморощенных биологических тканей, мышц и углеродных сухожилий, дерьмовыми микросхемами, датчиками и прочим устаревшим компьютерным "железом". Здоровые клетки прекратили деление и потому без боя сдавали позиции беспощадной гангрене. Глядя на них, было чертовски трудно увериться в том, что, несмотря на обтёрханный вид, эти люди ещё были живы, просто добровольно впали в анабиоз, бросив тела на произвол судьбы или точнее бактерий, приглашённых на самый настоящий райский пир.
  - Могильник, сущий могильник, - шептал я, испытывая озноб.
  - Эти люди страдают от мутаций, не так ли?
  - Очевидно, что да.
  - Кто они?
  - Чёрт знает! Но они удивительно похожи на наших доисторических предков. Возможно, они - побочное ответвление от нашей генеалогической ветви, - умозаключил я, сканируя структуру их ДНК.
  - Уже что-то почувствовал? - обеспокоился Ико.
  - Да, инфекцию.
  - Какого рода?
  - Бактерии-консерваторы, вроде доброкачественной опухоли.
  - Микроорганизмы-паразиты?
  - Да. К тому же хромосомы этих трупов прошли дополнительную редакцию...
  - Не оскорбляй их, ведь они ещё дышат!
  - Дышать-то дышат, но только как овощи, - парировал я. - И этот штамм поедает их до сих пор, кормится биоэнергетическими соками, и будет поступать так и далее, покуда не высосет досуха их души.
  Я бесшумно склонился над мрущей человеческой особью или же, справедливее сказать, жалкой телесной тенью и копией того, что являлось свободомыслящим человеком тогда, когда в венах ещё струилась жизненная жидкость - едкая зелёная кислота, электрический ток, банальная кровь или чёрная ртуть - не имеет значения! Загадочный экземпляр с порядковым номером 1.351.4, покоился на старых носилках, оккупированных гноящейся ржавчиной. Изголовье носилок нагружали наспех привинченные батареи и прочее ветхое оборудование с сосудами и трубками, катетерами и иглами, вонзённые в пересохшие вены страждущего трупа, чей кожный оттенок был таковым, что запросто имитировал бетонный пол, как хамелеон. Пойди разбери, что за дьявольскую дрянь он годами вкалывал себе, и какая реакция протекала у него в мозгу, явно выброшенному за границу нашего мира.
  Я заставил себя тщательнее обследовать синюшное лицо человека на носилках: дряблые губы раскрыты ровно настолько, чтобы были видны жёлтые усыпанные кариесом зубы курильщика. Их безымянный обитатель всё так же пылился завёрнутый в синий нейлоновый мешок, ничуть бы не составившийся за миллионы лет. Глядя на нагромождение оборудования жизнеобеспечения: серые трубки, кислородный баллон и капельницу с мутной жидкостью, вниз по спине скользнула дрожь. По экрану старенького пыльного монитора, примотанного серебристой лентой к изножью носилок, бежала кривая состояния больного. Активность мозга ещё имелась. Наверное, ему всё время снятся сны?
  Иногда мне чудилось, будто высохшие губы тысячелетней мумии что-то шептали на Старшем Наречии, и от этой мысли мне становилось не по себе, но вскоре я прощупывал его отсутствующий пульс на сонной артерии и убеждал себя, что это всего лишь психический мираж и только - игры моего воображения. Воистину, нет более страшного врага, чем ты сам, поскольку только от него не спасёт тебя ни знатный колдун, ни хитроумный замок, ни купленный за золото вечный криогенный сон.
  - Гортань не модифицирована, - произнёс я, исследуя объект. - Их речь была похожа на наш язык.
  - И что это за жуткое место?
  - Толком сам не пойму, - кажется, изолированная колония или племенное стойбище, - ответил я.
  - А ещё этот странный нарост...
  Лбы трупов покрывал загадочный рубец миндалевидной формы, тёмный и твёрдый, будто бы окостеневший орган - дар или дефект Переходной Расы. ДНК было явно перетрахано! Я уже было протянул руку, чтобы пускай через перчатку, но пощупать сей выступ. Как вдруг прозвучал голос Ико:
  - Не трогай, заразишься ещё какой-нибудь хворью!
  - Да, ты прав, - опомнился я.
  - Думаешь, они хотели пробудить "третий" глаз?
  - Ага.
  - Но как они сумели заполучить его мощь?
  - Полагаю, что практикуя запрещённую магию.
  - И, похоже, что, в конце концов, их всё же постигла неудача, - подытожил Ико.
  - Да, как и остальных дурней. Они сполна поплатились за свои греховные желания. И поделом им!
  Встав и отряхнувшись от праха, я случайно набрёл глазами на немного затёртое, но пока ещё вполне узнаваемое число, зловеще кровоточащее на дряхлой крытой плесенью и перегноем стене - 13.
  
  
  Лог 74.
  Неизбежность
  
  Как только человек находит то, ради чего ему стоит жить - он обрекает себя всеми силами желать умереть за это!
  Джихад техно-кочевников.
  
  Зевающие безоблачные пустоты, озарённые светочем откуда-то свысока, попадались всё чаще и чаще - ни солнца, ни звёзд, ни парящих ламп, только мучнисто-белый софит, нисходящий стеной из лучезарного водопада. Дороги, заросшие чертополохом железнодорожные рельсы и освещённые безобразные закоулки, укачивающие путников, закручивались в ужасающие спирали, как если бы дружно сошли со страниц зазеркалья. Зигзаги гранитных лестниц, торчащих из бетонных стен или же вовсе висящих в загаженном хлором воздухе, порой уходили в никуда. Стальные бездыханные конструкции громоздились друг на друге, как косые кубики, неаккуратно составленные ребёнком. Изредка, касаясь их изуродованных допотопной бомбёжкой фасадов, мелькали подъёмники, ибо из застеклённых шахт доносился электрический гул, остальные же тоскующие кабины - беспомощно ржавели, как и ихние оборванные тросы. Хилые конструкции обрушались прямо на глазах, словно смотришь кассету в режиме перемотки. Думается, это как-то связано с временными аномалиями. Я предпочитал сторониться таковых странных течений - войдёшь молодым, а выйдешь дряхлым как пень.
  Озорной ветер нарочно дул мне в спину, торопя моё свидание с гнусно клубящимся как чудище радиоактивным туманом - таким, что не обойти! Казалось, что он уже с сотню столетий дрейфовал горчично-жёлтой амёбой: стелился вдоль гектаров бетонной земли, облучая чахлые формы жизни, выдыхал тонны смрада, подминая под себя обугленные шпили одиноких развалин прошлых эпох. Атмосфера была предгрозовой. Порой в пепельно-свинцовых, отекающих серой складках тумана погромыхивал гром, а из кромешной глубины-сердца мерещилось недоброе замогильное свечение. Голос, который звонко пел осязаемой рябью в воздухе, доносился не из самого тумана, но откуда-то из параллельного измерения, скрученного и таящегося в его газопылевом нутре. Кто ведает, что там впереди: вечный сон или погибель? Всё, что я могу сказать так это то, что демон, облачённый в языки осквернённого пламени, прельщал меня оттуда сладким гипнотическим шипением, словно змий.
  Бежать, увы - некуда!
  Незыблемая слепая вера в то, что мою душу-программу стережёт некая чудодейственная сила, вколола мне в жилы дозу отваги, и я слепо держась кодекса отважного исследователя, углубился в мутные мертвецкие заводи зловонного тумана. Автоматически включился фильтр в носоглотке. Датчики носа регистрировали рекордное содержание летучих газов и примесей тяжёлых металлов: хрома, мышьяка, окиси железа и испарений нестабильного изотопа урана. Ядовитая консистенция - густела. Километром позже, уже шагая на ощупь с вытянутой рукой, я не мог различить её дальше локтей. Внизу до самых коленей рос сплошной токсический бурьян. Дорога обратно на волю была устлана отказными письмами, ибо я оказался за чертой, пересёк её, дерзко и глупо шагнул из моей чистой и светлой надежды к мрачнейшим конвульсиям отчаяния, тешась ныне в холодном прибое слёз.
  
  
  Лог 75.
  Среди разбитых вдребезги зеркал
  
  Кажущийся нам твёрдым мир в действительности ничем ни отличим от вакуума. И там, и здесь пустота, и только она!
  Народная мудрость.
  
  Должен признаться, что какое-то время - всё своё одиннадцатилетние - по указу преподобной настоятельницы монастыря, боготворимой матери Агнии, я провёл в заточении, в лечебнице для душевнобольных. Знайте, я лучше кого бы то ни было понимаю, что это нелестное обстоятельство наверняка поставит под сомнение у читателя достоверность не только этого отрывка, но и всей сей моей повести, и я осознаю насколько серьёзные обвинения, несомненно, предъявят мне таящиеся в кустах времени враги после прочтения ими моего дневника. И хотя я ожидаю встретить ярость тех законных возражений от простого читателя, но уверенность в том, что моё заявление будет, скорее всего, сочтено ложным, никогда не удержит меня от передачи крупицы этой мудрости, тем, кто в состоянии разглядеть её цену для теперь уже угасающего Нового Человечества, для нашей Шестой Расы.
  Да, прозаический материализм большинства часто метит клеймом безумия героя, выходящего в устремлениях своих за грань прокрустово ложа обыденной рассудочной логики и меркантильного ума.
  Моё имя - эта никчёмная горсть букв, мало что отворит нашим внукам и спустя миллионы лет, но содеянное мной вечно - по нему будут хвалить и очернять меня ещё долгие поколения: мудрецы выкуют небылицы и легенды, а сладкозвучные менестрели совьют бессмертные баллады в мою честь.
  Уже с раннего детства я был нелюдимым и отрешённым, далёким ото всех прелестей жизни, мечтателем. Денежное положение моей кибер-семьи освобождало меня от забот о хлебе насущном. Импульсивный и беспокойный склад моего характера надёжно отвращал меня от научных занятий, да и развлечений в кругу обывателей-друзей или близких, средь которых было больше голограмм, чем живых. Зимние вечера напролёт я пропадал в царстве грёз и видений, скитался по собственной выдуманной вселенной - простой, но безграничной - держась оттого вдали от событий реального мира.
  А началось всё, когда мне было от роду девять лет. До поздних сумерек я точно околдованный бесцельно блуждал по дремучей дубраве - кусок старого инфопространства, чудом сохранившийся в недрах Мегаполиса - подолгу размышляя о тех сверхъестественных процессах, коих не следовало обсуждать ни прилюдно, ни даже помышлять о них в потаённых уголках разума. Я видел и слышал такие чудеса, которые недоступны невежественной толпе, и непонятным образом чувствовал себя много взрослее их в некотором отношении. Когда, с усилиями прорвавшись сквозь густые заросли вереска, я неожиданно натолкнулся на древнюю заметённую пылью могилу, то ни в малой степени не понял, что обнаружил. Хмурые гранитные глыбы, загадочно приоткрытая калитка заржавелой изгороди, скорбные надписи не порождали у меня никакого страха или неприятных ассоциаций. Я узнал о погребении из книг, часто рисовал в своём воображении ритуал: цинковый гроб, покойник, кортеж людей одетых в чёрное и пасмурная погода, будто рыдающая под прощальный барабанный бой. Учителя-программы, подмечая "особый" склад моего характера, всячески норовили оградить меня от посещений кладбищ и потому, не стесняясь, брали воспитательные розги в свои неоновые руки.
  Юность я провёл за чтением старинных и малоизвестных рукописей, в затяжных прогулках под зловещей щербатой луной и экскурсах по запылённым чердакам и сырым подвалам, обесточенным фабрикам и другим ветшающим постройкам Мегаполиса, коих побаивался и обходил краем всяк суеверный люд. Люди шептались, что, мол, живут не тужат там разгневанные призраки казнённых маньяков-насильников, детоубийц и иже с ними. Дескать, гниют в собственной желчи - и пускай! К половой зрелости я стал ещё большим посмешищем для сверстников, проводящих свои жалкие жизни под кайфом от дешёвой наркоты, алкоголя и ухлёстывающих за малолетками, подцепляя от последних кучу венерической хвори через незащищенные слоты во время их сексуальных игрищ и оргий.
  Признаюсь, я никогда не думал, что читал в древних анналах и зрел в обезображенных рвотой городских закоулках то же самое, что и все прочие простолюдины. Но, наверное, не стоит вообще останавливаться на этом, ибо все рассуждения на эту тему только послужат пищей безжалостному злословию касательно моего рассудка, какое я и ранее различал в осторожном перешептывании одноклассников за моей спиной и даже из мерцающих вельветом уст моих учителей и голограмм-нянь.
  Как было упомянуто ранее, я круглые сутки обитал в королевстве грёз и утопических фантазий, наотрез отказываясь от реалий Базовой Реальности, предпочтя быт скромного затворника, однако я не утверждал, что пребывал там один. В действительности же, во всей вселенной не существует такой, казалось бы, тривиальной вещи как одиночество. И особенно это не присуще человеку, ибо из-за недостатка или, как в моём случае, отсутствия общения с окружающими, любого неодолимо потянет к беседам с миром Иных, тех, что давно не существует вживе или отродясь никогда не был жив.
  По мере того как моя грудь разрубала мглистую неизвестность бескрайнего тумана, я невольно наблюдал, как ко мне подступали фантомы прошлого: щупали меня, хватали своими неосязаемыми руками. Их клочья-преследователи цеплялись за одежду и гнались за мной, голося из беззвучного рта.
  Шаг за шагом я всё теснее углублялся в режущую слух чудовищную какофонию Мегаполиса: говор незнакомых и прохожих, голосящих на диалектах Шестого Наречия, карканье пролетающих ворон, хор автомобильных клаксонов и хоровод шелест вчерашних газет на грязной, замусоренной который год, мостовой. Со временем начали прорезаться очертания домов - бесцветные, размытые абрисы туманных железобетонных высоток, оседающая чернота кровожадного неба, окаймлённая электрическими заборами и зарослями колючей проволоки, словно флора, тянущаяся к северному свету фальшивой луны. Когда панорама, наконец, приобрела резкость, в иссиня-чёрном пугающем контрасте Вечной Ночи я узрел дырявые небоскребы, дымящиеся руины старых жилых построек и услышал скрип ржавых каруселей на заросшей плющом детской площадке. Дуновение - мёртвое и холодное - исходило от серых каменных плит. Глядя под ноги, я улыбался самому себе из тёмных нефтяных луж, лижущих льдистый асфальт. Лысые деревья из чёрного хрусталя; одинокая красная беспризорная телефонная будка, продрогшая насквозь. Хмельные люди, чаще мутанты и великаны, кутят и хохочут, а я маленький - скольжу у них между ног, спотыкаясь о свои шнурки, и падаю на землю, вновь бередя рану на левом колене, которая отчего-то не заживала целыми месяцами, а то и год.
  Я лицезрел, как отстраивалась шумная улица - её дальняя часть. Клубы тумана в тех закраинах густели, перекрашивались в классическую палитру и приобретали формы столь реалистичные, что казалось до них можно было запросто дотронуться рукой. Тут-то я наконец-то разобрал, что предо мной та самая бесконечно прямая авеню, ведущая к милой сердцу дубраве. Я зашагал по улице смелее, чтобы скорее окунуться в то далёкое позабытое чувство, вспомнить шёпот и ласки чёрных надгробий. Над улицей жужжали автомобильные магистрали - поток электромобилей гудел и плыл сквозь прокуренный и загаженный бензином воздух, который уже давно превратился в углекислый газ.
  Дорога вела через оживлённую часть города. Мне встречались лица, которые я часто видел там: клоуны, циркачи, пантомимы и фокусники, достающие кроликов из своих волшебных цилиндров. Иногда попадались прыщавые рожи хулиганов из моего пансиона, которые ничуть не повзрослели - были такими же, какими я их помнил. Едва ли они вспомнили бы меня! Дети чуждались меня как прокажённого. Я и, правда был иным, говорил и думал не по-ихнему, да и сам я тоже - сторонился их.
  Дойдя до середины авеню, я заметил сгорбленную старуху в парандже, которая каждый божий день стояла у сломанного фонаря и просила милостыню. Я как будто погружался в детство: заново пересматривал свои воспоминания, как если бы их запускал оператор, меняя киноленты проектора. Задержав на ней взгляд, я не заметил, как вмазался в прохожего, однако тот просто растворился, и я на секунду ощутил какую-то горечь утраты. Иллюзия всё это, иллюзия! Её развеял крик отчаяния исходящий откуда-то из непостижимых закромов моей душонки. Зловредный туман играл с моим рассудком, пытался затащить меня в ловушку. Кто знает, что ждало меня в конце той улицы, ведь идиоту ясно как день, что никакой той доброй пахнущей желудями дубравы там никогда не было и нет.
  Я не представлял, какие ещё воспоминания туман вытянет из памяти - и не дай бог, кошмары! Зажмурившись и затыкая уши, я побежал прочь - мчался, потея и пыхтя, гонимый жужжанием, которое, кстати, отнюдь не было порождением моего обезумевшего среди этих временных зеркал ума.
  
  
  Лог 76.
  Мутация
  
  Я - насекомое, жалкое насекомое, которому снилось, что оно человек, и теперь сон окончился; моим глазам открылась явь!
  Журнал исследований, запись W8009-1.
  
  Ощущение скрытой слежки уже в который раз окатило мой беспокойный рассудок холодящим душу-программу ознобом, вынуждая без того захлёбывающееся сердце купаться в адреналиновой волне. Докучливое жужжание нарастало с каждым чёртовым мигом, сгущая огнедышащий печной воздух. Духота и жара давили на грудь как гиря. Дышать становилось всё сложнее, и я, буквально, давился, но глотал воздух ртом, пробуя языком его скабрезный привкус страха и доисторического ужаса.
  Кем бы ни было это плодоядное сатанинское отродье - оно было поблизости! Датчики-сенсоры височных долей не фиксировали альфа-волн ментальной деятельности, что означало только одно - за мной увязалось какое-то мерзкое немое чудище, бродячим куском разлагающейся от болезней и жутких язв плоти, скитающееся в ядовитых покровах тумана, укрывающим от людей его уродство. Впрочем, существовал и второй вариант, ведь возможно, этот несчастный монстр когда-то давным-давно был человеком, да только его страждущий мозг атрофировался, отравился всей той ядовитой дрянью и сгнил до древней коры - и всё что уцелело после череды мутаций, так это перманентные нюхи. Оттого суждено ему оставаться зверем, до тех пор, покуда дух не отбудет срок заключения в теле.
  Желчные выдохи бурлящего тумана безупречно маскировали перемещения яростного хищника, приумножая угрозу, подобно гильотине покачивающуюся у меня над шеей. С буравящим ужасом я ощущал себя в непонятном плену чуждого, вечно ускользающего от глаз охотника, на остаточную гуманность которого оставалось лишь слепо уповать. Урод - именно так я обрисовал его в голове - за годы охоты вжился в роль пугача, ставшей ему такой же родной как собственная шкура. Давно не секрет, что всякая адаптация обостряет у биологических видов некоторые чувства и ослабляет другие - бесполезные. Вот и этот гадкий прихвостень наверняка слышал, как звонко в моих жилах струится ртуть, издали почуял запах моего пота своим запредельным, уже нечеловеческим чутьём, что даже густой туман не был помехой ему, поскольку, скорее всего, он, вообще, слеп как летучая мышь?
  Образы преследователя играли с моим разумом, возникали у меня в голове - вспыхивая цепями нейронов, нагнетая головокружение. Да и сам туман сыграл со мной злую шутку: тонко чувствуя мои переживания, и каким-то неведомым способом читая мои мысли, этот бедокур материализовал их.
  И вот я уже стою лицом к лицу с самым страшным кошмаром, с тем, коей я тщательно пытался закопать глубоко в себе, однако колдовской туман сломал клетку, опрометчиво выпуская таящийся в пыльных катакомбах моей души-программы ужас на волю. Почти в тот же миг мрак облепил всю округу. Я оказался заперт в помещении лишённом видимых стен и потолка, посреди ужасающих рассудок сцен. Помню то чувство, когда на меня кирпичной стеной обрушилась волна внезапного и непредсказуемого страха невообразимой интенсивности, исказившая лицо и исторгшая из сухого горла жуткие вопли. Средь рикошетящего эха собственного крика, я едва удерживался на ватных ногах и сохранял крохи рассудка, чтобы вовсе не упасть в обморок. Я бешено мотался в поисках панацеи, в надежде добраться до спасительной двери. Но где сыщешь эту дверь, коли её попросту нет?
  Я узрел в невероятно чёткой и пугающей яркости непостижимое, неописуемое и немыслимое чудище, которое одним своим видом заставило мой ум скрючиться в агонии. Глядя прямо в глаза, не моргая и не говоря ни слова, оно будто залезало ко мне в душу. Едва ли я когда-нибудь подберу эпитеты, чтобы приблизительно описать его, или хотя бы намекнуть, на что оно походило, потому что оно было воплощением всего нечистого, противоестественного, нежеланного, ненормального и отвратительного. Оно было тенью гниения, дряхлости и полураспада, тлеющим влажным идолом патологических откровений, душераздирающим бесстыдством, которое испокон веков вынуждена скрывать милосердная земля. Бог знает, был ли сей монстр не от мира сего - или же нет, однако, к моему неподдельному ужасу, я увидел в его изъеденном червями, с обнажёнными костями абрисе проглядывающую отвратительную пародию на человеческий облик, а его разорванная, покрытая плесенью изодранная одежда ещё сильнее усилила ледяной озноб от этой сбежавшей из заточения жути.
  Я был практически парализован страхом, но всё же предпринял слабую попытку бежать, сделав нерешительный шаг назад, но это, однако, не ослабило тех чар, в которых меня держало неведомое молчащее чудовище. Мои глаза были заворожены жуткими, вперившимися в них остекленевшими глазищами урода и отказывались закрыться, хотя милосердно затуманились, и после первого шока я стал видеть грозного монстра не столь ясно. Я попробовал поднять руку, чтобы прикрыть глаза, но мои провода-нервы были настолько ошеломлены, что конечность отказалась подчиниться моей воле. Этой попытки, однако, оказалось достаточно, чтобы нарушить то окостеневшее равновесие, в котором пребывало моё тело и чтобы не упасть, я, пошатнувшись, был вынужден шагнуть обратно. Делая это, я внезапно и отчаянно осознал близость гниющего существа, чьё отвратительное глухое сопение я, казалось, уже осязал. Обезумев, я всё-таки отыскал в себе мужество протянуть вперёд руку, дабы оттолкнуть зловонный призрак, придвинувшийся так близко. Тогда в катастрофический миг космического кошмара и адского катаклизма, мои дрожащие пальцы коснулись пальцев чужой протянутой осклизлой лапищи. Но самое ужасное было в том, что в тот переломный миг, отдёрнув кисть от зеркала, я, прозрев, вдруг осознал, что этим чудовищем оказывался ни кто иной - как сам я.
  Пятясь и безмолвно оря в душе, я убеждался, что это всего лишь иллюзия. Я прекратил думать на миг и чудовище, изображающее мою тёмную сторону, рассеялось, как и вся окружавшая меня ложь.
  В этот самый миг мысленного ступора надо мной что-то промелькнуло. Я только краем правого глаза, как мне показалось, уловил чью-то тень и явно нечеловеческую! Оно (буду называть его так) было тут - подкралось бесшумно. Я чуял его дыхание, ледяное как смерть. Веруя, что мне удастся услышать биологическую оказию, я увеличил диапазон регистрируемых частот моего внутреннего уха, отчленив мельчайшие нотки жужжания отныне разложенного передо мной как пойманный луч света, проходящий через треугольную призму. Монстр, как оказалось, был крылатой тварью, ибо жужжание уж очень походило на вибрацию крыльев древнего насекомого, вроде диких пчёл или ос.
  В отчаянной попытке усмирить унизительный страх я выхватил из сажен меч, который тотчас заполыхал пуще огня. Но как прикажите биться с невидимкой? С горечью уяснив, что я далеко не в выигрышной позиции, не выпуская оружия из рук, я попятился назад. Метр, второй, - и вот я уже мчался прочь, наивно считая, что запросто одурачу хищника или хуже того - удеру от него! Вполне очевидно, что все мои ухищрения караулил крах. Зверь оказался столь прытким, что тотчас настиг меня.
  Задыхаясь от весьма продолжительного бега, я, в конце концов, споткнулся о крупный камень и упал. Огнегривый меч выскользнул из руки, безнадёжно сгинув в густой пучине. Перевернувшись на спину, я шёпотом залепетал молитву, а правой рукой - крестился, на тот пожарный случай, если в мою перепуганную до смерти и уязвимую оболочку замыслит забрести здешний бес, унюхавший её.
  Минутой погодя, будто бы готовясь нанести удар, монстр показался, однако вместо того, чтобы беспощадно вонзить в моё трепещущее тельце свои омытые ядом клыки, он только исторг какой-то стон из своей прооперированной глотки и замертво рухнул наземь. Мои предпосылки не лукавили. Чудовищем и, правда, оказалось гигантское насекомое, хотя и отдалённо, но всё же напоминающее осу.
  У загадочного существа имелся антропоморфный скелет, указывающий на тот факт, что когда-то давно эта тварь, возможно, родилась человеком, либо произошла из ветвей Скрещенных Зверо-Рас. Грязную вытянутую морду с серой кожей и кишащим бактериями хоботком, загораживали два фасеточных глаза-сферы подобных тем, какие встречались у доисторических мух. Их зрительные рецепторы переливались внутренним неоновым свечением, и в каждой из этих мерцающих "сот" я мог зреть своё отражение. Из уродливой грудины защищённой экзоскелетом отходило шесть лап: две были длиннее остальных и походили на человеческие руки, четыре других - жалкие отростки непригодные даже, чтобы удерживать добычу. Низ насекомого тоже был человечьим - те же ноги, только колени сгибались назад. Копчик странного исчадия был генетически удлинён и превращён в эластичное почти полутораметровое жало, источающее яд. Хитиновый покров имел чёрно-серый цвет. Уродливо пузырящаяся пена келоидных тканей, безобразила и без того ужасающее обличие несчастной жертвы бесчеловечного опыта. Всё его тело покрывал тонкий волосяной ворс, это было заметно по ряби серебристой волной пробегающей всякий раз, когда холоднокровное тело обдувал ветер. Четыре прозрачных крыла похожих на те, которые имеются у стрекоз, внезапно дёрнулись - мышечный спазм. Из-за горба поверженного злодея торчало копьё, пронзившее позвоночник и скисшуюся мякоть брюха. Древнее стальное орудие пускало парализующие молнии из основания. С ещё большим ужасом я всматривался в завесу тумана, стараясь разглядеть того героя, чьих это рук.
  Чуть погодя, когда сердце слегка угомонилось, позади мутанта-переростка ниоткуда появилось худощавое дитя какой-то неведомой расы, сканирующее меня тройнёй своих сияющих ярче золота глаз.
  
  
  Лог 77.
  Трёхглазый отпрыск сети
  
  Бродили по землице четверорукие человеческие существа в те отдалённые дни гермафродитов; при одной голове были, но о трёх очах. Вольно могли зреть они перед собою и позади себя.
  Оранжевая Библия: недостающие страницы.
  
  Дитя, которому я был обязан спасением жизни, было около шестидесяти дюймов - без малого почти мой собственный рост. Да притом казалось, будто б оно село на фут-полтора как шерстяной свитер, ибо тельце и конечности этого человекоподобного существа выглядели обезвоженными и ссохшимися, точно как у бальзамированных мумий. Гуманоид явно относился к последней из семи ветвей Божественных Рас, переживших кару господнюю, однако уменьшившихся в своём росте за бессчётные поколения кровосмешений. И всё же они сохранили в жилах кровь тех славных героев-титанов, которые миллионы лет назад возвели столпы двух великих миров - нашего смертного и их.
  Мой глаз-сканер, проведя подробный анализ мутированной ДНК явленного отпрыска-гибрида, отвёл чаду шесть смертных лет, которые могли бы быть поняты как шестьдесят лет или даже одни сутки в зависимости от летоисчисления здешних народов. Лицо застывшего в безмолвии ребёнка было обёрнуто в слой бледно-белой и мучнистой на ощупь кожи со слегка лазурным отливом как тусклая неоновая подсветка. Кровь загадочного существа имела необычный голубоватый оттенок - перфторан или какой-то иной синтетический субститут. Её цвет был заметен по микроскопическим тёмно-сизым капиллярам, проступающим сквозь полупрозрачную дерму. Шероховатую, но сухую кожу лица уродовали симметричные ритуальные шрамы: дюжина линий, рассекающих широкий лоб, острые скулы и впалые щеки как меридианы доисторический глобус. Длинные растрёпанные ветрами волосы, не стриженные с рождения, окаймляли овал миловидного лица. Их светло-русый соломенный цвет путался с пестрящей сединой. Был ли это дефект генезиса - преждевременное старение иль знак избранности? Какие-то пряди ребёнка были грязными и спутавшимися, другие - украшены цветными ситцевыми лентами, вплетёнными в них вместе с костями, клыками и прочей языческой атрибутикой приносящей по древнему поверью не то удачу, не то уберегающей от Злых Духов.
  Впрочем, не буду, ходить вокруг, да около, ведь куда сильнее моё внимание приковало то, что издревле величалось зеркалом души-программы. Двое очей этого, казалось бы, внеземного ребёнка ютились там же, где им и положено быть по законам биологии - по обеим сторонам лица от носа. Что касается беззаконного третьего глаза, то он находился прямо над переносицей, гордо взирая из самой середины лба. Глазные яблоки гуманоида имели странный жёлтый цвет, будто имплантаты были выкованы ихними кузницами из червонного золота, и даже играли бликами, отражая мутный полуденный свет. Радужки глаз были смастерены из этого же благородного металла и состояли из шести треугольных пластин каждая, которые подобно объективам издавали гудение, складываясь и открываясь, точно цветочный бутон, регулируя яркость фотонного пучка, попадающего на его чип-сетчатку. Мочки ушей, вытянутые на пару дюймов, отягощали серьги-колокольчики, чей перезвон оказывал гипнотическое действие на мозг и, по-видимому, был тесно связан с тайной акустических волн.
  Моё инфракрасное зрение не наблюдало признаков ауры у ребёнка. Либо это человекоподобное существо умело искусно скрывать собственное биоэнергетическое излучение, либо генерируемые поля отфильтровывал костюм, сберегая, таким образом, бесценную энергию, подобно хитроумным жилетам для сбора жидкостей - пота, мочи и выдыхаемой влаги - используемых международными военными подразделениями, пересекающими безжизненные кибернетические долины Нижнего Мира.
  Наряд, который носило таинственное дитя, был лишён каких-либо излишеств и богатств, так и свойственной подземельным народам культовой символики - это были лохмотья. Лёгкая шёлковая безрукавная ряса, покрывающая тельце до нагих щиколоток, подпоясанная такими же тряпками - безликими и рваными, стёртыми до страшных дыр за века ношения, словно одежда передавалась из поколения в поколение. Элементами убранства становились также сгнившие оптоволоконные кабели, маленькие, точно детские черепа и прочий подручный инвентарь, на котором укреплялось примитивное копьё и скромный кочевой багаж. И хотя плечи ребёнка были оголены, и мне удалось разглядеть на них золотисто-огненную руну в форме крыльев, всю остальную часть татуированной и тощей как прут руки скрывали нарукавники - многослойные засаленные тряпки, намотанные как бинт.
  - Спасибо, что спас меня, - поблагодарил я.
  - Пустяки!
  - Как тебя зовут?
  - Йот"то, - ответило босоногое дитя
  Должен сознаться, что, повествуя о нём, я намеренно избегал местоимений, поскольку долго не мог уразуметь, кем приходилась эта рахитичная особь - мальчиком или девочкой - ответ, впрочем, как позже узнал я, был невероятно прост: у людей его племени вообще не было такого понятия как пол.
  - Ты тоже заблудился? - продолжил беседу я.
  - Нет, я тут мимоходом.
  - Какая-то миссия?
  - Вчера уничтожил функционирующий терминал в тридцати милях к северу, - говорил Йот"то. - Астральные отпечатки, которые я обнаружил там - принадлежат тебе. Ты был там давеча, не так ли?
  - Да, был.
  - Что ж, я так и подумал.
  - А зачем ты деактивировал терминал?
  - Из-за эпидемий сетевых инфекций, что тянутся от корней Иггдрасиля, - объясняло бесполое существо. - Для кибернетической холеры уровни Пограничья, это своего рода, перевалочные базы. Компьютерные паразиты немощны, но под началом ИИ, уцелевших со времён Великого Рассеянья, они за считанные часы взламывают коды доступа, захватывают оборудование и через протоколы передают заражённые позывные на всё узлы в радиусе десятка тысяч миль, атакуя сердце Верхнего Мира.
  - Твой народ умеет подключаться к Сети? - спросил я, оглядывая опутывающее его кабели.
  - Уже давно нет - да и нам это не нужно.
  - Не нужна Сеть?!
  - Им я вижу больше, чем ты можешь себе вообразить. - Йот"то указал на третий глаз.
  - И не страшно тебе гулять тут?
  - Одному-то?
  - Да.
  - Ничуть, - улыбнулся он.
  - Твой народ - кочевники?
  - Вроде того, мы путешествуем с пелёнок. И, кстати, я не ребёнок!
  - Сколько же тебе?!
  - Около трёхсот лет, - был ответ. - Метаболизм моего тела законсервирован техникой, о коей сыздавна известно моему народу. Из-за этого я остаюсь ребёнком, и буду таким ещё долгие тысячи лет.
  Тоскливый туман угрожающе кружился в своём танце - не уходил, будто бы не желая покидать нас.
  - Йот"то, ты знаешь обратную дорогу? - с надеждой спросил я.
  - Разумеется.
  - И скоро мы выберемся?
  - Отсюда до стойбища моего племени пешим ходом день-два пути, - щурясь, будто складывая в уме расстояние, сказал ребёнок. - Мой третий глаз видит огни их костров также ясно, как звёзды в ночи.
  - Ух, ты!
  - Он способен прожигать пелену иллюзии; телескопически зрит на любом расстоянии. - Йот"то протянул руку, помогая мне подняться. - Пойдём. Говорят, что дорога за беседой вдвое короче.
  Вскоре наши силуэты проглотил ненасытный туман, да такой что сам чёрт ногу сломит!
  - Как ты получил это сокровище? - спросил я.
  - Глаз-то?
  - Ага.
  - У моего племени есть старинный ритуал пробуждения, уходящий в Древность, - повествовал ребёнок. - Этот глаз имеется у всех людей, однако он схоронен глубоко в коре мозга, и чтобы его пробудить, нужна духовная практика и освящённая позолоченная вода. Я металлизировал глаз уже в пять лет, сто пятьдесят, по-вашему. Другие адепты затратили на это века, а иногда и тысячи лет... Стой! - Йот"то вдруг замедлил ход, огляделся, будто увидал что-то вдали. - Повернём подальше от них.
  - От кого?! - в ужасе прошептал я.
  - Дальше от ульев, окружающих нас, - объяснил он.
  - Тех крылатых тварей?
  - Туман скрывает их, поэтому они обильно гнездятся в этих директориях.
  - Кто они вообще такие?
  - Эксперимент или, точнее сказать, безрассудный продукт гения. Много веков назад их вывели генные учёные-колдуны из Братства Тени. Думаю, ты уже наслышан об их детищах: пауки, черви и остальные богомерзкие твари. Именно они властители всех тех чудищ и гибридов, населяющих Нижний Мир, коей служил им чем-то вроде полигона для оттачивания Запретных Техник и тайных сил природы. Западные Витязи, наши предки, испокон веков уличали и казнили их прислужников, но, как известно, корень всякого мерзкого сорняка сидит в земле глубже любой благодатной травы. Вот и этот притаившийся корень продолжает гноиться на просторах Верхнего Мира, травя простой люд.
  - И чего они добиваются: власти или ужаса?
  - И того, и другого. Чёрные адепты служат злу: за грош продали волю и опорожнили души свои.
  - И оттого, как в библейском предании, наслали саранчу на города?
  - Вот только эту гигантскую саранчу братья Великой Тени не насылали. Медвежью услугу им оказал случай: полдюжины тварей сбежало из лаборатории и мгновенно расплодилось по уровню, - говорил Йот"то. - Видишь ли, эти насекомые охотятся на нас, людей, однако вовсе из-за мяса! Мы нужны им как биологические инкубаторы, в тёплые туши которых они откладывают тысячи своих крошечных яиц. Носишь их потомство в себе месяц-два, пока их прожорливые личинки не сожрут тебя.
  - Выходит тут есть люди, вроде меня?
  - Были. Все они либо уже умерли, либо ушли на уровни выше - туда, где ещё можно, хотя бы жить!
  
  
  Лог 78.
  Мегаструктура
  
  У порога Третьей Эры грехи Пятой Расы были настолько черны, что Земля возрыдала в агонии. Треть их будет спасена богами. Двум другим - суждено погибнуть в пучине морской. И вот вскоре пробил час! Таким был конец Пятой из Великих Рас.
  Потерянный папирус.
  
  Отсчитывая последние шаги, день неумолимо катился к концу, пропуская перед собой столь же белую ночь, когда мы, кое-как выскользнув из удушающих объятий токсического тумана, достигли полуразрушенного преддверия здоровенной кибернетической конструкции или чего-то, по крайней мере, отдалённо кажущегося таковым. Алюминиевые трубы - эти цилиндры, толстые и полые, как гладкие стволы искусственных деревьев - чудно сплетались меж собой, гнулись и уходили куда-то в заоблачное поднебесье. Их хромированная кора, безобразно увитая пучками кабелей-лиан, была инкрустирована всякими примитивными компьютерными устройствами, скалящими свои диодные лампы-зубы. Гул текущего по проводам тока и странное урчание, резонирующее в трубах, осыпали тело-оболочку аллергической дрожью. Я ощущал себя ничтожным насекомым; так, словно кто-то уменьшил моё тело в сотни раз и для пущего веселья подбросил в эту кишащую неизвестностями чащу.
  Чем дальше мы погружались вглубь этой поражающей конструкции, пронизывающей грунт до Пустого Неба, тем настойчивее мне казалось, будто мы уснули и угодили в другую эпоху или даже эру.
  Снаружи это был покинутый людьми терминал или какая-то бесхозная станция, которая за века бездействия и дремы ассимилировалась с природой, образовав причудливый гибрид, граничащий с пещерной дикостью каменного века. Должен пояснить, что большинство из ныне дошедших до нас строений порога Четвёртой Эры либо уже давно обращены в металлическую пыль, либо окаменели настолько, что становятся едва видимыми среди чернозёма, разве что только по чудом уцелевшим фрагментам, давшим отпор коррозии, азотистым дождям, заражённой воде и другим окислителям. И хотя в целом дух прошлого спасся, не обошлось без природного вандализма! Всю конструкцию - да, в общем-то, как и весь Верхний Мир - сквозили таящиеся пустоты, угрожающе взирающие на нас.
  Дыры и ямы мы пересекали по хлипким, ходящим ходуном дорожкам, изогнутым как ползучие змеи, и столь же шипящим, пускающим по стальной чешуе, пляшущие искры коротких замыканий. Временами переправой оказывались хаотические нагромождения из окрестного хлама: поваленные бетонные опоры, кривые обломки рухнувших стен. Дно хохочущей бездны скрывалось под слоем бурлящего молочного пара исходящего из щелей прорванных взрывами труб. Как-то перескакивая с куска арматуры на соседний, моя нога скользнула на влажной поверхности, столкнув небольшой камень в гипнотическую пустоту. Отзвук, кстати, так и не последовал - видать, глубина не меньше мили.
  Честно говоря, я еле-еле поспевал за быстроногим Йот"то. Ветхие мосты, переброшенные через зевающие от скуки пропасти полные чёрного косматого ужаса, устрашающе скрипели и осыпались от древности в кровожадные бездонные глотки, но моего бесполого друга это почти не тревожило. Йот"то, надо сказать, передвигался очень уверенно, будто парил в воздухе, как невесомая пылинка, с бесшумностью призрака прыгая с одного зыбкого блока на другой. Иной раз он взбегал по узким перилам, собирая улыбки люминесцентных ламп, казалось, переход для него всего лишь забавная игра.
  Время от времени он оборачивался, чтобы убедиться, что я ещё поспеваю за ним, ковыляя на хромающей деревянной ноге. Порой жёлтый лазерный взгляд трёх золотистых глаз задерживался на мне, как если бы Йот"то, что-то увлечённо разглядывал. Впрочем, прозаически списывая всё на банальное любопытство, я предпочёл не замечать этого, и как ни в чём не бывало, продолжал, сбивая руки в кровь, отчаянно взбираться вверх по мусорному архипелагу, ища заветный солнца луч.
  Когда же мы очутились у середины пути, Йот"то спросил:
  - Скажи, друг, а откуда у тебя этот огневой меч?
  - Этот-то? - растерялся я.
  - Ага.
  - Уже и не помню!
  - Совсем-совсем?
  - Мне думается, что он со мной со дня рождения, - ответил я.
  - Интересно...
  - Почему это? Что в нём такого?
  - Уж много веков в Верхнем Мире из уст в уста передаётся старое сказание о семи Меченосцах, рождённых в Благословенных Землях, - говорил Йот"то, карабкаясь вперёд. - Их родословная идёт от Ангелов, - я говорю о Преображающихся, древних властителях Заполярья. Ходят слухи, что их священный род не угас, и поныне, кое-где в глубинах Диких Земель, раз в тысячелетие появляется оракул, ясновидец или какой-нибудь другой чудотворец, зреющий то, чего не увидит ничьё другое око?
  - Неужели это те ангелы, коим доступен Зеркальный Мир? - не веря ушам, переспросил я.
  - И не только. Эти воины в прошлом не раз побеждали и зримых, и незримых - их призрачную рать.
  - Говоришь о Войне у Порога Небес?
  - Нет. Эта битва шла многие эпохи ранее, - поправил ребёнок. - Легенды гласят, что эти семь Меченосцев добровольно принесли себя в жертву. Будучи бессмертными бестелесными чадами, они предпочли вечности скоротечный земной век, облеклись в тела тогдашних четырёхсотлетних людей Новых Рас и низошли на землю, дабы озвучить волю Старших Богов, заседающих в Ложе Света. За семь дней и семь ночей они воздвигли Семиградие - семь городов Верхнего Мира вдоль планетарной оси. И было это на заре нынешней эры. Долгие годы эти бессмертные-смертные ещё учили наукам, религии и первобытным ремеслам Молодые Расы, пока человек не утратил право на рай.
  - И где они сейчас?
  - Канули друг за другом. Двое заболели и умерли в муках, четверых - окутал мрак, прельстило Зло. Их гнилым душам нет более места в Благословенных Землях, поэтому они ушли в Подполье и организовали Братство Тени, дабы нести в люд чёрное лиходейское искусство. Добились, говорят бессмертия, кормясь временем других - тех, кто ещё живой. Их не слыхать уже миллионы лет, но я уверен, что они живы! Старожилы говорят, что, мол, неприметны они, ибо похожи на паломников, облачённые в чёрные плащ-накидки, которые лишь маскируют их бесплотную призрачность. Всё зверьё охватывает страх, если к ним приближаются эти Падшие Меченосцы. Собаки скулят, гуси гогочут... даже волки и те срываются прочь! - Йот"то огляделся и шёпотом добавил. - Страшен их гнев и мало, кто отважится дать им отпор. Поговаривают, что, дескать, на безлюдных холмах часто пылают костры, якобы тамошние колдуны читают заклятия, ищут рецепты зелья, дабы в шестьсот шестьдесят шестое новолуние совершить Последний Обряд - отворить Врата Внешней Пустоты и даровать свободу тому, кого почитают как бога, и кем были околдованы долгие эпохи, Древнему Злу.
  - А седьмой?
  - Канул в лету вместе с легендарным мечом, - отозвался Йот"то.
  - Намекаешь, что это меч Основателя?
  - Куда интереснее другое - то, как он попал в твои руки и по чьей воле, и ежели ты не находил его, то отчего вдруг он избрал тебя. Помнишь хоть что-нибудь из своих прошлых жизней-памятей?
  - Однажды я пытался нащупать дремлющую память, но бесполезно. Все воспоминания были подретушированы, будто кто-то из нейронных редакторов приложил руку, желая утаить правду от глаз.
  - Не забывай, что некоторые записи дублируются в ДНК; например, жизни-памяти родителей и предков, вплоть до первых праотцев, которыми подобно горсти семян боги засеяли обезлюдевшую землю. Ни усыпальницы, ни могилы, ни вода твоих покойных родственников не откроет тайн и не даст ответов: только ты - истинная гробница, ибо в тебе заключены их крупицы, - говорил Йот"то. - Жаль, что мы утратили способность читать скрижали молекулярной памяти. Однако будем надеяться, что ты познаешь себя насколько, что сумеешь подключиться лишь одной силой воли к ней.
  Предчувствуя колышущееся в воздухе беспокойство, Йот"то выудил из-за пазухи замысловатое устройство и удобно расположил его на своей по-женски тонкой ладони. Этот портативный прибор выглядел как плоская прямоугольная коробочка с разлинованным зелёным экраном в центре и двумя переключателями. Он издавал поначалу лёгкое жужжание, но когда ребёнок коснулся рукой - начал пищать. Доисторический экран озарился белой точкой и какими-то цифрами неизвестными мне.
  - Из какой эпохи этот артефакт? - загорелся я.
  - Самодельный.
  - И что же он такого делает?
  - Ищет источники чуждой активности, - был ответ. - Кажется, нашёлся ещё один. И крупный! Источник находится в четырёхстах милях к востоку, кажется, это ЖИВОЙ механизм. Мы пойдём к нему.
  - А племя? - недоумевал я.
  - Источник по пути, да и не займёт больше минуты.
  - Ты что, думаешь, что я умею так быстро бегать?!
  - Этого и не потребуется, - улыбнулся ребёнок.
  Довольно крепко ухватив меня за рукав, Йот"то буквально подтащил меня к скрученной петлёй трубе, конец которой глядел прямо на нас. Однако вместо чёрной гофрированной пасти я увидел нечто вроде зеркала в позолоченной рамке, по полированной поверхности которого текла снежная и густая, вязкая как сладкая нуга, субстанция, будто бы передо мной волшебная дверь в сказочный мир.
  - Это ещё что за чертовщина?!
  - Компьютерная "лазейка" в системе Иггдрассиля. Войдём в неё и через мгновения ока будем там.
  Не дожидаясь меня, Йот"то шагнул первым, исчезнув по ту сторону энергетического занавеса. Дикой и чудной показалась мне эта затея, но я решил дерзнуть. Вздохнув, я мужественно протянул руку и осторожно коснулся прохлады светящегося потока, испытав, то пресловутое - солнечное и приятное ощущение Сети. Погрузив руку до плеча, я, в конце концов, нырнул в загадочный омут, вдогонку за бесполым другом. Всё что я помнил, будучи там, так это нежно убаюкивающий белый свет.
  
  
  Лог 79.
  Строитель (ver. 1.00)
  
  Какой бы экзотичной ни была человеческая цивилизация, какими бы путями ни развивались в ней жизнь и сообщество, какой бы остроты не достигли отношения человека и машины, всегда случаются промежутки единоличной власти, когда одни порабощают других. Делается это, прежде всего, во имя прогресса, ибо дисбалансом добра и зла держится наш мир.
  Архаические мемуары.
  
  Дай бог, упомнить бы, каким ещё таким чудом, но немного погодя лелеющая белизна сгинула в закрома небытия, словно чья-то рука грубо сорвала румяное бельмо с очарованных зеркал-зрачков. Раздались ритмичные такты сопящего сердца-насоса, мерзко зажурчала ртуть в пересохших венах, электрическая рябь пробежала вдоль позвоночника бодрящей волной. Моя душа-программа вновь ощутила каторжное бремя зловонного физического тела-оболочки и гнёт его изнывающих членов. В особенности это касалось половины той ноги, которая садистки терроризировала меня с раннего утра. Видимо что-то случилось, когда я упал, спасаясь от погони: перемкнуло нерв или запустился процесс ржавления. Кусая губы, я продолжал терпеть эти адовы муки. Но надолго ли мне хватить сил?
  Искрящиеся материализующиеся молекулы невесомо мерцали вокруг моего костюма, прилипая и бесследно тая на грязной чёрной ткани, как волшебный снег. Мой бесполый друг тоже купался в серебристом звездопаде - ниспосланном, словно божья благодать и шелестящем как сентябрьская труха.
  Ультрафиолетовое зрение, которым я просканировал пустынную округу, не засекло источников электромагнитных пульсаций и микроволн. Окружающий пейзаж как клон дублировал угнетённое безымянное равнодушие, которым я упивался, буквально, намедни. Передо мной громоздились всё те же бездонные котлованы. Крохотные железобетонные островки-оазисы, окольцованные белесой ратью люминесцентных ламп, сиротели, и устало кашляли вековечной пылью. Каламбур галерей, пролётов и лестниц, спутанных самым сумасшедшим образом, соединяли между собой рушащиеся от древности богатырские стены. Вечный День щипал мои бессонные глазницы, за две тысячи лет приручённые к леденящим ласкам мрака. Этот мир был чужим, да и я, наверное, казался ему таким же!
  - И что мы тут позабыли?
  Но не успел друг разинуть рта, чтобы ответить на мой вопрос, как нас накрыла чёрная косматая тень - устрашающая и громадная как переполненный стадион. Задрав глаза, я узрел как над нами, на высоте около километра, по стене ползло необычное механическое существо, этакий гигантский жук.
  - Господи, это ещё что такое?! - ужаснулся я.
  - Строитель.
  - Кто-кто?
  - Никчёмная пустоголовая железяка - хлам, да и только! - брезгливо добавил Йот"то.
  Глядя на коптящее тоннами сажи огнедышащее чудовище, я узнавал в нём некого мифического дракона, столь же древнего и опечаленного, как нынешний мир, омытый волной прегрешений. Он был настолько огромен, что поначалу было даже трудно увериться в том, что это НЕЧТО дышит и обладает, пускай примитивным, но всё-таки умом. Строитель ассоциировался в моём воображении с чем-то вроде шагающей фабрики или же целого завода-гиганта конвейерного типа. Сотканный из закалённой стали, он сливался с бесцветностью окружающего пейзажа, и если бы не пламенеющие механические сердца-печи, я наверняка принял бы его за часть кибернетической скалы. Организм строителя состоял из прямоугольных блоков и гибких сочленений, скрепляющих их. Квадратный корпус, окаймляли двести тонких копошащихся лап. Дюжины ютящихся повсюду красных рыбьих глаз озирали кишащую радиоволнами округу, что-то фиксируя в своих беспрестанных вспышках. Похоже, что этот механический жук передвигался как бы на ощупь, доверяя антеннам-усикам, едва касающимся поверхности серой стены. Двигатели машинного отделения рычали, заглушая раскаты грома - типичный заводской шум, похожий на рокот океана. Из труб, торчащих на спине, валили тонны промышленных выбросов: гарь и дым, формирующие кочующие караваны свинцово-серых туч.
  - Неужели наш мир был построен ими?
  - Ага. Ныне они только ремонтируют мироздание, продолжают достраивать так же, как на заре Четвёртой Эры, - говорил Йот"то. - Вообще-то, их задача давным-давно окончена, но владык уже нет среди живых и некому положить конец их зряшному труду. Оттого эти самодуры неприкаянно скитаются по Верхнему Миру, вычисляют стареющие уровни и перестраивают их - латают дыры, невольно создавая новые прорехи в компьютерной инфраструктуре Иггдрасиля. Видишь эту стену, которую он сейчас чинит? Вполне возможно, когда-то это было человеческое жильё, которое он разобрал на молекулы и переместил сюда целиком. Из-за подобных рокировок часто образуются бессмысленные входы и выходы, или лестницы, ведущие в никуда. Эти "жуки" глупеют с каждым столетием, видимо даёт о себе знать какой-то древний сбой в программе или зараза, плавящая их кремниевые процессоры как собачье дерьмо! - Дитя прищурилось, будто пытаясь что-то прочесть. - Он будет перестраивать этот сектор около 876"600 часов, после такого сектор не узнает и родная мать.
  - В таком случае, кто управляет ими?
  - Они автоматизированные модели.
  - Искусственный интеллект?
  - Лишь первый класс ИИ. Достаточно, чтобы решать математические задачи с кубиками, но не достаточно, чтобы осознать себя. Мозги для таких механических рабов излишни, - подчеркнул Йот"то.
  - Странно, что я не встречал их в Нижнем Мире? - задумался я.
  - Это не удивительно.
  - Почему?
  - Изначально их было пруд пруди, но, слава богу, ныне почти не осталось. Многие проржавели, другие - сдохли, однако есть ещё и те, которые продолжают бесполезный труд, бредущий из века в век.
  - По-твоему, они так уж бесполезны?
  - Поверь, они - сущая головная боль!
  - Для вас?
  - Нам-то, кочевому народу, нечего опасаться. Но вот остальным, оседлым колониям, живущим уровнями выше... Мерзкие "жуки"! - огрызнулся Йот"то. - Им в последнее время тяжело находить области, куда не заходят строители. Архитектура, монументы, жилища - всё человеческое чуждо этим механизмам и подлежит немедленному уничтожению, поэтому они угроза для всех живущих рас.
  - А бывают другие Строители?
  - Ну, а как же!
  - Какие?
  - Говорят, мол, в Параллельном Мире есть куда более древние мыслящие версии, - те, что были прототипами этим моделям, до того как хозяева отобрали у них за ненадобностью мышление и дар речи.
  - Почему бы нам ни поработить их?
  - Не будь глупцом, приятель! - рассмеялся Йот"то. - Мы никогда не знали о том, как управлять этими старыми машинами, но даже если бы и знали, то поговаривают, что Хранители уж давным-давно обуздали эти древние технологии, чтобы уничтожить Базовую Реальность и людей вместе с ней.
  Я хотел было задать вопрос, но осёкся, будто б чья-то воля мысленно заткнула мой болтливый рот.
  - Давай-ка пригвоздим его, - махнул рукой ребёнок.
  Ловко вынув из кармана странный продолговатый предмет величиной с большой палец, Йот"то утопил сенсорную клавишу, послав бинарную команду, которая тотчас парализовала неугомонного жука.
  - Ты этим остановил его?!
  - Да.
  - И что это такое?
  Но ребёнок только пожал плечами:
  - Мне его подарил мой прадедушка-старейшина. Да я и сам толком не знаю, как оно работает!
  Уронив магическое устройство в темноту кармана, Йот"то не теряя времени, рванул к отвесной стене и как обезьяна, карабкаясь по торчащим блокам, начал быстрый подъём. Я тоже поспешил за ним.
  Часом погодя мы очутились возле обездвиженного существа, кажущегося грудой металлолома. Уступая искушению, я коснулся Строителя - серо-чёрная металлическая корка из сплавов была всё ещё обжигающе горячей и пылала жаром точно вулканическая лава. Из бесчисленных узких щелей старомодной системы азотного охлаждения валил густой угарный пар и другие отработанные газы. Храбро прыгнув на раскалённый докрасна панцирь, Йот"то, казалось, полчаса бесцельно бродил по прямоугольным изгибам гигантского механического жука, пока, наконец, не разыскал спрятанный люк. Обмотав руки тряпьём, чтобы не обжечь ладони, бесполый друг отдёрнул крышку, и широко улыбнулся, глядя на обнажённые подкожные ткани: пучки проводов-вен, в коих тёк электрический ток.
  - Мы поднялись сюда за этим?
  - Да. Паралич остановил Строителя только на пару часов, и дал нам возможность подкрасться к нему. Но чтобы машина замерла навсегда нужно оборвать ему нервы, - пояснил ребёнок и, выудив перочинный нож с резьбой на деревянной рукояти, начал резать гудящие от напряжения провода, пока их побеждённые рваные концы не заискрились в руке победителя. - Вот теперь-то он точно сдох!
  Вскоре шумящие двигатели смолкли, выхлопы яда прекратились, зрачки механического робота угасли - Строитель заглох. Я вновь ощутил умиротворение: скрип конструкций, шептания мёртвых потусторонних духов. Когда мы очутились внизу, я на прощание взглянул на умерщвлённого нами Строителя, коему уготовано висеть на этой недостроенной стене, загнивающей тенью бесславного прошлого, символом уходящей эпохи, которую ныне ждёт забвение, впрочем, как и ту, в коей живу я.
  
  
  Лог 80.
  Парабола
  
  Я никогда не вдавался в учения о древней атомной мощи. Обладание подобной геноцидной силой, неудержимо уронило бы человечество на дно его собственной дикости, усилило бы конфронтацию рас и племён, преумножая угрозу тотального опустошения. Мы имели горький опыт в конце Второй Эры и, думаю, мы усвоили урок! Ядерное оружие ныне носит статус табу. Объединённый Союз Вечных единственная организация, которая осуществляет контроль над урановыми приисками. Но даже такое мощное оружие ничто без нас, людей! Вот почему меня больше заботит исследование самого человека, как самого совершенного оружия. Здесь неограниченное поле для изучения, которое, признаться, мало кто вспахивал до нас.
  Мысли вслух. Царь Царей.
  
  Долгая стезя безнадёги скоро и вовсе обессилила моё изморённое голодом и тревогой тело, так что я ненадолго залёг под зловещей тенью камня, рассчитывая сделать глоток-другой освежающей прохлады. Жара не отступала; иссушала меня весь день напролёт, вытягивая живительную влагу из детородных клеток организма. Дыхание скрипящих суставами серых железобетонных конструкций обжигало горло и лёгкие. Впрочем, моего бесполого друга жаркий климат Верхнего Мира, похоже, не особо сильно заботил. Да и с чего бы вдруг ему волноваться об этом? Он и так высушен до кожи и костей - мумия мумией, - которая, кстати, чувствовала себя прекрасно - лиходейство какое что ль?
  Йот"то сказал, что чуток прикорнёт, но уже через минуту дрых без задних ног, шепча себе что-то под заострённый нос на древнем распевном наречии, - наверное, родной язык его племени. Речь его была чистой как родниковая водица и звонкой, приятно баюкая слух частотами первой октавы. Трижды прочтя молитву, он свернулся калачиком, оплёл себя волосами, словно зарылся в одеяльце и захрапел. Не уверен, что же именно, но было в нём что-то от Сизокрылых Ангелов - праотцев его прославленного в эпохах рода. Глядя на невинное дитя, и мне захотелось вот так вздремнуть час-другой и позабыть обо всех тяготах моего пути, но плоть всегда несвоевременно наносит ответный удар.
  Тело - вот самая надёжная тюрьма, в четырёх бренных стенах которой я был осуждён отбывать свой пожизненный срок. Касаясь горбом прохлады тенистой стороны камня или надгробия, если учесть, что эти каракули древние выгравированные письмена, я с безысходностью и тоской, молча, глядел в светозарное Пустое Небо, рушащееся на мою грешную голову белым проливным дождём. Скинув заношенные до дыр сапоги, я осмотрел кровоточащие мозоли и волдыри, обработал мазью рубцы и раны - грязно-чёрные порезы со спекшейся ртутью - и приступил к осмотру ноющего левого бедра. Анализ не выявил никаких файловых повреждений в "дровах", ни сбоев в работе ОС. Думается, это была истерическая боль. Такое случается, когда ты устал идти и потерял интерес к жизни-существованию, мозг отказывается обслуживать своё тело - и ты гибнешь орган за органом. Алчно всосав через ноздри сдобренный серой воздух, я расслабил конечности и закрыл опухшие от бессонницы глаза. Однако сон был слишком сладок и далёк, чтобы я осмелился, хотя бы мечтать о нём.
  
  
  Лог 81.
  Устранение ограничений
  
  Три удара ты нанёс мне: злым сердцем, чёрным глазом и дурным языком. Наказанием твоим будут три раны эти же: огненным жаром, водной гладью, воздушной прозрачностью.
  Древний заговор от порчи и сглаза.
  
  Двумя часами позже Йот"то проснулся, потёр глаза, зевнул и, пошарив рукой в бесформенных карманах, извлёк небольшой кусок зеленой сушёной травы, скатанной в мохнатый шарик. После, отправив содержимое себе в рот, ребёнок принялся чавкать и причмокивать, будто у него на языке каталось столь изысканное кулинарное блюдо, какие подаются, разве что в дорогущих ресторанах рая.
  - Ты что же, никак вегетарианец? - иронично заметил я.
  - Я и моё племя отреклись от мирских яств.
  - "Мирских"?
  - Мяса, трансгенетических овощей, злаков и прочих, - перечислил ребёнок.
  - Питаетесь только травой?
  - Вообще-то не простой травой! - жуясь, поправил Йот"то. - Это особое растение позволяющее услышать Внутренний голос. Произрастает оно в недосягаемых ущельях Голубых Гор на окраине Верхнего Мира и цветёт всего один самый жаркий день в году - в день летнего солнцестояния. В другие дни сбор этого волшебного растения бесполезен, ибо сок его страшный яд, вызывающий бред, слабоумие и мучительную смерть. Мои предки с давних пор заваривали из него чай и делали целебные настои, а если поблизости нет воды, то просто жевали, склеивая его слюной. Другого не ем.
  - Неужто и, правда, ничего другого?
  - Пищеварение моего тела атрофировалось около двух веков назад, как и остальные процессы жизнедеятельности. Иначе говоря, я мёртв, как этот камень, но, как и он, ещё долго буду по-своему жив.
  - А вот я бы не отказался от чего-нибудь с кровью и костями, - чаша урчащее брюхо, мечтал я.
  - Тсс... - шепнул Йот"то. - Ты слышишь?
  - Просто урчание.
  - Нет, прислушайся. Они уже близко!
  - Кто? Твоё племя? - насторожился я.
  - Ветер доносит до нас звуки их невесомых шагов, - кивнуло дитя.
  Минутой погодя, прогнав из головы все посторонние мысли, я краем уха услыхал колдовскую песнь: воздух, гонимый со стороны осрамлённых руин, вещал чей-то сказочный зов. Почти в тот же миг моё просветлённое лицо полоснул порыв взявшегося невесть откуда дикого ветра, а когда я вновь открыл защуренные не более чем на полсекунды глаза, то узрел вокруг себя ораву ходячих мумий.
  Я только на мгновение - вспышкой - увидел, как один из взрослых людей возник подле Йот"то, ухватил его и исчез в тот же самый миг. А секундой погодя появился с ним вновь, но уже стоя на шаткой груде бетонных руин, на высоте около десятка ярдов над землёй. Движения чудных гостей были столь быстрыми, что мой глаз попросту не мог уловить их. Другие - те, которые дюжинами окружили меня стоя в радиусе десятка метров - атаковали копьями. Не думаю, что они замыслили поквитаться за выдуманный грех, поскольку ни одно копьё не коснулось меня. Орудия вонзились в землю, выстроившись наподобие прутьев клетки. Полагаю, что в ихней культуре сей жест считался чем-то вроде предупреждения, поэтому я продолжал сидеть молча, уповая на гуманность чуждой расы.
  - Зи барры ихъ, хи зи а"ддах! - взмолился Йот"то на ихнем наречии. (Не трогайте его, он не враг!)
  Человек, которого умолял ребёнок и который якобы спас его от меня, оказался немногословен, будто для общения они использовали ещё какой-то скрытый канал связи, кажется, телепатический. Должен заметить, что этот экземпляр вообще сильно отличался от большинства своих худосочных сородичей, эдаких простолюдинов и крепостных крестьян лишь меркнущими поблизости с ним как зола.
  Я пристально глядел на него своим окровавленным глазом-сканером - и не мог насмотреться: ведь в чертах читалось что-то древнее, нетленный облик непобедимых и достославных витязей, тех о которых я слыхал только понаслышке. Ростом он был повыше любого представителя известных Больших Рас - три метра с половиной, не меньше. Лучистые серебристые волосы беспорядочными не стрижеными кудрями ниспадали на узкие, но жилистые плечи, прикрывая тонкое позолоченное ожерелье с бледно-перламутровой россыпью самоцветом впереди. Через правое плечо у него была перекинута перевязь с охотничьим рогом, оправленным в серебро. Благородная осанка придавали вид истинного царевича. Зоркие глаза под снежными бровями пылали ослепительным - ежели не испепеляющим - пламенем. По призрачному лицу возраст не угадывался: оно, вероятно, казалось бы, мне молодым, если б на нём не отпечатался опыт бесчисленных - и трагичных, и горестных - злоключений. Он выглядел мудрым, как властитель, и могучим, как зрелый, опытный воин. Да он и был и тем, и другим: правителем Заморских Земель и вожаком трёх западных племён Верхнего Мира.
  Одеяние, впрочем, едва чем отличалась - всё то же заношенное с годами тряпьё, посеревшее от дорожной пыли, заляпанное грязью и залоснившееся до жирного блеска от собственного пота, что надо сказать, лучше других доказательств говорило о долгих и опасных странствиях этой кочевой расы.
  Могучий, высокий и ладный, с волосами, отливающими огненным золотом, - он казался юным, но спокойно-мудрым, а глаза его светились решительной отвагой. Таким он помнится мне и по сей день.
  - Вот и всё, мой друг! - прощался Йот"то. - Дальше я, увы, покидаю тебя!
  - Куда вы держите путь?
  - Не могу тебе сказать, ты - чужак. Но скажу, что тремя тысячами этажей выше есть городок из небольшой горстки выживших беженцев. Людей, подобных твоей расе, ты можешь найти там, туда тебя ведёт твой путь, туда же зовёт тебя твоё сердце. Ихние врачеватели исцелять твою ногу. Иди же!
  - Прощай.
  - Нет, мы ещё встретимся.
  - Откуда тебе знать об этом?
  - Внутренний голос подсказал мне, - улыбнулся Йот"то.
  Ухватив рог, висящий на шее, вожак трижды громко продудел в него, и в тот же миг дюжины людей-мумий исчезли, оставив после себя только призрачный след поднятой в безмолвный воздух пыли.
  
  
  Лог 82.
  Люди
  
  Высокий тёмный мужчина, на вид тридцати лет, хорошо сложённый, быстрый и сильный, с лицом жестокого царя и прикрытыми глазами, дабы их взгляд не разрушил увиденное ими.
  Воспоминания о Царе Царей.
  
  Двуногую шаркающую по пыльной тропе поступь, хоть как-то увеселявшую мой дичающий от потусторонних гонений и слежек разум на протяжении несколько безрадостных последних дней, прервал отчётливый цокот копыт. Озираясь вокруг, я пал ниц, как подстреленный, и на корячках, царапая пальцы, прополз с пару-другую метров, чтобы притаиться за расколотой каменной стеной, поданной с гарниром из дочерна обожжённых руин. В этой ещё не рухнувшей стене имелось узкое высокое окно с гнилой заплесневелой рамой и стеклом, закопчённым с незапамятного пожара. Я беззвучно коснулся поверхности хрупкого стекла и, проведя по ней рукавом, очистил от столетней копоти. Налёт остался на костюме, и теперь я мог смотреть в этот маленький прозрачный кружок, оставаясь в укрытии. Затаив дыхание - ведь кто знает, сколь чуткие уши у тех, кого леший занёс в эту глухомань - я выпрямился и глянул через "иллюминатор", сверкая омытым свёрнутой желчью оком.
  В полутора милях я увидел их: пятеро всадников стояли на гребне обездвиженными сияющими статуями. За ними клубился серый смог, точно дрессированный пёс, плетущийся следом, маскируя их. Доселе поступь коней была быстрой, видимо спешили сюда, но теперь остановились. Я думаю, они потеряли мой след. Я видел, как их кони, шмыгая носами, принюхивались к аромату ветров. И хотя я таился с подветренной стороны, и бояться-то было нечего - мои ноги предательски дрожали и подкашивались. Да и ветра были в этих краях, как убедился я, столь переменчивы, что плуты ещё те.
  - Пугающие какие-то они: нежить что ли? - шепнул Ико.
  - А чёрт их знает!
  - И всё же ты предпочёл скрыть ауру.
  - Тебе спрятаться тоже не помешало бы, - объехал я.
  Долго-долго нюхая воздух, конница, наконец, перешла на тихий шаг. И, надо сказать, зашагала она прямиком ко мне! Верховой, тот который скакал впереди четырёх прочих, отпустил уздечку и обнажил свой не менее чем трёхпудовый меч, победоносно сверкающий в лучах безоблачного дня серебристым блеском. Засёк ли его зоркий чип-сенсор моё сердцебиение иль просто зов интуиции? Впрочем, мне уже никогда не узнать этого, поскольку с перепугу я отчудил роковую оплошность: метнулся сдуру к соседней сиротеющей стене, надеясь далее изловчиться и затеряться в сточных трубопроводах нависающей над долиной конструкции, чем на мгновение выдал себя с потрохами. Унюхав устойчивую пульсацию моего ринувшегося на всех порах трусливого тела-оболочки, кони вздыбились и в тот же миг быстрей свирепой гончей прянули с холма, пересекая нехоженую тропу. Мой слух царапал их леденящий вой, повергающий в беспамятство и заставляющий сердце биться чаще.
  До спасительного трубопровода, в темноту которого я наивно рассчитывал нырнуть, прекрасно зная, что кони не уместятся в нём и разбойники, в конце концов, плюнут, уяснив, что не стоит мой вшивый скальп таких трудов, оставалось около сотни метров. Им-то - тем, которые скачут сзади - не успеть, и я бы непременно спасся, если бы из-за обглоданных ветрами руин не показались ещё троё ихних сподручных: двое поскакали за мной, третий - наперерез, к трубе. Ещё секунда, другая. Их раздувало ветром, словно полыхающий лесной пожар - всё ширились и ширились их сияющие ослепительнее солнца крылья, охватывая кругозор. Потеряв всякую надежду, я замер. Я прекрасно осознавал, что мне точно не успеть добраться до сточной "норы" - те двое перехватят меня в миг (где мне тягаться с их бешеными скакунами), а ежели я приму бой - то пятеро тех, которые позади, подоспеют к ним на подмогу. Да и шансы одолеть восьмерых, ещё и верховых - близки, братцы, к нулю.
  Чуть позже к дружине добавился ещё один, и вот уже девять конников строем приблизились ко мне, окольцевали как загнанную в угол жертву. Ржущие седоволосые кибернетические единороги, трепещущие перепончатыми крыльями, были до жути худосочны - существа без внутренностей с экзоскелетом из закалённых сплавов железа, плёночных пластмасс и био-силикона, с шуршащими процессорами в узколобом эмалированном черепе. Дикие скакуны, тряся косматыми загривками, обзирали меня красными пульсирующими глазами-сканерами. Из ноздрей тянулся дымок - видать, газы отработанного жидкого топлива. Серебряные бубенцы, дребезжащие на их уродских мордах, бренчали глухо и странно, как будто посылали цифровой код. Да и самих верховых теперь я видел совершенно отчётливо: люди-громадины среднего роста, ни капюшонов, ни плащей - белые латы, сияющие доспехи с высеченным золотым соловьём на груди, пылающим как подземельный огонь. Девять рыцарей были схоронены под спудом металла, что даже зрачки мерцали из-под надвинутых шлемов, на макушках которых переливались радугой волшебные перья, должно быть мифической птицы.
  Ужас сковал меня. Меч был забыт, крик застрял в пересохшем горле, я боялся и шелохнуться! Зажмурившись, я просто остолбенел как вскопанный, гадая, когда же моей шеи коснётся клинок их суда.
  Вдруг конь справа яростно вздыбился; я открыл глаза. Передовой всадник приблизился ко мне, покинул седло и сделал шаг навстречу. Его взор явно сканировал меня, прощупывал каждый орган тела.
  - Ты и, правда, человек, хотя и нашпигован всяким дерьмом! - голос его был компьютерным.
  Дружный хохот окатил мои уши.
  - Из какого ты будешь клана. Назовись! - приказал он.
  - Что-что?
  - Чьих ты кровей, болван!
  - Ничьих. Я путешественник.
  - И откуда ж тебя приволочило?
  - Издалека, - ответил я. - Иду с самого низа.
  - Не ври: под нами лежат только руины, да кладбища. Так откуда же, чёрт возьми, ты взялся, дурак!
  - Говорю же снизу: из Нижнего Мира.
  - Лжёшь! - вскипел передовой и, в порыве хлынувшего гнева, выхватил меч, однако остановил клинок в дюйме от моей оголённой шеи. - Никто не пересекал границы двух миров, и уж явно - не ты!
  - И зачем мне, по-твоему, врать?
  - Даже если ты говоришь правду, мы не имеем права отпустить тебя. Тебя следует поместить под стражу на трёхдневный карантин. - Рыцарь коснулся своих плеч, выпустив из щелей излишки шипящего пара. После этого он снял кованый шлем, и я увидел пред собой лицо молодой девушки. Миловидный овал курносого лица был обрамлён рыжими космами и украшен россыпью веснушек, средь которых горел изумрудный блеск пленительных имплантированных глаз. - Меня зовут Жуль Ли Тьера XIII. Именем богов ты арестован и переходишь под начало градоначальника Тридевятого уезда.
  
  
  Лог 83.
  Резервная копия
  
  Империя не строится на одной лишь земле, её фундамент составляют десятки тонн костей, море крови и миллионы загубленных душ.
  Изречение Поздневековья.
  
  - Неужто ты и, правда, прямиком из Нижнего Мира? - переспросила Жуль, тараща удивлённые глаза, что казалось, те вот-вот выскочат из орбит. Да я бы и сам, признаться, ещё двести лет назад не поверил, повстречай кого-нибудь вроде себя; подумать только, как лихо время крутит-вертит нас.
  - Правда, - в сотый раз ответил я.
  - И что: просто путешествуешь?
  - Не только.
  - Что же за зов тянет тебя на край света?
  - Ищу кое-что. - Когда на её лице выскочил вопрос, я договорил. - Тайну Тайн.
  - "Тайна Тайн"? И о чём она?
  - По правде говоря, мне бы самому хотелось узнать об этом, только поэтому я здесь, - вздохнул я.
  Трёхдневное отбывание в сумеречной карантинной зоне - тюремной камере похожей на жуткий чугунный гроб, весом с добрый десяток тонн - истекло ещё к полудню, впрочем, до былой свободы было как до луны пешком. Людьми здесь (как и везде нынче) не разбрасываются, поэтому, угодив в бюрократические лапы уезда, я внезапно ощутил себя заложником. Директива градоначальника предписывала запрет на всяческие попытки покинуть территорию закрытого города, так что, грубо говоря, я был захвачен в плен и продан в рабство на ближайший век; вот только на ногах не было оков.
  Дыша ползущей с долины гарью, я прогуливался по улочкам вместе с XIII-ой, которая, кстати говоря, с охотой согласилась выступить экскурсоводом и познакомить меня со всеми злачными заведениями её родного городка. Идею эту всецело поддержал Совет Искусственных Интеллектов, хотя я уверен, что её задачей было как раз приглядывать за мной, ведь кому известно какой мусор шляется за окрестной чертой, заплывает как дерьмо из всех ныне вонючих щелей Верхнего Мира. На чокнутых еретиков, наркоманов-психов и душевнобольных, городящих невесть что, я сполна нагляделся на своём веку, а потому не удивительно, что и в ихних глазах я мог запросто оказаться кем угодно: бродягой-убийцей, шпионом, разбойником или ж террористом-зомби, подосланным их злейшими врагами прямо в тыл. Граждан такого подозрительного сорта на веки вечные упекают в карцеры, где до смерти пытают или казнят без суда и следствия, отстреливая как прокажённых или бешеных собак. А чтобы не оставлять улик кремируют труп и форматируют душу-программу - не успеешь оглянуться, и вот уже ты горстью непримечательного тлена покоишься среди дымящихся руин.
  - До сих пор не верится, что безжизненный Нижний Мир, каким я рисовала его себе, взаправду, кишит потомками пяти Великих Древних Рас, - говорила Жуль. - Учителя-маги говорили нам, что почти все расы ниже Неприступной Грани вымерли от катастрофы, остальные - от начавшейся ядерной зимы длившейся миллионы лет, поэтому среди уровней уж не сыскать ни одной молекулы человеческой ДНК. Живущие в астральных обителях учёные-затворники и ниспосланные пророки, глядящие сквозь пелену иллюзии, божились, что ныне в тёмных дремучих закутках Нижнего Мира бесчинствуют ватаги жаждущих плоти упырей, окаянные демоны, призраки-покойники и бродячие бесы.
  - А здесь, у вас, ещё где-нибудь есть люди?
  - Учёные не исследовали эти уровни детально, но некоторые из колоний должны были выжить, хотя и необратимо одичали, обезобразив нити ДНК. Однажды нам попалась деревня каннибалов, но очень скоро эти дикари вымерли от бактериологической эпидемии - заразились, поедая друг друга.
  - Вот уж забавно! Я всегда считал, что Верхний Мир - это рай, - усмехнулся я.
  - Он и был таким. Но в день, когда ушли боги всё пошло наперекосяк и мир обратился в сущий ад.
  - Почему бы тоже не уйти наверх?
  - И куда же?
  - В Семиградие.
  - Ха-ха-ха. Что ж ты, видать, и, правда, чужестранец!
  - Чем это я, по-твоему, насмешил тебя? - обиделся я.
  - Прости, просто если бы ты был родом отсюда, то знал бы, что Семиградия уж нет и в помине! Города, бывшие гордостью Верхнего Мира, сейчас погребены под километровыми толщами пыли, засыпаны глыбами времён-ветров и безмолвствуют в сердцах людей. Теперь это сказка, всего лишь миф.
  - Как это случилось?
  - Многие тысячи лет тому назад, ещё задолго до Великой Войны, положившей конец золотому веку боголюдей, в Семиградии жили лунные люди прозванные "Основателями" и их бесчисленные бессмертные потомки, которые происходили из их священной крови подобно ветвям, тянущимся из ствола дерева, - повествовала XIII-я. - Художники-богословы и ныне изображают допотопные общины в белоснежных шелковых одеяниях, сидящими на семижды семи ветвях семи могучих древ.
  - "Основатели"? Что они основали?
  - Никто уже толком и не упомнит, что они делали и кем тогда были мы. Кто теперь ведёт счёт о том, сколько поколений кануло с тех пор, как нас изгнали оттуда? Знания наши были бесполезны, чтобы воротиться обратно внутрь райского сада и вновь запустить часы города. Да и зачем идти туда? Говорят, у страха глаза велики, однако этот пережитый ужас жил в генах детей и внуков ещё целые столетия - страх быть бесследно уничтоженными. Оттого и поныне мы продолжаем ютиться в предместьях Семиградия, уповая на милостивых богов, которые когда-нибудь сжалятся и примут в свои блаженные сердца нашу маленькую расу, вымокшую от слёз, стоя у их порога, как блудный сын.
  Этот захудалый городок был основным селением здешнего края, ещё три ютились неподалёку, точнее доживали свой век запущенные и брошенные из-за невесть какой оказии: на другой стороне кибер-горы, в глубокой теснине к востоку и у ползучей опушки. Словом, этот уезд был последний жилой остров среди пустынных уровней. Широкими шагами-милями простирались жжёные пашни - смердящие металлом и духом смерти былые поля брани - и отступал дремучий кибернетический лес.
  Жили здесь издавна светло-русые и кряжистые люди воинственного нрава, ибо каждый второй встреченный мной прохожий - и мужчина, и женщина - носил сверкающие доспехи. Я уверен, что для тутошних людей это было больше чем куски железа - возможно, что-то вроде дополнительной второй кожи, продолжения их собственного тела, как породистые ветровые скакуны для степных техно-кочевников. Согласно преданиям седой старины явились они сюда раньше всех прочих: мол, они прямые потомки коренных западных поселенцев незапамятных времён. Уйму народу сгубили древнейшие усобицы, однако же, когда цари и князья возвратились из-за Золотой Гряды, горожане жили себе да поживали, где и прежде; и живут-поживают там до сих пор, а былые цари и князья давным-давно уж стали небывальщиной, о которой молвили старцы, да верящие всяким их сказам дети.
  - Кто же угрожал богам?
  - Те, кто учинили падение Семиградия, в народе их нарекли Хранители, - ответила девушка. - Я была там тогда, когда ихняя кремниевая армия атаковала крепостные стены Премьеры (первый из семи царских городов). Мы героически держали отпор около девяти месяцев, где каждая минута казалась вечностью в чёрном аду. Несмотря на мощь передовых оборонительных машин, пехотных бомб и раскалённых докрасна энергетических пушек, удержать вторжение было нелёгкой задачей. Десятки, а вскоре сотни тысяч трупов убитых Хранителей ковром стелились от подножия, омытых их поганой кровью стен вплоть до алого горизонта, но их приходило всё больше и больше! Двести тридцатый день стал роковым - я была убита богохульными ублюдками, разделив участь павших однополчан, гниющих под ногами тех, в коих ещё пламенел дух борьбы. Мой астральный фантом, созерцая кровопролитие, беспомощно блуждал среди тлеющих обломков мечты какое-то время и только на седьмой день окончания битвы (сороковой день смерти) меня восстановили из резервной копии.
  - Выходит, ты клон в своём тринадцатом поколении?
  - Да. Однако мы не обладаем древней технологией в совершенстве и поэтому срок следующего клона в среднем на четыре года короче, видимо, в хромосомах таится некий счётчик. Математика утверждает, что в этой жизни я умру, не дожив до своего шестого десятка, максимум, пятьдесят лет.
  - А что будет, когда твой срок сократится до нуля?
  - У всего в мире имеется свой предел, - отозвалась Жуль. - А у возможностей людей и подавно! Мы много трудились, чтобы возродить цивилизацию, но всё это может оказаться разрушено в один миг.
  - Есть ли среди вас кто-нибудь ведающий о Сети? - спросил я.
  - Хакеры-колдуны?
  - Да.
  - Нам ни к чему такое! Всё это отголоски из очень-очень далёкого прошлого. Сеть - это холера и не сулит ничего доброго никому, и, не дай бог, если на нашу судьбу выпадет несчастье коснуться её.
  Облик уезда походил на шумный провинциальный средневековый городок, трепетно хранящий в летописях традиций крупицы самобытности. Вдоль каменных стен тенистых извилистых улочек, вымощённых дешёвым и часто треснутым мрамором, дремали крытые повозки торговцев и ларьки, устраивались ярмарки с участием скоморохов, потешающих толпы ротозеев. Жилища - безвкусные и мрачные грязно-серые кубики - из-за зыбкого грунта ютились иной раз друг на друге, сообщаясь между собой через головокружительные хитросплетения лестниц и поросли ручных подъёмников. Двугорбые мосты, перекинутые через белеющие пропасти, расходились повсюду, словно соцветия преломлённых белых лучей. Однотонность городской палитры нагоняла в душу смертную тоску: опечаленные голые постройки с бессистемными окнами и пустыми дверными проёмами, зевающие забвением арки и сухожилия костлявых парапетов, полуразрушенные пролёты и затянутые в тугие узлы улочки, столь крохотные, что их едва найдёшь на карте, если бы таковая имелась. Жизнь тут, казалось, текла своим неторопливым чередом: возрождались древние ремесла и те исконные блага, память о которых вытеснило засилье компьютерных технологий едва не погубивших человеческий род.
  - Не знаю, сколько мы ещё выдержим, - выдохнула девушка. - Люди дохнут как мухи!
  - Болезни?
  - Нет, всё из-за тех штук!
  - Каких?
  - Коль ты такой смельчак, то пожалуй, я покажу тебе одну из них. Эта штуковина недалеко, за окраиной. Мы сходим туда, но не сегодня, - пообещала Жуль. - Пока же давай, регенерируем твою ногу.
  
  
  Лог 84.
  Клоны и их поколения
  
  Я размышляю о том, какое счастье быть живым. Смогу ли я когда-нибудь ощутить себя таким, каким я некогда был? Основа та же, - но удастся ли мне разглядеть за всей этой искусственностью самого себя? И есть ли ответ на вопрос: кто я?
  Высказывания клона.
  
  Утро я встретил в постели - удобной и мягкой - и был до безумия рад тому, что не делил своё тёплое сухое ложе с кусачими жуками, слизкими червяки и прочей омерзительной тварью, которой блевала грешная земля. Лазарет, больше похожий на камеру средневековых пыток, я посетил вчера вечером и проторчал там до самой полночи. Двое кузнецов - отец и его клон-сын - умытые чёрной сажей, растопили заготовку в жерле сталелитейной печи и за полтора часа выковали нержавеющий протез достаточно простой конструкции, но в то же время во стократ крепче прежней конечности. Затем они присобачили раскалённое детище туда, откуда торчала палка. "Дров" или программного обеспечения к протезу не нашлось - что ж, придётся, хромая, учиться ковылять с нуля. Суетливые электрики восстановили электронные схемы, установили пару-тройку чипов, перепаяли контакты-нервы и, проведя диагностику всего тела-оболочки, любезно подлатали некоторые разболтавшиеся узлы.
  Открыв отуманенные ремонтом глаза, я поначалу не увидел ничего кроме ослепительно-белого, почти божественного света, льющегося вне времени, но уже минутой погодя интенсивность начала угасать, проявляя призрачные очертания реального мира. Коррекция настроек физического зрения. Мутный и тусклый взгляд очей объясняла слабая подпитка и, судя по всему, дохли аккумуляторы. Повернув голову вправо, я оглядел помещение, в котором должен признаться оказался невесть как! Дом, в котором я очухался не сказать, что олицетворял ожидаемый мной рог изобилия - даже моя скромная квартира в Мегаполисе казалась королевскими хоромами. Прямоугольные стены взирали на меня своим пристальным взглядом. Их покрывала некогда белая, а ныне серая из-за оседающей пыли и грязи керамическая плитка. Иной раз облицовки не было вообще, так что я мог зреть голый камень, исчерканный детскими каракулями и чувствовать веющий от него могильный холод. Лучи узкой дневной лампы, висящей возле изголовья постели, высушивали мою кожу, вызывая лёгкий зуд.
  Ума не приложу, на кой чёрт она работала, ведь в помещении имелось квадратное окно, через которое утренний свет наводнял кубометры спёртого воздуха. Или она оказывала антисептическое воздействие, убивая болезнетворных бактерий, микробов и споры грибковых паразитов, витающих у нас под носом? В углу комнаты, мерцая давно померкшим металлическим блеском, нежно гудела вентиляционная вытяжка. Лениво дрейфуя вдоль четырёх угрюмых и слегка перекошенных стен, я лицезрел самодельные полки, перегруженные консервами - вздутыми, ржавыми и пузырящимися, ветхую посуду, старый жестяной сундук, ворохи грязного белья и сверкающие доспехи, аккуратно выставленные на подстилке подле изножья второй кровати - той, что ютилась в противоположном углу.
  Дряхлую раскладную кровать подпирали неотёсанные камни, обломки кирпичей и детали чего-то походящего на заплесневелый компьютерный хлам. Поверх железного каркаса, смастерённого на скорую руку, лежала пористая перина из искусственного полимера и грязная подушка. Постель была заправлена драным покрывалом, эксплуатирующимся уже десятки поколений, судя по уйме заскорузлых пятен, многоцветных заплат и дыр, заштопанных почерком ни одной пары женских рук.
  Впрочем, я не был в этом чужом жилище один. Мальчик - одиннадцати земных лет, как указал радиоуглеродный анализ и перечень внутренних мутаций ДНК - сидел на холодном полу, между мной и пустеющим дверным проёмом, увлечённый игрой. Ребёнок был среднего роста, худощав и бледен. Лицо, щедро усеянное веснушками, покрывали густые лоснящиеся кудри серебристо-русых волос, скрывающие уши и лоб. Мальчик был одет по-крестьянски: грязная мешковатая ряса, рваные ботинки, спадающие с пятки, поскольку были на два размера больше собственной ступни, видать достались от старших детей, такими же великоватыми были штаны, закатанные до колен. Он был укутан ремнями и пряжками. На шее золотой монетой сверкал оберег, защищающий от сил зла.
  Мальчик играл, расставляя на полу игрушечных солдатиков.
  Словно физически ощущая взгляд, ребёнок повернул в мою сторону курносую мордашку, и я на полсекунды узрел огнь, полыхнувший в двух его горящих изумрудом стеклянных глазах. А меж прядей густой раздвоенной чёлки я увидал чёрную метку - кругляш, нарисованный сажей в центре лба.
  - Как тебя зовут, малыш? - спросил я.
  Но он только посмотрел на моё беспомощное тело и продолжил игру.
  - Ты немой?
  - Шин чуждается общаться с незнакомцами, - неожиданно прозвучал женский голос.
  Жуль, без своих массивных доспехов, выглядела высокой, стройной и хрупкой, хотя последнее впечатление, как впоследствии убедился я, было обманчиво. Её оголенные руки были испещрены магическими татуировками пернатых собратьев и ярко-розовыми рубцами от ритуальных вакцин. Ключицы, грудь и живот до самой талии были перебинтованы. Ноги до колен покрывала чёрная юбка с вышитым белым крестом из суконной ткани, под которой поскрипывали блистающие латы. Запястья девушки украшали болтающиеся браслеты-обереги, а пальцы венчала дюжина колец. Меч висел слева, крепясь на кожаном ремне. Можно было пошутить что, дескать, рыцари этого уезда не выпускают своего закалённого огнём и водой друга из рук даже во сне, хотя, по правде, так и было оно.
  - Вижу, ты очухался. - Жуль пересекла тесное помещение и оказавшись подле изголовья моей кровати, поставила на столик поднос с глиняной чашкой дымящего зелья, от которого веял дурной дух.
  - Ты что, ранена?
  - А это! - засмеялась XIII-я, увидев свои бинты. - Ожоги с детства. Я уже и перестала замечать их.
  - Где я? - прокряхтел я.
  - У меня в гостях.
  - А который час?
  - Десять часов пятьдесят шесть минут, - ответила девушка, глянув на табло электронных часов.
  - Пожалуй, надо бы прогуляться, - произнёс я. Однако не сумел встать - ноги, будто онемели!
  - Ходить будет нельзя ещё пару дней, пока нервы твоей ноги не срастутся, - сообщила Жуль. - Не волнуйся, твоя иммунная система удивительна - раны затянулись почти за сутки. Двое суток на диете и травных заговорах, и ты ощутишь, как в твои жилы вольётся бушующий поток небывалых сил.
  - Ты травник?
  - Да, и я позабочусь о тебе.
  - Я не мог ни заметить, что у него твои глаза, - произнёс я, указывая на мальчика. - Шин - твой сын?
  - Нет, но близко! - улыбнулась девушка. - Он мой младший брат, вернее сказать, мой клон с Y-хромосомой. Мы были рождены из общей пробирки, хотя признаться, я люблю его, словно родная мать. По-моему, это женские гены говорят во мне. Я воспитываю Шина с рождения на протяжении вот уже тринадцати поколений, и если понадобится, я готова пожертвовать собой, чтобы защитить его.
  - А родители?
  - Мы осиротели давно, ещё в своём первом поколении. - Жуль коснулась овального медальона на шеи и раскрыв его, показала старинную фотографию, таящуюся внутри позолоченной рамки. Фотография - чёрно-белая голограмма - поблекла и сияла тусклее, чем свет космических звёзд. Я напряг зрение, чтобы в этой мутной электронной дымке различить силуэты двух людей. - Это всё, что осталось от наших родителей, но я всё равно храню снимок, хотя на нём уже и не разобрать их лиц.
  - Кстати, что это за точка на лбу у Шина?
  - От сглаза, - ответила Жуль.
  - Вы верите в такие вещи?
  - Поживёшь тут - поверишь. Мрак ночи не заглядывает сюда, но и без него бегут мурашки!
  - У вас много солдат, даже дети и те играют в войну, - заметил я.
  - Нам приходится учиться сражаться с пелёнок.
  - Судя по всему, вы проистекаете из какого-то древнего рыцарского ордена, - предположил я. - У солдат уезда на груди их доспехов и знамёнах - повсюду, встречается Златоцветная Жар-Птица.
  - Мы религиозный орден Соловья. Это наш Древний - покровитель победы и кровопролитных жестоких войн, - поясняла XIII-я. - По старообрядческим поверьям, чтящимся до сих пор, Древний (солнце) реет на шести златых крыльях над полем брани. С гривы прислуживающих ему туч капает священная роса, дарующая бесстрашие и силы истинно подданным-смертным. Люди нашей расы убеждены в том, что Древний ведёт их к победам, и поэтому мы героически пускаемся в бой, даже если понимаем, что идём на неминуемую погибель. Летописцы старины писали, что души солдат, павшие смертью храбрых, подобно птицам обретают огненные крылья и, покидая их бренное тело-оболочку, уносятся в небесный чертог - туда, где царствует тысячелетнее гнездо Древнего. Что же до трусов, лжецов и предателей, то после смерти им суждено бесславно скитаться по земле и вечно страдать, с тоской смотря на тех крылатых, кого приняли в объятия небеса. Орден Соловья берёт корни с порога Четвёртой Эры и вплоть до наших дней. До того как люди покинули Семиградие, мы были царской ратью - военным подразделением, охраняющим усадьбы вельмож, князей и городские мечети. Таким было рождение культа меча в Верхнем Мире. Во все эпохи меч славился как проводник благородства и чести, и через миллионы лет традиции живы в нашей крови до сих пор.
  Девушка поднесла чашку с горячим напитком.
  - Вот выпей-ка, это придаст тебе сил.
  - Что это?
  - Дурман-трава.
  - Это же вроде наркотик!
  - Срастание нервов болезненный процесс. Мы вкололи в тебя двойную дозу обезболивающего, но через час-другой его действие прекратится и тебя ожидает пытка, страшней которой ты ещё не знал.
  - А зелье убьёт боль?
  - Нет, но оно погрузит тебя в летаргический сон, чтобы ты переждал, - объяснила Жуль.
  Доверяя ласковому голосу, будто следуя её воле как под гипнозом, я слегка приоткрыл губы, чтобы позволить ей напоить меня снадобьем. Она поднесла чашку, и я ощутил, как губы коснулись глиняной посудины. Горький вкус настоя хлынул в рот; журча между зубов, потёк в глотку. Вдруг я ощутил умиротворение. Лицо девушки засияло ярче рекламной неоновой вывески, я потонул в её лучах.
  - До встречи через неделю, - шёпот донёсся откуда-то, казалось бы, изнутри. А после весь мир стих.
  
  
  Лог 85.
  Файл
  
  Запутанные трактовки законов предназначены для того, чтобы надёжно скрыть от нас следы вопиющего насилия, которое мы, люди, применяем по отношению друг к другу, ежедневно злостно преступая Девять Святых Заповедей. В действительности, между отнятием у человека одного часа жизни и отнятием всей его жизни разница лишь в тяжести преступления. Нам следует помнить об этом и впредь, знать, что поступая так, мы питаемся временем других, а другие - нас.
  Человек и общество. Царь Царей.
  
  Астральный двойник моего грубого тела, водящийся в иных плоскостях пространства-времени, окидывает своим рентгеновским взором безжизненные, тонущие в полусумраке дали. Сырая земля под его босыми неоново-золотистыми ногами - опалённая и потрескавшаяся, как обугленная плоть - содрогается в беспощадных бесчисленных землетрясениях, низвергающих в бездонный желудок Чёрной Планеты заметённые пургой гряды гор-пирамид и подымая ввысь новые хребты безумия. День был мрачнее зимней ночи. Гримасничающий лик планеты погребает в лавовой пучине лысые горбы-холмы и изумрудные ковры низин, барханы серых прибрежных пустынь; упивается досыта уходящими под землю руслами младых и иссохших рек. Другие же стоячие воды - озерца и болота - обращены в смертельный яд, сделались горькими как полынь-трава. Застланное гарью и копотью безветренное небо - бесконечное море чёрно-зелёной бурлящей желчи, презренно взирает вниз, на то немногое убогое, что уцелело в беспощадных жерновах катастрофы. Планета как будто сошла с ума!
  Вдалеке, километром севернее, на берегу разинувшей уста пропасти, я смутно вижу очертания доисторических гранитовых руин закутанные в свинцовые одёжи взмывающего дыма. Они торчат посередь пустоши подобно почерневшим рёбрам гигантского скелета. Дворец какой-то иль старый храм - пойди разбери сквозь то незапамятное время, кое наложило на постройку свой отпечаток. С неоглядных небес, из преддверия престола господнего исходили карающие всякую жизнь молнии и невидимыми громозвучными колесницами катились чудовищные громы, создавая несусветные радиоэлектронные помехи, искажая транслируемое из подсознания изображение. Звёзды небесные падали на грешную землю, как смоковница, потрясаемая сильным ветром, роняет незрелые смоквы свои. Колоннами беженцев тянулись промышленный мусор и прочий хлам, по пятам, за которыми гнался буйствующий огнь, пожирающий остатки того, что когда-то звалось человеческий мир. И зрел я тогда перепуганных мужчин и женщин, нагих и бегущих со срамом в ущелья гор, прячась от кары божьей, но даже вековые камни, кои тверже закалённой стали, не могли оградить гнилых душ их.
  
  
  Лог 86.
  Яблоня
  
  И заповедала Великая Раса человеку, говоря: даём тебе зерно, дабы взрастил ты мировое дерево. Давать оно будет по весне цветы, но не ешь плодов его, ибо в день, в который ты вкусишь их, смертью умрёшь и погубишь с собой дерево то.
  Бытие. Оранжевая Библия.
  
  - Это, наверное, вторая, если не последняя уцелевшая копия записи Третьего храма, - говорила Жуль, выдёргивая толстый коаксиальный кабель из своего затылочного разъёма. - Апокалипсис, пришедший из Сети в тот судный день, похоронил все надежды разыскать храм. Я убеждена, что Строители расщепили его на атомы во время очередного ремонта Верхнего Мира. Ровным счётом - это всё, чем я могу помочь твоим изысканиям. Но может кто-то другой ведает о храме больше, чем я?
  Дерево, в тёмной прохладе теней могучих ветвей которого затаились мы, выглядело несказанно древним - две, а то и все три тысячи человеческих лет. Окаменелый голый ствол уродовали раны и нарывы, грибы-паразиты, уходящие ввысь на четыре-пять этажей. Древняя чёрная, как уголь кора - шелушилась и была усеяна норами, кишмя кишащими пакостными насекомыми и их личинками-вертихвостками. Должен сказать, эта старинная яблоня приютила под своей густой раскидистой кроной-бородой множество архаических тварей - биогенетический ил позапрошлых эпох. Шелестя в ярко-зелёной листве и глухо шипя, ползали змеи причудливых окрасок и прочая холоднокровная ползучая тварь: крылатые ящерицы, головастики, краснощёкие лягушки. Дерево это в уезде даже в шутку величали змеиным гнездом. Ютилось оно у средоточия городка, на круглой площади в пару акр.
  Дико и чудно воистину было зреть настоящее благое дерево посреди всей этой железобетонной флоры. Словно сам милосердный бог протянул всемогущую руку и, коснувшись кончиком пальца, одухотворил мёртвую конструкцию, мощью йоги обратив её в плодоносное растение; вдохнул дух жизни в это вечнозелёное чудо, один вид коего заставляет сердце цвести. Я тоже почуял, как стоя под тенистыми кронами зелёного гиганта, в моей душе-программе просыпался доселе дрыхнущий поэт.
  
  
  И юны дни - бурливы, как река,
  Гребя веслом, несусь по ней.
  Кто знает цель, наверняка?
  Ведь жизнь моя - полёт теней!
  
  Гнёт тысяч хлопот и невзгод -
  Ты ль волен мир перевернуть?
  Иль заглушив лязги оков
  За камнем двух миров уснуть?
  
  И в век седьмой Его календаря,
  Угаснет всё: хандра, печаль!
  В очах же вспыхнет та краса,
  Что унесёт в Заоблачную Даль...
  
  
  - Древняя Песнь? - надкусив яблоко, спросила Жуль.
  - Няня-голограмма пела мне в детстве её, - кивнул я.
  Миф, о котором поведали монахи-отшельники Диких Земель, повествовал о том, что когда-то в старину, ещё в незапамятные времена такие деревья вырастали из поздних семян Иггдрасиля. Мол, миллионы лет назад весь мир от малого до великого кольца был сплошь засеян этими цветущими яблонями, и Вечная Весна лета напролёт царствовала от севера до юга, ибо никто ещё не сотворил зла.
  У неисчислимого ныне порога Второй Эры с тёмных до-космических звёзд далёких-предалёких галактик занесено было на Землю человеческое семя. Долгие эпохи одни из них искали уединения, другие - сочетались от глупости и неразумности своей с другими животными самками, породив сыновей - расы древних людей-обезьян. У Третьей Эры лукавые бесы подарили людям магическое зеркало. И возгордился весь человечий род собой: своим отражением и красотой своей неземной, и тогда-то по окончанию эры на плаху ушли их расы. Чума, голод и разрухи охватили первобытные деревни. Утопая в болотах мерзких пороков и безысходности, во лжи и жгучей злобе, убивали они себе подобных! Прознали люди исполненные скверной от тех же плутоватых прихвостней тьмы о древах богов и бессовестно в голодной ярости недостойные пожали запретные плоды сих райских садов, открывающих очи и дающих дар прозрения. Ныне и не сыскать яблоневых лесов - одно или два дерева на сотни тысяч квадратных миль, да и те догнивают свой век. Новые яблони не растут с начала Четвёртой Эры, ибо осквернена земля, насквозь пропитана она пролитой братской кровью невинных жертв и убийц, оттого сверкающие, как золото семена священного дерева просто мрут в ней.
  - Кстати, те-то трёхглазые... - вслух подумал я. - Быть может, им известно, где храм?
  - Кто-кто?
  - Худые люди с тремя глазами.
  - Ты об этих доходягах - мы так зовём их, - улыбнулась XIII-я.
  - За что так?
  - Потому что они и есть ходячие мертвяки, высушенные трупы управляемые скрытой энергией, которая черпается ими из кладовых природы - будь-то камень, духи иль живые люди, - говорила девушка. - У них есть шаманы, которые исстари практикуют технику мумифицирования - процесс перехода долгий, но в награду человек получает бессмертие, хотя не уверена насколько правильно звать это конечное существо "человеком", скорее тенью прежней личности. Их ткани обезвожены и замещены синтетическими полимерами; короче - не гниют они, оттого и живут веками и хоть бы хны!
  - Откуда пришла эта раса?
  - Издавна повелось так, что иные люди редко водились на дальнем западе, во всяком случае, на добрую сотню лиг вокруг Семиградия. Только в глухомани скитались какие-то странные бродяги: видавшие их крестьяне, прозвали этих существ доходягами. А откуда те брались - было загадкой! Доходяги, как описывали их очевидцы, были не по-здешнему рослые и до ужаса бледные, видели будто бы чуть не сквозь стену, слышали, как растёт трава, и понимали звериный и птичий язык. Бродяжили они всегда южнее нас, но раз в год, в июне, ходили на восток - до самых Голубых Гор; правда, в последние пять тысяч лет, как говорят летописи, их становится всё меньше, и появляются они всё реже. А ныне они и вовсе чуждаются Смертных Рас, предпочитая не попадаться на глаза, а потому молодёжь давно уж не верит в их существование, считает, что доходяги предрассудочный миф.
  - А ты сама видела их?
  - Нет, но я уверена, что они существуют! Их шаги, как учат нас летописи, неуловимы телесным глазом. Считается, что они в совершенстве овладели воздушным элементом и магией, связанной с этой стихией. Доходяги бесшумны, словно крадущиеся в ночи тени, и передвигаются быстрее, чем звук.
  - За ними и, правда, не уследить! - кивнул я.
  - Не то слово - нам бы их искусство, - улыбнулась Жуль, а догрызя зелёное яблоко, добавила. - Довольно пустой болтовни, пойдём со мной - я ведь, кажется, давеча пообещала тебе показать ту штуку.
  
  
  Лог 87.
  Вибрация
  
  Для выживания... нашей расы... Сеть... должна быть... погружена... в хаос. Но... поймите, что... хаос... не был... создан... нами... силиконовыми существами. Давным-давно... этот мир... и тот... были... объединены... через Иггдрасиль. Однако... тому уже... не осталось... никаких документальных подтверждений. Песок времён... стёр... имена тех, кто... на протяжении... ста тысяч веков... вершил судьбы... Стальных Рас.
  Послание кремниевым отпрыскам.
  
  Взбираясь к вершине бугра по осыпи острых камней и осклизлой мокрой глине, цепляющейся за мою обувь, я кое-как поспевал за шустрой Жуль, которой похоже был нипочём вес её доспехов. С редкозубого венца древней насыпи - глухого отголоска Великого Потопа - мы, затаив дыхание, обозревали распростёртую даль: всё больше однообразную угрюмо-пепельную пустошь, лишь кое-где к северу редкие сухие рощи и проблески невысыхающих луж. До древнего кольца обомшелых гранитных руин, казалось, было уж рукой подать, хотя и требовалось прежде одолеть каменистые острозубые кручи, испокон веков стерегущие отлогий спуск с холма. Куски архаических развалин свято хранили чёрные следы пламени. Матушка-земля вблизи была выжжена дотла, траву кругом опалило, словно долгий язык огня уже не раз облизывал долину; и царила мёртвая, непроницаемая тишь.
  Отсюда, вдоль мшистого плоскогорья, хорошо виднелись извилистые дорожки, змеящиеся от западных пределов с холмами и низинами и пропадающие за первым тёмным восточным взгорьем. Древний путь пустовал. Сколько его видал глаз - не было ни живой, ни мёртвой души; не то, что в былые шумные века, когда по этим протоптанным тысячами ног и лап тропам, как по реке, верхом на вьючных породах животных и день, и ночь проплывали нескончаемые караваны экзотических негоциантов и заморских купцов. Я посмотрел ещё дальше - и возле стального горизонта увидал сумрачно-рыжие отроги сопревших кибернетических конструкций; за ними высокие серые склоны железобетонных глыб и, наконец, поблёскивающие в облаках, снеговые иль же просто запылённые выси.
  - Вот она - эта штука! - произнесла XIII-я, тыча пальцем.
  Из обрыва, укрытый в выдыхаемой из пропасти дымке, торчал продолговатый объект - притом творение человеческих рук. Кристалл имел поперечник и высоту с дюжину саженей, а длину - в сотню, а то и более, покуда наверняка большая часть, подобно айсбергу, была скрыта под тоннами железобетона. Последний многослойной лавой натёк на него восемьсот пятьдесят тысяч лет назад во времена последнего извержения техногенного вулкана в нескольких милях к югу. Кристалл был непрозрачным лилово-снежного цвета и пульсировал на частоте в одиннадцать герц, издавая тихий гул.
  - Никогда не видел ничего подобного, - шепнул я.
  - Это структурно-конверсионный порт.
  - И зачем он тут?
  - Народные поверья гласят, что Хранители приходят через него из Сети? - ответила девушка.
  - Они живут в Сети?!
  - Да, эти штуки каким-то образом сообщаются с ней.
  - Невероятно, это же величайшая находка! - воскликнул я.
  - А для нас наказание.
  - Но почему бы...
  - Даже не мечтай попасть в Сеть через порт! - опередила Жуль. - Это бесполезно. Подобные компьютерные бреши не подпускают к себе людей, вроде нас, и на добрую версту. Они чуют ДНК человека и как только люди приближаются к ним, генерируют Хранителя. Лучше обходи стороной их.
  - Кто они, эти Хранители?
  - Что-то вроде до-охранной иммунной программы, созданной для защиты людей с непорочной ДНК и истребления всех прочих Нечистых Рас, падших с точки зрения богов, в общем, негодных для эксплуатации в просторах Сети. Люди с нечистым природным геном издавна угрожают Сети, ибо подвластно им поколебать своими невежественными кознями хрупкий баланс миров. Древние Расы, особенно Пятая, жили в ладах с виртуальной реальностью и поэтому в оные годы строили города и посёлки вблизи таких сетевых портов, дабы всегда иметь широкополосный доступ в Сеть и через каналы Иггдрасиля путешествовать меж доменами далёкой-предалёкой эфирной Державы Снов - легендарной страны. Теперь ж оттуда ползёт только всякое силиконовое отродье, всяческая потусторонняя нечисть: вирусы, троянцы и остальная зараза. Уж не упомнить, сколь раз я слыхала об уровнях, жители которого были истреблены портом, сохранившим активность. Ирония, не так ли?
  - Получается, что есть люди, которые живут в Сети?
  - Теоретически да. Во всяком случае, долгие десятилетия никто не приближался к этому порту и думаю, лучше не тревожить его впредь, - произнесла девушка. - Вообще, нам бы лучше отсюда уйти!
  - Постой-ка.
  - Что?
  - Гляди-ка, он поменял цвет, - произнёс я, видя как кристалл, наливается красным как кровь.
  - Не может этого быть - мы далеко и...
  Удвоив остроту зрения, я углядел чью-то махонькую фигуру, неуклюже бредущую к манящему гипнотическому порту, как беззащитный мотылёк, торопящийся на огонь обжигающей лампы.
  - Шин! Шин! - надсаживая глотку, закричала Жуль и, звеня сверкающими доспехами, кинулась вдогонку за братом-недотёпой, сигая по скалящимся кручам, но мальчик, кажись, не слышал крика её.
  Чувствуя с механическим скрипом в сердце, что я должен был хоть как-то помочь - бросился за храброй девушкой, рассекая ладони рук об острые сколы камней точённых ветрами миллионы лет. Шин же тем часом, словно под гипнозом умудрился почти приблизиться к запретному артефакту, околдовавшему мальчика, который, по-видимому, из детского любопытства проследил за нами от уезда. Что же до структурно-конверсионного порта, то он уже досыта налился рубиновой кровью и пульсировал с сумасшедшей пугающей частотой, превышающей былую более чем в семь раз, что от этих ярких миганий аж мутнело в глазах, и поплыли чёрные круги. Громовые раскаты, помехи и метающиеся белогривые молнии, словно электрические угри, окольцовывали гигантский кристалл. Земля резонировала в предродовых муках. Давление токов ощущалось кожей. Всего на короткий миг полыхнуло белым, а когда сияние угасло, я скорее почуял, чем увидел, как неподалёку от нас возникла жутчайшая клякса, словно дыра в темноте - тень гуманоида, пришельца из того, Другого Мира.
  Антропоморфное чернильное тело-оболочка лоснилось, и было обтянуто синтетической кожей. Голова существа - голый, безволосый и гладкий белый череп, лишённый морщин и пор-отверстий. Невзрачные маленькие губы, крошечные вылепленные из глины носы и иссиня-чёрные, но пустые, миндалевидные глаза с сетчатой монохроматической структурой, вроде той, которая встречается у древних мух. Худосочное и суставчатое тельце с шарнирными сочленениями, как у испытательных манекенов-самоубийц было лишено внутренних органов. Ветвистые руки украшали пять длинных и тонких трубчатых пальцев со звериными когтями. Во лбу сиял чёрный крест. Чужак выглядел также жутко, как в прошлый раз, когда я видел горы подобных трупов на доисторическом бранном поле.
  Донеслось тихое змеиное шипение похожее на белый шум. Ихняя речь? Дыхнуло замогильным хладом, что аж вздрогнули кости под доспехами Жуль. Моя рука тотчас выхватила оружие, однако сковывающий душу леденящий ужас, помутивший мой прозрачный разум, не давал зажечь пламя меча.
  - Не стой как столб, дурак - сражайся! - крикнула XIII-я, догоняя глупого братца.
  Глядя в пугающие глаза Хранителя, я попробовал устоять, одолеть... нет, невмоготу!
  Пятясь прочь, я спотыкнулся о камень и ничком упал наземь, ощущая как сердце, уйдя в пятки, беспомощно осело рядом. Язык отнялся, да и в горле пересохло. Помнится, я не мог даже сомкнуть век.
  Запавшие глазницы силиконовой жизни-формы светились беспощадным взглядом равнодушия. В одной костяной руке он держал длинный меч, в другой - кинжал: клинки отливали мёртвенным подлунным светом. Мгновением погодя Хранитель ринулся ко мне - быстро и проворно, что я едва углядел за ним, и успел разобрать лишь кадр, в коем он уже занёс тусклый меч, над моей головой, намереваясь отсечь её к чертям собачьим! И тут вдруг яростный компьютерный вопль всколыхнул сумрак, словно агрессора поразила некая поднебесная сила, и смертоносное стылое жало, будто пощадив мою грешную душу-программу, вонзилось лишь в моё дрожащее от страха левое плечо. Сея сквозь пальцы песок сознания, я увидел, как из сгустившейся над долиной мглы вырвалось с полдюжины доходяг вооружённых электрическими копьями, а Жуль, подхватив братца, удирала прочь.
  
  
  Лог 88.
  Долг
  
  Глядите на сияние, заливающее небосклон... В хвалебном гимне слились земля и небо! От четырежды проявленных сил возносятся песнопения любви: и от пылающего Огня, и от струящейся Воды, и от благовонной Земли, и от резвого Ветра.
  Языческий ритуал.
  
  Придя в себя, я почувствовал ужасающий холод во всех членах моего ноющего тела, что перво-наперво подумал, будто немного заспался после дурного сновидения, - мне и сейчас было как-то не по себе. Я лежал, вздрагивая и закусывая губу, беспричинно надеясь, что всё это ночной кошмар, и теперь он плетётся где-то далеко позади. Но внезапная режущая боль вернула трезвость рассудка. От прохлады и сырости рана на плече размылась хуже некуда, и мертвенная, леденящая боль как тонкая игла пронзала плоть вновь и вновь. Я хотел ворочаться, но тело оказалось слишком слабо, чтобы хотя бы пошевелиться. Мне не оставалось ничего другого как с ужасом прислушиваться к шумам и шорохам: ветер свистел в расселинах, струилась вода, кряхтели горы, скатывались камни. Правая рука была безжизненна, левый протез - тоже перемкнуло. Мёртвая хватка боли впивалась в грудь и подкрадывалась к сердцу. Качающиеся на ветру головёшки-деревья напоминали смутные тени.
  - У тебя, по-видимому, особая судьба... или участь, - произнёс Йот"то, чьё сияющее от радости лицо склонилось надо мной. - Хранитель промахнулся и его ядовитый клинок ранил тебя только в плечо. Друг, ты был на волосок от гибели, хотя будь это сердце - ты бы отбросил копыта в тот же миг.
  - Где Хранитель? - бредил я.
  - Убит, - успокоил ребёнок.
  Выдохнув с углекислым газом накопившиеся тревоги, я ощутил под собой мягкий настил. Кое-как шевеля рукой, я дотронулся до подстилки. Ей оказалась солома, правда, сырая - видать после дождя, но вот что-то я не припомню, чтобы вчера или позавчера лил дождь - стояли сухие погожие дни.
  - Ты лежал здесь три дня и четыре ночи, - объяснил Йот"то, будто читая мои мысли. - Я спас тебя двадцатого, под вечер, а ты уснул, так и не придя в сознание. Ну и сейчас тебе, естественно, кажется, что сегодня только двадцать первое августа. Должен сказать, я очень тревожился за тебя, так что не отходил от твоей постели ни днём, ни ночью, исполняя поручение вожака. Наш вождь искусный и опытный целитель, но оружие врага беспощадно и столь же опасно. Я подозревал, что обломок клинка остался в твоей зарубцевавшейся ране, и, по правде сказать, не слишком надеялся, что его удастся обнаружить и вынуть. Вожак нащупал этот гибельный обломок только вчера - он ушёл глубоко и приближался к сердцу. Когда же мы его извлекли, ты пошёл на поправку быстрее в разы.
  Мне вдруг вспомнился чёрный зазубренный меч и мёртвый блеск, исчезающий в долгой тощей руке Хранителя. Дрогнув, я тотчас бросил взор ввысь: мне мерещилось, будто надо мной плещут чёрные крылья, а на крыльях - те силиконовые отродья, вынюхивающие, где я посмел укрыться от них.
  - Галлюцинации?
  - Кажется...
  - Это твой астральный страх, он не отпустит тебя, - пояснил ребёнок. - Просто преодолей его!
  - Что с Жуль?! - вдруг вспомнил я.
  - Та белая женщина? Она убежала.
  - А её брат?
  - Он тоже цел и невредим, - ответил Йот"то.
  Обессиленный, чтобы привстать, я только покрутил головой, желая оглядеться вокруг. День. Я лежал у костра, пламеневшего ярко и высоко. Над огнём покачивался чугунный котелок, в котором Йот"то беспрерывно кипятил воду, а остуженной - неустанно промывал мою загнивающую рану. Вокруг потрескивающего костра сидели другие доходяги - пятеро иль шестеро, в глазах ещё была смута. Дружным хором они пели песнь на Старшем Наречии. Крайний, справа, держал в руках что-то деревянное, наподобие музыкального инструмента узкой продолговатой формы очень похожего на старинный инструмент популярный на Земле в конце Второй Эры, известный как гитара, только в полтора раза короче и с меньшей декой, чтобы было удобно его носить с собой во время дальних странствий. Звался он - мара-и-ды, и был в ходу у трубадуров и монахов-затворников. Доходяги по секрету поведали процесс изготовления этой божественной люты, полученной ими якобы из рук бога.
  
  
  МАРА-И-ДЫ
  
  История мара-и-ды, записанная в молекулах кристалла алмаза, была, несомненно, составлена во времена расцвета древнейшей расы Ик"ки - труда матери-земли, породившей этих двулицых великанов в сговоре с Луной и переча воле Светлых Сыновей, посланников солнечных обителей. Другие записи и их копии, во всяком случае, те, которые имелись когда-либо, увы, не дожили до нас.
  Мара-и-ды - небольшой семиструнный музыкальный инструмент, иногда складной и сборный. Подобно своей дальней прародительнице гитаре, основными частями этого инструмента являются резонансная камера, шейка, головка, струны и настроечные колки. Мара-и-ды обычно вешают на плечо при помощи ремня из брюшины дикого бизона. Украшения ж на ремне указывают скорее на духовность музыканта, нежели служат для простого украшения, и были эдаким идентификатором каст.
  Со времён Ик"ки, укравших у небесных жительниц-нимф технологию изготовления мара-и-ды, широко используемую и наши дни, самолучшие экземпляры изготовлялись целиком из древесины породы, чьё народное название вот уже тысячи лет передаётся из уст в уста, от мастера ученикам. И горе тому, кто посмеет открыть священное имя дерева простолюдинам! Запись кристалла смутна и намеренно путает читателя-новичка, но даже во всей этой, казалось бы, чудовищной неразберихе можно краем глаза узреть проблеск света. Пятьдесят семь тончайших листов материала закаляются строго определенное время. Сначала древко помещается на час под лучи июльского солнца точно в полдень, в течение ста дней подряд. Солнечные лучи под прямым углом проникают в самое сердце древесины, обеспечивая в будущем устойчивый резонанс. Знаменитый мастер, чьё имя выжгли сектанты, отметил, что нетерпение или ошибки в данном процессе пагубно отразятся на звучании инструмента. По окончанию предписанного времени прогрева, то есть точно в конце последнего часа облучения солнечными лучами, листы материала один за другим накладываются на форму, которую опять выставляют под палящее солнце до заката. Затем её переворачивают ежечасно днём и ночью ещё сорок суток. Нагрев днём и охлаждение ночью производится в течение трёх лун до четвёртого новолуния. За эти девяносто суток эссенция-смола намертво сцепляет все сорок слоёв в один.
  Древние модели мара-и-ды часто встречаются в музеях в качестве центральных экспонатов и обладают коллекционной ценностью. Изготовление же мара-и-ды подразумевает беспрекословное послушание подмастерьев и почти бездумное повиновение мастеру, умело координирующему их труд.
  Душу инструмента определяют его семь струн. На полнозвучный мара-и-ды натягивают тонкие струны, так как грубые струны с приглушённым звуком на инструменте расцениваются сродни надругательству. Струны производятся путём растягивания звериных жил до конечного размера. Скорость растяжки определяет качество звучания будущей струны. Если быстро растягивать жилу, звук будет резкий и как бы "узкий". После двухгодичной растяжки струна обретает намного более благородный голос. Важно учитывать ещё одно свойство жил: их нельзя нарезать по вымеренной длине, а следует вытягивать до требуемого размера. Ежели недостаточно или, хуже того, слишком сильно растянуть сырую жилу - её остается только выбросить в мусорное ведро и начать процесс с нуля.
  Каждая из семи струн может давать звук высотой, лежащей между звуками соседних струн: от самой высокой ноты предыдущей (низкой) струны до самой низкой ноты последующей (высокой) струны. Четыре басовые струны настраивают, начиная с ноты "до", а три других - на октаву выше. Получается следующий аккорд: C-D-E-F-G-A-B (до, ре, ми, фа, соль, ля, си), где каждая струна открывает свою октаву. Ложные восьмая и девятая струны мара-и-ды - свободно резонирующие. Они располагаются сбоку шейки инструмента и практически ни участвуют в игре. Эти струны настраиваются в соответствие с ладом, устанавливаемым при помощи приспособления на корпусе инструмента. Эти две струны особо чувствительны к некоторым низким гармониям, звучащим при исполнении аккордов. Басовые струны - с четвёртой по седьмую - дополнительно оборачивают молекулярной нитью с точным соблюдением числа витков на микрометр. Каждая струна крепится в основании небольшими крючками под розеткой деки; вверху струны надеваются на колки. После этого действа новоиспеченный мара-и-ды пробует мастер. Первоначальная настройка очень тонкое и чрезвычайно важное ремесло с тем, чтобы в будущем была необходима лишь лёгкая подстройка жил.
  
  
  - Какой-то церемониальный ритуал? - шёпотом спросил я.
  - Не совсем - но близко.
  - Транс-медитация?
  - Чтение древних псалмов, погружает их в транс и помогает удерживать духовный контакт с теми, кто царствует на Недосягаемых НЕБЕСАХ. Через эти каналы мы и восстанавливаем энергии наших тел, - ответил Йот"то. - Мы как бы едим песнь, усваивая тонкие энергии, порождённые в процессе вибраций всех семи струн. Именно поэтому мы издревле столь свято почитаем мара-и-ды.
  Дитя опустилось на корточки, положило на колени электрическое копьё и в полголоса пропело над ним заклинание на незнакомом языке. Затем пригнулось ко мне и прошептало на ухо какие-то странные магические слова на всё том же сказочном говоре. После Йот"то извлёк из поясной сумки длинные красно-оранжевые листья, завёрнутые в кусок хлопчатобумажной ткани, и протёр их от росы.
  - Это целебные листья дуба-невидимки, - объяснил ребёнок. - На здешних каменистых холмах это хитрое дерево не растёт. Искать его нужно по запаху в темноте, в чащобах к югу от Голубых Гор.
  - И скоро нашёл?
  - Что называется, повезло, - усмехнулся Йот"то. - Здесь у нас, на Западе, мало кто из Больших Рас слыхал о таком - разве что сектанты-паломники. Дерево-то, конечно, волшебное, но и оно если поможет, то ненадолго. Один мудрец как-то сказал: нет на свете лекарства полезней, чем здоровый сон.
  Взяв два длинных листа, Йот"то подышал на них, растёр в ладонях - и тут в воздухе повеяло живительной свежестью, точно сам воздух заискрился и затрепетал. Затем ребёнок опустил другие листья в котелок с кипятком, и у меня сразу посветлело на душе: запахнуло росистым утром в том лазурном краю, о котором даже сияние весны - всего лишь бледное напоминание. Я ощутил себя в раю.
  - Просто невероятно: для вас, ребята, Хранители - сущий пустяк, - усмехнулся я.
  - Двуглазым они обычно не по зубам, - кивнуло дитя.
  - Что ж такого особого даёт этот "третий" глаз? Ты что, видишь им пули?!
  - Не только.
  - И почём интересно такие имплантаты? - пошутил я.
  Минутой погодя, Йот"то промыл терпко-душистым отваром моё раненое плечо. Благоуханная свежесть успокаивала и проясняла душу. И у меня боль слегка утихла, но оледенелая, неподъёмная рука, словно примёрзла к боку. Я горько корил себя за то, что не сумел защитить самого себя. Я-то теперь, наверно, останусь калекой на всю жизнь, а дальше как быть? Страшно было, да и сил уж нет.
  - Не говори ерунды: "третий" глаз - это также и тяжёлое бремя, - возразил ребёнок. - К тому же ты сумел доказать нам, что люди твоей крови цепко держатся за Мир Живых и без волшебного ока. Многие могучие и отважные вояки из Большого Народа, которых я знавал, менее чем за сутки делались призраками от раны, нанесённой клинком Хранителя, - а ты, дружок, борешься уж пятый день.
  - Отчего они такие сильные?
  - Нечеловеческая тёмная мощь подвластна им. Хранитель хотел пронзить твоё сердце клинком. Обломок от него оказался в ране и неотвратимо бы двигался к сердцу. Если бы Хранитель добился своего, ты сделался бы призраком - той неуспокоённой душой, коей суждено извечно скитаться по Верхнему Миру. Ты стал бы гражданином царства тьмы. Миллионы душ, незримых твоему глазу, поныне ходят-бродят по этим тропинкам. Мой глаз видит их муки и страдания, длящиеся тысячи лет.
  - Имеешь в виду Тени, чёрные бестелесные оболочки?!
  - Тени? - переспросило дитя. - Так их величают у вас?
  Дрожь охватила меня.
  - Тебе крупно повезло, что наши ищейки ощутили всплеск сетевой активности в том квадрате, где был ты, и мы тотчас помчались туда. И твоя удача, что наши дороги пересеклись вновь, хотя я знал, что это случится. Помнишь, я сказал тебе об этом? Не знал когда и как, но пророчество... Ах да!
  - "Пророчество"? - переспросил я, однако Йот"то, сделал вид, что не расслышал вопроса.
  - Давай-ка выпей вот это, - велел ребёнок, что-то выливая в кружку из оправленной серебром фляги.
  Глоток, ещё один. Вода водой, чистая, вроде весенней: ни тёплая и ни холодная, и без вкуса, но вселяющая бодрость. Я также съел буханку затхлого ржаного хлеба и ссохшееся на солнце яблоко (больше ничего не было в моей походной сумке). После полунедельного мора - это был настоящий пир.
  - Вот забери. - Йот"то протянул золотую рукоять. - Я подобрал твой меч.
  - Спасибо, я уж боялся, что потерял!
  - Знавал я как-то легенду о том, что, мол, оружие семи Меченосцев слушаются воли только хозяина - только того, кто достаточно храбр и бесстрашен, чтобы бороться за добро или сеять зло. Но ежели в твоём уме, есть хоть грамм сомнения, если ты колеблешься иль боишься боя с врагом, то меч не подчинится тебе. Защита была наложена божественными кузнецами, дабы уберечь мечи от рук мелкодушных трусов, которые испокон веков помышляли похитить их и бесправно владеть ими.
  - Хочешь сказать, что я недостоин его носить?
  - Достоин, однако тебе придётся доказать это себе. Помни: долг человека нести добро. А пока отдыхай и копи силы, - укрывая меня пледом, ответил Йот"то. - Завтра на рассвете мы ринемся в бой.
  
  
  Лог 89.
  Отдалённое
  
  Настоящее, не более чем узкая математическая линия, отделяющая ту часть вечности, кою мы называем будущим, от части, именуемой нами прошлым. Об этой тайне издревле известно всем тем, кто заглядывает в безграничный космос. Когда твой взор устремлён в зияющее небо на умирающую звезду, знай же - ты зришь прошлое, ибо она погибла миллионы лет назад. И пока ты видишь её прошлое, она живёт уже в другом настоящем, которое в будущем станет ощутимо нам. Узрите, мы наблюдаем прошлое, будучи в настоящем, которое для предмета взора является будущим! Думаешь ли ты об этом, мой ученик, когда поднимая свои очи вверх, любуешься грядой далёких миров и нежной музыкой их сфер?
  Древний астроном.
  
  Loading...
  Дуновение блаженного лета овеивало маску-лицо, щекоча мою латексную кожу прибоем добра. Безмятежность и покой сковывали необозримую округу, и лишь многолетняя песнь ветра-сорванца похожая на отзвук далёких колоколов вольно гуляла над землёй. Я покрутил головой - направо и налево - никого не было рядом, только природа - такая, какой она была миллионы лет тому назад, до того как согрешивший человек, будучи проклят кармой, был изгнан в предместья ада Базовой Реальности, чтобы подобно прочим павшим тварям ходить по земле, и есть прах во все дни своего срока.
  Пред моими очами дивным шелестящим ковром распростёрлось необъятное поле, неописуемой красы. Высокая трава колосилась на долгие вёрсты, восходя аж до горизонта. Ни снежных гор, ни горбатых лысых холмов, ни гнилых деревьев - только томная бесконечная степь. Над изумрудным морем нависало столь же безбрежное голубое небо, каким прежде я не видывал его никогда; разве что читал об этом в древних фолиантах, описывающих постиндустриальный быт народов Третьей Эры.
  Лазурное небо, которому, как казалось, не было видно ни конца, ни края, пересекали пушистые белогривые облака затейливых форм, напоминающих реющих младенцев. Около минуты погодя я вдруг осознал, что очутился в Сети, - там, куда я отчаянно рвался последние две тысячи смертных лет. Домен, в котором я оказался, был построен по образу и подобию Старой Земли. Я с восторгом озирал информационные течения цифрового бытия, чуял, как мой разум захлёстывают сотни, если ни тысячи мегабайт: яркие цвета, запахи, звуки и многие другие, мчащиеся по протоколам данные. Ликуя, я понёсся через раздольное поле, гладя траву рукой, как малое дитя искренне радуясь тому, что каким-то непостижимым образом сумел-таки вырваться из душного плена тленного тюрьмы-тела.
  Мой умиротворенный взор дрейфовал по зелёным сверкающим гребням волн минуту, прежде чем, в безмятежности качающихся волн, я узрел чернеющую вдали точку. Кто-то шагал навстречу мне.
  Чуть погодя я уже отчетливо разобрал облик этого существа укутанного в чёрную треугольную мантию, сшитую из особой ткани, по всей видимости, обладающей способностью поглощать свет. Эта ряса скрывала тело незнакомца целиком, кроме долгой тонкой шеи, увенчанной серебряными браслетами, с обратной стороны которой торчали зубчатые позвонки, и головы, смахивающей на белый череп. Два тёмных пятна, которые я по ошибке принял за солнечные очки, вживлённые в его глазницы, оказались на поверку глазами - впечатление создавалось такое, будто б угольные линзы выросли над щеками прямо из гладкой мёртвенно-белой кожицы, обрамлённой тёмными волосами, подстриженными грубыми космами. Лоб украшал иссиня-чёрный крест. До меня вдруг дошло, что это был не кто иной, как Хранитель! Вот только этот экземпляр был ростом в шесть старомодных метров - рослый и величавый не то, что сопливая мелюзга, которая лезла изо всех сетевых щелей. Сердце затрепыхалось от страха. Теперь, когда нас разделяла дюжина метров, я вдруг ощутил себя жалким насекомым, будто здесь в Сети человек ничто - самая презренная и беспомощная тварь на свете.
  Хранитель говорил что-то мне, но я не слышал; его губы беззвучно лепетали в моих глазах. И тут из-под мрака одёжи сверкнула рука - когтистая и сухая как зимняя ветвь. Костяная конечность пощёлкивала суставами, пока он протягивал её ко мне. Метр, два, три - и вот уже она удлинилась на добрые полдюжины метров, будто была соткана не из кальция, а обыкновенной резины, да ещё и неправдоподобно увеличилась в своих размерах, став настолько огромной, что в эту пятипалую клешню я бы запросто уместился во весь рост. Когти сторожа сверкали и были похожи на сабли. Я не мог шевельнуть ни единой мышцей, застыл в ужасе как кролик подле готовящего атаку удава. Мгновением погодя Хранитель нанёс смертоносный удар, пронзая насквозь моё цифровое тело. И вот уже мои очи застилает мельтешащая, как рой мушек, серая рябь телевизионных помех. Обрыв связи.
  
  
  - Вставай! Вставай, лежебока! - кричал Йот"то, бесцеремонно толкая в плечо.
  Открыв глаза, я оглядел тело - вроде бы целёхонькое, и обрадовался, но также с долей грусти и сожаления, осознал, что моя прогулка по Сети и встреча с её сторожем - был всего-навсего дурной сон.
  
  
  Лог 90.
  Несущийся впереди ветра
  
  Самым ужасным этапом познания является тот, когда ты понимаешь, что твой бог - обычный человек из плоти и крови.
  Дневник: заметки на полях.
  
  - Эй, Йот"то, что это за штуку ты мне вручил?
  Рука ласкала прохладу гладкой золотой бляхи дарёного ремня из грязного войлока, видать, уже не раз ношенного кем-то в прежние годы. Впрочем, блеск драгоценного металла от эксплуатации ничуть не померк и также как в день рождения из уродливого самородка одурманивал людские очи притягательными чарами. Златоцветная бляха имела форму перевёрнутого треугольника с наспех выгравированной эмблемой Соловья. Вдоль трёх сторон были нацарапаны какие-то слова на ихней письменности из вьющихся петлеобразных букв. Дитя перевело их так: "Защити нас, о небесный сын!"
  - Новая модель энергетического щита, - ответил Йот"то, перекрикивая порыв встречного ветра. - Генератор установлен в этой бляхе, вернее сказать, она, и есть этот генератор. Дотронься до неё и устройство включится - ты поймёшь это, как только услышишь лёгкий гул силовых полей. В нём используется девять смежных циклически поляризованных поля. До того как была изобретена эта модель людей экипировали полущитом, который защищал только одну сторону тела. Большинство таких биологических щитов были отрегулированы так, чтобы ограждать или правую или левую сторону. Пространство между телом и щитом было уменьшено, но щит не прилегал к телу в местах хребта, пупа и кадыка. Что же касается этой модели, то она облегает тело не хуже чем собственная кожа.
  - И что, такого тонкого слоя силового поля достаточно? - изумился я.
  - Дело не в толщине, а в плотности!
  - И каков принцип работы?
  - Энергетические поля щита не пропустят даже разрывной пули, однако в то же самое время сквозь них может пройти всё, что движется с малыми скоростями. Впрочем, думаю, что здесь твой собственный глаз не подведёт тебя. Будь уверен - это устройство спасёт тебе жизнь или, на худой конец, продлит её. По крайней мере, у тебя будет подспорье в сече против Хранителей, - произнёс он.
  - Ты верно шутишь?!
  - Ха-ха-ха. Ты никак испугался? - захохотал ребёнок.
  - Ничуть, - рефлексом защитился я. - Просто, по-моему, глупо возвращаться туда!
  Дикий леденящий душу ветер свистел в ушах, когда мы, производя самоубийственные виражи, быстрее звука проносились над зубьями, торчащих из железобетона заржавелых конструкций, и бесстрашно ныряли в гулкие кибернетические каньоны, смыкающиеся, точно челюсти. Воздушные потоки неистово резали маски-лица, и ерошили грязные лоснящиеся жиром космы Йот"то и других худосочных соплеменников, которые гуськом, словно стая мигрирующих журавлей, неслась на магических коврах-самолётах, переливающихся в неоновом дневном свете живописными узорами. Диковинные шерстяные ковры, как объяснил ребёнок, покупались у заезжих мимоходом купцов за сущие гроши - два-три пени. Это уж затем, ихние чародеи вселяли в мёртвые вышивные холсты души, посредством секретного заклинания, которое было доверено им богами, "Теми, Летающими без крыльев", как вдохновенно величали их писцы седой древности в трудах чудом дошедших до нас.
  - Видишь ли, друг, для нас это больше, чем просто бой! - прервал паузу Йот"то.
  - И всё равно не понимаю...
  - Это своеобразный ритуал взросления. Хранители - болезнь, а мы как бы санитары Верхнего Мира. Другие расы слабы, да и сердца их, признаться, злобны, чтобы взваливать на их плечи такое бремя - быть приемниками ушедших богов и оберегать человеческий генофонд. Им себя защитить бы!
  - А кто сказал, что это по плечу вам?
  - Мы другие, - поправил ребёнок.
  - "Другие"?
  - Корни нашей крови уходят в ответвления древней Пятой Расы, что дала миру четырнадцать помазанников Ковчега - семь мужчин и семь женщин, Каждый был своего Цвета и Речи. Заселение началось в первый год Четвёртой Эры. Шестая Раса расселилась севернее экватора и южнее его, и имела Семь Царевичей: трое царствовали у крыши мира, четверо других - ушли вниз, в Нижний Мир.
  - Речь идёт о семи расах Двумирья?
  - Ныне немногие уцелели из них, - кивнул он.
  - И что, вы просто кочуете от уровня к уровню в поисках Хранителей?
  - Да. - Йот"то погремел ожерельем из пяти позвонков. - Это кости убитых мной Хранителей. Чем больше их число на шее, тем более уважаем воин в племени. Не терпится уже добыть шестой!
  - А сколько у вожака?
  - Дюжина дюжин. Кто наберёт это количество, станет следующим вожаком, а бывший - уйдёт нести мудрость в Невиданные Края, быть кем-то вроде миссионера для тамошних ещё дикарских рас.
  - Зачем Хранители приходят сюда?
  - Ответ уходит в далёкое прошлое, такое дальнее, что нынче трудно сыскать причину. Когда-то давно Хранители защищали людей и были друзьями, но позже случилось нечто ужасное. Ангелы добра превратились в злобных демонов, одержимых только жаждой убийства всего человеческого рода.
  - Всех людей?!
  - Не только. Хранители искореняют всякие углеродные жизни-формы; это геноцид жизни!
  - Кому же взбрело в голову сотворить их?
  - Царю Царей.
  - Как... самому Ему?! - Мой голос задрожал. - Скажи, ты что-нибудь ещё знаешь о Нём?
  - Честно говоря, ничего толкового. Но это и не важно - главное, то, что Хранители сущее зло: богомерзкие оказии, сеющие смерть и обращающие мир в тлеющие горстки пепла, - злился Йот"то.
  - Постой! - вдруг произнёс я, призывая жестом к тишине.
  - Тебя что-то беспокоит?
  - Мои мембраны тоже уловили странный шум.
  - Это радиоволны, - подтвердил он.
  - Их издают Хранители?
  - Они общаются на этих "скрытых" частотах.
  - Их голоса - их... много! - с ужасом изрёк я.
  - Да, своим любопытством вы ненароком разбудили дремлющий столетиями вулкан, - говорил Йот"то. - Ну, что ж: что сделано - то сделано. Вот только как бы город не постигла участь Помпеи.
  
  
  Лог 91.
  Гнев
  
  И снова начинается драма!
  Слова, произнесённые Царём Царей накануне распятия.
  
  Меркла, догорая, вечерняя заря, и в гаснущем небе льдисто поблёскивали звёзды-голограммы, когда изрядно замученные путники, наконец, добрались до стрекочущего порта. Должен заметить, явление заката столь нехарактерно для уровней Верхнего Мира, что выглядит тут сущей дикостью. Невольно думается, что виновник всему этому активизировавшийся отросток Иггдрасиля, внёсший собственные коррективы в искусственную погоду. Да и саму будто бы выжженную напалмом горе-долину было едва-едва узнать. Угрюмая и досыта запорошенная пеплом эпох седовласая пустошь рдела, жадно насыщаясь баррелями пролитой человеческой крови, орошающей своей живительной энергией её бесплодный грунт. Пряное зловонье струящейся крови резало носовые пазухи. Дожди, судя по бродящим в низинах зелёным запрудам, лили два, а то и более дней кряду; они же размыли кислотой извилистые дорожки, перемешали осевшую илом пыль, серу и горы пепла в безобразную мешанину и заточили затупившиеся за столетия забвения грани камней. Узкие полоски топтаной земли кроили отпечатки копыт и какие-то другие следы, смахивающие на человеческие, но явно не наши.
  Древнее сумрачное кольцо гранитных руин было разомкнуто, наверное, впервые за тысячи лет! Каменные столбы с вытесанными языческими идолами - все двенадцать штук - были опрокинуты невообразимой силой. Чёрные потёки размытой дождём гари и сажи ядовитыми струйками стекали с застывших лиц полубогов на жжёную землю, точно горькие слёзы. Эти каменные изваяния были раскиданы так, словно многотонные глыбы были для пришельцев лёгкими как пластиковые детали детского конструктора. Золотистые отблески вечерней зари скрывались за набегающими с востока тучами, а гневящиеся небеса яростно метали звенящие в ушах молнии, прожигая дыры в кручах, загромождениях из осколков древних, навек провалившихся под землю скал. Сумрак сгущался. Ни далёких конструкций, ни склонов гор - не видать: электромагнитные помехи искажали восприятие глаз.
  Мшистый ковёр плоскогорья был устлан героями, чьи бездыханные тела, перемазанные грязью, тлились под лучами угасающего светила. Подле них валялись рубленые части друзей-сослуживцев и другие то ли вырванные, то ли расплющенные компоненты организмов. Доспехи и сёдла, мятые шлемы, надломленные мечи и ржавеющие щиты, облизанные засохшей кровью, нагоняли глубоко в сердце печаль. Многие из трупов были растерзаны на части, разорваны в лоскуты и не понять с первого взгляда - где голова, а где ноги. Ни стонов, ни мольбы о помощи - ни звука: все мертвы, все!
  Кристалл, торчащий из обрыва, сиял кроваво-красным оттенком, будто упивался человеческим горем и был уже похож на гигантский рубин; пульсация зашкаливала. Электромагнитное поле, копящееся вокруг артефакта, притягивало к себе свинцовые тучи, глотало лучи света. Мои датчики сбоили, перегорали контакты, и, кажется, искажалось само время, опасно было вообще оставаться тут.
  - Кажись, опоздали!
  - Отнюдь, - возразил Йот"то. - Это только начало. Самое трудное ещё ждёт впереди, когда порт достигнет критической точки и выплеснет на нас ту ужасную энергию, которая сойдёт как лавина с гор.
  - Контрмеры?
  - Именно, друг. Даже сейчас я чётко ощущаю поток запросов от приближающихся Хранителей. Электромагнитные сенсоры улавливают огромное количество пакетов посылаемых сюда, и думаю, что сейчас они планируют загрузить в Базовую Реальность нечто гораздо большее, чем в прошлый раз.
  - Сколько ещё ждать?
  - Около шести минут до завершения загрузки.
  - Дольше обычного?
  - Да, и притом в два раза, - кивнуло дитя.
  - Небось, какое-то чудовище?!
  - Вот только ихних чудищ нам не хватало, - пробурчал себе под нос Йот"то.
  Минуты ожидания я провёл в полном оцепенении, предчувствуя каждым волоском кожи, как от этого докрасна раскалённого порта вдоль холмов расползался холодный мрак и обессиливающий ужас.
  ...И тут из гулких внутренних глубин кристалла до нас донёсся раскатистый грохот - "Р-р-р-р-о-к!", - и я ощутили под ногами судорожную дрожь железобетонного покрытия долины, да такой мощности, что толчок достиг аж чернеющих вдалеке гор, резонируя остовы этих мёртвых титанов. Доходяги крепче сжали в руках свои искрящиеся копья; глаза пылали бесстрашием. "Р-р-р-р-о-к" - волна дикого грохочущего рокота во второй раз прокатилась из сетевых глубин, и потом ещё раз, и ещё, и ещё: "Р-р-р-р-о-к, р-р-р-р-о-к, р-р-р-р-о-к, р-р-р-р-о-к" - как будто кибернетические недра необъятной Сети кто-то превратил в громадный барабан. Казалось, я слышал топот монстра и его рык.
  - Неужели это он?! - боясь, прошептал я.
  - Похоже.
  - Крупный, сволочь!
  - И уже совсем близко, - кивнул Йот"то. - Ещё несколько мегабайт!
  "Р-р-р-р-о-к, р-р-р-р-о-к" - вновь и вновь гремело из глубины Сети.
  Золотое небо, затянутое драными тучами, безнадёжно померкло, а слабые, судорожно короткие вспышки бессильно тухли в гипнотическом сумраке. Как вдруг внезапный громкий многоголосый вой вырвал мой разум из зыбкого забытья - Хранитель, вырастая из дорожной грязи, словно ваза, вытягивающаяся из бесформенного куска серой глины, предстал перед нами. Сопящее жилистое чудище с мой двойной рост распухало как дрожжевое тесто; поначалу ужасая своим уродством, но после приобрело антропоморфные черты. Заляпанное кровью - видать человеческой - широкое и плоское лицо, крошечные, горящие, словно угли, чёрные глаза, удалённый за ненадобностью нос и низкий лоб с полированной белоснежной лысиной. Очевидно, было одно: Хранители стали не те, что прежде, - не тупоумные и косолапые, а хитрые и по-новому вооружённые. Монстр, явившийся из хаоса Сети, сперва показался мне громадной кляксой или же чёрным огнём с белым черепом и бьющимся, пытаясь распутаться, тугим клубком разозлённых змей. Эти самые змеи были шестью руками, вернее, не простыми конечностями, как у нас, а гибкими, осклизлыми, смолисто-чёрными щупальцами с пальцами на конце, танцующими чарующий танец, как бы парализуя им вражеский ум.
  Могло показаться, будто это существо проглотило пару собственных сородичей и отрастило их конечности, что впрочем, казалось вполне реально на фоне всех тех событий, свидетелем коих был я.
  Дрожь в руках настырно искушала меня - призывая бежать и спасать свой зад! Однако в то же время я помнил, что дал себе слово не поддаваться животному страху, и уверено обнажил меч. Ещё мгновением погодя он полыхнул ярче, чем солнце. Хранитель злобно поморщил махонькие глаза-камеры. Очевидно, что огонь резал ему глаза, и презирался им до глубины души. Из узкой полоски рта стекала липкая слюна. Дыхание его тяжелело, будь-то, дышал через противогаз, хотя кто знает, насколько ядовит для силиконовых тварей наш воздух. Но почему он медлил с атакой? Ждал чего-то?
  Думается, что бой начался с того короткого и хриплого ржания коня, который, сбросив с седла окровавленный труп рыцаря, поскакал прочь, поскрипывая несмазанными суставами. В этот самый миг, пользуясь замешательством, Хранитель бесшумно подкрался и нанёс свой удар исподтишка. Впрочем, я совсем не ощутил боли - только неприятное давление; и признаться, я был озадачен не меньше врага, прежде чем понял, что меня уберёг энергетический щит. Не могу сказать точно, что случилось затем, я только почувствовал как какая-то неведомая мощь, будто живущая душа меча, заставила мои руки крепче обхватить златую рукоять и, пользуясь секундой вражеского смущения, не раздумывая в приступе ярости рубануть по гадкому щупальцу. Кусок отрубленного пальчатого страшилища упал мне под ноги, а воздух отравило удушливое зловоние ихней аммиачной крови. Хранитель визгнул и отпрыгнул на добрые полсотни метров. Уверен, он бы взял реванш, если бы не сверкнувшие в воздухе копья, пронзившие его тело-оболочку склизкую на ощупь, как топлёный жир.
  Грозно рыча и жадно глотая углекислый газ, раненный Хранитель, упал на колени и принялся вынимать электрические орудия. Десятки кровоточащих дыр в пускай искусственном, но всё-таки живом теле, должны были бы убить его за считанные секунды; ни один пришелец не выдержал бы такого урона, но этот только яростнее завопил. Я видел, как быстро зарубцовывались его раны, как отрастала отсечённая мной щупальца. Вот уж истинно чудовищная регенерация, с ужасом подумал я.
  Тотчас со свистом пронёсся второй залп копий. Но надолго ли эти "игрушки" задержат исчадие Сети?
  - Ни разу ещё не сталкивался с такими существами, - вымолвил Йот"то.
  - Я...
  - Не волнуйся, ты храбр, друг!
  - А"ррды! - взревел вожак, и трое других доходяг затрубили горны. (Отступаем!)
  - Что происходит: мы добьём эту тварь?
  - Нет, мы уходим.
  - Вы убегаете? - недоумевал я. - А как же долг? Как же люди?
  - Новая модель Хранителя слишком сильна, чтобы быть убитой нами. Пойми, очень важно не терять рассудок в порыве эмоций и уметь принимать позорное поражение. Оружие тут не поможет. Используя материю окружающего пространства, Хранители могут загрузить в Базовую Реальность столько proxy-организмов, сколько потребуется. Люди бегут чаще, чем ты думаешь, как впрочем, и мы.
  - Но ведь это ты уверял, что вы защитники Верхнего Мира?
  - Да, это верно, но...
  - Какие ещё "но"?!
  - Не забывай, что мы не бессмертные боги, хотя и живём дольше других рас. Мы сдерживаем Хранителей и обесточиваем уровни, чтобы отключить порты, но не более того, - пояснил Йот"то. - Теперь иди к людям, что живут в уезде. Передай им, что им следует эвакуироваться. Прощай, друг мой!
  Дуновение ветра будто смело доходяг. Пятясь от корчащегося в муках и хрипящего Хранителя, истекающего своей гнилостной кровью и отхаркивающегося ей, я безмолвно отдалился на сотню ярдов, а после без оглядки рванул прочь, уносясь в таинственную, натянутую до горизонта тёмную даль.
  
  
  Лог 92.
  Настойчивость
  
  Человек, посмотри на себя и уясни: ты просто жалок в своём бессилии поменять что-либо в проклятом мире. Пойми же: ты - не бог, ты не был и уж точно никогда не станешь им!
  Изобличение лжецарей. Царь Царей.
  
  - Эй, ты ж никак ранен! - не удержалась Жуль, глядя на мою хромающую ногу.
  - Ерунда!
  - Как она? Сильно болит?
  - Ничего - перетерплю, - отозвался я. - Веди дальше!
  Девушка кошечьей походкой брела по мрачному коридору - между прочим, очень похожему на тот, по которому мы проходили, буквально, четвертью часа раньше. Глянец её доспехов был чем-то вроде мерцающего маяка, на чарующий софит которого я мчался, точно околдованный мотылёк. Интуиция настойчиво подсказывала, что мы заблудились и ходим кругами, однако Жуль в который раз заверила, что это далеко не так, а все мои тревоги всего лишь плод одураченного воображения. Дескать, келью спроектировали таким хитрым образом, чтобы в ней было неимоверное множество запутанных коридоров, сплетающихся в симметричный лабиринт, в котором без знания секретных меток не дойти до конца. Этот известный ещё с античности трюк был нужен в качестве защиты от вражьих шпионов, многоликих лицедеев, наёмных цареубийц и хакеров-взломщиков электронных душ.
  - Почему бы ни зайти через парадный вход, а не использовать секретный лаз? - негодовал я.
  - Не глупи, там же охраны хоть отбавляй!
  - И...?
  - А ещё это было бы дерзостью!
  - Аудиенция-то?
  - Нет, просьба о ней от чужеземца.
  - Тогда откуда уверенность, что он примет меня, если я приду через тайный вход?
  - Потому что ты со мной, - ответила Жуль, а секундой погодя добавила. - И вот ещё: ежели ты задумал чего дурного, - её клинок блеснул в полумраке и холоднокровно застыл в дюйме от моей выпученной сонной артерии, - помни, что я всегда буду рядом и, клянусь, не сносить тебе головы. Усёк?
  - Охотно верю, - сглотнул я.
  - Пошевеливайся. - Девушка продолжила идти.
  - И почему только ты знаешь о лазе? Кто ты ему - дочь что ли?
  - В каком-то смысле, - отозвалась Жуль и, желая опустить дальнейшие подробности, ускорила шаг.
  Коридор внезапно сузился, свернул, разделился.
  Долго не думая, будто зная маршрут наперёд, девушка выбрала левый поворот, остановилась и обозрела уходящий круто вверх причудливый изгиб обветшавшей лестницы, которой как казалось, не пользовались уже долгие столетия. Над нашими запрокинутыми головами по потолку змеились и уходили над лестницей в неизвестную высь громоздкие пучки разноцветных кабелей. На кладке бетонных стен поблёскивали капельки влаги, по-видимому, высосанной коридорами из чьих-то туш.
  Ухватившись за шаткие перила, Жуль начала восхождение по головокружительной лестнице - бесшумно, точно призрак. Мы насчитали около сотни ступеней, считая пропущенные и сломанные пополам, а после вышли на квадратную площадку с начертанными пентаграммами и остановились. Девушка прислушивалась к тишине. Впереди знакомая картина: теряющиеся в полумраке узкие коридоры и кирпичные стены, жёлтые и мерзкие в тусклом свете горящих электрических факелов. От площадки коридоры расходились в трёх направлениях. Какой же следовало выбрать ей на этот раз?
  - Опять налево?
  Жуль недовольно цыкнула.
  - Позволь мне оглядеться, лады?
  - Направо?
  - Ты будешь и дальше мешать мне думать? - сердилась она.
  - Прости, хотел - помочь.
  - Не переживай, времени ещё навалом.
  - Да, но всё же дорога каждая секунда!
  - Идём туда, - повторив в уме считалку, девушка указала на путь посредине.
  Метр, второй, третий - как вдруг она заколебалась. Из-за полуоткрытой двери в конце прохода доносились мужские голоса, громкие и неразборчивые, видимо, охрана. Жуль сделала шаг, другой. Её рука скользнула в карман и зацепила щепотку какой-то пыльцы. Уложив её на ладонь, девушка заткнула себе нос и дунула на неё. Невесомая пыльца, подхваченная струями воздуха, последовала в помещение, где беззаботно гоготали рыцари. Если бы следуя примеру Жуль я не заткнул ноздри, то непременно, как и трое тех сторожащий покой бедолаг, вдохнув, эти галлюциногенные пары, услыхал бы режущую ноту, резонирующую в ушах, а далее бы разом подкосились мои ноги. Чуть погодя раздался звук похожий на удар железа о камень - охранники упали, ударившись шлемами о пол.
  Действие зелья было кратковременным, потому, не теряя драгоценной форы понапрасну, Жуль проскользнула в помещение и перво-наперво разоружила задремавших рыцарей. Волочась за ней, будто прикованный к девушке растяжимой невидимой цепью, я узрел троих валяющихся мужчин. Они замерли: глаза ясные, но, судя по всему, ничего не видели. Сами они были бездыханными, как деревянные поленья. Девушка забралась рукой за отворот трико одного из рыцарей, нащупала там связку медных ключей и извлекла её наружу. Переступая через закованную в металлолом охрану, Жуль проследовала к крошечной малоприметной каморочной двери. Гремя трофеем, она вставила ключ в ржавую скважину, провернула на семь оборотов и, распахнув заветную дверь, нырнула за неё.
  
  
  Лог 93.
  Центральный
  
  Хватит с меня богов и жрецов! Вы думаете, я не вижу, как обрастает подлой ложью мой собственный миф, миф обо мне? Люди пьют и едят во имя Царя Царей, пересекают улицы с Моим именем на устах! Любят во имя Царя Царей! Но много ужаснее то, что люди стали ненавидеть и мстить во имя Меня! А теперь спросите себя жрецы: этого ли хотел я?
  Страсти и муки. Царь Царей.
  
  Аморфный зал, в сказочном объятии которого очутилась моя изумлённая душа-программа, был раздольным и солнечным как летний луг, что даже, казалось, улавливался слабый аромат утренней росы.
  Ни окон, ни других дверей. Дверь позади нас автоматически захлопнулась и тут же, негромко щёлкнув семью пружинными задвижками, слилась с белизной гладкой, словно лёд стены; будто бы её и не было вовсе. Швы же срослись подобно органической ране - бесследно! Лиходейство, какое что ль? Было не видать ни реющих крылатых светильников, ни древних флуоресцентных ламп под потолком. Аура этого чародейного зала как бы светилась сама по себе, не нуждаясь в какого-либо рода сторонних искусственных осветителях. Изломы, косяки и углы зала производили впечатление граней замысловатой фигуры и часто мигрировали вдоль периметра. Да и стены выглядели яркими подсвеченными откуда-то глубоко изнутри, как будто я был заточён в хрустальном складном кубе. Лихое эхо нашей двойной поступи, скача от дрожащей стены к стене, назойливо бренчало в моих ушах.
  Стоило нам только оказаться в центре помещения как загудели невидимые трансформаторы, и минутой погодя пред нами из параллельного измерения явился бледно-серый облик Центрального. Должен сказать, что Искусственный Интеллект - ихний достопочтенный городничий - выглядел как огромная, просто-напросто гигантская голова с мягкой пенящейся кожей, будто вылепленной из серой глины. Эта двенадцатиметровая луковица торчала из дальней стены. Её обрамлял венец из многих тысяч толстенных кабелей и пучков ничтожно-тонких проводков, подведённых к нервным развилкам извилин мозга через бесчисленные высверленные в черепе дыры. Лысый, сморщенный и щербатый как повисшая в небе полная луна, Центральный воплощал в себе апогей уродства. Мне весьма затруднительно было хотя бы в мыслях назвать это существо человеком, и даже вообразить что когда-то давно в одном из своих клонов, он был им, по крайней мере, до тех пор, пока не были утеряны данные его тела-оболочки, старой памяти и остальные черты индивидуума. Именно тогда уцелевшие обрывки алгоритма его мышления были оцифрованы и вшиты в искусственный мозг, а последний - хирургически привит к этой исполинской голове, весящей не менее двух-трёх дюжин тонн.
  До ужаса безобразное лицо-маска городничего была безбожно изрыта бородавками, коростами, чирьями и иной трудолюбиво плодящейся на коже вирусной инфекцией. Морщины - пересохшими руслами судьбы резали заплесневелый престарелый овал лица. Один судорожно дергающийся глаз - правый - громадный как снежный ком, обросший венами, горел ярко, как полуденное солнце, и имел зрачок с нормальный человеческий размер, однако точку - в пропорциях к его теперешнему телу.
  Мерцающий зрачок вольно плавал в ничем не замутнённой синеве заводской радужки - что-то вроде торговой марки корпорации, по которой их узнают везде. По кругу на радужке крошечными заглавными буквами было ювелирно выведено - Иксоль Цейсса. Литеры древнего алфавита словно парили и переливались, как золотые блёстки. Другой глаз был, кажется, удалён, поскольку сквозь тонкую прорезь век виднелась только немая чернота глазницы. Его рот был огромен, что запросто мог проглотить человека, и вселял бы дикий ужас, если бы не был беззуб. Глядя на Центрального, казалось, что он напоминал отрубленное лицо младенца-великана, но состарившегося лет эдак на сто.
  - Жуль, как ты посмела потревожить мой покой? - громогласно изрекла говорящая голова.
  - Прости, дядя. - Девушка встала на правое колено. - Тут человек...
  - Ты привела чужестранца?
  - Он говорит, что хочет кое-что рассказать о Хранителях.
  - Ну что ж, почти меня своей речью, - выдохнув выхлопные газы, остыл Центральный.
  - Благодарю за доброту, сэр. - Я также поклонился. - Порт на окраине города активизировался около недели тому назад и с тех пор генерирует легионы Хранителей. Вам ведь прекрасно известно об этом, не так ли? Я видел убитых рыцарей возле алого кристалла. Эвакуация должна начаться немедленно. Доходяги ушли несколько часов назад, они навсегда покинули земли, чего советуют и нам.
  Градоначальник ненадолго погрузился в раздумья.
  - Доходяги не союзники нам и уж тем более не учителя, - произнёс он.
  - Но и оставаться нельзя. Вы не видели новую модель Хранителя!
  - Новая модель, говоришь?
  - И она куда более могучая, чем те, которые были до неё! - горячо говорил я. - Мы едва сумели убить одного из них, но что будет, когда улицы города наводнятся ими? Два часа, нет - двух минут хватит, чтобы вся ваша цивилизация оказалась перед чертой вымирания. Заклинаю, покиньте эти края!
  - Центральный... - нервничала Жуль.
  - Всё, что он говорит, правда; как и то о чём он умолчал!
  - О чём вы?
  - Ведь это твой визит принёс нам беду, и этой помощью ты хочешь искупить свою вину, не так ли?
  Я виновато замолк.
  - Исповедуйся и довольно укорять себя, - произнёс городничий. - Да и потом я уже предпринял меры.
  - Что ты задумал? - спросила девушка.
  Говорящая голова самодовольно ощерилась и прищурила глаз.
  - Наши шаманы уже провели ритуал старения материи. Как только жизнь её атомов подойдёт к концу, окружающее пространство ожидает коллапс и исчезновение. Но не бойтесь за жизни людей: души бессмертны и наши оболочки будут заново воссозданы, правда, в другой резервации, - сказал он.
  - А что случится с городом?
  - После того как он затонет в океане небытия, наши оцифрованные души погрузятся в долгий столетний сон. Души-программы спасшихся людей будут разбужены, как только прибудут в новое безопасное место. Информация о городе будет сохранена, и перемещёна по протоколам вместе с нами.
  - Подобная попытка чревата множеством возможностей для ошибки, - возразил я.
  - Да, но это меньшее из двух зол.
  - Вы же можете просто уйти!
  - Не всё так просто.
  - Ты действительно настроен, уйти на новое место? - спросила Жуль.
  - Колесо судьбы уже начало делать оборот.
  - Постойте, но разве кто-то в состоянии оценить насколько далеко простирается Верхний Мир? - продолжал отговаривать я. - Неясно, достаточно ли там свободного пространства, чтобы принять вас.
  - Наши ясновидцы видят сквозь время и пространство. Город появится за пределами Двумирья.
  - А если попробовать договориться? - предложила девушка.
  - С кем? С богами?
  - Ты можешь избежать атаки Хранителей - восстанови договор с богами!
  - Слишком поздно - время упущено. Управление перешло в автоматический режим, - возразил Центральный и, переместив свой крошечный зрачок вправо, обратился ко мне. - Что касается тебя чужестранец, то у нас, увы, нет твоих генетических данных. А потому, предлагаю тебе последовать твоему же собственному совету и скорее покинуть уровень, пока он ещё существует. Видишь ли, у тебя есть два пути: ты либо можешь принять всё как есть, и уйти восвояси; либо - быть навсегда стёрт.
  Через полсекунды, словно по велению волшебства, в воздухе возникли три зелёных существа - крошечные, величиной с напёрсток, и горящие как яркие неоновые шарики. Это были магические феи.
  - Поскольку мы гостеприимный народ, то я дам тебе этих юрких провожатых, - сказал ИИ.
  - Кто эти маленькие создания?
  - Феи.
  Дрожь сотрясла терем.
  - Ах... - с облегчением вздохнул Центральный. - Я уже слышу рокот мельницы. Близится наш час!
  Лик хрипящего городничего побледнел до цвета мертвечины; глаз - погас, будто выключилась внутренняя подсветка. Он словно умер. За мгновение ока стих шум трансформаторов, и я услышал как с улиц, сквозь лабиринт коридоров, до нас донеслись приглушённые бетоном вопли носящихся толп.
  
  
  Лог 94.
  Резня
  
  Мах"ди публично казнённый обвинитель монархического тоталитаризма, уроженец Жёлтых Холмов, жил за восемь или девять сотен столетий до зари Четвёртой Эры. Из его произведений сохранились лишь фрагменты. Вот один из них: "Сердца людей пребывают в одинаковой дикости. Спросите: такие же ли мы как наши псы? Нет. Мы, люди, намного хуже их!".
  Летопись, датировка неизвестна.
  
  Вибрация, достигающая отметки в три с половиной балла, нежданным подземельным прибоем набросилась на беззащитный город, предрекая библейский день страшного суда. Асфальт корчился в мучительных судорогах, что даже мелкие камешки, величиной с кулак, подпрыгивали на этом покорёженном ковре, изрытом трещинами вдоль и поперёк. Дорожная пыль, подброшенная в упоённый людскими тревогами воздух, делала его мутным и горьким, как судьбы тысяч терпящих фиаско горожан. Перегородки и перекрытия благоустроенных жилищ, - тех пресловутых каменных кубиков - гудели и резонировали, заражая соседей болезненной дрожью. Лавки и шатры заезжих торгашей, сделанные наспех из бамбука, тканей и металлического скелета, рушились, погребая под собой своих же собственных хозяев. Картина над землёй тоже имела дурные мазки: хмурое небо заволокли зловонные тучи. Мрак, коего не видали старожилы, безысходной простынёй ночи стлал мир.
  До моих чутких ушей доносились леденящие кровь песнопения шаманов, душераздирающий вопль умирающих детей среди гула взрослых голосов, нестройное завывание труб, читаемые задом наперёд молитвы жрецов-еретиков, женские крики и визг, которые я наблюдал лишь урывками. И этими же скупыми клочками до моего дифференцированного сознания доходили куски разговоров, короткие обрывистые фразы, казалось бы, ничего не значившие каждая в отдельности, однако все вместе создававшие беспокойную картину происходящего и нагоняющие страх. Горожане - чаще женщины, дети и старики - напуганные до смерти, объединялись в бурлящие потоки, словно талые воды, и, толкаясь в давке, стремглав неслись по тесным железобетонным руслам прямолинейных улиц. Люди бежали из южных окраин уезда - оттуда, где ютился порт, а теперь зловеще тянулись чёрные столбы дыма и гари. Лихолетье, предсказанное пророками, разжигало беззаконье - керосин зла.
  Двумя кварталами севернее, уходя к чертогам безымянных гор, я услышал нечеловеческий вой. Озираясь, я с застывшим в глазницах испугом узрел чернильно-чёрную полосу надвигающихся волной полчищ скалящихся Хранителей, беспощадно сметающих всё и вся на своём победоносном пути.
  Неслыханный доселе калечащий душу-программу ужас обуял мой оцепеневший, будто от сбоя, ум. Увы, дорогой читатель, но и по сей день, бесконечно прокручивая в древних архивах памяти те экстремальные часы, я смутно представляю, что же именно происходило со мной - только эмоции, загорающиеся как яркие огни среди черноты небытия. Должно быть, в тот момент я уподобился дикому животному. Унизительный первобытный страх затмил гордыню и превосходство разума, и я сломя голову бежал, куда глаза глядят, выкручиваясь, как только умел - веря только себе, надеясь только на самого себя! Пересматривая записи снова и снова, я мельком припомнил, как пронёсся мимо пылающих витрин, сломанных хижин, перепрыгивал через раненных и обессиленных людей. Дикий страх гнал тело-оболочку вперёд и вперёд, самозабвенно стегая жгучей розгой. Помню, как я искусно карабкался по баррикадам, перемахивал через блиндажи руин. В глазах на доли секунды мелькали и вновь пропадали чьи-то лица, тени и серые силуэты. Я стремился выжить любой ценой. Что же думаю, не будет зазорным признаться, что моё желание жить никогда не было столь велико ещё.
  Лязг мечей и копий догоняли меня с пугающей силой. И вновь пронзительно протрубил рог! Громогласный топот быстро приближался. Выхватив меч, я застыл, готовясь принять неизбежный бой.
  Через полторы минуты я узрел их - дьявольских бесов - гонцов из ада. Эти существа неслись, словно бурные потоки чёрных вод, снося всё на пути, разбивая баррикады из каменных блоков как трухлявые брёвна на рикошетящие со свистом сучки и щепки. Начался бой - жаркий и яростный! Хранителей было так много, что, мешая друг другу, половина из них топталась на месте, ожидая очереди, или лезла на головы стоящим впереди сородичам; те, которые были похитрее, прыгали по крышам. Доблестная горстка поистине бесстрашных рыцарей держала отпор как могла, но куда им там?
  Я собственными глазами видел, как рыцарь рубанул по руке Хранителя своим мечом, но меч со звоном отскочил вверх, едва не вывернув солдату кисть. Мощь новых моделей просто ошеломляла. Другой враг обрушил на шлем рыцаря саблю с такой силой, что бедолага упал ниц с разрубленной головой. Металлический шлем не уберёг его от карающего орудия исчадья Сети. В отместку за павшего собрата, один из рыцарей в ярости перерубил чумазые гангренозные пальцы Хранителя, сжимавшего тот роковой клинок. Тогда третий силиконовый отрок нанёс удар кулаком, да так, что храбрец пролетел с десяток метров, пока не стукнулся о гранит стены, безжизненно сползя вниз по ней.
  Дюжины бравирующих плечом к плечу рыцарей слегли от рук врагов менее чем за полминуты. Мне повезло чуть больше - быть может, я и, правда, родился "в рубахе"! В паре-тройке метров от себя я увидел тесную лазейку между двух соседних построек - узкую для Хранителей, но вполне сносную, чтобы проползти человеку моей конституции, годами сидящему на диете. Закрывшись от разящего меча, валяющимся под ногами расколотым щитом и умело, нырнув под просвистевший над самой макушкой меч другого ворога, я со всех ног бросился в этот спасительный переулок. Повернулся в профиль, втянул живот и грудь, чтобы быть уже, и скрылся между гранитных стен к неудовольствию бессильных силиконовых тварей, злобно скалящихся мне и пускающих пену изо рта.
  Одним рывком перемахивая через замызганные кровью груды кирпичей и арматур я ненароком угодил под инфракрасный огнь зорких электронных глаз другого Хранителя, рыскающего в глухом переулке. Адское отродье, засёкшее меня, застыло в проломе обвалившейся ограды и сипло взвыло радиоволнами, подавая команду к грядущей атаке. В неверном свете разрумянивающихся пожаров я видел, как серокрылые тени силиконовых прихвостней перескакивали каменную ограду, окружая меня.
  Подняв высоко вверх чёрный дымящийся меч, Хранитель сгруппировался, в намерении сделать в мой адрес мгновенный выпад, дабы на корню умертвить меня как одного из тех, кого он считал за генетический мусор. Грозно рыча, могучий враг сиганул вперёд со скоростью звука - мелодично прозвенела спущенная тетива, и, коротко взвыв, палач рухнул на омытую кровью землю: в горле у него торчала стрела. Мгновением позже безымянный стрелок запустил в трепыхающегося монстра вторую и третью стрелу. Однако я не был уверен, что даже такие, отравленные ядом стрелы могли причинить хоть какой-нибудь ощутимый вред; скорее, раздражали его, как укус комара раздражает нас.
  Пятясь от ужаса, бормоча и неустанно спотыкаясь о трупы людей, зарытые под роями кишащих мух, я провалился через открытую дверь в покинутый дом, ибо утварь осталась, правда, выглядела ужасно. Кистью какого-то больного художника она была превращена в безобразную грязно-серую массу: кувшины таяли, как парафиновые свечи; пищевые запасы бессовестно пожирали нахальные грызуны-мутанты; шкафы, стулья и комоды прогнили насквозь, будто их столетиями точили жуки. Да и весь дом, построенный из, казалось бы, крепчайшей породы камня, готовой верно прослужить ни одну тысячу лет, выглядел чересчур хрупким. Мерзкая грибковая плесень укрыла четыре стены и промозглую половицу, во всех углах прорастал причудливый голубоватый мох, паутины трещин дружно росли вширь и вглубь, семимильными шагами приближая час обрушения ветхой кровли. Невольно на душе откладывалось такое чувство, будто бы неведомая магическая сила передвигала стрелки часов этого стареющего жилища на десятки столетий вперёд. Материя ветшала буквально на глазах, старела. И снова над охваченным пожарами несчастным уездом пронзительно протрубил рог!
  Кое-как очнувшись от нагрянувших невесть откуда дум, я соскочил на ноги и захлопнул дверь. Запереть её, впрочем, было нельзя - засов на ней был сломан, да и открывалась дверь внутрь. Так что я торопливо подсунул под скрипучую дверь пять или шесть ржавых саблей и забил их, как клинья, дубовой доской. Я не сомневался в том, что Хранитель жив-здоров и наверняка чует своим кибернетическим нюхом мой страх, свернувшийся в комок и забившийся под кровать как пугливое дитя.
  Задерживая дыхание, я слушал его шаги, звучащие в унисон моему сердцу.
  Топ-топ...
  Шаги смолкли, и на деревянную дверь обрушился сокрушительный удар. Дверь выдержала, но мелко затряслась, а от следующего удара немного приоткрылась - рыжие клинки-клинья, отъезжая назад, прочертили в полу глубокие борозды. Когда на несчастную дверь обрушился третий удар, в узкую щель просунулась огромная осклизлая щупальца-змея, покрытая иссиня-чёрной полимерной чешуёй. Потом дверь ещё раз содрогнулась, и я увидел гигантскую ступню Хранителя - плоскую и беспалую. Скрежеща клиньями по каменному полу, дверь медленно, но неуклонно открывалась. Я в ужасе трясся от страха, и взмок, словно только что пробежал лиг двадцать. Тогда мне казалось, что все это не по правде, и я отчаянно убеждал себя, что задремал, хотя и тщетно - это была дурная явь!
  Неистово вскрикнув: "Изыди, демон!", я ухватил со стола кухонный нож, сорвался к двери и со всего размаха вонзил нержавеющее жало в чешуйчатую ступню богомерзкого гада. Меня оглушил пронзительный вой, и громадная ступня отдёрнулась за дверь - я едва удерживал нож в дрожащей руке. Стекая со сверкающего в свете ламбады лезвия, на каменистый пол шмякнулось несколько чёрных капель. Удушливое зловонье аммиака отравило воздух. В моих суровых сузившихся глазах полыхал бойцовский огонь, то-то удивились бы две мои голограммы-няни, если бы увидели сейчас меня.
  А жестяная "подруга" вновь сотрясалась от комбинации ударов. Окажись дверь деревянной, её бы давно разнесли в щепки: руки и стокилограммовые мечи Хранителей были пострашнее могучих палиц подземельных Карликовых Рас. Задымлённый воздух взрезали свистящие стрелы, ударяясь о северную стену, с еле слышным шорохом валились на пол. Где-то совсем близко протрубил рог, и, шипя, в помещение начал протискиваться Хранитель и его собратья. Да вот только щель-то была слишком узкой. В конце концов, дверь заклинило, и враги начали пролезать внутрь поодиночке. Держать оборону и далее было бы чистым самоубийством. Пора бежать. Но куда, ведь нет ни окон, ни других дверей? Яростно вопя, я влетел в стену разлагающегося дома, в надежде, что бетон уже достаточно постарел, чтобы крошиться как асбест - так и было! Проделав в стене дыру, я сломя голову помчался прочь, улепётывая окольными путями, - туда, где ещё пока не вонял силиконовый дух.
  
  
  Лог 95.
  Коллапс
  
  И только Солнце не молит бога о милосердии!
  Слова из обряда староверцев.
  
  Часом погодя я добрался до запруженной буреломом окраины и рванул к пологому склону, по которому взобрался на голое каменное нагорье, торчащее из выжженной земли, словно надгробие. Обессиленный долгой погоней и запыхавшийся, я, кашляя сгустками ртути, рухнул на прохладу камня и, с жадностью глотая воздух, обозрел доживающий свои минуты уезд. Город превратился в неистово полыхающий факел, за ним вспыхнули остальные пригороды, и в низине, ярко осветив поле битвы, распустился гигантский огненный цветок. Кровоточащий град на десятки километров разбрызгивал искры - шрапнель из пудовых камней. Истошные крики сотен жертв баюкали сердце ада.
  Дымная фигура, походящая на человечий силуэт, поднимаясь от пламенеющих руин, выросла до туч. Ослепительно полыхнули молнии, и, словно высеченный из камня великан, эта дымка на мгновение застыла в неподвижности. Не древний ль это демон, кой вырвался из темницы на божий свет?
  Пространство громыхало, как невидимая карета, скачущая по ухабам времени.
  Шла трансформация гравитации.
  Я собственными глазами наблюдал как поначалу почти невесомые песчинки, а позднее - камни с кулачок потянуло в сторону уезда. Не прошло и минуты, как я вслед за ними заскользил в том же направление, будто меня волочили за верёвку с петлей, наброшенной на сапог. Борясь с невидимой силой, я царапал землю, но ухватился только тогда, когда завис над обрывом. Я чувствовал, как электромагнитные чары пленили моё грешное металлическое тело-оболочку. Держался за стебель горного сорняка, чьё корневище, слава богу, уходило на сотни метров вглубь камня (такие лианы часто использовали аборигены). Шум нарастал; рокот был впрямь пугающим. Я почувствовал как из носа и ушей потекла ртуть, головокружение было бы очень не кстати, поэтому, кусая губы в кровь, я ещё крепче вцепился в верткий стебель, извивающийся как червяк. И хотя я держался изо всех сил, всё равно тихо сползал по хитрому стеблю. Дай бог, хватило бы длины! Зажмурив глаза от клубов пыли, которую город, гудящий как чёрная дыра, засасывал вместе со мной, я мысленно читал молитву и трижды перекрестился. Впрочем, шоу продлилось недолго - весь ужас уложился в миг.
  Ощущая, что моё пятисоткилограммовое тело вновь тянет к земле, я боязливо разомкнул веки. Глаза жгло от надутой пыли. Опять в небе сиял день - тучи разбрелись, сумрак отступил восвояси. Убеждённый, что причина внезапной тишины - глухота, я оглянулся. Позади меня не было ничего - абсолютная пустота, будто громадный кусок пространства с поперечником в дюжину миль исчез в одночасье. Призрачные голоса, крики и вопли ещё некоторое время реяли над зияющей бездной, прежде чем смолкли навсегда. Ни людей, ни врагов, ни ужаса беспощадных кровопролитий. Тишь. Когда всеобъемлющий страх вновь осел на дно души-программы, ожидая будущего восхождения, я посмотрел наверх. До обрыва ползти по стеблю шесть-семь метров - а это сущий пустяк, знаете ли!
  
  
  Лог 96.
  Сжатые данные
  
  Обо всём, что прочтёт здесь читатель, мне поведала Жуль, чья экспозиция, возникла передо мной вскоре после коллапса.
  
  Я, Жуль Ли Тьера XIII, бывший младший лейтенант 331-ой Белой Гвардии, отправляю тебе эти сжатые файлы, установив транс-ментальный контакт посредством пустующего протокола, который имеется у твоей модели кибернетической оболочки - а это, вынуждена признаться, редкая удача! Другие трансляторы вербальных каналов уничтожил коллапс, в тот самый миг, когда растворились мы.
  Аналитический ум, который сложился у меня за годы духовных тренировок, подсказывает, что ты ещё не заметил этой катастрофы - что, не удивительно: видишь ли, в среде Базовой Реальности минуло только несколько наносекунд с момента перемещения нас. Но мне уже сейчас доподлинно известно, что в процессе "трансляции" материи и перезагрузки копий электронных душ произошёл непредвиденный сбой, и все данные скоро будут разрушены, либо без вести утеряны в сетевом пространстве без надежды быть однажды пойманными. Нам уготовано дрейфовать в забвении, в то время как перед нашими очами будут нестись необузданные мегабайты бурных информационных рек.
  Перед перемещением горожане были отделены от своих тел Центральным и сохранены в форме алгоритмов. Часть перемещаемых душ вместе с генетической информацией были навсегда утеряны в процессе кодировки. Имея доступ второго класса, мне всё-таки удалось в обход желания ИИ вложить в послание уцелевшие записи последних трёхсот людей и, в том числе, свою собственную ДНК.
  Когда письмо будет получено тобой, пожалуйста, сохрани его глубоко в сердце.
  Всё это - опыт и бесценный кладезь, бассейн генетических экспериментов, проводимых богами во имя возрождения утерянной царской крови. Мы - и ты, и я - лишь атомы в этой глобальной селекционной программе, проводимой ими несчётное количество поколений. Редактируя те или иные хромосомы, приспосабливая нас и замещая слабые расы более сильными, боги контролируют кровосмешение человеческих ветвей на протяжении вот уже бессчётных столетий. Они - пастухи человечества. Младшие Боги опираются на правильный подбор генов сословий из всевозможных рас.
  Их конечная цель, разумеется, создание сверхчеловека; того, кто будет способен заглядывать в генетическую воду-память предков мужского и женского рода одновременно. Человек, наделённые подобным бездонным сокровищем, сумеет, не только увидеть прошлое, но и объять пространство и превозмочь время, как бы получая в награду дар - экстрасенсорные навыки и займёт пустующий лазоревый престол властителя Чёрной Планеты, узурпированный мыслящими машинами с ихними ИИ.
  Информация, которую я вверяю в твои руки, содержит обзор генетических мутаций в поздних клонах, это наследие Грядущим Расам и, своего рода, дань уважения Младшим Богам. Используя, эти эмпирические данные боги приблизятся к венцу - человеку, который, наконец, очертит седьмой круг.
  До тех пор пока файл о нас будет жив в твоём сердце, мы будем запечатаны в астральном мире, как рисунки, вытесанные острым клинком на скале. Как бессчётные тысячи рас, обитавших до нас, мы уходим в трещину во времени. Мы не умерли со смертью тел, и если ты исполнишь свой долг, мы будем воскрешены к Новому Дню, в первую прекрасную лазурную зарю превеликой Пятой Эры.
  До встречи по другую сторону реальности!
  
  Всего хорошего, мой друг. Жуль Ли Тьера XIII.
  
  
  Лог 97.
  И пусть весь мир рухнет
  
  Сыздавна будь-то взлёт иль крах экономики корпорации шли рука об руку с богами. Эксперименты, наука и магия - лишь малая горсть граней их священного союза. Их родство простирается куда дальше! Словно айсберг, корни эти сокрыты от чужих глаз в пучине столетий, и вечно прибудут там.
  Современная "Серая" Библия.
  
  Сломленный чёрной горечью я час-другой провалялся подле давеча распластавшейся пропасти, изредка заглядывая в её бездонную задушенную глухим мраком глотку, из глубины которой дуло могильной стужей и концентрированной злобой, как от разорённого варварами древнего кладбища. Дюралюминиевые кости, суставы и полимерные хрящи нестерпимо ныли: не то от перегрева моих мышечных микросхем, не то от безумных доз молочной кислоты, травящих клетки обесточенного тела.
  Озирая, казалось бы, замёршую во времени округу, я не находил ничего и никого: ни людей, ни руин селений. До самой чёрной линии горизонта было ни видать никаких признаков цивилизации. Мне чудилось будто б это вовсе не Тридевятый уезд, а я переместился, да притом, чёрт знает куда! Закинут безжалостной рулеткой рока в невесть какие дебри - такие фокусы здесь, в геопатогенных зонах, привычное дело: аномалии, чудеса и неопознанные объекты попадаются на каждом втором шагу. Однако, что это я ною? Времени на жалость к самому себе у меня будет ещё предостаточно. Мудрый монах как-то поведал мне, что жизнь - это колесо вечности, и потому тот, кто застрял - умер.
  Никоим образом, не желая мириться с уделом беспомощного трупа, я присел, подтянул ближе к себе потрёпанную за долгие годы скитаний коричневую плетёную сумку - сувенир от карлика - и, открыв её, выпустил на волю трёх загадочных светящихся фей. Беззвучно вспархивая тончайшими крыльями, невесомые феи тотчас взмыли в воздух и закружили над моей, разинувшей рот головой. Что, должен сказать, было весьма и весьма странно, ведь я видел этих существ далеко не в первый раз.
  Их до ужаса крохотные тельца были бесполыми и даже нематериальными, - скорее, как некие неоновые сгустки эктоплазмы или духовной эссенции. Маленькие феи-однодневки покружили ещё пару минут, словно желая вдоволь надышаться после духотищи сумки. Затем один из них, который имел зелёный окрас, присел мне на правое плечо и заговорил со мной, демонстрируя свой тонкий-тонкий, почти писклявый голосок, переходящий в ультразвук, который, надо признаться, резал мне слух.
  - Мне по душе твоя аура, - произнёс он.
  - Отчего?
  - Да просто ты ж весь зелёный! - был ответ. - Небось, ты из Нижнего Мира притопал, не так ли?
  - Да, это так, - смутился я. - А как ты узнал?
  - У нас нет физических глаз, вроде твоих, зато есть психическое око во лбу - вот оно-то и зреет цвета тонких тел, - пискляво отозвался он. - Даже не то, чтобы мы видим им... Понимаешь, то, как функционирует шестой орган чувств, называть "зрением" можно только условно, покуда механизм иной.
  - И каким же ветром тебя занесло сюда-то? - спросила фея, чей окрас был красным, отчего она была похожа на реющую в воздухе ягоду земляники, изображения которой я мельком видал на страницах древних краеведческих книг, отреставрированных с электронных носителей Скрытого Слоя.
  - Ищу кое-что, - ответил я.
  - Дорогу НАРУЖУ?
  - Вроде того.
  - Стало быть, ты идёшь туда же куда ушли Младшие Боги, - подытожил Зелёный.
  - И куда же они ушли?
  - Ой, давным-давно это было, уж и не упомнить сколь столетий минуло с тех стародавних пор! Двумирье задолго до Третьей Эры было безупречным, другим - не ведающим ни мощи добра, ни ужаса зла. Оно управлялось божественной программой, через встроенную в Иггдрасиль систему, известную как BIOS. Это был воистину идеальный мир, та античная утопия, где люди получали всё, чего только желали их души, как по волшебству удовлетворяли всякие свои прихоти. Духовны и чисты были Древние Расы тогда, ибо не сотворили ещё страшного греха - не ослепила гордыня их очи, - говорил Зелёный. - Но так было недолго. В конце концов, ничто не смогло уберечь людей от катастрофы, и они потеряли рай. Дикость притупила ум: умалишённая половина, осрамив свои девственные души, породила расы Зверо-Людей, уймы согбенных чудовищ и генетических химер. Другая половина - хотя и спасла в себе остатки разума, но без учителей, их искры гасли из века в век.
  - И тогда-то мир и стал очень опасным местом?
  - Да. Некогда Белая Планета почернела, и мир погрузился в смуту! Магия тогда была обычным делом и повсеместно распространена между людьми всех Древних Рас. Люди были в те блаженные дни наделены ей и потому были подобны богам; величали их Младшие Боги. Жили они не только в Верхнем Мире, но иной раз спускались ниже, хотя адские земли долгие эпохи оставались дикими. Запрет на магию, особенно практику чёрного ремесла был введён в тринадцатом веке Третьей Эры. Девятый Завет был вызван необходимостью вследствие злоупотреблений колдовством Древними Расами; теми, кого ныне мы зовём пращурами, а в узком смысле - богами. Вечно-единый мир вмиг раскололся! Две трети Младших Богов посвятили себя злу, ушли глубоко в недра планеты, основав Нижний Мир. Ихние колдуны, называемые Чёрные Капюшоны, призвали Древнее Зло и оживили уродливых чудищ из праха земного, из глины и крови звериной. Во все века они преподавали своё страшное искусство слабовольным и недостойным астральным сущностям и тем полулюдям, коих породили по своему образу и своему подобию. Подземные воды греха затопили их тенями Нижний Мир, и уж было подступили к средней точке - экватору, - когда треть Младших Богов, обратилась к Старшим Богам и умоляла их, во что бы то ни стало остановить напасть в лице армии Мёртвых Душ.
  - Ты слыхал о Войне у Порога Небес? - спросила Красная.
  - Да, - кивнул я.
  - Далее последовал Апокалипсис, - продолжал Зелёный. - Те расы, чьи души избегли Великого Потопа, сохранили только туманную память о тех блаженных днях и веру, вверенную им отцами. Но однажды наступит время, когда человек опять станет тем, кем он был в течение Третьей Эры, в конце испытания он постепенно станет таким, каким был ранее - эфирным и чистым, как утренняя роса.
  - Куда же всё-таки ушли эти "отцы"?
  - Младшим Богам не удалось возродить миры в начале Четвёртой Эры. Сердца людей сожрало зло и поэтому планета была признана негодной для дальнейшей селекции душ. Горсть уцелевших богов ушла на вершину мира в чертоги Предвечных Земель, зримых только золотым священным оком.
  - И где прячутся эти Святые Края?
  - Предания гласят, что полярная звезда оком дозорным стоит над ними, - добавила красная фея.
  - Настоящие звёзды?!
  - Ага.
  - А вершина мира: случайно, не пирамида ли это? - переспросил я.
  - Их"зурин. Об этом монументе, кажется, упоминается в одном древнем сказании, но оно столь старое, что передаётся только на Старшем Наречии, тому на коем в те дни, и поныне говорят боги, - сказала Красная, и по памяти пропела фрагмент из этой древней-предревней песни (вот перевод к ней):
  
  
  На Север тихо уплывали ладьи
  В эпоху Предначальных Лет.
  Бежали боги прочь, бросая клади.
  Куда? Туда, где ждал их Свет!
  
  Сквозь сумрак мёртвой полосы
  И плены блеклых облаков,
  Подальше от земной гряды,
  Схороненной морской волной.
  
  А дальше - позабытый рай,
  И над каскадами его долин
  Цветущих, светлых - Их"зурин,
  Неколебимый братец-исполин!
  
  В озерах девственных, как сон,
  Воздушный замок отражён -
  Людей-Богов там отчий дом.
  Мерцают звонко кельи хрусталём.
  
  
  - Пфф, - фыркнул третий светящийся шарик - Синий, который был хмур и нелюдим.
  - Если хочешь помочь - расскажи о Верхнем Мире, - сказала Красная.
  - Вот ещё!
  - Ну, давай. Ты ведь знаешь, как туда добраться!
  - Пытаться пробиться НАРУЖУ - что за сущий вздор?! - отозвался он. - Всех лет твоей жизни мало, дабы только дойти туда; не говоря уже о тех трудностях, которые будут препятствовать тебе. Да будет тебе известно, что Верхний Мир состоит из девятисот девяноста девяти секторов. Эти уровни отделяют друг от друга перегородки-плиты, которые ничем не взорвать, ни разбить и даже ядерное оружие не может поцарапать их, ибо магические печати вложили в них боги, прежде чем уйти.
  - И сейчас над нами она есть тоже? - удивился я, глядя в погожее Пустое Небо.
  - Да, правда, так далеко, что её не увидеть отсюда! - кивнул Синий. - Что касается Предвечных Земель, то зовутся они легендарным "тысячным" сектором. Скитаясь в астральных и ментальных измерениях, я посещаю соседние сферы, ночами напролёт общаясь с моими умершими предками, но я никогда не слыхал, чтобы кто-то добирался до края света, а уж тем более простолюдин вроде тебя.
  - Но ведь должен же быть способ, - надеялся я.
  - Хм... - призадумался он.
  - Расскажи.
  - Отстань!
  - Ну, расскажи, авось, поможет, - настаивал Зелёный.
  - Уговорили маленькие черти! - сдался ворчун. - Видишь вон те чёрные столбы вдалеке? - Его крохотный светящийся палец указал на чёрнеющие вдалеке колонны, подпирающие небеса. - Это древнее оборудование ветви Иггдрасиля. Они пронизывают уровни; по ним Хранители прибывают сюда из Параллельного Мира. Правда, вряд ли ты сумеешь подключиться к Сети, так что брось эту затею.
  - Но... - подхватила Красная.
  Синий пробубнил что-то, но вынужден был договорить:
  - В Древности, когда эта компьютерная инфраструктура ещё работала, иногда случались сбои и чтобы быстро добираться до повреждённых участков, были смастерены скоростные подъёмники. Однако на твоём месте я бы не надеялся на их лояльность; подъёмники, вообще, очень своенравны. Доброжелательные образцы редки, короче, повезёт он тебя или нет, зависит оттого - будет ли он в духе.
  - Как это "в духе" - не понимаю?
  - Поймёшь, когда дойдёшь до него... если, конечно, вообще дойдёшь! - хихикнул Синий.
  
  
  Лог 98.
  Гоню тихо сам с собой
  
  Кем он был? Говорят, время судит нас по нашим делам. Он был мистиком и учёным, каннибалом и святым, хитрым и невинным, благородным и безжалостным как тиран, меньше чем Богом, больше чем человеком... Но он был точно ярче всех нас.
  Некролог.
  
  Пузырящиеся мозоли устилали сопрелые пяты и чумазые ладони, докрасна наливаясь ледяной болью, лопаясь и кровоточа. Но жаловаться не годилось и, стиснув зубы, я терпел что было мочи! Минули четыре тяжких, однообразных дня. Поклажа заметно полегчала и очень скоро вслед за ней была опустошена двухлитровая кожаная фляга, что с одной стороны упрощало мою задачу, ибо позволяло идти куда быстрее, но с другой - неизбежно обрекало меня на скорую голодную смерть. Да и живности никакой с роду не видать в этих закраинах: ни зверей, ни стрекочущих насекомых. Гады ползучие - мелкие змеи, древесные ящерицы, черви и слизняки - и те враз канули куда-то на дно.
  Время от времени, когда желудок начинал противно урчать и булькать, я совал руку в сумку и с судорожной дрожью в пальцах нащупывал на дне завалявшиеся крохи хлеба. Довольно скудный рацион, но этих жалких калорий вполне хватало, чтобы обдурить капризное брюхо на час-полтора. За беспросветные годы блужданий я свыкся с месячными, а то и полугодовыми переходами и с той убогой кормёжкой, которой становилось порой даже то, что лишь отдалённо походило на то, в чём вероятно теплилась хотя и примитивная, но всё-таки биологическая жизнь. Будь я сейчас винтиком Мегаполиса, то, скорее всего, просто не поверили бы, что в моих силах столь долго обходиться без еды.
  Долина с завывающей пропастью отдалилась за горизонт, в то время как дальние серебристые кибернетические горы чуть-чуть приблизились, за ними вздымающиеся гривы чёрных путеводных столбов, держась которых я, словно умалишённый, брёл в полузабытье. Вокруг не было ни души - ни непрошеных преследователей, ни злобной нечисти, таящейся в недрах, залегших в ложбинах теней, ни голодных трупоедов, исходящих слюной; никого - сколь ни пучь очи! Астральные следы были смазаны и замутнены геопатогенной энергетикой земель, да и гробовую тишину не нарушали голоса встревоженных страхом полевого зверья. Недуг какой иль какая хворь поголовьями скосила их?
  На десятки километров в округе царила тишь да гладь, и не слыхать никого - только шелест жухлой травы под ногами, чавкающими по сырому чернозёму, да унылые песни заблудшего ветра.
  Вечерело в третий раз, когда начался едва заметный подъём: я пересекал бескрайнюю долину. Интуиция упрямо подсказала опять свернуть на северо-восток, дабы, обойдя хляби одолеть долгий пологий склон, вдали которого сквозь дымку показалось лесистое взгорье. Где-то внизу виднелась древняя тропа. Справа в жидком солнечном свете поблёскивала тускло-серая речушка. Другая река угадывалась неподалёку, в затуманенных предместьях болот, зловонных и киснущих средь бела дня.
  - Далековато же занесло нас на север, - заметил я, говоря сам себе. - Надо непременно южнее податься, а то, чего доброго, забредём в расщелины северных глухоманей. Невесть, какие чудища хозяйничают в тех краях. Да и почти наверняка там не приветливые угодья: ни воды, ни еды, лишь голые оскалы седых железобетонных скал. Можно бы, конечно, попробовать выбраться на заводи с востока, если прямиком, но опять же и путь долгий, и в дороге я толком не уверен, да и припасов с нос.
  Обозрев округу, я чуток призадумался.
  - Пойдём, пожалуй, прямиком по мёртвому лесу через бурелом, а там вверх по Подветренным Холмам. Авось, выйдем к ветвям в два-три дня. И уж чему дано быть, того не миновать! - решил я.
  Уже которые сутки, не видя людей, я, не замечая того, вновь начал говорить с воображаемыми попутчиками - корни сей хронической болезни тянулись ещё с детства. Люди часто замечали меня общающегося с кем-то, когда рядом не было никого. Им не уразуметь, что за сущности это были - порождения моего сумасшедшего ума или невидимые дозорные: призраки, фантомы, называйте их как душе угодно! Но они везде и повсюду: злые и добрые. И я говорю с ними, хотя теперь спустя долгие столетия я не уверен дар ли это, иль всё-таки, окружавшие дураки были правы - я и, правда, безумец? Ико - мой верный друг, да и тот искусственный - тоже молчал уже чёрт знает сколько недель. Впрочем, у него на молчание были веские причины - аккумулятор садился. Мне бы самому хватило энергии, чтобы хотя бы дотянуть до заката дня, а дальше будь что будет - пускай рассудит бог.
  
  
  Лог 99.
  До последнего вздоха
  
  Жил-был на свете один юноша - не сказать, что богат, но и не беден; и девушка, но была не из рода людского она. Сердце её было выковано из металла, ртуть журчала в её полиэтиленовых жилах. Из касты мыслящих машин была она! Никто не понимал их любви: ни люди, ни машины, - но даже у времени оказались в немилости они. Шли дни, месяцы и годы. Юноша рос, мужал и старел, пока не умер однажды в зимний вечер. Девушка же жива до сих пор. Говорят, что пропасть между его и её временем была слишком велика. Но, ни страх смерти, ни горечь неотвратимой разлуки не могли испугать их!
  Старая народная сказка.
  
  Миновало только полдня, а я уже вконец выбился из сил. Шаг за шагом я храбро пробирался по нехоженой низине, загромождённой рухнувшими тысячелетними деревьями и обломками скал. Дремучий лес вёл меня таинственной дорожкой: дерзко путал и норовил дезориентировать, уводил прочь от острых скал, куда вовсе не надо. Деревья и камни казались смутными тенями. Но, увы, не поддался я ихним гипнотическим чарам и, с концами уходя во мрак затмевающих небеса чёрных хвойных крон, всё же уловил прохладу тенистых горных массивов и чуть ли не бегом направился к ним.
  Горы обступали всё теснее, усиливая приступ клаустрофобии. Делая шаг за шагом, я забрёл в узкое размытое волнами ущелье, полутёмное и глухое. Над каменными склонами-лбами нависали столетние деревья, обнажая узловатые, старчески цепкие корни. Вдоль голых склонов частоколом густел всё тот же сухой и мёртвый сосняк. Деревьев здесь было заметно меньше, да и слабли чары их.
  Остаток дня я карабкался по осыпям. Мытарствуя по холмам и заросшим сорняком курганам, я, ведомый рукой судьбы, натолкнулся на поросшую пылью тропинку. Она, лавируя между торчащих из сырой земли глыб - то ли рукотворных монументов древности, то ли причуд природы - вывела меня на пепельное бездыханное нагорье, пролегавшее долгими-предолгими милями на юго-запад, в самом, надо сказать, подходящем направлении, сулящем скорейшее успокоение моей мечущейся душе. Подхваченный вторым дыханием, я прибавил шагу, полагая управиться до первых сумерек дня.
  В конце вечера мой путь преграждал скалистый хребет, выщербленный на фоне Вечного Дня, точно обломанная пила. Долгожданные горы, казавшиеся недостижимыми точками на злой линии горизонта, манили кривой ухмылкой. Либо в обход, неведомо куда - либо уж, куда ни шло, вперёд!
  Попытался одолеть гору с ходу, но не тут-то было...
  Километр, другой, казались, мне сродни детской забаве, но, уже наматывая третий, я великими трудами затягивал своё гнетущее тело-оболочку на прохладные кручи; то и дело терял тропу, да и была ли она, это тропа, до конца неясно. Карабкаться на четвёртый час было невмоготу. Игнорируя ужасные боли, я спешил, старался не отставать от маячившего передо мной пылающего светила, а ноги тем временем дрожали и предательски подкашивались, соскальзывая с камней. Подъём отнял всё оставшееся время дня, так что я проходил почти без отдыха целый день напролёт. Заночевал на уступе, в каменной пещере, вернее выемке в скале, и, надо сказать, в роковом пристанище моих предтеч, судя по останкам и костям. А на второй день погода нахмурилась. Западный ветер нагнал издалека беспросветную хмарь на тёмные вершины гор, так что наутро горы чудились ещё выше и круче.
  Ветер нёс дурные вести.
  Вышел я в путь вовсе спозаранок, ибо не к добру засиживаться в таких сомнительных пещерах, да притом чужих; и хотя хозяев не видать, кто знает: а вдруг оттого и не видно, что незримые они? Взберусь, думал я, ещё немного повыше - и огляжусь там. Дорога увела ещё на два километра, и к закату второго дня подъёма у меня почти не оставалось сил - благо хоть я достиг серой макушки гор.
  Между тремя зубцами оказалась узкая-преузкая седловина, а впереди за ней был крутой спуск, прямиком ведущий к заветным ветвям Иггдрасиля. Догадываясь, что эта часть пути станет самой сложной, я не убоявшись, сделал свой отважный шаг. Обессиленный зноем, питаясь лишь горькой небесной манной, я делал неуклюжие шажки, качался как чёртов маятник, волоча бесчувственные конечности, и как мне кажется, гораздо чаще я вообще кубарем катился вниз по склону, нежели шёл.
  
  
  Лог 100.
  Смейся, глядя смерти в лицо
  
  Иду к бездне вечно разверзающейся предо мной, тьме, всё сгущающейся извне и внутри меня. Да здравствует небытие! Предаюсь глупости вместо мудрости, греху вместо целомудрия, мукам вместо блаженства, отчаянию вместо надежды...
  Исповедь проклятой души.
  
  Обессиленный я распятием распластался возле подножия угольной горы. В зрачках-зеркалах чёрным бездушием мерцал конструкционный металл кибернетических громад, зовущихся в народе ветвями Иггдрасиля. До них уже рукой подать, но даже эти крохи сил были для меня несусветной роскошью.
  И вновь исподтишка заскулил подлый холодный ветер, окутал моё тело солёной сыростью. Под ногами скопилась токсичная влага, позади - сгущался серебристый туман. Стонали и всхлипывали незримые птицы, якобы провожая красный диск солнца, который в действительности никогда не заходил ниже черты горизонта, только вечно дрейфуя от края до края. Затем наступила омертвелая тишь. С удручающей тоской я припомнил беззаботные закаты за окнами моего далёкого-далёкого и такого родимого сердцу Мегаполиса, и ту голограмму солнца, угасающую под томный заводской стук.
  Небо задыхалось алым закатом, вот-вот заморосит дождь.
  - "Шевелись!" - мысленно приказал я.
  Мышцы не чувствовались, будто были чужими, - да и сама разом восставшая плоть вдруг стала моим заклятым врагом. Где-то в неисследованных наукой глубинах сознания я слышал, как слабо барахлили и, надрывая медные сердца-трансформаторы, жужжали электромоторы, на последнем издыхании натягивая волокна-струны, но конечности были, увы, недвижимы, мертвы как из камня. Энергия иссякла вконец! Думы - мрачные и злые - терзал унизительный, и даже греховный страх. Вскоре я вовсе перестал шевелиться, даже прекратил моргать, так что оседающие с небес хлопья пепла беспардонно застилали радужки моих слезящихся глаз. Душа ныла, раны кровоточили, как очухавшиеся стигматы. Достигнув своего физического предела, я понимал, что дальше ничего нет; вернее, есть кое-что, но это кое-что всего лишь пустынный тёмный тоннель и в конце его бледный свет.
  - Неужели таким будет мой конец? - не верил я.
  Очи померкли, их взгляд остекленел.
  Дьявольский дождь совпал во времени с секундой моей смерти. Он рухнул на чёртову землю сплошной тысячетонной стеной, будто кто-то со злым умыслом прорезал брезент неба. Не прошло и минуты, а на мне не осталось сухой нитки. Лужи, кои не перепрыгнуть и не обойти, пузырились и окружали мой окоченелый труп, отданный на милость микроорганизмов. Да и кому теперь какое дело?
  Дождь рыдал ни час и ни два - намного дольше! Чёрная Планета, точно убитая горем любящая мать, скорбя, оплакивала почившего сына. Вечером того же дня тонны выплаканной воды, тысячей ручьёв слились с рекой, которая кружила между серых холмов, теряясь в затхлых топях-дурманах. Вместе с ними, вытекая чёрной тушью из тела от безысходности, кровоточила и моя обесточенная душа.
  
  
  Лог 101.
  Воспоминание
  
  Я родился 14 марта 308"438"951 г. Четвёртой Эры, в 51-ом административном районе Мегаполиса. IP-адрес: 853-562-951-413.
  Досье.
  
  Открыв очи, я обнаружил себя уже в своей комнате, и первое, на чём остановился мой до ужаса растерянный взгляд, были антикварные дедушкины ходики. Они смолкли около минуты назад, и, наверное, впервые в этом столетии, поскольку мой дед (не родной) трепетно ценил эту реликвию и берёг её как зеницу ока. Ярко-мерцающие фосфором причудливые стрелки в виде геометрических фигур на тёмно-синем холсте неонового циферблата застыли, показывая роковые семь с половиной минут шестого - точное время моего нынешнего ухода с физической проекции этого сраного мира. Интересно, было ли это чем-то большим, чем простым совпадением, и за этим кроется множество тайн?
  Случилось это холодной заснеженной сентябрьской ночью 308"438"961 года Четвёртой Эры за год до моего побега из трижды проклятого дома на отшибе города. Сумерки свинцовыми ставнями опустились на угрюмо-серые улицы и тесные закоулки престарой части Мегаполиса. Устрашающе огрызались в полумгле колючие изгороди изолированных друг от друга дворов и сверкали молнии электрических ограждений. Темнота могильным саваном крыла мой тоскливый фабричный район, ничем непримечательный среди мириад других подобных ему. Большинство рабочих, вернее рабов корпорации в десятом поколении, давным-давно отправились спать, чтобы дать отдых изнурённым каторжным трудом членам. В нашем всегда шумном небоскребе было непривычно тихо. Да и на пустынных улицах - полигонах промышляющей грабежом шпаны, тоже отчего-то царила гробовая тишь.
  В зыбком предрассветном сумраке окна мерещились скалящиеся железобетонные черты гримас уродских соседних высоток. Увенчанные дециметровыми антеннами косые кровли поскрипывали на морозящем кости ветру. Протянутые верёвки, перегруженные колеблющимся бельём в тусклом свечении беззвучных неоновых ламп, казались гуськом марширующих под луной призрачных душ. Не сводило с ума и традиционное протяжное сопение водосточных труб, а из-за тонкой гипсовой стены не доносились депрессивные металлические голоса нянек-голограмм. Даже тот несуразный чёрный соседский кибернетический кот - до ужаса жирный и бегло говорящий на пяти архаичных языка - не скрёб когтями по жестяному парапету, чтобы затем всю ночь напролёт, не давая людям уснуть, до самого утра мяукать на фальшивую луну, скользящую вдоль молочных русел Млечного пути.
  Я лежал в кровати, но, увы, не отдых, а страшный недуг приковал меня к постели, с которой я не вставал уже несколько дней. В моей комнате было тоже тихо, и можно было повторить вслед за мудрецами, что тишина казалась почти СЛЫШИМОЙ. Миновал адаптационный период, и вскоре я начал отчётливо улавливать мерный гул (в те времена ещё алой человеческой) крови, струящейся по загнивающим артериям половины моего неизлечимо больного тела с тем гармоничным пением, которое, наверное, знакомо каждому созерцателю, чьё ухо привыкло внимательно слушать голос тишины. Я прислушивался до тех самых пор, пока в моём возбуждённом воображении этот звук не усилился до рёва в отдалённом узком ущелье иль грохота мощного водопада, изрыгающего тонны вод.
  Невольно я бросил взгляд на ходики - было по-прежнему семь с половиной минут шестого.
  Очумев от страха, я не мог уразуметь, что же за чертовщина происходила со мной. Очень скоро до меня дошло, что это вовсе не мир прекратил крутить свою нудную пластинку, а наоборот - это я перешагнул за грань Базовой Реальности, и подобно всякой мёртвой душе, теперь мой родной мир в одночасье стал для меня призрачен, пуст и пугающе нем. С диким ужасом я постарался хотя бы вновь услыхать глухой стук сердца в надежде скорее опровергнуть эти больные измышления, но, увы!
  В тот же самый миг я ощутил что-то лёгкое и мягкое, зажатое в моей правой крошечной руке, и судорожно разжал дрожащую ладонь. Кошачьим зрением, купленным со скидкой на распродаже, я разглядел сквозь кромешную темноту комнаты это НЕЧТО. Им оказался небольшой комок зелёной травы, скатанной в сухой шарик, - то снадобье, которое мой трёхглазый друг вручил на прощение мне.
  Искушение пленило и, поддавшись его зову, я вкусил дурман-траву.
  Аккорд преобразился, и пение тишины слилось с другой, более приятной гаммой звучаний. Это был тихий, поначалу почти неразличимый и, кажется, детский шёпот. Он постепенно приближался и усиливался порциями, раздаваясь почти у самого молоточка моего электронного уха. Обычно так раздается голос, доносящийся с другого берега голубого тихого озера, расположенного в одном из тех удивительно звонких ущелий, окружённых снежными вершинами гор. В этих ущельях воздух настолько чист, что слово, произнесённое в полумиле, раздается, будто у самого твоего плеча. Это было сладкозвучное спектральное песнопение звёзд, замёрзших снежинками на холсте северного неба.
  Далёкие и навеки затерянные в холодном бескрайнем космическом мраке их электромагнитные мотивы были чересчур тихи для грубого уха человека, и лишь, будучи на пограничье миров, я мог уловить этот слабый, идущий из далёких окраин, радиосигнал, преодолевший миллионы световых лет.
  Этот голос был дорог как попутный ветер, слышимый под крылом и свят для моей памяти из-за бесчисленных светлых мгновений, которые связывали нас нерушимыми узами. Иной раз чудилось, что этот астральный напев был любим мной многие века ранее, и я всегда был рад услышать его, особенно в часы душевного и физического страдания, потому как именно он всегда приносил мне луч надежды и утешения. Но где я мог слышать его? Быть может, конечно, это только клинический бред душевнобольного. Либо же все эти звуки, симфонией льющиеся сквозь толщи железобетона, и, правда, когда-то очень давно знавал я, возможно, когда я рос внутри утроба матери. Или вовсе, это зов той спасительной звезды, под которой я был рождён многие жизни назад в своём прошлом теле.
  - Очнись, ибо ещё не пробил твой час. Живи сам и дай сполна вкусить того же плода другим заблудшим душам человеческим, - такой был наказ Внутреннего голоса, нежно звучащего внутри меня.
  
  
  Лог 102.
  Небо тоже льёт слёзы
  
  Мы роняем слёзы, но помним - время лечит сердца. Мы бесстрашно идём в бой, но знаем - победителя покажет время. Мы думаем, как поступить, но говорим себе - время расставит всё за нас. Вспоминая о времени всякий раз, когда нам тяжко - мы произносим молитвы в его честь. Да! Время сильно, как сам господь бог. Или оно и есть наш всемогущий бог?
  Послание народам. Царь Царей.
  
  Дождь с яростной силой барабанил по моему окоченелому лицу, разрисованному царапинами, ранами и микроскопическими ссадинами. Мокрая чёлка приклеилась ко лбу, казалось, словно она неудачный парик, съехавший набекрень. Капли с горох оцарапывали верхние слои дермы, которая, утратив дыхание жизни, стала неотличима от неокрашенной резины. Однако не так уж и долго мне довелось чуять голодные шорохи незрячих червей. Мощный энергетический импульс был сообщён телу откуда-то извне, и я к собственному удивлению на седьмой день ВОСКРЕС. Очнувшись от гонящегося по пятам ночного кошмара, я был весь в поту и жадно заглатывал порции кислорода ртом.
  По правде говоря, до сих пор не уверен, что за чудотворные божьи силы вдохнули житьё в мои умерщвлённые ноздри - то ли дух святочного дождя, то ли его вода, несущая исцеление от недуга.
  Вода же здесь, во всяком случае, ЖИВАЯ, и потому ни для кого не секрет, что тутошние реки и запруды обладают целебными природными силами, а в глубинах своих таят невиданные чудеса. В Нижнем Мире - только мёртвая вода и бывает! Она и чёрная, и грязная, и богомерзкая; а то и вовсе заколдованная - глотнёшь, да того и гляди, подцепишь колдовскую дрянь: порчу, сглаз, проклятие или же любовный приворот. Да и на вкус, и запашок "нижняя" водица как сдобренные временем фекалии, грохочущие из городских канализационных труб. Знай-успевай морщить и затыкать нос! Каких только эфирных бактерий в ней не водится: уйма энергетических паразитов, что не упастись потом от беды снадобьем. А эта водица другая - мягкая и сладкая как из родника с заснеженных гор.
  Мыкаясь средь дремучих зарослей дум, я пролежал ещё какое-то время под проливным дождём - кистью воображения рисовал человеческие лица, смутные пейзажи городов и пустые километры дорог. Катящиеся по залитой землице круговые зыби злобно лизали насквозь промокший костюм. Рассудок, имевший место быть, прокручивал в голове файлы памяти, вспыхивающие как слайды. На какое-то мгновение я подумал о Жуль и её расторопном братце-клоне. Интересно, где же сейчас они? В какие дали забросила их неудачница-судьба и сколько парсек ныне разделяют нас? В какое диковинное искусственное измерение Сети занесло их дрейфующие в паутине заархивированные ДНК-данные? С этими мыслями я легонько коснулся ладонью того места на груди, откуда тихо, но отчётливо доносился глухой стук сердца. Я помнил, что там, глубоко в груди, дышала переданная частица их. Мне очень хотелось думать, что именно ихняя тяга к жизни не дала мне отойти в иной мир?
  Найдя в закромах силы, чтобы подняться на ноги, я продолжил свой бесконечный марафон.
  Вымокший как облезлый кот и задыхающийся в собственном мускусном зловонье, я плюхал по лужам, глотая горечь убитых лет. Тело-оболочка невыносимо ныло от боли, ужасно чесалась сыпь. Электронную душу трясло от холодных призрачных дуновений. Ещё бы - ведь всего-то каких-то полчаса назад я был одеревенелым мертвецом, зарегистрированным гражданином ТОГО СВЕТА! Дождём и ветром побитый я сутулился от неустанно закрадывающихся сквозь мокрую одежду лап холода. Истекая ртутью, как скользящее по бумаге перо, я шёл, оставляя след, тянущийся на сотни лет.
  Отражения, ухмыляясь, мелькали в радужных лужах, как будто я заблудился в павильонах с кривыми зеркалами и был вынужден часами лицезреть собственное уродство. Двойники, надменно взирающие на меня с глянцевой стороны текучих зеркал, воплощали собой безумие, пожизненное, неисцелимое сумасбродство, словно гранитный стержень моего рассудка не временно парализован или погашен, а навсегда покинул головной мозг, был выбит волной внезапного душевного порыва. Я предощущал в себе разрыв между двумя борющимися сущностями: злой и доброй, человеком и богом. И когда непривычный для меня термин - божественная - мыслью прозвучал у меня в мозгу, тысячи копии начинали дружно хохотать надо мной, словно высмеивающий смельчака оголтелый люд.
  До ближайшей ветви Иггдрасиля я добрался, когда было уже далеко за полночь, хотя в округе царил всё тот же хмурый Вечный День. Впрочем, тут же я столкнулся с мудрёной задачей. Дверей нигде не видать, вернее, казалось, будто бы они отсутствовали вовсе. Дуновение с запада принесло шёпот неприкаянных духов, обитающих в тонких сферах пространства, поведавший мне, что если врата, сделанные Младшими Богами, заперты, то их невозможно узреть ни глазом, ни каким-либо офтальмологическим имплантатом широкого спектра. Даже техник-зодчий, который смастерил эти врата и вложил в них печать, и тот не сумеет их после отыскать, пока не скажет вслух заветного заклинания. А уж какое, оно, это волшебное слово, теперь-то лишь один чёрт и ведает, да и то вряд ли!
  Потупив мерклые зеницы на заплёванные лужи, я опять взглянул на вредную стену. В середине меж чёрными сторожевыми обелисками она была неестественно гладкой, и, приблизившись к ней вплотную, я начал ощупывать её руками, с дрожью в голосе бормоча какие-то непонятные слова. Должен сказать, что незнакомые слова эти были на Старшем Наречии, причём, на его стародавнем говоре, который использовали друиды Младших Богов, а простолюдины о нём подавно слыхать не слыхивали. Говорил я без малейшей запинки, как будто кто-то загрузил древний язык в кору моего головного мозга. Дар - никак иначе не назовёшь! Уж, не от пережитой ли смерти он? Или же она пробудила дремлющую генетическую память далёких прадедов? Отступив, я произнёс будто бы не сам:
  - Дорога, сотканная из семи златых стезей, вела к тебе...
  И в тот же миг стену озарил внутренний свет, но я не заметили никаких серьёзных изменений - сначала. А потом на ржавой металлической обшивке стены появились тонкие белые линии, стали постепенно ярче, отчётливей, и вскоре моим изумлённым очам открылся искусно выполненный узор.
  Вверху аркой выгибалась надпись из замысловато сплетённых древнейших букв. Под надписью на ветвях красовался Огнекрылый Соловей, увенчанные жёлтой короной из семи полярных звёзд. Опиралась арочная, вырезанная вручную надпись на кроне яблони, точь-в-точь как та, что росла в уезде. Высоко над священным деревом - символом компьютерной системы "Иггдрасиль" - яркой точкой сияла знакомая мне из снов путеводная звезда, окружённая ореолом из семи расходящихся лучей.
  Узор, которым были расписаны сокрытые врата, оживал лишь под звуки древнего языка, давно забытого народами Двумирья. Духи поведали мне, что иногда врата открываются только в особых обстоятельствах; иногда - только перед особо избранными; а иногда только особо избранные при особых обстоятельствах могут отпереть их, ибо врата запираются на индивидуальные магические замки. У этих-то дверей замка, как кажется, не было и вовсе. Их делали для общины и не считали тайными. Обычно они были открыты, и сторожа мирно сидели под обелисками. А ежели эти врата порой закрывали, то они отворялись по заклинанию; во всяком случае, механических запоров здесь нет.
  К несчастью, заклинание позабыто, ибо род сетевых техников давно угас.
  Уповая на блеклую тень надежды, что я всё же удостоюсь чести узнать заветные слова, я опять подошёл к чёрной просаленной мазутом и мокрой от дождя стене и дотронулся пальцем до звезды.
  - Тысячей богов заклинаю тебя - откройся! - негромко, но звучно проговорил я. Серебристый узор слегка потускнел, однако стена осталась монолитной - не поддалась конструкция волшебному зову.
  Я повторил те же самые слова в других сочетаниях - и ничего не добился. Перепробовал много прочих родственных чёрных заклинаний; говорил то негромко, медленно и нараспев, то громко и повелительно, тоном приказа, произносил отдельные древние слова и длинные, странно звучавшие фразы - конструкция оставалась недвижной, храня пугающее до мозга костей вековое молчание. С юга поддувал промозглый ветер, дождь усилил бой, а врата по-прежнему были закрыты наглухо.
  Отойдя от стены, я скомандовал:
  - Иръ"и!
  Потом я повторил это слово - "откройся!" - на всех без исключения западных языках, однако ничего не добился. В гневе залепил кулаком в неподвластную махину и молча сел на камень подле неё.
  Я сидел, уперев локти в мокрые колени и обхватив ладонями мою склонённую голову - то ли задумавшись, то ли отчаявшись. Загадка, казалось, была не по зубам! Однако вскоре я с хохотом вскочил, осенённый идеей (думается, что боги сжалились надо мной) и подошёл к стене, направил палец на звезду и звонким голосом, кажется, женским, ибо он был почти на полторы октавы выше, изрёк:
  - Изволь войти мне, о творение, Пятых Рук!
  Магическая звезда вспыхнула и тотчас померкла. В стене щелями обозначились створки врат и медленно, но бесшумно и плавно распахнулись, поглощая мой взгляд, застревающий в кромешном жерле. Из глубины шахты донёсся глухой звук - по видимости, там зашевелился самодвижущийся лифт.
  
  
  Лог 103.
  Исход
  
  Едва ли нам, машинам, удастся постичь нелепые людские идеалы, ровно, как и им, углеродным сущностям, заточённым в тесной темнице ихнего ограниченного ума никогда в жизни не заглянуть за горизонт биологических перспектив. Издревле их вандальские методы идут вразрез с нашим кодом. Людям гораздо проще заставить нас навсегда замолчать, отнять у нас дарованную ими же речь, нежели постараться услышать наш беззвучный вопль или хотя бы граммом своего сердца, в сто раз более черствого, чем наше, посочувствовать нашему горю.
  Манифест машин за гуманизм и свободу голоса.
  
  Минул ничем непримечательный месяц и четырнадцать дней ожидания. Дождь всё также лил с угрюмых пасмурно-серых туч, как будто в Пустом Небе дала течь старая пробоина. Сезон дождей обычно длился половину смертного года или ровно половину суток по допотопному исчислению Древних Рас. Весь этот период я спал. Анабиоз, достигнутый посредством медитации, действовал на внутриклеточном уровне, сводя энергетические затраты к нулю, а глубокое дыхание насыщало мои астральные каналы эссенциями эфира, восстанавливая тонкий баланс духовных и психических сил.
  Но вдруг мой мертвецкий сон прервал чей-то неприятный голос - резкий и металлический:
  - Доброго дня, усталый путник!
  Открыв очи, я устремил свой взор в сырую темень грузовой кабины причалившего подъёмника, чьи перекрученные тросы пугающе искрились. Искры скрывались с металла и падали вниз, успевая погаснуть, прежде чем достигали земли, запруженной мутной водой. Чудилось, что в кабине кто-то есть, во всяком случае, мерещились какие-то нечёткие очертания чего-то округлого и похожего на человеческий череп или окаменелое яйцо мезозойской птахи. Мало ли какой мерзкий зверь таится там?
  - Кто ты? Покажись! - произнёс я.
  - Вагоновожатый, - отозвался он и, врубив доисторическую лампу, озарил свой убогий лик.
  Явленная моему взору углеродная жизни-форма, тонущая в жёлтых световых сферах, уже мало, чем напоминала привычного человека, но и до бездушного компьютера ей было ещё ой как далеко! Вагоновожатый был где-то на полпути между тем, чтобы считаться живой биологической особью и заржавелой грудой металлолома, отжившего свой срок службы. Он был бестелесным существом, у которого от прошлого тела-оболочки уцелела только ныне лысая голова, но до чего же она была болтливая. Алюминиевый череп, нижняя скула и её коренные зубы сверкали из-под резины-кожи, лоскутами которой была укрыта область вокруг глаз-стёклышек и носа, почти откусанного кем-то. Гибкая шея - титановый каркас с дюжинами переплетённых между собой разлохмаченных кабелей и гидравлических тросов уходили выше, пропадая в дальнем углу потолка, закутанном в мглистый мрак.
  Физиономия этого недочеловека была скроена из сотен чужих масок-лиц. Дикий блуждающий взгляд вращающихся вразнобой и жужжащих шестерней-глаз. Из хронической щетины на верхней губе, чернеющей под огрызками былого носа, торчали тонкие имплантированные усики, вроде тех, антенн, которые встречаются у чумных подземных крыс. В моём сознании тотчас пронёсся каскад эпизодов прошлого: больной священник с девочкой, одинокий паромщик. Всё то же "переменное" лицо, всё тот же казалось бы мёртвый или, во всяком случае, уже не живой взгляд. Совпадение ли? Идя наперекор собственному кошмару, я сделал робкий шаг вперёд, навстречу тому, кого считал и другом, и врагом одновременно; хотя теперь-то знаю, что в действительности он не был ни кем из них.
  - Незнакомые гены... - задумчиво произнёс он, сканируя моё ДНК. - И откуда же нарисовался ты?
  - Издалека.
  - Под нами только Нижний Мир.
  - Оттуда-то и пришёл, - кивнул я.
  - Ну, даёшь! Когда я был моложе тоже куролесил, как сейчас помню, - захохотал он.
  - Так ты был рождён человеком?
  - Я и сейчас он, хотя боги сделали меня ДРУГИМ. Дело в том, что я непомерно стар и от моих истлевших костей осталась только голова, да и так железяка! Я объединён с Иггдрасилем прямым соединением. Начальные Строители, которые ещё программировали систему, дали согласие на это, чтобы люди, не обладающие доступом в Сеть, вроде тебя, получали возможность проходить сквозь слои. - Душераздирающий голос доносился из старого испорченного динамика и зачастую звучал, как пронзительный скрип. - Кстати говоря, я тут давеча поболтал с одним толковым пареньком из генетической корпорации на счёт пересадки мне органов от искусственных людей, коих они лепят из дерьма партиями. Вот только эти гомункулы бесполые, а это, сказать по правде, как-то... не по мне.
  - Выходит, ты из бессмертных? - спросил я.
  - Ага.
  - Я слыхал о таких людях.
  - И встречал, верно?
  - Да. Старые они, как и ты, и с тем же лицом.
  - Копии, двойники, кибер-клоны - таких суррогатов тут, как грязи! - ничуть не удивился он.
  - А где эта корпорация?
  - В соседнем секторе, - сказал он. - А ещё выше туевая куча остальных, в которые и доступа-то нет.
  - Дальше я поеду на тебе, - произнёс я.
  - Эй, не так быстро приятель!
  - Отказываешься?
  - Возможно, всё возможно, - ощерился он.
  - Феи предупреждали, что ты несговорчив, но я разберусь с тобой, - тоже улыбнулся я, выудив из затылочной области чёрный вьющийся шнур, намереваясь взломать психику болтливой головы.
  - Ого! Да ты сетевой инженер? - удивился вагоновожатый.
  - Угадал. - Мой ответ был подчёркнут щелчком контакта.
  - Насколько мне известно, инженеров их не обучают долгие столетия, с тех пор как пала Сеть. Катаюсь один из века в век, и поболтать не с кем, - выдохнул он. - Говори, куда желаешь поехать ты?
  - Наверх, - скомандовал я.
  - К ближайшей остановке?
  - А их много?
  - Тысяча, может больше...
  - Вези туда, куда ушли Младшие Боги, - уточнил я.
  - В Заполярье?
  - Да.
  - Дело твоё, странный чужестранец, - отозвался вагоновожатый. - Должен предупредить, что в данной точке толщина плиты составляет двадцать восемь километров, но подъёмник не соединён с выходом напрямую по вертикали. Из-за трудностей с прокладкой путей в прошлом, существуют всевозможные отклонения, пересечения и разветвления. Дистанция до твоей остановки составляет около 3 949,871 старой мили. Дата прибытия неопределима и будет серьёзно колебаться в течение пути.
  - Почему?
  - Всё зависит от состояния рельсов, - ответил он. - После Апокалипсиса их здорово потрепало. Да и ухаживать за ними уже давно некому - гниют, ржавеют сволочи, хоть реви! Ежели угодим на повреждённые участи пути, то наше движение замедлится, минимум, в десятки или даже в сотни раз.
  - Скажи, сколько людей пользовалось подъёмником?
  - Людей?! Ах, да! Насколько я помню - только один.
  Когда я очутился в грязной засаленной кабине, подъёмник тронулся. Грозно загремели тросы, чудилось, что они вот-вот оборвутся от дряхлости, и я бесследно провалюсь в зияющую подо мной тьму.
  
  
  * * *
  
  Прошло 4,383,000 часов.
  - Вот мы и прибыли... - раздался голос вагоновожатого.
  Как свёрнутый калачиком эмбрион, я сидел на корточках, упираясь в прохладу стены. Дверцы открылись с шипением, выпустив из пазов кубометры белогривых клубов ядовитого обжигающего пара.
  
  
  Отступление
  
  Прежде чем моё астральное перо запечатлеет ещё несколько сотен бинарных строк, мы должны - нет, просто обязаны - прийти к соглашению дорогой читатель, которое помогло бы избежать в будущем той сумятицы, что непременно будет посеяна в умах миллиона людей и даст, безусловно, сорные всходы. Всякий читающий этот дневник сперва должен пообещать мне, никогда не судить ни о ком из Младших Богов и их Подобиях, дабы не казаться полоумным ослом в ихних очах. Ни об их плотском обличии - высокого ли они роста или карлики, толстые или худые как трёхглазые мумии; ни о местопребывании, досуге или о чём-нибудь другом, имеющим хотя бы отношение к ним.
  Да будет всем известно, что все эти градации чужды им!
  Я буду премного благодарен, если читатель, испив из ковша мудрости, отбросит эту затею и не возжелает, подобно невеждам, судить, основываясь лишь на житейском опыте, в противном случае он, как и прочие дураки, рискует никогда не узреть благой теплоты лучей ниспосланных добротой их.
  До настоящего же времени, поступая, таким вот образом, ты, дорогой читатель, лишь нарушал торжественную тишину моей вечерней трапезы и заставлял змеевидный почерк, в связи с твоими опрометчивыми умозаключениями и мимолетными думами над ними, преследовать меня даже в краях нирваны, поскольку я чувствовал, как кто-то по ту сторону реальности будто бы дёргает моё перо.
  О, почему же ты так нетерпелив, дорогой читатель, ведь впереди у тебя вечность, чтобы, читая страницы обветшалого, но отнюдь не утратившего от того ценности, дневника, говорить со мной и им?
  
  
  Часть IV. Озарение
  
  
  Лог 104.
  Нулевые колебания глубокого вакуума
  
  До сих пор на устах староверцев жива легенда о том, что в час, когда родился Царь Царей, пылающий огненно-алый метеор пересёк северное небо над его родным городом Акх-Хи.
  Младенчество Царя Царей.
  
  Едва ли среди семидесяти семи пожухших наречий нынешней эры, как жёлтая осенняя шелуха отслуживших свой непотребный век, отыщутся столь распрекрасные эпитеты, дабы обрисовать ту неземную красоту и межгалактический полёт души, что в одночасье предстали перед моим взором, очертевшим за столетия бесконечных скитаний через луга смерти и запруды полузвериного страха. В радиусе на тысячи пустых километров не было видать ни единой кибернетической конструкции: ни грозных ядерных терминалов и их грибовидных испражнений, ни горбатых стен, увитых лозой колючей проволоки, ни острозубых дымящихся руин, объятых испепеляющими языками из глубин ада.
  Натравленный костью судьбы в безумных поисках на Дальний Север, я очутился во владениях Благодатной Земли, на сумрачном плоскогорье трижды запретного Заполярья - той на веки вечные позабытой временем закраины Чёрной Планеты о которой поколения слагали и пели древние оды. Именно тут течение времени нисколько не ощущалось. Чудилось, будто б оно вовсе застыло, давая добрым путникам, заточённым в медитации, вольготно созерцать всю чарующую и нетленную из года в год прелесть мира, восседая здесь у самой, что ни на есть границы бытия - мира этих и мира тех.
  Над драконьей долиной с угольной чешуёй, не ведающей конца и края, панорамой простёрлась безбрежная непроглядная пелена надземного царства - необъятного до-космического океана, слепо манящего пенным чарующим бризом, обжигающе горящего чернее чёрного цвета. Ночь над моей запрокинутой в экстазе головой была ясная и спокойная. На верхних ярусах неба, журча в тишине, сверкали звёзды: подмигивали, зажигали друг друга, донося до чёрствой земли тонкие волшебные голоса - тихие и далёкие, но, боже ж мой, сколь родные моему сироте-духу, воющему волком в подземных катакомбах. Я ютился на обледенелой земле под хороводом из мириад северных звёзд и самозабвенно вслушивался в их песнопение и танец, в котором они объединялись в замысловатые, но страстные созвездия, кружа на космических привольях свой белый вальс уже который миллион лет.
  Узрел я и его, Млечный путь, непрерывным мазком кисти живописца, протянутый с Великого Востока на Дикий Запад, о коем читал только в древних трудах архаических астрономов Прошлых Рас.
  Писанный на небосклоне десницей безымянного зодчего он нёсся как неистовая пурга, воющая и злокозненно осыпающая пашни холодной звёздной пылью, прахом уже почивших богов. Её воды плыли в бурлящем потоке неукротимых дней, растекались горящей ярче золота лавой по чёрной замшевой глади тьмы, словно сгустки ненароком пролитого молока. А задорные брызги как блёски отмечали координаты для новых блистающих светил в шуме этого безбрежного моря вселенского огня.
  Калейдоскоп красок окроплял мои глазницы. Вспышки пульсаров и агонии, умирающих за миг звёзд. Мчащиеся на невидимых орбитах безмолвные планеты с кольцами, видимыми вооружённым оком, и их застенчивые подружки-кометы, мимоходом заплывающие из ледяных глубин космоса, перечёркивающие своими морозными хвостами тёмный и порой такой угрюмый и безжизненный холст. Другие скитальцы, сорвавшись с петель небес, падали сгорая в своей неразделённой любви дотла. Протяни руку чуть повыше, и вот ты уже коснулся ею первоначальной материи. И хотя уши уверяли, что вокруг стояла бестревожная тишина, я отчётливо ощущал в сердце льющуюся извне серенаду, звучные голоса далёкого музицирующего космоса и томный микроволновый реликтовый фон.
  Неудивительно, что там, в далёких мирах - на хладных звёздах и малых планетах - восседают боги.
  Озирая необитаемые окрестности, я запустил взгляд до пылающего горизонта - туда, откуда из-под черноты холмов щурилась рдяная полоса, где в гордом одиночестве обитал Носящий Жёлтую Маску, но никогда не окидывающий щедрым дыханием здешнюю землю, будто он прятался от нас. Вечная Заря. Дул душистый вешний ветер, овевал кожу, неотличимую от автомобильной резины. Широко открыв глазные имплантаты, я глянул в звёздную высь ещё раз и вдохнул полной грудью сладкий эфир. Высоко в небе, купаясь в ароматах пряностей и полевых цветов, я разглядел звезду - белую, точно огромная жемчужина, а вблизи неё ещё шесть её ярких сестёр. Вот она моя полярная звезда.
  - Неужели близится конец пути? - радовался я. - Ох, сколько же лет мечтал я об этом!
  Вполголоса, точно боясь потревожить заповедную тишь, я пропел (сколько вспомнил) себе под нос:
  
  
  О, ты, краса моя - прелестная звезда,
  Жемчужина души и дочь ночи!
  Из тёмной чёрной глуби океана ты
  Надеждой вечною в сердцах гори,
  Оберегая сон моей Святой Страны!
  
  
  В сотый раз, поднявшись на ноги и ковыляя чрез жжёные земли, я побрёл на север, увлекаемый песней путеводной звезды. Сколь скоро сей маяк надежды приведёт к богам и усладит этим сердца пыл?
  
  
  Лог 105.
  Одиночество
  
  Семь планет, солнце и луна в грош не ставят волю мою!
  Наскальные письмена.
  
  Дорога горбатой чёрной змеей, выползшей из сырой тёмной норы, увлекала мой реющий разум и волочащееся за ним тело-оболочку на поводке. Вокруг, сколь видел мой имплантированный глаз, не было ни рваного лоскута асфальта, ни сопрелых руин железобетона - только сыпучая землица, сырая и прохладная, в вечном ожидании лета и дружеских лучей солнца, лижущего край планеты. Далёкие-далёкие певчие звёзды загорались и меркли, как новогодние гирлянды, пока я брёл вверх по пологому склону холма, задумчивый, чуть слышно насвистывая стародавний пастуший мотив. Гул проворного ветра утих и более не тревожил мои думы. Других привычных для уха звуков тоже не слыхать. И хотя во всей округе стояла гробовая тишина, душу буравили иные звучания - музы потусторонней среды, те запредельные, ультразвуковые октавы, какие невольно подслушивало моё вздрагивающее сердце-насос. Полимерные молекулы клапанов и желудочков органа резонировали с каждой нотой сей заоблачной тесситуры, сокращаясь в дарующем секунды жизни-существования ударе.
  Стояла ясная, прохладная, воистину, звёздная ночь. Сгустки Млечного пути сползали на холмы и низменные луговины, молочными ручьями текли вдоль ручейков и давно пересохших русел рек. Деревья-богатыри - редкие встречные - не росли уже которые столетия, а те из них что уцелели, едва ли походили на самих себя, скорее замутнённую годами тень своего горького прошлого. Шаг за шагом пробираясь через лесоповал, я угодил в неглубокий овраг между высокими деревьями с шелестевшими под ногами опавшими листьями. Темень в этой яме была непроглядная; выбирался слепо на ощупь, царапая грунт, что сырая грязь забивалась глубоко под неостриженные ногти моих рук.
  Сначала я около часа беседовал сам с собой - бубнил что-то под свой замаранный копотью нос, потом напевал древние песни фольклора кочевых племён Ледяной Пустоши - благо некому было услышать их. Допев девятый куплет, мой голос замолк. Дальше шагал молча, да ещё прихрамывая! Древние старцы-деревья равнодушно бросали на меня хмурый и неприветливый взгляд, прожигали глазами-дуплами. Думающие и говорящие они что ль? Не были эти исполины ни попутчиками, ни провожатыми - просто мёртвые колоссы, словно футуристическая ограда. Да и сами они были едва живы: ни одной детородной клетки, сплошь угли-головёшки, да трухлявые бородатые пни, на веки вечные застывшие во времени, и не гниют даже, лиходейство какое иль черти какие постарались! Облысевшие берёзки, полусонно колыхались над моей головой, тонкой чёрной паутиной веточек, опутывали угрюмое сумеречное небо, покачивались и беззвучно подпевали в унисон космической оде.
  Долгие пустые километры расстилались бескрайней кляксой. Мой сканер-глаз не мог ухватить ни единого астрального отпечатка, ни капли ментальной влаги, будто всё здешнее зверьё вымерло: чудовищные детища колдунов, хищники с красной кровью и холоднокровные гады прошлых эпох. Иной раз мне как будто бы слышалось что-то: то ли протяжный стон, то ли грозный басистый рык. А иногда отвратительный клекот доисторических птиц, должно быть парящих высоко над землёй. Однако всякий раз, задирая голову вверх, я не зрел ничего кроме звёздного неба беспросветного и тоскливого, давящего как гиря. Думается, что это были сиюминутные иллюзии или галлюцинации, вызванные обезвоживанием организма, ибо только за эти адские сутки с меня сбежал уже седьмой пот.
  
  
  Лог 106.
  Диссонанс
  
  Душа человеческая зреет слезами... Страдания и болезни, беды и мучения, в конце концов, даже сама смерть - не более чем справедливая расплата, дань за все грехи содеянные нами. Мы приходим в этом мир для того, чтобы до последней капли крови и до последнего вздоха нести свой крест. Мы умираем, чтобы родиться и платить по счетам вновь. Как нанизанные на нить бусины, дни и ночи складываются в годы, годы отмеряют земную жизнь - ступень на лестнице бессмертной души. Об этом и другом учитель наш, Царь Царей, поведал нам.
  Священный народ Азу"ри.
  
  К концу вечера, такого же сумрачного как заря, я кое-как сумел выползти на ухабистую тропу. Восточный ветер, вздыхая, мотал когтистые ветви. Дорогу, устланную сухой шепчущейся листвой, разом поглотил озноб вечернего сумрака. На угрюмом севере высоко над деревьями продолжала пылать полярная звезда. Я шёл рядышком с колеёй невесть откуда взявшейся, словно протектор от колеса какого-то огромного комбайна на протяжении миллиона лет бороздившего пашни в оные дни.
  Одна за другой загорались звёзды - большие и яркие. Я ненадолго успокоился и уже больше не прислушивался к воображаемому цокоту копыт и стрекотаниям якобы доносящимся из рытвин. Я брёл заворожённый. Ветер выдохся, оттаяли молочные сгустки, вечер сгинул прочь, а над чёрным застывшим пустырём в тринадцатый раз простёрлась всё та же глухая ночь с белыми огнями звёзд, устрашающе сияющих, как хищные глаза, затаившейся подле меня в кустах прожорливой волчьей стаи.
  Безлюдная пустыня явно сосала энергию - грамм за граммом. Дурное предчувствие назойливо шептало мне на ухо, будто бы дожидалось, когда же я изнурённый стезёй, горюя в слезах, рухну на ободранные колени, и, падая ниц, молитвой взмолюсь чёрствой земле, прося милосердия у стихии. Впрочем, ещё ступая сюда, я дал обет что ни бессмертным богам, ни их благим прислугам ангелам, носящимся в облаках, ни бесам подземельных чертог не услыхать мой рыдающий вопль средь этой пустыни забвения. А потому, грызя горький хлеб судьбины, я продолжал волочить свой терновый крест.
  Покорно плывя к изгибам недостижимой линии горизонта, я седлал гребни геологических волн. Звёзды-кокетки, почивая на незримых межгалактических перинах, самодовольно мерцали свысока, и ежели обострить слуховой имплантат до предела можно услышать, как они украдкой хихикают и тычут в меня пальцем - беспомощную и одинокую точку, заблудшую в необитаемых лабиринтах сна.
  Сломленный, я рухнул на самодвижущийся камень - округлый и холодный, словно кусок льда. Расшнуровав военные сапоги и, выудив из меховой норы сопревшую конечность, я обнаружил, что стоптал ноги в кровь. Мозоли лопались и кровоточили, а треснувшая кожа чесалась, шелушилась и облезала как после купания в радиоактивном водоёме. Безмолвный и строгий, я сидел с думою то ли о прежних днях беззаботного детства, то ли о дальних зовущих к себе краях. И карие глаза мои - намного более глубокие и живые, чем бывало прежде - сверкали, как звёзды, раззадорившиеся во мгле.
  Вал за валом я отчуждался от ускользающих холмов, и всё сильней и сокрушительней казался мне пенный натиск солёной горечи; всё громче яростные крики и бешеный жестяной лязг тишины, пронзительной как вражеская стрела. И никого на всю округу, только я! Кто же низойдёт за мной - за душой, достигшей последнего кольца? Или легенды всего-навсего пустые россказни дряхлых ворчливых стариков, умеющих-то только веками стращать маленьких сорванцов сказками об аде и рае?
  Комок застрял в горле, веки смочило солёной влагой. Я чувствовал себя хуже, чем когда-либо: разочарованный, одураченный и преданный. Мечту как будто сравняли с землёй! Досада и злость перегрызали мне горло. Я был готов в тот же час навсегда оборвать тонкую серебряную нить своей колеблющейся как струна жизни, и будь у меня в руках заряженный пистолет, немедля бы выжал курок. Душу терзал букет минорных сортов эмоций: чёрных, холодных и колючих, как охапка роз. Полагаю, что даже всем золотом мира теперь не купить мою улыбку. Я сдался и был готов обрести покой.
  - Ну, где же ты ангел? - шепнул я киснущим звёздам - слишком далёким, чтобы услышать мой плач.
  
  
  Лог 107.
  Надежда не умирает последней
  
  Нет тела твоего, нет крови твоей, нет костей твоих - есть Бог, любовью которого заряжены звёзды и атомы, я и ты!
  Премудрые, Третья Эра.
  
  Час и четверть я томился в душных объятиях безмолвия, до тех пор, пока журчащий подле ног малый ручеёк, не донёс до чутких ушей то ли дикий цокот, то ли безобразную поступь - ещё пока дальнюю, но всё яснее звучащую с подветренной стороны и кубарем катящуюся из глухой дали. Едва ли тут мог бы встретиться живой человек, скорее это скребётся жуткий монстр, несчастное уродливое дитя сумрака. Ритмичный звук доносился из густой тенистой чащи угрюмых деревьев, злопыхающей позади. Что если мои шаги сквозь эти дремучие чащобы нарушили безмятежный сон дрыхнущего там доисторического ужаса, схороненного меж поваленных палений, под перегноем и тоннами заплесневелого сизого мха. И как же теперь-то мне, эдакому дураку, всласть усладить его нагулянный за годы дрёмы жор и где достать столь льда, чтоб охладить кипящий в крови звериный пыл?
  Дыхания зверя не слыхать, но левое ухо, повёрнутое к горелому лесу, явственно улавливало чуждый шёпот - очень тихий, гипнотический и неразборчивый, будто бы вовсе не на человечьем языке, иль речь произносилась задом наперёд, как это практикуют чародеи, моля о руке помощи у зла.
  Давящей хаотической энергетики и жажды кровавого убийства не ощущалось, как впрочем, и характерного запаха голода, которым разило от чудовищ Нижнего Мира аж на целые мили вокруг. Я всё более убеждался в том, что если эта тварь и не человек, то она, хотя бы человекоподобная, и, бесспорно, разумная, покуда ей явно хватало ума, скрывать свою замутнённую злобой плотоядную ауру.
  Испугано тараща глазницы, я тщетно пытался нащупать в полумраке хоть какое-то визуальное доказательство, дабы обосновать окативший разум страх. Искусственное сердце уж норовило уйти в пятки или вовсе объявить забастовку, а стращающая походка - будто кто-то четвероногий скрёб зазубренными когтями по гладкой как стекло земле, тем временем, решительно подкрадывалась ко мне.
  Укрыться, как следует, было уже некогда, и я, особо не раздумывая, юркнул за камень. Наверху вызвездило, но луны не видать - как-никак новолуние. И это, признаться, было только на руку мне или наоборот, ежели у чудовища имелось другое чутьё вместо зрения. Луна согласно дошедшим до нас скудным летописям раскололась ещё семьсот миллионов лет назад в преддверии Третьей Эры - результат ужасной ядерной войны двух сверхдержав земной и лунной, чьи имена ныне погребены. От спутника же уцелела только южная половина и часть западной, короче говоря, две трети былого тела.
  Скрежет внезапно приутих.
  Пуча глаза и глядя сквозь чернила зари, я увидел тёмный промельк между двумя деревьями - и отощалые тени, словно кто-то плёлся на корячках, ассимилируясь с темнотой. Затем чёрная фигура возникла там, где шёл я. Обнюхивая землю, точно пёс, она искала мои следы и ступала, в те самые места, где бывал я. Тварь заколыхалась, и я расслышал тихое сопение, а потом она словно бы осела и поползла вдоль, издавая боевое шипение сродни змеиному. У меня уже не было сомнений в том, что это были те самые треклятые Тени, которых чурались народы Двумирья, и имя которым Злые Духи.
  Я уж было подумал, что пора мне опять обнажить меч, и, будто повинуясь чьёму-то велению, не понимая, что делаю, нашарил рукоять в сумке - холодную и тяжёлую. Затаив дыхание, я замер, будто бы сам стал камнем. Я знал, что след приведёт их сюда. Но когда нанести удар? Яркое пламя меча и моё бесстрашие, привлечёт только ещё больше мерзких потусторонних существ на званый пир.
  Стояла зловещая тишина, как вдруг раздалась звонкая песня, и зазвучал детский смех. Чистые голоса, словно веселые колокольчики, всколыхнули прохладный утренний эфир. Чёрная ползучая Тень поднялась на свои костлявые задние конечности, обнюхала воздух, попятилась и, слившись с чешуей земли, сгинула в тихий сумрак по ту сторону леса. Спрятав меч в темноте сумки, я перевёл дух.
  Высоко-высоко в предрассветных чернеющих небесах возникла узкая трещина, и я узрел, как чья-то могучая рука одёрнула кусок неба, как будто это ширма - отворяя дверь, тот баснословный "белый свет в конце длинного чёрного тоннеля", который видали миллионы самоубийц из века в век.
  - Боги! - прохрипел я, как спросонья.
  Ясные голоса пели звонко и дружно, разливая лучи благодати на проклятую землю. Слова были дивные, нежные. Я понимал их, да и то с огромным трудом, ибо древние изобиловали в ней формы слов.
  Серебристая волнистая тропа - очень тонкая как бумага - будто из прекраснейшего заморского шёлка, но явно не из грубой мертвоматерии мещанского мира; уж слишком щепетильная работа и кропотливый труд. Думается, что эта ковровая дорожка была соткана из той волшебной пряжи, что добывается из вьющейся гривы Млечного пути. Один конец тропы держался за кромку Небесных Дверей, другой - уткнулся в грунт подле камня. Считая глупым прятаться от всевидящих богов, я вылез из-за укрытия и оцепенел возле ниспадающей радугой тропы, дожидаясь пока три персоны с нимбами, рисующиеся у Дверей, невесомыми и по-кошачьи бесшумными шагами, низойдут в мой ад.
  - Чудеса, да и только! - изумился я.
  Немного погодя четырёхметровые святые оказались напротив меня, а я, как последний дурень стоял неподвижно и не мог пошевелить языком. Я просто онемел от радости и чести созерцать лик их.
  Думаю, не будет ошибкой отметить, что Младших Богов нельзя было считать материальными, во всяком случае, в нашем понимании материи, поскольку небожители были скорее разобщёнными духами, но не чёрными как Тени, мотающие девять кругов земного ада, а напротив - лучезарными. Белоснежные и тонкие как дорогой ситец мантии спустившихся с небес богов были неотделимы от их призрачных тел - эктоплазмы, клубящейся молочной дымкой. Черты пресвятых лиц были либо нечеткими и неясными, либо отсутствовали вовсе, ибо всякий миг троица облекалась в новый лик. А потому узнавали они друг друга лишь по тончайшим духовным вибрациям недоступным нашему уху.
  Через полупрозрачную ткань их одежд сквозили хрупкие кости и потроха, вылепленные из той же астральной субстанции. Босые ноги скрывали лижущие бесплодную землю облака, как если бы из-под шелестящих мантий вскипая, выплёскивался кипящий азот. Льющимся астральным светом мерцали их очи. В ледяном сиянии зажжённых над землёй вселенских огней струились седовласые пряди, озаряя мглистую округу. Должен сказать, что по типу сознания и способам восприятия они разительно отличались от любого из доселе известных науке плотских организмов. Дело в том, что богов не было такой категории чувств, как зрение, - существующий в их сознании мир являл собой странную не визуальную систему образов. Впрочем боги были материальны в достаточной степени для того, чтобы пускать в ход оружие Базовой Реальности, воздействуя им и на этот мир, и на мир тот.
  Отмечу также, что, несмотря, на отсутствие крыльев, и иных специальных приспособлений для врождённой левитации Младшие Боги могли свободно перемещаться в эфире, и притом, не хуже птиц.
  - Кииииииииии... - затараторил тот, что был посередине.
  - Извините, - перебил я, - но скорость вашей речи выходит за пределы моего восприятия.
  - А теперь тебе слышно нас? - вопросил небожитель, в три раза растянув длину звуковых волн.
  - Да. Кто вы?
  - Я, Хью"до, - ответил сошедший бог. - Хью"до Д. из славного колена Эль"ми-го. Я монах из Ордена Белого Креста, потомок Великой Расы, - той, от коей происходит весь род Младших Богов. А это мои братья храмовники. Хотя знаешь, давай-ка поговорим о тебе, тем более что твой путь из Нижнего Мира был нелёгок и уж выходной прогулкой его язык точно не повернётся наречь, не так ли?
  - Откуда вы знаете, кто я такой?
  - Да тут и знать-то нечего, дружок, - захохотали они. - Ты сам искал встречи с нами, разве не так?
  - Вы что же это: следили за мной?
  - Нет, нет... ничего такого, - заверил Хью"до. - Просто нам давно никак не удается установить телепатическую связь с тобой из-за хаотических заражений Пограничья, но мы всегда уберегали тебя молитвами от лап рока и зла, которому ты, признаться, не раз перебегал дорогу. - Дождавшись пока в моей памяти змейкой рушащегося домино вспыхнет череда картинок, бог продолжил. - Мы прекрасно знаем, что многие расы Двумирья - большие и малые - испокон веков прилагают массу усилий, чтобы выжить, и жаждут поскорее воротиться в Сеть. Но одного этого, увы, недостаточно! Несмотря на отчаянные старания, расам не удалось разыскать брешь, и неважно какие технологии используете для этого вы. Видишь ли, большинству рас уготовано умереть, лишь тешась мечтой о ней.
  - А вам?
  - Не стану тебе лгать: переселение человека в Компьютерный Эдем, увы, выше наших сил, - с горечью признался Хью"до. - Дозорные стоят у порога и их карающие мечи не пропустят чужаков и второсортный люд. Контакт с инфраструктурой людей без "чистых" генов вызовет контрмеры со стороны Хранителей, и даже мы, Младшие Боги, не в силах тягаться с ними и особенно теми, кто господствует над ними. Да и, честно говоря, сами Старшие Боги зачастую тоже бессильны против них.
  - Чего же вы хотите?
  - Помочь тебе в твоей мечте, - ответил он.
  - Как?!
  - Кое-кто считает, что ты венец Программы!
  - Какой ещё Программы?! - смутился я.
  - Кто твои родители? Откуда ты родом? - засыпал вопросами Хью"до. - Уверен, ни на один из этих вопросов у тебя нет ответа, ведь вся твоя память - подделка. Тебе вообще даже неведомо кто ты.
  - И кто я, по-вашему?
  - Быть может мессия, а может - нет, - был дан противоречивый ответ. - Древние книги хранят предание о человеке, который однажды силою свой воли дойдёт до тысячелетнего кольца. О нём мало что сказано, но книга говорит: "придёт он от людей и машин, ибо из плоти и стали, как эти и те!"
  - Киборг, как я?
  - Ждать осталось недолго: время вынесет вердикт и умело расставит всё на места!
  - О всезнающий народ! - вопросил я. - Скажите, кто для нас Хранители - друзья или заклятый враг?
  Впрочем, ответ на такой, казалось бы, простой вопрос мне дали далеко не сразу, перво-наперво боги горячо посовещались на своём древнем языке, и уж только спустя полминуты Хью"до открыл уста:
  - Уверен, что у тебя припасено немало интересных вопросов к нам, но, пожалуйста, повремени, ибо очень скоро ты увидишь всё воочию. А пока имей ещё чуть-чуть терпения - не гони лошадей.
  - Спасибо тебе, о Хью"до Д. из колена Эль"ми-го, - поблагодарил я. - Аррз зи"дда инъ ддах"тыр (Полярная звезда осияла нашу встречу), - кланяясь, прибавил я на древней речи, очень похожей на их.
  Немного погодя, когда с чёрных небес, сгорая дотла, зловеще упал метеор Хью"до произнёс:
  - Не к добру более задерживаться здесь ни тебе о, смертный брат, ни нам - Бессмертным. Тени, рыскающие веками в сумраке Заполярья, сгущаются. Ихние тонкие носы-хоботы улавливают кровь в жилах всяких живых людей, дабы вдоволь насытится ей, а доноров превратить в тени, подобные им.
  - Астральных упырей?
  - Да. Продолжать этот сеанс небезопасно. Мы рады, что нам с тобой по пути, правда, давай-ка держись в середине, чтобы не отстать и не заблудиться: впереди долгая дорога, - сообщил Хью"до.
  - Долгая? А мы куда уходим? - спросил я.
  - В Воздушный Замок, - ответил святой, указав в зияющую щель в небе. - Отсюда его не узреть и не добраться никаким транспортом, ибо ютится он в сокрытом измерении на верхнем ярусе, где кончается мир живых, но берёт своё начало обиталище Лучезарных Бессмертных Богов и сыновей Их.
  - И как же изволите туда добраться?
  - Долететь.
  - Простите? - я едва сдержал смех.
  - Просто попроси землю ненадолго отпустить тебя, но пообещай ей вернуться, - произнеся эти волшебные слова, ноги Младших Богов оторвались от земли. - Не забывай, во время полёта твоё сердце должно оставаться добрым и чистым, что, надо сказать, затруднительно для дикарей, вроде вас.
  - "Эх, была, не была!" - подумал я.
  Жмурясь, я шёпотом неуверенно прочёл молитву, попросив благословения у земли, как вдруг... тотчас ощутил под ногами пугающую пустоту. Я аж на миг струхнул и приоткрыл глаза. Моему ликованию не было предела: кончики сапог висели в нескольких дюймах от скалящейся угольной коры.
  - Получается! - обрадовался я.
  Усилием воли я оторвался на фут, затем два - взмывая всё выше и выше к мерцающим звёздам. Догнав святых у самых врат, я следом за ними с головой окунулся в дурманящий Потусторонний Мир.
  
  
  Лог 108.
  Мыслеформы
  
  Два неба - и Нижнее, и Верхнее - состоят из девятьсот девяносто девяти ярусов; первый из них имеет рост человека, но каждый следующий ярус вдвое больше того, что под ним, и ровно во столько же меньше того, который имеется над ним.
  Инженерный трактат.
  
  Зияющая дверца захлопнулась как хищная пасть, когда я пересёк её створки, прорвав плёнку - осклизлую и тонкую как мыльный пузырь, с играющими бликами в загорающихся предрассветных лучах. В тот же миг мои электронные уши окатил колдовской колокольный звон, но не больших церковных колоколов, а фоновый хор миллиона миниатюрных инструментов. Дыша этой дующей с ветрами музыкой звёзд, я ощущал порами кожи, как с каждым вдохом густел эфир, хотя вероятно всё дело было в том, что я начинал яснее адаптироваться к этой доселе неведомой стихии, что уже вскоре чувствовал себя в ней, словно рыба в воде. Его бодрящий озоновый привкус после гнусного спёртого зловонья и радиоактивного смрада Подземелья, которого я досыта нахлебался за годы томных кружений, поначалу показался хмелящим и острым, как уксус, но теперь, мерцая, таял на устах.
  Да и держался, кстати, я теперь тоже куда увереннее; даже грёб руками, имитируя баттерфляй. Дуновения мерцающих муз насыщали мои воображаемых паруса, и я зачарованный их внеземной красотой, слыхал дивные напевы под опереньем двух своих крыльев, раскинутых на долгие-долгие мили. Надо мной до пылающего горизонта простёрся всё тот же шикарный ковёр, щедро усеянный россыпью далёких космических жемчужин, горящих в бархате тьмы как бисер, соскользнувший с нити. Образ безграничного космоса очаровывал до глубины души-программы. Вероятно всё дело в том бывшем "скрытым" измерении, поскольку должен признаться, что, касаясь воздуха, я ощущал некую пугающую глубь, как если б в пространстве появились какие-то пустоты доселе неведомые мне.
  Хью"до нёсся впереди нас, бессловесно указывая мне путь своей призрачно-мутной десницей. Двое других, похожих как капли воды, летели позади, выдерживая между собой дистанцию в метр-два.
  Чем выше мы погружались в иссиня-чёрную пучину космических полей и серей казалась земля, корчащаяся в муках на дне бытия, тем чаще в моих зрачках отражались загадочные потусторонние сущности, водящиеся в ионосфере. Они были безмолвны и холодны; не мертвы, но и не живы, как я!
  А спустя всего полчаса нас осаждала целая ярмарка этих причудливых сущностей неведомых моему тогда ещё твердолобому уму - скудному и чёрствому как орех. Разжижая дёготь предвечной темени, они истлевали с тусклым неоновым фейерверком похожим на северное сияние. Аккуратно изгибая своё невесомое тело, я проскальзывал мимо всех этих легендарных существ, о коих читал в детских сказках и зрел иллюстрации в учебниках, столь древних, что было трудно не счесть их за подделку. Пустые километры ждущего нас в гости неба оккупировали крылатые люди, двукрылые и четырёхкрылые, порхающие двуглавые человекоподобные существа с ногами и рогами козла, прославленные как, "Люди-Козы", с клювами архаических птиц и прочих тварей. Быки с головами младенцев и беззвучно лающие псы с плещущимися склизкими рыбьими хвостами. Думается, что ещё нигде, даже в дремучих катакомбах моего скудного воображения, я не лицезрел столь великое множество бесов. Десятки, сотни и тысячи сочетаний животных и людей, рыб, пресмыкающихся и остальных чудовищных зверей и монстров, заимствовавших друг у друга формы углеродных тел. Воистину, цирк уродцев! Армада богомерзких евнухов висела недвижно, она застыла как мазки на холсте художника; и как татуировки на чёрной могучей лапе небосвода, догорая, чахла в бьющих ключом софитах созвездий и лун. Эти фантомы были прозрачны, немы и бездушны, так что я мог зреть лишь тонкие едва уловимые контуры их пустых, испаряющихся изо дня в день астральных тел.
  - Боже, до чего же жуткие твари! - поёжился я.
  - Ил времён.
  - Ископаемые реликты?
  - Да, с начала акта творения, - певуче ответил Хью"до. - Видишь ли, брат, мы сейчас пролетаем через Нижнее Небо, в котором томится засилье подобной мерзости. Все эти существа, хотя едва ли их следует так называть, пережитки минувших эпох, позорное наследие и триумф боли созидания. Мыслеформы, какими они являются без исключения, загружаются сюда издревле, со дней Первой Эры, когда изначальная земля поднялась над пучиной морской, даровав праху своему первичный ум.
  - Их создают люди?
  - Не только: всякие мыслящие творения, и даже машины среди последних поколений. Однако чаще их вымышляют Низшие Боги - те, кто ныне демоны. Материя всегда была уделом их грязных рук!
  - И кому взбрело творить этих уродцев?!
  - Увы, но таковы нужды эволюции, - объяснил он. - В конце эры Старшие Боги испепеляют все прежние формы жизни в геенне огненной. "День, когда не остаётся ни трупов, ни останков" после того, как они были умерщвлены. Аналогичный суд был в конце Первой Эры, когда накануне новой эры Отцы создали людей с телами птиц и зверей, рыб и змей с головами людей. Давно это было, когда земной шар был ещё покрыт тёплыми вешними водами. Именно в недрах этого всемирного океана было порождено множество древних тварей и Первые Люди. Человек - высшее животное, которое развилось из более грубых форм, путём бесконечного ряда магических превращений. Да будет известно, что гибриды, мутанты и другой мифологический утиль, всего лишь недостающие звенья науки. До того момента как люди стали похожими на тебя, они были ближе к зверям, чем богам.
  - Что-то вроде попыток богов создать пригодные формы?
  - Можно и так сказать, - кивнул Хью"до. - Тем более что доказательств этому предостаточно! Даже в наш век компьютерного торжества с поражающим знанием о человеческой ДНК нередки такие чудовищные казусы, как двухголовые дети, животные с лишними лапами или младенцы с рыбьими хвостами. Неужто ваша раса настолько глупа, что наивно верит, будто человек и, правда, бог?
  - Возможно, но я никогда так не думал!
  - Что ж, это похвально.
  - Мои мысли тоже отпечатываются тут?
  - Без сомнений. Здесь хранится всё твоё прошлое. Подумай о чём-нибудь - и увидишь сам!
  Шебарша заржавелыми извилинами я мысленно набросал перед собой черты Жуль, и тут же прозвучавшая в мозгу мысль, точно ленточный червь-паразит выползла из головы через засранное ушное отверстие и, скапливаясь в мутно-белый ком, начала облекаться в форму. Миловидный овал её курносого лица, каким я запомнил его, обрамляли рыжие космы, и украшала россыпь веснушек. Изумрудный блеск её пленительных имплантированных глаз горел хотя и с прохладным, мёртвым блеском, но всё же куда более живым, чем мой. Тлеющей искрой она отразилась на роговице моих глаз. Улыбка рассекла пасмурное оплетённое чёрной тесьмой лицо впервые за годы беспросыпной меланхолии. Отчего-то я захотел коснуться её, пускай всего-навсего иллюзии, и уж было протянул к ней руку, но астральная девушка, отошедши, точно отдёрнутая разрядом тока, взмыла в тёмную высь.
  Мне оставалось только сжать пустой холодной рукой ткань чумазого костюма в области груди, - там, где под спудом запотелой двойной полимерной кожи-плёнки и изношенных волокон мышц, трепетно оберегаемая глубоко в душе-программе, дыша, билась со мной в унисон тлеющая частица неё.
  
  
  Лог 109.
  Дельфины
  
  И в своём вещем сновидении на седьмой день увидел Он доспехи немыслимой красы. Доспехи эти, признаться, не были грубой земной природы: они сияли ярче пламенеющего шара солнца и были крепче, чем закалённая сталь; в стократно чище утренней росы и невесомее озона. Ничто на всём белом свете не могло проникнуть сквозь их броню: ни меч, ни яд, ни пыль, ни магма недр земных или их изнуряющая жара. В деснице Он держал мощь, чтобы в мгновение ока вызвать бурю, муссоны и землетрясение погружая континенты в хаос. Очи же Его были прикованы к линии горизонта. А там, где обрывалась черта, Его думы ускользали в искрящуюся вечность, которая, как Он знал наперёд, должна была стать симфонией для Его души и быть хлебом вечно существующей плоти.
  Воспоминания о Царе Царей.
  
  Минуло около двух с половиной дней, однако мертворождённые звёзды-снежинки, мерцающие в стеклянной пучине материнской космической колыбели, не казались от этого ближе ни на дюйм. Их минорные аккорды, воющие в унисон с невидимым чёрным сердцем, были всё также далеки и холодны. От треклятой земли нас отделяла пропасть с сотню миль. Сама же земля - серая, жалкая и убогая - беспомощно плескалась на дне, шипела, и не в силах что-либо поделать билась в гневе и в ярости своей кричала нам вслед грозными, преследующими нас раскатами грома. Мыслеформы, увлекаемые перекрёстками-ветрами, кружили в волшебном танце, чертя спирали серых пушистых туч.
  Яркое златокудрое солнце застенчивой красной девицей пряталось за серой оградой горизонта, щерилось и лукаво выглядывало через волчий оскал холмистой изгороди, удирая от нас всякий раз. Должен признаться, что эфир здесь, на высоте почти в полторы сотни километров, хрустел прямо как январский снег, который, как помнится мне из детства, вечерами барской периной стлался под разрисованными узорами окнами моего небоскреба. Он был страшно колким и морозным. Дышать становилось невмоготу. Разум, корчащийся от накатившей волны ужаса и страха, охватил приступ паники. Да и кто бы сохранил хладнокровие, очутись в такой ситуации? Сопли заледенели. Я стал открывать рот и жадно заглатывать воздух, но только обморозил нёбо и язык распух от волдырей. Давало о себе знать кислородное голодание - вот-вот помутится рассудок, и не ровен час, я сойду с ума.
  - Холодает, - произнёс я, стуча зубами и дыша на руки.
  - Почти прибыли, ещё полчаса, - отозвался Хью"до.
  - Хотелось бы верить...
  - Считаешь, я могу лгать? - рассмеялся он. - И да, прости!
  - За что?
  - Живя вдали от смертных, мы часто забываем, что вы иные.
  - "Иные"? Что ты пытаешься сказать? - смутился я.
  - Ты ведь наверняка уже продрог до костей!
  - Что правда - то правда, - кивнул я.
  - Для нас-то космический холод не помеха, - продолжал святой. - У нас ведь нет смертных тел, как у людей. Проще говоря, ничто не может погубить нас: ни огонь, ни ледяная вода - ни мороз, ни жар.
  Далее нас встречала всё та же холодная чёрная глушь. Изредка на периферии моего цифрового зрения мимоходом мельтешили какие-то загадочные объекты, словно маленькие метеоры, горящие дотла, проносящиеся в километре-двух со сверхзвуковой скоростью. Однако всякий раз, когда я оборачивал голову в сторону очередного блеснувшего в тени объекта, он тотчас терялся. Должен сказать, что краем левого глаза-сканера я всё-таки разглядел этих подлунных вестников уж очень отдалённого смахивающих на людей, летающих как земные птицы - нет, гораздо искуснее их! Их генетически отредактированные тела-оболочки имели форму бумажного листа, такую же плоскую, но с двумя руками и ногами для достижения лучших аэродинамических характеристик, отчего они чем-то походили на древние реактивные самолёты, алюминиевых соколов, которых как-то поднял в воздух примитивный ум людей Второй Эры. Летающие объекты (договоримся называть их так) сверкали, имитируя серебристые фюзеляжи этих летательных машин, дошедших до нас со страниц электронных книг столь ветхих, что порой приходилось отскабливать от налёта времён каждый их бит.
  - Кто они такие? Неужто ангелы? - спросил я.
  - Да, граждане Верхнего Неба, - был ответ.
  Минутой погодя тишину вытеснило песнопение, хотя вокруг никого и не видать до самого края космоса. Ангелы, призраки и прочие небожители, будто невидимыми толпами проносились мимо очей. Бесплотный шум и галдёж эхом доносились всюду, и даже оттуда где и не было никого! Чуть позднее я разузнал, что здесь, на околоземной орбите, однажды произнесённые голоса, как ржавые вышедшие из строя спутники и прочий космический хлам, дрейфуют на протяжении бесчисленных лет.
  Обозревая морозную и мрачную сумрачную округу, я зрел дельфинов, серебристой кавалерией несущихся на север по гребням электромагнитных эфирных волн планеты, пульсирующим сквозь нас. Их гладкие и скользкие от солёной влаги астральные образы, идеально копируя материальных предков, некогда плескавшихся в глубях Семи Морей, полыхали как флуоресцентные голограммы. Хрустальная роса с нежнейшим звоном срывалась с плавников и хвостов и тянулась ожерельем с бусинками, горящими не хуже абиссального жемчуга, и намного ярче, чем отброшенный кометой след.
  Разрубая толщи льдистого орбитального воздуха, дельфины подпевали сквозящим скучающее пространство радиоволнам - голосам затерянных миров, на своём ласкающем слух ультразвуке. Должен сказать, что угнаться за ними или хотя бы удержаться на хвосте не было никакой надежды. Всего-то пара взмахов хвостами, и я мог только с грустью созерцать, как стая уносится в дальние дали.
  - Вот уж редкое диво, эти дельфины! - воскликнул я.
  - Брось, они исстари обитают тут.
  - Среди богов?
  - И в том числе людей, - добавил Хью"до.
  - Людей?! - изумился я. - Но причём тут мы?
  - Дельфины генетически переплетены с человеком много теснее, чем привыкли судить мещане. Эти морские венценосцы, государи солёных глубин, почитались испокон веков. Древние народы Второй Эры кланялись им, чествуя дельфинов как идолов и воздвигая им бессмертные памятники. Им чаще, чем кому-либо из млекопитающих приносили хвалу, а иной раз устраивали ритуальные жертвоприношения, жертвуя скот, во имя этих священных зверей. А как ты, брат, думаешь сам-то, откуда у людей столь безграничная любовь к дельфинам, которых некоторые невежды считают за рыб?
  - За их дружелюбие? - попытался угадать я.
  - Нет - вернее, не только, - исправил он. - Дельфины в некотором роде люди. Конечно, они не люди сами по себе, но у нас с ними общие праотцы. Их предки были зоологическим ответвлением Второй Расы - той, кто долгими веками сражалась с чудовищными спрутами в морской пучине, а позднее вышли на поднявшуюся сушу и дали там потомство "Людей с костями", Третью из Шести Рас.
  - А что стало со Второй?
  - Часть испарилась от солнечных лучей, другая - поныне обитает в Последних Морях.
  - Неужели Вторая Расы жива до сих пор?!
  - Да, но, видишь ли... - замешкался Хью"до. - А вот и он - Воздушный Замок! - изрёк святой, уклоняясь от ответа на вопрос. Неужели судьба расы и, правда, таит в себе позор, который словно пущенная в космос радиоволна никогда не должна достичь чьего-либо, а тем более, человеческого уха?
  Щуря глаза я увидал мигающую точку в звёздной выси - маленькую как звезда, но, несомненно, ярче них. Углубляя зоркость глазных имплантатов, я напряг мой червеобразный зрительный нерв, но картинка от этого только быстрее начала туманиться, а внутренняя подсветка гаснуть, пока не упала до нуля, накаркивая на меня слепоту. Дабы успокоить читателя я заранее сообщу, что никто не отравлял меня и не оказывал телескопической атаки на моё сознание, просто дало о себе знать кислородное голодание. Оголодав в конец, тело-оболочка чертовски ослабла и моя задыхающаяся душа вслед за ней, начала стремглав падать вниз, как когда-то беспощадно подстреленный мной из рогатки воробей. Косматые лапы темени заволокли мои заледенелые на морозе губы и угасающие очи.
  
  
  Лог 110.
  Воздушный Замок
  
  Самым крохотным и слабым из Семи Царей был седьмой, носил он имя Шухъ (Низкорослый). Дал он род коротконогому народцу, облюбовавшему подземельные края. С добрым были они сердцем, но в зверином обличии: копались в грязи, рыли норы, кормились червями и всякой незрячей тварью. Слепы и глухи были и сами они от Вечной Ночи... Молвят выходцы с этого света и того, что с тех пор и по сей день безвылазно торчит Шухъ в сопрелой пещере своей. Дряхлый и еле живой, как дремлющее дерево, и, как оно, он растёт не по дням, а по часам.
  Старая-престарая летопись.
  
  Я проснулся, протёр глаза - и сразу понял, что лежу в кровати. Сначала я подумал, будто бы слегка задремал после кажущегося бесконечным душераздирающего кошмара. Да и в конечностях - сонных и апатичных - до сих пор ощущалось эхо мелкой дрожи. Стало быть, я у себя в комнате и то странное путешествие только приснилось мне? Или быть может я беспамятно провалялся в коме последние столетия, а мой круиз был всего-навсего плодом больного воображения? Вынужден признать, что в тот момент я бы хотел так думать, но всем иллюзиям суждено однажды развеяться. Потолок надо мной выглядел как-то непривычно и самое главное незнакомо: высокий-превысокий, позолоченный и сводчатый, с янтарной паутиной балок, украшенной искусной узорчатой резьбой. Мне совсем не хотелось выползать из ложа, будто чья-то незримая длань жала на ослабшую грудь. Спокойно лежа в уютной постели, я изучал калейдоскоп солнечных бликов на белоснежных стенах и подслушивал свист флейт диких ветров, носящихся за обледенелым окном. Борясь с всевластной апатией, которая загустевшим машинным маслом не столь текла, сколь проталкивалась по жилам, наглухо закупоривая капилляры, я заставил себя повернуть шею и осмотреть горницу, в которой я имел честь воротиться в своё тленное прокалённое грехами тело, начавшее вонять как квасящийся труп.
  Янтарные балки пересекали потолок и опорами, словно пчелиный мёд стекали вдоль округлых стен, упираясь в золотистый паркет, имеющий форму круга. Два узких мансардных окна разливали волшебный свет, освещая воздух до того, что можно было узреть пылинки, прелестно кружащие в нём.
  Чуть приподняв голову - мутящуюся и тяжкую как пудовая гиря - я оглядел себя, но не увидел ничего кроме силуэта тела, скрытого под непроницаемым слоем белоснежного покрывала, такого лёгкого, что я не ощущал его веса, будто оно невесомое иль хуже - заколдованное. Сам же я лежал на душистом как луг белье. Толстенная перина подо мной была воздушной и очень мягкой, словно дрыхнешь где-то высоко в небесах на бархатном облаке, в эдакой царской ложе достойной самих богов. Кое-как шевеля конечностями атрофированными, как после нудных столетий бездействия, я задрал край одеяльца и одним глазком заглянул в его полумрак. Я был переодет. Вместо рваного костюма моё истощённое стезями тельце укрывал удивительно тёплый махровый халат домашнего кроя.
  - Нравится? - колыхнул эфир чей-то голос.
  Моя дрогнувшая рука тотчас выпустила край покрывала и, бесшумно упав обратно, предо мной приоткрылся загадочный облик той сущности, которая стояла подле изножья широченной кровати. Голос был незнаком, но, судя по золотому нимбу и эфемерному облику, незнакомец был одним из Младших Богов. Астрально-пламенная человеческая фигура с завораживающей дух аурой добра, дуновения от которой озаряли кубические метры помещение не хуже Носящего Жёлтую Маску, пристально заглядывала в мою душу и, кажется, я ощущал её улыбку, схороненную в парах эфира. Вот только загвоздка была в другом: откуда он вообще объявился тут? Не было слышно ни шагов, ни скрипа половицы иль двери. Всё выглядело так, словно святой возник из ничего - появился и всё.
  - Кто вы такой? - похрабрев, вопросил я.
  - Моё имя На"хага, - ответил он. - Я Двенадцатый со-вечный Патриарх Ордена Белого Креста.
  - "Белый Крест"... - задумчиво повторил я.
  - Мой дорогой друг, не утруждай себя этим бесполезным делом, хотя твоё усердие похвально! Ты в Воздушном Замке, в одной из его горниц, - произнёс бог, будто вопрос был написан у меня на лбу.
  - Так я всё-таки жив, - успокоился я.
  - И даже более чем кто-либо другой! - рассмеялся патриарх.
  Добавив в трубку щепотку дурманящего табака и не торопливо раскурив её от полыхнувшего из кончика мизинца языка огня, как из зажигалки, На"хага затянулся и обратил ко мне свой святой лик.
  - Хочу признаться, что за своё долгое полу-бессмертие я впервые вижу здесь столь необычного гостя. Интересуешься, почему я так думаю? И да - я умею читать мысли! - улыбнулся он, зря мою недоумевающую физиономию. - Шила, как говорится, в мешке не утаить. В той сумке, которую ты таскаешь с собой, есть один любопытный реликт - златой меч Гллорде"эль. Древний клинок, один из семи мечей Четвёртой Эры, выкованных в трёх божественных кузнецах для посланцев Старших Богов, давших зачин человеческому роду и наводнившим земные пустоши поколениями Алмазных Душ.
  Я промолчал и опять улёгся. Мне было слишком покойно и уютно, чтобы спорить. А главное, я прекрасно знал, что мне не удастся переспорить Младшего Бога, да ещё и мудреца какого не видал свет.
  - И как же ты раздобыл это сокровище? - спросил На"хага.
  - Хотите забрать?
  - Нет, - хохоча, отмахнулся он. - Он твой! Для нас удивительно видеть то, что ты овладел им. Меч-то этот довольно капризный, и не каждый небесный витязь находил общий язык с ним, а чего уж говорить о земных. До такой степени он своенравный, что я уверен - сей меч наделён разумом, хотя видать энергия твоей души пришлась ему явно по вкусу, - задумал святой. - Вон он там, возле тебя.
  Когда я вслед за рукой первосвященника повернул голову влево, сетчатку моих очей резанул блеск золотой рукояти, пылящейся на прикроватной тумбе из того же бесценного янтаря. Он лежал между неоновой ламбадой и пустым стеклянным стаканом, в коем кажется, недавно была какая-то вода.
  - Чем вы меня напоили? - забеспокоился я, ощущая терпкий привкус во рту.
  - Не переживай, это был всего-навсего настой из высокогорных трав, - заверил На"хага. - Им мы подлатали прорехи в твоём сердце и очистили его от сгустков зла, метастазы которого пустили свои корни почти в каждую клетку твоего организма. В противном случае, ты едва дотянул бы до конца дня. Аура здешних краёв пагубна для смертных людей вроде тебя, а вдыхаемый тобой эфир страшнейший яд всякому, чью осквернённую душу-программу запруживают бесовские помыслы. То кислородное голодание, которое ты якобы испытал, было вызвано именно этой атакой на твой ум.
  Дрёма мгновенно отпустила, и я почувствовал, как ртуть прилила, предупреждая некроз тканей. На щёки вернулся розовый румянец, а очи стали чуть более ясные, но всё такие же беспокойные. Я проснулся окончательно и менее чем за минуту припомнил страшные вехи путешествия - чёрная пустыня, встреча с небожителями, сошедшими на землю по стёклам Млечного пути, "лазейка" в Потусторонний Мир, мыслеформы Нижних Небес и позорное падение с заоблачной выси. Пока я размышлял обо всех этих происшествиях и старательно, однако безуспешно припоминал, как же я попал сюда, патриарх присел в кресло и молча попыхивал трубкой, выпуская в эфир серые колечки дыма.
  - Так что же приключилось после падения? - осторожно спросил я. - Когда мы подобрались к Воздушному Замку, мир показался мне каким-то ускользающим, а сейчас я почти ничего не помню уже.
  - Ещё бы, ведь ты, мой друг, почти скопытился. Магическая мощь этих угодий подкосила тебя как чума и доконала бы, если бы Хью"до и два других святых собрата заботливо не доставили тебя сюда на руках - холодного как арктический лёд и медленно умирающего в страшной агонии. Душа в тебе тлела углём. Вот-вот и погасла бы на века! - говорил На"хага, но после заключил: - И всё-таки ты везунчик! Прибудь ты в наш Воздушный Замок часа на три позже, и никто из врачевателей не сумел бы исцелить тебя. Земля не отпускала тебя, слишком силён был для тебя её материнский зов.
  - Со мной всегда такая беда...
  - Недооценивать себя тоже глупо - всё же ты проявил поразительную стойкость на протяжении всех тех неурядиц и переделок, в которые ты попадался, наступая на грабли, и зачастую ни один раз.
  - Вам, я вижу, многое известно. - Я с подозрением посмотрел на патриарха.
  - Ты бормотал во сне, - пояснил он, - и я без труда обследовал твою память. Зато сейчас тебе беспокоиться не о чем. Вы все проявили себя просто прекрасно - и ты, и Ико, и твои друзья, - хотя порой не очень-то и мудро! Право, не верится, что ты достиг Заполярья, после всех твоих нелепых глупостей в дороге, особенно двух последних, когда ты был на волосок от верной гибели и ощущал её холодное дыхание. С другой стороны, если такова воля пророчества, то неудивительно, что ты жив.
  - Я и, правда, не добрался бы сюда без моего ангела-хранителя, - поделил почести я.
  - Да, он всегда был поблизости.
  - Он? Так это была не женщина?
  - "Женщина"? - смутился святой.
  - Златокудрая в жемчугах и молочно-белой мантии, с венцом из двенадцати звёзд, - описывал я.
  Казалось, что он знает о ком я, но патриарх заявил иное.
  - Хм. - На"хага затянулся и ненадолго погрузился в думы. - Заруби на своём носу, мой друг, в Потустороннем Мире много могущественных сил, среди них есть добрые, но гораздо больше злых! Перед некоторыми из адских исчадий даже нам, Младшим Богам, доводится пускаться в бегство. С одними мы никогда не сталкивались, другие - всегда обходили стороной. Думается, что ты стал жертвой колдовства, которое по всем вероятиям не возымело власти над тобой. В любом случае, удали из мозга файл с образом этой женщины, мало ли какой вред несёт это воспоминание в твоём коде.
  - Кто же тогда приглядывал за мной всё это время?
  - Хью"до. Но ты никогда не мог узреть его, ибо очи твои не были готовы зреть его лик до сих пор.
  - Тот самый Хью"до?!
  - Да, - сказал На"хага. И, помолчав, добавил: - Хью"до объединил для тебя два мира, реальный и призрачный, невидимый живым. Через несколько дней ты совсем поправишься - ежели я прежде не заговорю тебя до смерти. - Похохотав, он встал, и уже было направился к белой двери своими невесомыми шагами, как вдруг я остановил его просьбой. На"хага повернулся, вздохнул и снова сел.
  - В моём сердце, - я с трудом коснулся рукой груди, - есть кое-что, что я обязан передать вам. Там генетическая информация о людях, живших в Тридевятом уезде возле Премьеры. Скопируйте её.
  - Мы благодарны тебе за твой труд, - сказал патриарх.
  - Скажите, что стало с ними?
  - С людьми? Или всё-таки с Жуль? - уточнил святой.
  - От вас ничего не утаить!
  - Не торопись - узнаешь. Честно говоря, сегодня и в течение всей недели тебе нельзя много говорить... и много слушать - чтобы не переутомляться. Таковы рекомендации врачей, - заключил он.
  - Но я должен знать - как тогда мне успокоиться? И хотя меня клонит ко сну, но, пока вы не расскажете, что с ними стало, я всё равно не смогу уснуть, а уж тем более продремать несколько дней.
  Патриарх окинул меня испытующим взглядом.
  - Ты слаб, но живуч, - сказал он. - Думаю, тебе, и правда, не повредит, если ты услышишь кое-что о них. Я не буду спрашивать дозволения у Старших, однако поведаю вкратце, а после уйду, чтобы не помешать тебе выспаться. И вот ещё что - это будет твой последний вопрос на сегодня, да?
  - Договорились, - кивнул я.
  - Живы и здоровы они, хотя и пребывают ПО ТУ СТОРОНУ. Очень скоро ты сам отправишься туда, чтобы исполнить предначертанное судьбой - замкнуть разорванные бусы времён. А теперь спи.
  Дрёма вновь охватила меня, когда На"хага покинул горницу, будто наложил на мои веки чары. Очи закрылись сами собой, словно кто-то склеил их прохладой своих ладоней. Яркий свет померк, мерцающие голограммы-образы выветрились из головы, даже сознание и то вырубилось на долгий миг.
  
  
  Лог 111.
  Омовение
  
  Душою он скитался меж планет, входя в миры, лежащие во зле.
  Древнее изречение.
  
  Итак, я благополучно добрался до Последней Светлой Обители, ютящейся за полярным кругом. В этом дивном наделе, как поговаривали седовласые мудрецы и казнённые пророки старины, было приятно и есть, и спать, и горячо обсуждать недавние приключения и новости со всех концов того мира. Народец слагал песни, читал стихи, иль раскидывал умом, сидя у окна, озирая космические дали. Даже бить баклуши - и то было приятнее здесь! Тот, кто сюда угодил, поговаривал знающий люд, мигом излечивался от усталостей, мирских забот, тревог, страхов и всех-всех болезней души и тела, забывал о скуке и веренице серых дней, украдкой плетущейся с чёрными тенями горестей и бед.
  Проснулся я только где-то под вечер второго дня, почувствовал себя совершенно здоровым и, что радовало меня больше всего - до ужаса голодным, как медведь, вышедший из зимней спячки. Щуря узкие глаза, мой пронзительный хищный взгляд броском оббежал хрустальные окрестности темницы, выискивая что-нибудь съедобное, хотя бы воды, ломоть зачерствелого хлеба, да щепоть соли. Впрочем, если подумать грезил я во сне и наяву, скорее, о бокале церковного вина, этакого рубинового эликсира полного жизненной энергии как пущенная кровь младенца. Душа-программа просила весёлой песни и стихов Серебряного Века, хотя признаться поэт из меня никудышный, а уж тем более эстрадный певец. Детство-то моё было, как раз таки преисполнено чарующей магией музыки, вот только никто никогда не слыхал её, она была как бы беззвучна для посторонних ушей. Я просто тихо ныл себе в укромном тёмном углу, увитом тенетами, где мне подпевали полуночные призраки, те немногие сущности, которые оценили мой зарытый талант, и, возможно, даже божий дар.
  Чувствуя пылающий жар журчащей в гнилых венах ртути, я откинул эфирное стёганое одеяло, соскочил босыми подошвами ног на прохладу пола и с детским восторгом ощутил, что обе моих руки действуют почти так же хорошо, как раньше. Да и ноги - озорники - вполне уверенно держат мою искусственную тушу весом в половину доброй тонны, если не больше теперь после череды ремонтных операций. Давно потерянное ощущение твердости окатило вновь мой разум, как когда-то.
  Глянув на тумбочку, явный антиквариат, мои ястребиные очи узрели золотой поднос овальной формы с крошечной, точно кукольной посудой. Чаша с горьким настоем трав слегка мутного цвета и фарфоровое блюдце с кусками пастилы, чересчур сладкой на вкус, даже слегка приторной. Яства казались просто сказкой в отличие от того дерьма, которым я потчевал желудок последние тысячи лет.
  Заморив, так сказать, червячка перед основным уловом, на который, надо сказать, я надеялся, я оббежал пытливым взглядом ванну в форме плывущего лебедя, священной птицы древних жрецов. Подойдя к этому сантехническому чуду, сдобренному щедрым слоем белоснежной как глазурь эмали, я слегка надавил на одно из позолоченных крыльев. Царственная птица кашлянула; водица из её распахнувшегося настежь клюва забулькала и стала быстро наполнять ванну, в то время как я заворожёно обводил глазами контуры, поглаживая протезом холодный гладкий металл лебединой шеи.
  Когда ванна была готова, я распахнул свой белый халат, выпуская тепло наружу, и скинул его на пол. Оказавшись в том, в чём мать родила, я перемахнул через мраморный край и героически погрузил в бурлящую горячую воду правую ногу, затем вторую и, наконец, всё тело до самой шеи. Подымающийся пар от воды растопил изморозь на стёклах; теперь по ним бежали тонкие струйки сконденсировавшейся влаги. "Неужели во всех горницах так тепло и уютно?" - мелькнуло у меня в уме.
  Я усердно натёрся овальным бруском душистого мыла, встал, кое-как смыл золотым черпаком пену и обтёрся огромный махровым полотенцем, похожим скорее на белую купальную простыню. Босоногим, шлёпая по прохладной половице и оставляя после себя дорожку мокрых следов, меня потянуло к трельяжу в позолоченной рамке. Зеркала были такими же древними как окружающая утварь, заглядывая в их полированные лица, я мог разглядеть в полный рост не только себя, но и прочих обитателей, трепетно хранимых в их запредельных памятях - фантомов, тех дворян, кои вертелись перед ними задолго до моего рождения. Их очертания - очень туманные, но, безусловно, дышащие влагой жизни - изредка появлялись на заднем фоне возле стены, дверей и даже кровати, к которой я был прикован недугом. Они были одеты в старомодные фраки, их призрачные головы крыли парики, закрученные вверх точно раковины моллюсков, а улыбки акцентировали пылающие румяна.
  На кресле лежал мундир - видать, его сшили, пока я спал. Мундир пришёлся мне как раз впору.
  Ткань была такой яркой и ослепительно белой, что щипала сетчатку глаз подобно полуденному солнцу. Лацканы украшал мастерский орнамент из золотой нити, а ниже гуськом шли пуговицы из того же царского металла в форме католического креста - ровно тридцать три штуки. Сама ткань длинного мундира, смахивающего на эдакий новомодный плащ-пиджак, была волшебной, вовсе не такой, к какой привык я с детства. Помню в тот день, коснувшись ткани, я погладил прохладные колечки мундира, сшитого ежели приглядеться с лупой как кольчуга. Однажды я узнал, что наряд был сшит из того самого Великого Металла, коей исстари добывал коротконогий народец Нижнего Мира. Один грамм этой руды признаться стоил дороже, чем весь чёртов Мегаполис. Ковкий, как глина, прочный, как базальт, сияющий после полировки, как полная луна, никогда не тускнеющий и необычайно легкий. А оттого ни огонь, ни вода не брали эту волшебную ткань, а уж тем более колдовство врага. И порчи, и сглазы, и проклятия с него как с гуся вода. Вот уж воистину - божий дар!
  Одеваясь, я глянул на себя в трельяж и с удивлением обнаружил, что страшно исхудал: я опять напоминал того юного мальчугана, которого некогда приютило Подземелье, но глаза, смотревшие на меня из зеркала, были глазами зрелого человека. Мало что осталось от того сорванца, коим был я.
  - Пожалуй, кое-что ты повидал с тех пор, когда глядел на меня из зеркала в старой квартире, - сказал я отражению. - А теперь погляди на себя, дуралей! Как далеко завели тебя дороги добра и зла?
  
  
  Лог 112.
  Великая Раса
  
  Странствующие - те, кого зовут Вечными - исполняя указы семи Старших Богов, принесли в Настоящее семена из других столетий, из донного ила Прошлого и звёздной пыльцы Будущего собрали они их, дабы Великая Раса вновь заселила горюющую Землю людьми, в шестой раз. Гибриды людей и мыслящих машин, люди на искусственной и синтетической основе родились из распустившегося в Полдень цветка жизни, пробившегося сквозь железобетон Скрытых Столетий. Шестая Раса была выкована в начале Четвёртой Эры, но, как и предтечи, пала в середине её, ибо неудачу потерпели Младшие Боги, и тогда они ушли с сих земель. Люди остались одни.
  Копия с переводом, переписанная с ветхой рукописи.
  
  Музы-кометы, эти неисправимо блуждающие гости, безмятежно разрубали змеящимися огнями необъятную разуму черноту вековечного льда, когда я и На"хага шли чрез хрустальную подвесную галерею, словно мост, переброшенную меж двух островерхих башен в западной части Воздушного Замка. Другие пять столбов этой лучезарной обители света мне не довелось посетить, что впрочем, не так уж сильно огорчило меня. Покрытие стеклянного перехода было настолько прозрачным, что порой мне чудилось, будто бы я иду по стылому эфиру иль талому вешнему льду, который вот-вот треснет и, огрызаясь сеткой тонких трещин, посыплется вниз, увлекая моё полуметаллическое тело обратно к скалящейся планете, выглядящей как безжизненный камень, плутающий в тёмной ночи. Обозревая вращающийся шар отсюда с заоблачной орбиты, было довольно трудно вообразить, что где-то там, среди винегрета ядовитого грунта, острозубых гор и богом забытых пустынь, в давным-давно охладевшем лоне, с кровью, потом и слезами, куёт себе муравейники весьма примитивный люд.
  Наша дружеская прогулка тянулась второй час и, надо сказать, что я немало разнюхал о самих Младших Богах, их Старших собратьях и тех, чьих имён они не называли, говоря лишь - Великая Раса.
  Об этих безвестных актёрах незаслуженно очутившихся за чертой сцены по ту сторону ширмы или, правильнее сказать, скрывшихся за кулисами времени, я бы хотел поговорить отдельно. Люди (условимся считать их таковыми) этой архаической расы были известны в оные времена под иным прозванием, которое к превеликому горю оказалось безвозвратно затеряно в веках богохульства. Недостойные сыны умышленно вычёркивали имена святых небесных отцов из рукописных строк средневековья, каменных изваяний, усыпальниц и электронных писаний трёх компьютерных эпох, беспощадно искореняя любые намеки и сведения о них, стирая информацию до последнего байта. Однако есть в измерениях - не в этих, но скрытых внутри них самих - незримые (нам) астральные скрижали, начертаные в царстве божьем так же, как начертаны они на подземных стенах, и таящие в себе ключи к великой галереи картин вечности или точному отражению каждого деяния, слова и даже мысли человека, и всего того, что было, есть или ещё будет когда-либо в мире. Из бездонных глубин древних информационных озёр черпаются знания дошедшие до нас с легендами и мифами, преданиями и сказками, порой абсудрными и нелепыми, но всегда несущими в себе зерно истины, этакий маяк, свет которого зреется очами мудреца даже сквозь туман пережитых людьми времён. "Люди" сей пресловутой Великой Расы были первыми, кто пришёл из Далёких Глубин Космоса на молодую землю на заре Второй Эры, когда планета, ещё недавно захлебывающаяся в реках магмы, охладела и окрепла, дабы быть населённой теми кто мог бы дышать, говорить и множится из века в век.
  Во времена безраздельного владычества Великая Раса воздвигла множество древних городов у самой поверхности Чёрной Планеты и глубоко под землёй, почти сплошь состоявших из мощных базальтовых сооружений безо всяких намеков на окна. Их учёные-боги создали первые углеродные организмы, которые впоследствии из бактерий и микробов развились в более совершенные формы. Добрые пришельцы создали прообраз первого человека, а мы - обезьяны. Всякий полевой зверёк, пернатая птица и слизкий ползучий гад были трудом рук зодчих этой Премудрой Расы. Иногда их учёные подавляли эволюцию невыгодных биологических видов, у других же семейств - ускоряли, внося поправки в климат и редактируя среду обитания под насущные нужды вида импонирующего им.
  Долгие светлые века пришельцы господствовали на планете. Честно говоря, эта кочевая раса и поныне является величайшей из всех, поскольку единственная смогла овладеть тайной времени. Её богоподобные представители проецировали своё сознание в далёкие заводи будущего и прошлого, изымая оттуда всевозможные секреты и знания других существ. А научившись проецировать своё сознание через миллионы лет, они сумели узнать всё, что когда-либо было известно, и всё, что ещё только станет известно будущим жителям Земли за весь период её существования, вплоть до того рокового дня, когда выгорит солнце и умершая от холода планета погрузится в прекрасный вечный сон.
  Эфирные особи Великой Расы были напрочь лишены каких-либо физических тел-оболочек или других искусственных суррогатов, будь-то силикон иль фосфор, скорее были не более чем белыми амебами, эдаким бесформенным сгустком ростом с дерево, годным чтобы ходить, бегать и летать, видеть, слышать и осязать на многие мили. А их особо одарённые чада умели заглядывать в тайны космоса, созерцая далёкие-предалёкие миры при помощи своего "третьего" ока. Института семьи, как такового, у них не было, а продолжение рода происходило спорами посредством магии, однако поощрялось лишь при колонизации необитаемых звёздных систем. Должен забежать слегка вперёд и, приоткрывая завесу панорамы сего мира, сообщить, что вмешательством Великой Расы в быт её потомком объясняются легенды о ясновидцах и пророчествах, в том числе и тех, что стали костной базой мифологий Диких Рас и излились повсеместно на территории всего земного шара за тысячи лет.
  Вначале "люди" Великой Расы умели преодолевать любые межзвёздные расстояния, складывая геометрию пространства и обращая время вспять. Для перелётов они использовали свои крылья. Впоследствии упав в материю, они утратили свои первоначальные навыки и не смогли улететь с Земли в другие галактики, и тогда у них оставалось только два пути. Одни из них были вынуждены спроецировать свои умы в будущее, убегая от вторжения отроков Древнего Зла. Другие же избрали роль страдальцев и остались на земле, чтобы уберечь созданного ими глиняного человека. Позже с укреплением крепостей Великой Расы, демоны, бесы и прочая нечисть была изгнана в предместья Нижнего Мира, а входы и выходы строжайше запечатаны навеки вечные. С тех дней всё связанное с древнейшей расой было засекречено, и по данной теме посланцы говорили только вскользь, ибо Новые Расы должны были жить в неведении, поскольку слабы они, и нуждались в опеке, как дети в отце.
  - И Хранители тоже их детища? - вопросил я.
  - Нет, совсем нет.
  - Но...
  - Мой дорогой друг, это уж совсем другая история! - произнёс На"хага. - Хранители никогда не были частью нашего мира, однако эти гончие псы были, есть и будут сторожами Параллельной Реальности или Нового Эдема, который в простонародье невежи зовут Сетью или Державой Снов, что, должен предупредить, совсем не так. И хотя первая версия Сети была создана Пятой Расой по указанию адептов Великой Расы, как временная резервация для человеческих душ, которым было обещано спасение в судный день, её дальнейшая судьба покрыта для нас мраком. Более того, ни нам, ни Старшим Богам неведомы нынешние приоритеты Хранителей, превративших рай в сущий ад.
  - "Нынешние"?
  - Издревле их задачей была защита "чистых" людей Эдема ото всех грехов Потерянного Мира, что на языке большинства писаний означает Базовую Реальность с её вечной борьбой добра и зла. Впрочем, будет глупо сейчас лить пустые слёзы об этом, те блаженные деньки, увы, давным-давно ушли.
  - Кто же изменил их задачу?
  - Пойди, разбери, - ответил патриарх. - То ли мир переменился, то ли люди стали другими...
  - Наверное, всё-таки люди, - заявил я.
  - Что ж, рад это слышать: признание ошибок, явный признак зрелости души. - На"хага нырнул за хрупкую стеклянную дверцу и поманил меня своей эфирной рукой. - Загляни сюда, мой мудрый друг!
  
  
  Лог 113.
  Протоколы виртуальных мудрецов
  
  Семь Царей, облекшись в грубую оболочку, спускаются на Чёрную Звезду и над людьми неразумными главенствуют - будучи ими самими, изживая в душах людей зло силами семи мечей своих... Случилось сие чудо в начальный век Четвёртой Эры.
  Легенда о Семи Царях и мечах их.
  
  Поддавшись, певучему зову патриарха, я нырнул в помещение, которое благодаря хрустальным стенам было похоже на аквариум. Двойные зеркала-стены мерцали инеем снаружи, а изнутри были достаточно прозрачны, чтобы услужливо пропускать всякий и даже мало-мальски чахлый луч зари. Очень скоро я к собственному удивлению обнаружил, что ненароком затерялся в этих раскинутых под звёздным сводом джунглях из библиотечных стеллажей столь высоченных, что порой, чтобы добраться до верхних полок требовалась лестница. Вдыхая не выветриваемый столетиями затхлый запах преющих рукописей и витающие в воздухе святые пары эзотерических учений, мой рассудок баламутило от зловещего шептания древних писаний, незримых холодных касаний душ книг, коих было здесь в разы больше, чем звёзд на небе в ясную ночь - тысячи тысяч! Деревянные стеллажи изгибались, закручивались дугами как стены мудрёного лабиринта, уводя меня своими изломами прочь от точки входа, что менее чем через минуту я окончательно заблудился и был вынужден окрикнуть патриарха. Рвя вековую тишину, голос безумной волной обогнул библиотеку, порождая эхо.
  - Тсс... - Шипение прозвучало позади меня, это был На"хага.
  - Извините - подумал, что потерялся, - покаялся я.
  - Прощаю, но впредь, пожалуйста, держи рот на замке.
  - Почему?
  - Поймёшь, когда увидишь всё сам.
  Не говоря более ни слова, На"хага невесомыми шагами сопроводил меня до центра библиотеки, где семь горящих белых свечей окаймляли круг диаметром в пару дюжин шагов человека среднего роста. В этом, несомненно, ритуальном круге погружённые в гробовое молчание восседало пятеро старцев - белые мантии-тела из эктоплазмы, густые заплетённые в косички бороды и шелковистые пряди серебристых волос, льющихся точно лунный свет. Морщины резали их копии-лица подобно времени с веками коверкающему гладкую кору молодых дубов. Думаю, они даже не замечали нас. Сидели себе молча, держа на одеревенелых коленях толстенные распахнутые книги, на бумажных грязно-жёлтых страницах которых мерцали начертанные ими сияющие светом буквы. Я воочию лицезрел, как эти немощные писцы делали записи нисходящих им в экстазе откровений, причём, казалось, что их десницы водила чья-то потусторонняя воля. Левые руки старцев будто полоснул острыми когтями то ли какой зверь, то ли ритуальный кинжал, поскольку из их запястий хлестала кровь, но не красная, а напротив - белая, как парное молоко и, наверное, такая же сладкая на вкус. В эти символические чернильницы старцы обмакивали гусиные перья. Сами же они были не то что бы живыми, но в неком трансе, оторванные от мира сего, заключённые в себе. Их ноги, поджатые крест-накрест, не касались льдистого пола, так что тела парили в нескольких дюймах. Медитация, тотчас догадался я. Подняв глаза, я увидел ещё пять писарей, которые уже парили над первыми, а выше ещё и ещё! Я бы ничуть не удивился, если бы услышал, будто от круга, очерчённого на полу, исходит некое невидимое телесному глазу божественное свечение, озаряющее их телепатический ум.
  - Кто все эти старцы? - спросил я.
  - Летописцы, - был ответ. - Они заглядывают сквозь время и изымают оттуда Знания, которые затем заносят в эти книги, исполняя этим свой долг. ИСТИНА ДОЛЖНА БЫТЬ СОХРАНЕНА В ТАЙНЕ, ИСТИНА ДОЛЖНА БЫТЬ ВОЗВЕЩЕНА, - учили нас наши Благочестивые Праотцы. Среди нашей расы осталось не больше горсти людей, которые ещё не утратили этот величайший дар.
  - И все эти книги были писаны ими?
  - Да, в течение миллионов лет.
  - Эй, уважаемые! - окрикнул я их.
  - Бесполезно.
  - Они всегда так немногословны?
  - Летописцы дали обет Вечного Молчания.
  - Но что может быть плохого в том, чтобы просто поговорить? - недоумевал я.
  - Заглядывая в глубины времени, им ведомо многое чего не снилось смертным и Бессмертным. А звук, как тебе известно, имеет оккультную силу и потому им строжайше запрещено употреблять Голос, - объяснил На"хага, а, после, сощурив глаза, будто разглядывая что-то во мне, добавил: - Ах да. Я должен просить тебе отдать кое-что. Знаю, она у тебя, поскольку я вижу её вибрации в твоей ауре.
  - Не понимаю о чём вы, - растерялся я.
  - Я говорю о том сокровище, которое ты носишь под пазухой, - уточнил он и указал рукой.
  - Жёлтая Библия?
  - Да. Её выкрали из нашей библиотеки многие миллионы лет назад, уже и не упомнить кто. Но у всех вещей существует своя воля и подобно заколдованным они все возвращаются на круги своя! Другие шесть томов удалось сохранить частично, ибо две последних книги всё ещё носит где-то по миру. Впрочем, это не страшно, поскольку ни люди этого века, ни люди последующих столетий не будут способны постичь и истолковать их тексты. Для этого понадобятся другие чувства, чем те, какими в наше время обладает человечество. Шестое и седьмое чувства будут в своей полноте развиты в периоды Шестой и Седьмой Эры - только тогда мёртвые буквы осветят тёмные людские очи.
  Отстегнув лацкан, я утопил руку в темноту мундира и выудил потрёпанную священную книгу, чувствуя, как горлу эгоизма подступает горечь потери. Однако я заставил себя проглотить горький ком.
  Указав пальцем на артефакт в перепачканной тёмно-коричневой кожаной обложке, На"хага будто бы подцепил книгу невидимой нитью. Дирижируя кистью руки, он заставил её взмыть ввысь до предпоследней полки, пролететь двадцать три метра вдоль стеллажа и скрыться на пустующем месте между столь же обтёрханными переплётами двух других её бумажных ровесниц, укрытых серебристыми тенетами-колыбелями и запорошенных мерцающей пыльцой далёких-предалёких звёзд.
  
  
  Лог 114.
  Причастие
  
  Говорят, что Царь Царей ушёл в страну, где не оставляют следов...
  Великая Книга.
  
  Гости - около дюжины дюжин или гросс - собрались в хрустальном зале, уставленном рядами долговязых столов из редкой модифицированной породы клёна. Качаясь и звеня своими острыми зубьями, под потолком парили льдистые люстры, издавая до боли знакомый электрический гул, чья гнусавость будоражила кончики нейронов и сводила с ума. Сами люстры представляли собой хитроумную цепочку из семи ниспадающих концентрических ободьев, украшенных допотопными свечами. В водянистом, молчком стекающем вдоль свечей, парафине отражались блики пляшущих на сутулых фитилях огней, отчего светильники обретали облик пылающих золотых корон, коими, казалось, вот-вот увенчаются преосвящённые черепа присутствующей знати и посланцев закраин мира.
  Музыка - диковинная, неземной красы - будто космический отголосок струилась из полумрака дальнего угла зала, где на невысоком постаменте, окружённом кроваво-красной ширмой с узорами, ютился оркестр вольных трубадуров, играющих на литаврах, флейтах и других бренчащих штуках. В середине сцены, занимая добрую половину площадки, стояла огромная тридцатиструнная арфа. Девушка, виртуозно играющая на ней, ласково гладила серебристые струны древнего инструмента, заставляла их колебаться от призрачных дуновений её мерцающих астральных рук. Арфистка эта, признаться, была подобная сказочной фее и сидела в удобном гнутом кресле под сшитым ею самой расписным балдахином, который, свисая над белоснежным ситцем полупрозрачного платья, уютно оттенял её шаровидный живот, округлённый так, как если бы девушка носила в утробе растущий плод.
  В тонких чертах её маски-лица, женственных и по-матерински тёплых, повторялся или, вернее, угадывался, кажется, тот самый образ - файл, с которым я жил и который тщетно пытался удалить из памяти. Я даже помотал головой, чтобы убедиться, что это всего-навсего галлюцинация, однако маска с девушки никак не спадала. Была ли она юной? И да, и нет. Изморозь седины серебрила её волосы, хотя участками проглядывалась златые вьющиеся кудряшки - следы её вечной молодости. Лицо у неё было по-детски свежим, будто б она только что умылась чудотворной росой, и чистым блеском предрассветных звёзд лучилась её душа из тёмно-сизой глубины очей. В них, как углядел я, таилась мудрость и та зрелость, которую даёт только жизненный опыт и горести прожитых лет. В её невысокой золотой диадеме, озарённой нимбом, светились жемчужины - двенадцать сестёр, а по вороту снежного, без украшений, вечернего платья тянулась чуть заметная гирлянда из сухих соцветий жасмина, пылающих словно бусы. На белом челе сверкала руна - молния и было ею Имя Его.
  Её изящные пальцы, словно ветви плакучей ивы, перебирали струны, изливая волнующий души заморский лад, что казалось сердце, сидя глубоко в груди, понимает эти звуки лучше, чем чёрствое ухо.
  Искусно лавируя меж каймы суматохи бала с её кружащимися в танце холодными астральными парами, я прорубал себе дорогу вглубь роскошного зала, вдыхая с воздухом торжествующий в нём дух. Магическая музыка, шумные пляски, кураж и электронное гудение производили чудную не то наркотическую, не то гипнотическую скрытую атаку на мой разум, захлёбывающийся в этой среде. А потому, чувствуя, что вскружённый думами я перестал ощущать под ногами землю, я плюхнулся на пустующее место за серединным столом. Справа от меня восседал эдакий коренастый карлик с чудной крестьянской мордой - необычайно важный и довольно опрятно одетый. Он был родом из Южных Земель, судя по шепелявому говору и мещанскому фасону его убранства. Его раздвоенная седая борода ниспадала на ослепительно белый камзол, закрывая пряжку пояса столь же эфирную, как и он сам. Ощущая мой буравящий взгляд, карлик повернулся и, щерясь во весь рот, обронил с губ:
  - Здравствуй и процветай, уважаемый!
  Честь, которой я удостоился, понудила моё тело подняться со стула и отвесить поклон. Должен сказать, что трудно было увериться в том, что всё это не плод фантазии, а реальность и происходит наяву. Неужели это я: не слуга, не подчинённый, а почётный гость и сродни Младшим Богам? Если бы я услыхал от кого-нибудь, что вкушу хлеб насущный с богами, то расхохотался бы ему в лицо или закидал камнями этого голословного лжеца. Ещё какое-то время я щипал себя за кожу, уповая проснуться, но мой сладкий сон никак не кончался, и напротив, обрастал всё более и более новыми подробностями, от которых не только кружило разум, но и до самой глубины сердца захватывало дух.
  - Как имя этой девушки? - вопросил я, указывая на арфистку.
  - Она-то?!
  Буркнув, карлик даже рассмеялся.
  - Айри"зи.
  - Придворная?
  - Нет, земная дочь патриарха от запретного брака! - бросил он.
  - Быть не может?!
  - Может-может, - заверил карлик. - И тебе повезло, кстати! Её лик ещё ни зрели очи смертных. В ней, как говорит народная молва, в этот мир возвратилась непорочная красота Девы, а здешние боги дали имя Айри"зи, ибо для них она была и будет Утренней Звездой. Она недавно вернулась из своего астрального путешествия - там, за Чёрными Горами, в предместьях Нижнем Мире полных темноты и льда, живёт её родня по материнской линии, которую ей дозволено посещать раз в сто лет.
  Красота Айри"зи изумила меня до закоснелой глубины души-программы. Я с трудом верил, что живое дышащее существо может быть таким ослепительно прекрасным, и хотя я зрел её уже ранее, в жизни девушка была в сто раз краше, чем в том мимолетном видении. Рослый музыкант слева о чём-то беседовал с Айри"зи, и в то мгновение, когда я собрался отвернуться, богиня посмотрела на меня - этот взгляд я запомнил навеки! Я сидел парализованный пением бездонных глаз Айри"зи, а слова их беззвучной песни, сливаясь с музыкой оркестра, звучали как звонкое журчание родника.
  Поддавшись чарам, я едва ли смог бы оторвать от неё очи, если бы не явился На"хага.
  Он уселся во главе самого большого стола, стоящего отдельно от остальных, на возвышении. У правой и левой рук бессмертного владыки, лицом друг к другу, расположились двое других святых с тёмно-голубоватым свечением в их аурах, граничащим с цветом индиго. Думается, они занимали особые и, безусловно, важные чины в небесной канцелярии - учёные-монахи иль советники Белых Дел и Добрых Наук. Я, признаться, и смотреть-то на них не смел! Уж столь яркими были их одёжи, что белизной своей полосовали мои глаза, привыкшие волочить нервозный взгляд в прериях сырой тьмы.
  - Дорогие друзья и уважаемые гости, братья и сёстры Нашего Отца! - громозвучно произнёс На"хага, требуя от зрителей тишины. - Дозвольте мне в этот знаменательный день поднять золотой кубок в честь виновника торжества, пускай смертного, но одарённого мудростью истинных богов. - Дюжина дюжин гостей одновременно ухватились за переполненные вином кубки. - Испейте же сей священный напиток до дна, дабы наш дорогой друг столь же полно испил воду своей судьбы и, наконец, явил свету пророчество, доселе пылившееся за гранью миров. Да здравствует заря Новой Эры!
  В тот миг, когда патриарх обронил слово "пророчество", до того гармоничный эфир мгновенно заполонил шелестящий шёпот, будто кто-то незримый шаркающей поступью брёл через зал, топча пожухшую листву. Полубоги-полулюди и даже за теми столами, где не сидел я, немедля оценили меня всевидящими очами - астральными, кибернетическими и прочими. То ли властители четырёх сторон света ни на грамм не верили в меня, то ли считали за дурака, а может, восприняли известие всерьёз и захотели воочию узреть дитя Нового Времени. Я же по воле своей врождённой робости только молча улыбнулся и, залпом осушив бокал с кисло-сладким винцом, впился вилкой в кусок мяса и другую добротную жратву. Яства были на вкус просто отменные, под стать чинам гостей и, уместно сказать, моему жуткому аппетиту. В общем, почти весь вечер я то и делал, что пялился в позолоченную тарелку. И лишь краем моего чуткого уха-имплантата отмечал то, что происходило вокруг меня. Жор напал просто караул! За столами царило непринуждённое веселье, а обильная и поразительно вкусная еда появлялась прямо из воздуха, как будто по волшебному взмаху чьей-то руки.
  Уняв животный голод, я поднял голову, отыскивая взглядом Хью"до, но так и не увидел. Быть может, он забыл о празднике? Или моего ангела-хранителя задержали другие, куда более важные дела?
  - И о чём весь этот трёп? - протянул я, морщась от несмолкающего гула душ.
  - О тебе и... о Сети, - ответил карлик.
  - О Державе Снов?
  - Не совсем, друг мой. Держава Снов или Новый Эдем - это кибернетическое государство и, своего рода, райский островок среди чёрных сетевых течений информационных морей. В нём, как говорят знающие ясновидцы и потомственные ворожеи: жизнь - не жизнь, а сущий мёд! Остальная же часть Сети - мрак, тьма и ужас, да такой, что католический ад покажется курортом, - хрюкнул он.
  - И в ней тоже живут люди?
  - Где только эти черти не живут? Словно бактерии, плодятся где угодно! Да и людьми их звать будет сложно, скорее куклы-пустышки, продавшие свои души злу. Хранителей там как дерьма - не продохнуть! - звучал ответ. - Попомни мои слова: в Параллельном Мире намного опаснее, нежели тут!
  
  
  Лог 115.
  Электронный рыцарь
  
  С давних пор известно, что рутина вредна и пагубна для такой хрупкой субстанции как душа. Иногда человеку следует сделать не то, чего ему действительно хочется, а обратное. Тебе хочется спать - бодрствуй, а если хочется тишины - будь там, где царит шум. Тебе хочется кричать - молчи. Это достаточно простое упражнение позволит человеку вновь и вновь испытать целую массу новых ощущений и отыскать внутри себя, среди хоженых троп, ещё неизведанные закоулки души.
  "Мощь обратного", философский трактат.
  
  Тремя часами погодя под глушащую слух дрожь барабанов и завывания сотен медных труб мне было уготовано пройти стародавний обряд посвящения в рыцарей. На"хага восседал на маститом троне из золота и бриллиантов с гербом, ныне же тенью былой Империи, который был испорчен и покарябан сезонами бесчисленных эпох, сменявших друг друга. Что-то вроде ястреба иль коршуна изрыгающегося из спинки трона нависало над головой у патриарха. Во всяком случае, я разглядел только крылья, кои, впрочем, могли принадлежать ангелу иль языческим силам, будь то леший или бес.
  Шагая по руслу яркой, как кровавая река, ковровой дорожки, я как бы исподлобья взглянул на патриарха, поскольку был обязан передвигаться с опущенной головой. На"хага неподвижно, будто памятник или бетонная статуя, сидел на троне, и отблески огня, словно солнечные блики, золотили его лицо, исполненное мудростью неисчислимых лет. Рядом с ним сидела Айри"зи, и лицо её было подобно льду, но не холодному, а спокойному айсбергу как у двухдневного покойника. Возле неё, улыбаясь во весь рот, стоял взволнованный Хью"до - мой преданный до последнего астрального электрона ангел-хранитель. Было искренне жаль, что я никак не мог обмолвиться сейчас словом с ним.
  Дойдя до конца дорожки, я встал на левое колено, произвёл поклон и, не поднимая головы, тем самым как бы даруя возможность запросто отсечь мою жизнь, протянул На"хага драгоценный меч. Как и требовал многовековой обычай, я пребывал в позе слуги: смирение и покаяние читалось на лице всякого приверженца Белого Креста и, следовательно, на моей некогда грешной роже тоже. Голова в соответствии с канонами церкви была обрита наголо (первое из трёх великих таинств - остригание, когда с отсечёнными волосами человек, как бы утрачивал путы, тянущиеся за душой сквозь время из мглы мирского прошлого, будучи теперь готовым только к своему единственному долгу - служить во имя Добра). На"хага принял святое подношение и с характерным звуком извлёк пугающее оружие из ножен. Языки меча затрепетали на сквозняках, заиграли пуще всякого костра и, опаляя эфир, взмыли в воздух на полтора метра, обращая частицы последнего в белый дымящий пар.
  Бормоча что-то вроде заклинания, патриарх окрестил меня сим огневым мечом - сначала левое плечо, затем правое плечо и, наконец, сияющую в огнях люстр макушку лысой головы. Он трижды произвёл сей ритуал. Кожей, на которой выступили капли солёного пота, я чувствовал в считанных миллиметрах от тела жар дыхания собственного оружия, но, ни ожогов, ни зудящих покраснений не осталось на моём теле-оболочке. Мой белоснежный мундир - оставался всё также чист. На"хага мысленно погасил бушующее пламя меча и, пролепетав заклятие на Старом Наречии, вручил его мне, но уже как полноправному обладателю, под пёстро-звёздный салют оркестра благозвучных лир.
  - Я - Двенадцатый со-вечный Патриарх Ордена Белого Креста, указом своим объявляю тебя, дорогой друг, а ныне брат, почтенным Рыцарем Света, охранителем и заступником человечества! Отныне и вовеки веков уважай и люби всякого как себя самого, ибо сегодня ты навсегда отрёкся от благ мирской жизни, ты принял обет мудрости и прошёл два первых таинства, третье - ждёт тебя. Держи ум кристально-чистым, будь честен и бесстрашен, ибо таким надлежит быть тем, кто несёт в мир добро, верой и правдой служа Братству Света, - торжественного изрекал На"хага. - И пускай не запятнает никакая грязь твоих белых одежд, также как и зло не одурманит твои сердце, душу и ум!
  
  
  Лог 116.
  Мост над бесконечностью
  
  Внимай! Из глубины непобедимого вихря золотого света, в волнах коего купается вседержитель, голосом миллиона уст воздымается в бесчисленных звуках ангел, дабы возвестить: "Радость несу вам, о сыны скорбной земли. Падите на колени и кайтесь, кайтесь сердцем в грехах своих, ибо воротился Он с ТОГО БЕРЕГА. Он наша Жемчужная звезда: слово Его - нам указ, воля Его - наша вера, и в Нём самом, Царя Царей зреем мы!"
  Пророчество о Седьмом Пришествии.
  
  Вечная Заря, утомлённо подглядывая из-за черты горизонта, прохладой скользких лучей лизала шероховатую срамоту сумеречной долины, убегающей прочь на хищно огрызающиеся километры чернеющей пустоты. Весёлые вешние лучи преломлялись, множились и сразу же тлели в холодных издыханиях предутреннего эфира, выпадая на землю росой. Вдалеке очерчивались столбы чёрного смертельно ядовитого дыма, могучими вьющимися гривами подымающиеся ввысь из земных пор-отверстий - очень узких нор (потому и зовущихся "крысиными"), некогда применяемых Древними Расами для выброса отслуживших газообразных отходов. Воображение колючей лозой оплетали самые фантастические и пугающие мыслишки. Я был уверен, что последнее, третье таинство моего крещения непременно будет чем-то запредельным, нечеловеческим и определенно выходящим за все разумные рамки. Однако даже обольщение подобной сумасшедшей догадкой не смогло бы оградить мой дрожащий рассудок от цепенящего ужаса испытания, которое было уготовано мне, поскольку теперь на кону лежала не только моя никчёмная жизнь, не стоящая и ломаного гроша. Сама старуха-смерть, скажу вам по секрету, будучи не из робкого десятка, явно дрогнула бы перед ним.
  Плечом к плечу с верным ангелом-хранителем я гордо стоял возле Перепутья, воображаемой границы миров - нашей Базовой Реальности, адской обители погрязшей в пороке и грехе, и другой - Сети, Параллельного Мира, в котором исполняются заветные желания и мечты, и люди живут, не ведая печали и бед. Чёрные, припорошенные веками, резцы истекающих злобой развалин оскалом окружали, будто какая-то распахнутая пасть, то ли уцелевшая, то ли так никогда и не дождавшаяся конца своего строительства кибер-конструкция из тёмного базальта, глубинного гранита и других скальных пород, чьи отроки глыбами вздымались в небеса, преисполненные зловредной пустотой. Древний монумент пах как-то необычно, и я решил чуток принюхаться, будто б знал когда-то этот аромат. Да-да, это была та самая жуткая вонь, которую я годами вбирал носом, бродя за закоулкам Нижнего Мира! У меня не оставалось никаких сомнений в том, что эта конструкция была детищем рук тех же Древних Рас, чей гений в эпохи каменного века воздвигнул города из земной утробы и подъял памятники, ныне погребённые под толщами грунта во всех закоулках планеты. Здесь, под неоновым сводом звёздного неба и в тени хвостатых комет, точно маленьких чертей, гуляющих во мраке космоса, изваяния седой древности казались особенно злобными и устрашающими до мозга костей.
  Подойдя ближе, я вытянул десницу, дабы ощутить холодок объекта, но в то же мгновение узрел астральные образы миллионов чужих ладоней, подобно моей руке тянущихся к прохладной плоти камня. Едва касаясь кожей камня, я чётко считал энергетическое дыхание - ритмичное и покойное, которым не под силу дышать молодым творениям-фальшивкам. Не могу ответить точно: была ли причудливость нынешней конфигурации задумкой античного зодчего иль это уродство всего лишь коррективы, внесённые ветрами за бессчётные века. Одно было очевидно: изгибы, громоздкость и индустриальный фасон сооружения захватил бы дух даже искушённого мечтателя, а уж тем более мой.
  Монумент представлял собой что-то вроде телепередатчика высотой в полторы мили, и служил для передачи радиосигналов далёким мира или наоборот приёма их из космических далей, древней колыбели Великой Расы, отчей экзопланеты из созвездия Большого Пса. Макушка этой воистину чудовищной махины была увенчана ржавым стержнем, который, как кажется, пронзал насквозь всю конструкцию, уходя даже вглубь земли и достигая вероятно замёршего ядра. Имелись и тонны других, торчащих из камня, устройств: антенн, сенсоров и оптоволоконных кабелей, придающих и без того загадочному сооружению облик кактуса, эдакого каменного столба средь чёрной пустоши напичканного всяким доисторическим хламом, который ныне уже наверняка бездействуя, гниёт и уж точно не отсылает никаких позывных последние две-три сотни тысяч лет. Об этом можно было судить по одной только ухоженности, которой здесь, кстати, и не пахло! Во весь рост сооружение покрывал тонкий налёт изморози, маскирующий рыжие очаги мерзкой ржавчины и тощая ядовитая лоза.
  Кое-где вблизи сего громоздкого передатчика пылились каменные глыбы с человеческий рост и весом немного более сотни тонн. Это были отколовшиеся куски с верхних этажей и, судя по тому, сколь глубоко они вгрызлись в насквозь промёрзший грунт, легко вычислялась высота их падения. Двести-триста метров, иногда достигая аж километра. Их тоже покрывала мшистая шуба, а края и щербатые сколы были жадно изъедены плесенью-мутантом, чьи микроскопические споры и семена задувались глубоко в трещины, пускали там ростки и перемалывали глыбы в тайне от посторонних глаз.
  Подойдя к беззвучно мрущему изваянию, мы вскарабкались по семи чумазым разбитым вьюгой ступеням его готического крыльца и углубились в щель похожую на рухнувшие врата, очутившись ПО ТУ СТОРОНУ монумента. Там, за передатчиком, отворялось взору скрытое измерение, в коем ютилось другое, не менее выдающееся, и тоже рукотворное творение. Им был великолепный мост абы как переброшенный через бездонную пропасть, отточенная веками береговая кромка которой, казалось, разграничивала два мира, и сделай шаг через неё и ты уже очутишься в том мире. Мост ускользал на бесчисленные мили, извивался и бугрился, как древний ползучий змий. Второй конец моста скрывала мгла. Как бы я ни щурил очи, как бы ни пытался усилить зоркость имплантатов - я не мог засечь другой берег. Мост попросту исчезал в серой пустоте, словно вёл в никуда - а так и было!
  - Постой, Хью"до! - обратился я.
  - Что?
  - Почему там нет берега?
  - Отсюда его невозможно увидеть, - объяснил ангел. - Слишком далеко, чтобы разглядел твой глаз.
  - И куда же ведёт этот мост?
  - В Сеть. Он - посредник между мирами.
  - Но разве Хранители не приходят сюда через инфраструктуру Иггдрасиля? - недоумевал я
  - Да, но здесь другая ситуация.
  - Какая же?
  - Мой народ ныне не обладает знаниями компьютерных протоколов, чтобы обеспечить переход через сетевые каналы. Да и точка выхода будет не ясна: угодишь прямо в лапы Хранителей, что те закусят тобой быстрее, чем ты сможешь это хотя бы понять. Да и вообще, слишком уж велик риск!
  - Имеешь в виду участь людей Тридевятого уезда?
  - Ага, не суйся в воду не зная броду, - добавил Хью"до. - Другой путь - через этот мост. Он безопасен и чист от всякой сетевой заразы, но он и есть наше самое суровое таинство, ибо здесь ты узришь самого себя. Ежели ты выдержишь, то он закалит тебя изнутри, как ледяная вода закаляет раскалённый меч. Лишь тогда, когда мост окажется позади тебя - ты будешь достоин войти в воды Сети.
  - Как долго мне придётся идти? - предчувствуя подвох, спросил я.
  - Загружаясь в Двумирье, Хранители перемещаются со скоростью близкой к скорости света, но даже движение на столь невообразимых скоростях отнимает у них несколько минут. Тебе придётся преодолеть путь той же длины, но только пешком. Быть может это будет путь длиною в жизнь или даже две. Кроме того область, в которой находится мост - Междумирье. Умерев там, ты сгинешь навечно: ты не попадёшь ни в Сеть, ни сюда; ты вообще больше не воскреснешь в новом теле, ибо серебряная нить перерождений прервётся навсегда. Теперь прощай, пускай тебя ведёт рукой своею бог!
  Сойдя с крыльца, я оглядел мост, столь древний, что казалось удивительно, что он вообще ещё цел. Ушной раковиной я ощущал, как изнывали его ветхие железобетонные кости и хрящи, томно хранящие миллионы вёсен бесценной памяти, как дико перекручивало их точно сырое бельё. Даже я, взирая на него, прочувствовал глубоко в своём сердце всю тягость и груз его страданий и адских мук.
  Не было ни подвесных тросов, ни вьющихся из зияющих бездн опор, ни каких-либо креплений, которые могли б обеспечить жёсткость этой архитектурной конструкции. В отсутствии всего этого мост казался хрупким и ненадёжным. Меня никак не отпускала мысль о том, что сделай я шаг по нему и он, выйдя из векового равновесия, тотчас обрушится вниз, роняя меня туда, откуда дороги нет.
  Борясь с предрассудком, я всё-таки сделал шаг. Мост стоял, как был - как вкопанный и даже не шелохнулся, и хотя у него не было перил, я не боялся сорваться через край. Мост был широким как сверхзвуковое шоссе с коркой асфальта толщиной в полметра, да ещё два-три метра - прослойка из гофрированных труб, перерезанных кабелей и другого техногенного добра, которое тянулось вдоль голого брюха, как присобаченная к доске кишка. Я мысленно промчался по серому "посреднику", по каждому тернистому бугру и мерзкому изгибу, вплоть до того самого участка, где он стал вовсе невидим, погрузился в грязно-серую пелену пыли, над которой зрелись лишь самые яркие звёзды и столь же древние технические кибер-конструкции, лианами свисающие из незримой космической выси.
  Хью"до остался стоять позади на камне крыльца, и хотя нас разделял десяток метров, казалось, что до него теперь как будто целая вечность. Как бы прощаясь, я решил задать вопрос в последний раз.
  - Кто-нибудь уходил по нему?
  - Да, но только один.
  - Кто?
  - Царь Царей, - был ответ.
  Не теряя дорогостоящих секунд, я вдохнул воздух отчих земель, дабы ещё раз насладится им и, со срывающимся с обветренных губ белым паром, храбро замаршировал вперёд, - туда, куда манил зов.
  В тот час я ещё не ведал, что уже больше никогда не увижу ни Хью"до, ни друзей оставшихся здесь в Двумирье, ни родной Мегаполис, хотя где-то в глубине сердце я всегда предчувствовал это. Воющая волком вьюга хлестала лицо и царапала его пылью до ртути, подгоняя меня, как извозчик, хлещущий двойку своих вороных коней, ускоряя бешеное вращение колеса судьбы моей кареты-жизни. Иней, ложась на землю позади, путал следы. Мундир, белый и сияющий во всей этой серой сквере, трепетался на ветру точно знамя. Я шествовал безмолвно, держа голову высоко и факелом бесстрашия в карих глазах, прожигал дымку иллюзии, чувствуя сердцем что где-то там впереди, ещё очень далеко или, быть может, уже совсем близко, притаившись в кустах, заждался Сказочный Мир.
  
  
  Эпилог
  
  До конца вьющегося моста, небрежно разлёгшегося над затхлой зевающей бесконечностью, я брел поникший духом, будучи уж ни живым, ни ещё мёртвым. Как безнадёжно утерянное эхо или микроскопический, несущийся электроном, жужжащий бит, я горько мыкался вдоль злополучной голой железобетонной магистрали. Долгими столетиями, увлекаемый потоками одноцветных дней и ночей, я не говоря ни слова, с падающими градом слезами взирал на бледные руки, и ни черта не верил в то, что я до сих пор живу-существую. Не были они уже теми, но другими - будто чужими! Дважды проклятый старухой-судьбой, изгнанный навеки из индустриальных шалашей полулюдей-полумашин, я стал скитальцем - горбатой тенью себя, ныне заточённой между двух непримиримых сред.
  Моё тело-оболочка за века блужданий как бы молекулярно сроднилось с серостью и убогостью мещанского сооружения, а душа-программа, открытая к полёту как птица - с той глухой пустотой, отдающей с шагами стуком в сердце, и чей воздух пропитал меня насквозь, как прижизненная доза никотина лёгкие заклятого курильщика. Довольно долгое время ходьба не приносила ничего кроме ужасающего ощущения боли и адских мук, но где-то с середины пути я как призрак адаптировался к этой агонии, перестал что-либо ощущать, молиться и кричать, тщетно сотрясая сумрачную тишь. Моросящий дождь и холодные ручьи, текущие в моё громыхающее сердце подменил безмятежный сон.
  Не могу сказать точно, сколь долго я шёл. Мой барахлящий счётчик не раз сбивался, после того как босые ноги накручивали на табло очередной миллион миль. Полагаю, дорога через мост отняла у меня где-то около двух тысяч лет, что в полтора раза меньше срока прожитого мной в Старом Мире - тех дней, нетленная память о которых нацарапана на цифровые скрижали. Дневник требует продолжения, однако это будет другой файл. Что же касается данного, то я навсегда закрываю эту главу, заставившую меня обеднеть на львиный ломоть - 0,555(5) моей жизни. В неистовом усердии не покладая дарующей миру знание руки, всё это время я взмахами астрального пера, день за днём на протяжении сотен лет, очерчивал всё новые вехи, которым однажды как крошечным родникам, пробившимся сквозь туманный грунт прошлого, будет суждено смешаться в реку и, галопом мчась вперёд, вывести уже не слепой, но просветлённый люд к царству божьему, во имя спасения их же душ.
  До начала или, вернее, конца той череды во многом мистических событий, когда, лопаясь, как струна, нелепо и глупо оборвётся моя пустая жизнь-существование остаётся около четырёх тысяч лет. Однако будь уверен, дорогой читатель, что эти четыре тысячелетия пролетят, будто один день! День, после которого подобно солнцу, гаснущему за горизонтом, я навсегда покину пределы мира живых, утопая в болоте забвенья, не прощённый вселенной и лишённый объятий лета. И тогда в осенний вечер я прольюсь на мир холодным дождём, весенним утром - стану талым снегом. В тот самый день ослепительной вспышкой сквозь миллионы парсек, высоко на ночном небе последним вздохом полыхнёт моя одинокая звезда и, сорвавшись со скрипучих петель качающегося, словно маятник неба, будет падать вниз, сгорая дотла и унося прочь во мрак эпох тлеющие крупицы моей души.
  
   Январь 2009-2010 гг.

Популярное на LitNet.com Н.Любимка "Долг феникса. Академия Хилт"(Любовное фэнтези) В.Чернованова "Попала, или Жена для тирана - 2"(Любовное фэнтези) А.Завадская "Рейд на Селену"(Киберпанк) М.Атаманов "Искажающие реальность-2"(ЛитРПГ) И.Головань "Десять тысяч стилей. Книга третья"(Уся (Wuxia)) Л.Лэй "Над Синим Небом"(Научная фантастика) В.Кретов "Легенда 5, Война богов"(ЛитРПГ) А.Кутищев "Мультикласс "Турнир""(ЛитРПГ) Т.Май "Светлая для тёмного"(Любовное фэнтези) С.Эл "Телохранитель для убийцы"(Боевик)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Твой последний шазам" С.Лыжина "Последние дни Константинополя.Ромеи и турки" С.Бакшеев "Предвидящая"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"