Старый потрёпанный временем дневник, который я столь ревностно веду втайне от чужих глаз, уже давно исчерпал последний байт выделенного под него пространства и подобно бесконтрольно растущей чумазой кляксе истёк за пределы отмеченной директории, пожирая мою ветхую память, ассимилируясь с ней, словно он вирус-паразит. Заглядывая в мутные воды гниющего прошлого я с солёной горечью на губах лицезрю сокрытые за горизонтом столетия - девять тысяч девяносто лет беспамятства, того леденящего ужаса, гнетущей тоски и одинокого скитания на чужбине. Едва ли мне удастся загрузить из просроченных ячеек памяти тот злосчастный день, когда подспудная сила овладела моей хрупкой душой-программой. Но, как и миллионы шагов тому назад, моя астральная рука вооружённая электронным пером в очередной, бессчётный раз касается глади листа, слушаясь зова потусторонней воли, с покорностью подчиняясь болезни - порождению моего сумасшедшего ума.
Пускай не устрашит читателя громоздкость сего файла, и тяжкий гнёт бремени, заключённого в череду нулей и единиц - квадриллион упорядоченных молекул кристалла. Да не усомнятся слепые невежественные мужи в истине добра и зла, распахнувшихся пред моим полубессмертным оком. Как уверяют нас авторитетные учёные умы: кристаллы хранят информацию не дольше века, но я убеждён и молюсь, что, несмотря на изношенность носителя и выцветшие за эпохи байты, до тебя, читатель, дойдёт хотя бы малая часть этой бесценной летописи. И однажды, когда через миллионы сотен тысяч лет наши космические правнуки с Красной Планеты, живя под хором семи полярных звёзд, вдруг вспомнив, спросят обо мне, этот дневник станет доказательством того, что я когда-то... жил.
Часть I. Примитивный
Лог 1.
Некрещёный
День за днём, ночь за ночью кибермир качается на волнах безумия, уподобляясь маятнику. Об этой бессмертной истине хорошо известно нам, рабам бога. И Царю Царей, подданному Властителя IV. Особое внимание следует обратить на то, что жил он в Сети. Пускай не введёт вас в заблуждение, что родился он среди киборгов и людей на Земле и там же провёл первые двадцать два столетия своей жизни-существования. Его родина всегда была, есть и будет - Сеть, параллельная реальность, более известная в наш злобный век как Держава Снов.
Хроники из тайного архива Белого Братства.
Тянулся две тысячи тринадцатый год моей однозвучной уныло-серой жизни-существования - свирепой ужасающей битвы за крохи тепла на рубеже между двух непримиримых врагов: нашей кибернетической реальностью и той другой - "зеркальным" миром-двойником, закованным в лёд безразличия и огнь отмщения, увитым колючими лозами кошмаров. Дабы заранее внести ясность в ход моей отчасти спутанной летописи, сообщаю, что в редких случаях за сутки считается период в двенадцать полных лун или триста шестьдесят человеческих дней, староверский год. Допотопное исчисление брало своё начало в верховьях Четвёртой Эры - периода смуты и лютой ненависти, когда на земле бесчинствовали легионы злых демонов, очернённые клеветой архангелы и падшие богобоязненные агнцы, сброшенные с лазоревых престолов и обречённые влачить свой жалкий быт в морозных северных подземельных долах и адских железобетонных недрах сырого земного лона.
За этот отрезок времени, который кому-то из смертных покажется длиннее целой вечности, моё трижды имплантированное лицо ничуть не изменилось: всё та же обескровленная резиновая кожа, лишённая морщин из мёртвых клеток, ороговевших более столетия назад. Не добавилось ни пятен, ни тёмно-бурых злокачественных раковых меток - в простонародье родинок. Маску-лицо уродовал разве что безобразно заросший шрам на левой колючей точно кактус щеке, достаточно глубокий, чтобы обнажить под собой блистающую в свете неоновых софитов алюминиевую скулу. Однако за годы заточения, не имея под рукой ни маломальского зеркала, ни хотя бы зловонной лужи, чтобы, припав к её застуженной радиоактивной глади украдкой заглянуть в неё, я в скором времени вовсе перестал думать об этом изъяне. Что касается остальных черт лица, то я просто-напросто позабыл их. Все эти персональные данные гуськом нейронов перегорели в дремучих дебрях моей бинарной памяти, и если бы я однажды повстречался со своим отражением то, несомненно, решил бы, что предо мной явный незнакомец. Вот только будет ли его облик ещё напоминать свой биологический вид?
Окружающий мир косых, нарастающих бетонными гроздьями, геометрических фигур давно уж перестал изумлять моё извращённое воображение. Да и сам алгоритм моего запрограммированного рассудка тлел как крошечный, съёжившийся от страха уголёк, необратимо утопая в томительной предсказуемости серых угрюмых пейзажей: километровые толщи безвкусных базальтовых плит, руины многоуровневых террас, спутанные клубки верёвочных лестниц, прозябающие переходы и галереи с осевой симметрией. Всюду я чуял душераздирающий и сводящий с ума шёпот каменных джунглей Нижнего Мира, этого доисторического клокочущего подземелья, всецело погружённого в богомерзкое нутро вековечного мрака. Дыхание смердящих индустриальных построек казалось гнетущим и сопящим, как у истекающего кровью животного, чья полыхающая в пламени агонии электронная душа самозабвенно глотала воздух, цепляясь за свою никчёмную жизнь из последних сил.
Я коротал остатки ничем непримечательного дня на жалком подобии моста, погружённый в бурлящую пучину мыслей. Мост - ничего иного не пришло на ум - протянулся на добрую дюжину старомодных метров меж двух каменных берегов или точнее вертикальных плит, словно он гвоздь, пронзивший и намертво соединивший две гигантские доски. И как всякий металлический предмет этот мост глодала оранжевая плесень, та самая ржавчина, очаги которой вспыхивали вблизи следов эрозии. Столь шаткие горе-конструкции встречались мной уже ни в первый и, увы, ни в последний раз.
Параллельные друг другу мегалитические каменные плиты напоминали стенки конденсатора - бессловесного эха из очень далёкого прошлого, утерянного знания о неизвестном нынешней науке древнем мистическом накопителе дармовой энергии, которая впоследствии могла быть запросто транслирована в конкретную точку Чёрной Планеты или же вовсе в соседний мир. Стены уходили ввысь, вниз и в обе стороны настолько насколько позволяли увидеть увеличительные линзы моих имплантатов, до тех пор пока окраины не терялись в электромагнитной дымке визуальных помех. Казалось, словно стенам не были ни конца, ни края! Озираясь в сгущающемся сумраке, я заметил ещё с десяток столь же хлипких мостов пронзающих обе плиты на расстоянии километра друг от друга. Мог ли я, червь, ещё в те туманные годы моего вопиющего невежества догадываться о том, трудом, чьих рук являлись эти захватывающие дух титанические сооружения - Древних Богов или выходцев из прерий ада: демонов и ихних раболепных слуг из народного фольклора? Но, пожалуй, кое-что я мог точно сказать уже тогда: кем бы ни были эти безвестные строители - ими были не мы.
Две громадные стены были гладкими как речные камни отполированные водой за бессчётные века, будто бы вдоль плит прошли циркулярной пилой чудовищных размеров, срезав выпирающие кромки. Некоторые выступы её гигантские зубья всё-таки пропустили: нарочно иль случайно - кто же теперь разберёт? Кто упомнит всей правды о тех позабытых и утерянных в бездонной трещине времени днях, когда боги строили мироздание? Логика упрямо подсказывала, что эти рукотворные колоссы не могли быть монолитными, и как в этом убедился я, подойдя к ним ближе, они и правда подобно конструктору состояли из огромного числа, причём неподъёмных каменных блоков, вес некоторых подчас достигал двухсот-трёхсот килотонн. Эти древние кирпичи устанавливались друг на друга без какого-либо цементирующего раствора и держались только за счёт гравитационного поля земли и силы статического заряда сопряжённых отшлифованных граней. Стыки - зачастую не прямоугольные, а произвольной и замысловатой угловатой формы - были настолько узки, что мне не удавалось просунуть в них, будь то лист бумаги или какой другой предмет, столь же тонкий как он.
Встретить работающие лампы в этой богом забытой дыре - большая редкость, не говоря уже о тёплых и блаженных солнечных лучах. Да и само огнистое светило, как гласят предания старины, похороненные под пылью эпох, погасло миллионы столетий назад, ибо лик некогда блистающей звезды померкнул от веками насылаемых на неё магических заклятий сонмов бесов, демонов, орды окаянных кровососов и полчищ зверолюдей. День уступил трон Вечной Ночи! Оттого-то сызвека и поныне только неоновые огни с сердцами, походящими на замёрзшие брызги янтаря, теплятся над головами малодушных зевак, подражая недостижимым звёздам на древнем небосводе из сказаний ясновидцев Прошлой Эры. По правде говоря, и этих электрических светильников тоже осталось не так уж много как встарь, да и гасли они куда быстрее, чем загорались новые светочи; что впрочем, не было такой уж бедой, ведь потёмки ничуть не мешали мне двигаться вперёд. Уже который год моя электронная сетчатка была переключена в ночной режим, в котором мир мерещился в слегка зелёном отсвете, и напоминал зыбучие тошнотворные круги, неудержимо плывущие перед очами - пьянящий дурман, как от брошенного камня, потревожившего хранимую долгими веками водную гладь.
Вдоль массивных стен воющим ветром скользили помехи, докучая моим семи органам чувств: дезориентируя датчики и сенсоры, расстраивая работу микросхем. Как бы ни поднялась магнитная буря.
Дыра в плите, через которую я кое-как с горем пополам вскарабкался на этот проклятый мост, поражала своим уродством. Да-да, именно дыра! Никаким другим именем окрестить её - дверьми или выходом - язык не поворачивался, ибо как ни старался я тщетно признаться себе в этом, моё четырёхкамерное сердце сжималось в комок нервов. Дыра была некогда пробита парой килограмм старого доброго динамита: просто вынесло кусок плиты толщиной в два метра к чертям собачьим! Доказательством чему служили паутины безобразных трещин, идущих от эпицентра взрыва на три дюжины метров во все стороны. Что до вырванной ударной волной части, то раздробленные блоки канули на дно зияющей бездны. Думается, они до сих пор пылятся там грудой камней, под которой до кучи покоится чей-нибудь разлагающийся труп, поскольку оттуда, снизу, веяло дохлятиной, чьё затхлое зловонье резало слизистую носа и щекотало мой правый, пока ещё органический, глаз до слёз.
Два последних дня были сущим адом - полосой страхов и тревог, от которых сердце сжималось так сильно, что казалось, подпрыгнувший пульс вот-вот задушит. Моей ошибкой стал выбранный путь через тот чёртов уровень, из тернистых лап которого обессиленный я вырвался всего полчаса назад. Поддавшись сладкому зову рока - сетевой активности, я пробирался сквозь дремучие дебри через баррикады послевоенных руин, уповая повстречать людей или, в крайнем случае, подобных им органических божьих тварей, будучи убеждённым, что амплитуда и частота электромагнитных колебаний указывала на разумные формы жизни. Однако коварные датчики сыграли со мной злую шутку. Уровень оказался не только безлюдной пустыней, но вдобавок к тому аномальной зоной, к которой с моей-то моделью кибернетической оболочки я бы не отважился подойти и на пушечный выстрел. Слизкий потолок, раскуроченные стены и переходы-лабиринты обволакивали свинцовые пластины, по которым словно полчища перепуганных крыс скользили электрические искры. Они задорно плясали в ритуальном танце, окружая меня. Подобный уровень - ловушка для таких как я, и мне ещё здорово повезло. В рубашке родился что ль? Откупился парой замыканий - зато остался цел.
Дописывая эти строки, я вспомнил, что накануне ночью, пятью этажами ниже, поймал крысу - безволосая, конечно, и худая, но всё же какая-то белковая еда! Моя рука нырнула в темноту левого нагрудного кармана, где дрожа, испуганно попискивал обед, съёжившись в безобразный клубок из тонкой кожи и хрупких костей. Предощущая на своих омытых пеной губах нечеловеческую жажду изголодавшейся по мясу души, я перехватил крысу и яростно впился зубами в отчаянно дышащего зверька. Ни писка, ни другого звука - мгновенная смерть! Крысы хватило всего на два-три жевка - совсем немного, в то время как будоражащий инстинкты привкус запёкшейся крови удерживался на тёмно-синих отмороженных губах ещё довольно долгое время, отчего я продолжал ощущать глухое сопение зверя запертого в темнице моего грешного тела - мой воющий на луну гнилостный дух.
Сраную левую руку, сломанную и ныне болтающуюся бесполезным куском металлолома, я уже перестал замечать. Заразился компьютерной холерой, когда по глупости угораздило войти в домен. Посчитал, что наконец-то добрался до людей - настоящих, а не тех безликих зрительных иллюзий-приведений неприкаянно блуждающих между уровней и сводящих своих жертв с ума голосами, от которых волосы встают дыбом. Других людей, таких же живых как я, из плоти и с красной жидкой кровью, я не видал тысячу лет, а может быть и больше! А потому надежда повстречать их угасала изо дня в день, заблудилась в глубине сердца, также как я сам среди этого безысходного лабиринта руин.
Чаще мои думы занимала судьба другой, моей второй, пока ещё органической, руки. Двойная нагрузка быстро изнашивала её полимерные мышечные волокна, и если не поспешить с ремонтом гидравлики механического протеза, то можно ставить крест и на этой руке через месяц, максимум, два.
Ловкостью фокусника я извлёк из темноты рукава оранжевую пластиковую баночку, откупорил её грязными пальцами и закинул в пересохшую красную глотку суточную дозу. Когда я жевал эти таблетки, они неприятно поскрипывали на моих гнилых зубах, как морской песок. Да и признаться на вкус были не менее отвратительны, чем он. Лишь благодаря этому медицинскому снадобью, кое древние предки чтили как "лекарство" богов у меня ещё оставались в жилах хоть какие-то силы, чтобы идти, невзирая на невзгоды, и, избегая болезненных мучений, продолжать сполна пить свои дни.
Я не осмелюсь даже вообразить, что за бесовская сила подтолкнула мою руку, но перед тем как убрать баночку в карман я зачем-то потряс ей, заворожёно слушая, как звон последних таблеток разрывает пелену безмолвия. Звук оказался громче, чем я предполагал и очень скоро я расслышал гулкое эхо беспокойным призраком облетающее студёную пустоту между двух резонирующих плит. Меня тотчас окатил страх. Кто знает, что за невидимые глазам чудовища водятся в здешних краях? И чей вековой сон могла потревожить моя, казалось бы, невинная шалость? Поднявшись с обледенелого моста, я заторопился исчезнуть во мраке уровня, словно порхающая летучая мышь - уйти.
Лог 2.
Не теряй хватку
И хотя всезнающий космос ясно подсказывает тебе, что многие, безусловно, несведущие умы сочтут Чёрную Планету такой же мёртвой как букву богословов, знай же: она жива! Ибо семя её - есть твоё семя, кровь её - есть твоя кровь, и скорбные слёзы её - есть твои слёзы. Дремлет великая мать наша, но близится её час! Во сне своём безмятежном видит она дальнейшие дали вселенной, в чёрную кромешную дыру неведомую взирает она и зрит её благодаря молитвам тех немногих, но "чистых", кто до сих пор шёпотом веруют в неё.
Грядущее: возрождение Земли.
Дурное предчувствие не отпускало мысли ни на секунду и назойливой мухой кружило в глухих дебрях моего цифрового сознания пускай уже давно нездорового, но всё ещё способного хотя бы осознавать себя и перманентно противиться нагнетаемым в душу-программу студёным дыханиям из жестяной пасти Нижнего Мира. Двести семьдесят семь часов сорок шесть минут и сорок секунд без покоя и без сна и столько же, правда, тысяч шагов. Грязные подошвы стоптанных до дыр сапог едва держали сцепление с распроклятой скользкой, извечно обледенелой от завывающих свирепых морозов тропой. Металлические набойки - чёртова дюжина ржавых крошечных гвоздей, которые я догадался ранее присобачить к пяткам - выпали, бесследно сгинув средь бесчисленных закоулков, головокружительных поворотов и полуразрушенных террас. Моя тоскливая беседа с собственной тенью казалось, тянулась уже целую вечность, покудова время здесь застыло, ведь даже его сковал лёд.
Утешало хотя бы то, что мне удалось благополучно разминуться с тем загадочным монстром, чей многовековой сон нарушили биоэнергетические колебания моей ауры. И, хотя искусственное сердце ещё не колотилось в унисон с дыханием окружающих конструкций, должен заметить, что мои датчики идентификации жизни-формы дремали. Оторвался! Вот только что с того? За первым же поворотом меня могла подстерегать другая, ещё более страшная угроза или даже сама смерть. Дети-полукровки из безымянного селения на самом юге страны, покинутого мной много столетий назад, поговаривали что, дескать, встречали нечто антропоморфное в чёрной нейлоновой мантии с белым сверкающим в свете ламбад черепом на долговязой шее и окровавленной косой в костяной руке.
Клочья белого пара беззвучно срывались с задеревеневших губ и улетучивались в неосязаемую застенчивую пустоту. Мир, будто сговорившись, жадно сосал полыхающий пламень моего тела, как изголодавшийся за столетия заточения вампир, безмолвной тенью таящийся за ширмой Вечной Ночи.
Признаюсь, что последние несколько часов мне, словно выкололи глаза. Лучи ядовито-жёлтого света, теплящегося на концах двух уныло качающихся ламп, свело последней судорогой и вскоре, повторяя участь предшествующих им собратьев, их поглотил мрак. Воцарилась кромешная тьма. Я продвигался буквально на ощупь, до дрожи напуганный той неизвестностью, которая подстерегала меня на каждом следующем шагу: довоенные автоматические мины, скользкие кислотные лужи, ловушки, ямы, пропасть или какой-нибудь свирепый зверь-людоед с зоркими глазами-зеркалами, сверкающими во тьме. Кое-как совладав со страхом, я пересёк коридор и спустился на этаж ниже, держась за шаткие перила, покрытые какой-то мерзкой слизистой массой - слюна или желудочный сок.
Шаг за шагом я почти досчитал до трёх тысяч, как вдруг моё высокочастотное ухо потревожил отчётливый звук капающей воды, и кажется, её источник был где-то рядом в радиусе сотни метров. Не будучи убеждённым в том, что жидкость является питьевой водой, я предпочитал думать о ней как о протекающем машинном масле или оттаявшей корке льда. И скорее всего, был прав! Нижний Мир промёрз вплоть до земного ядра. До самых глубочайших недр он был закован в безбрежную зиму с короткими, на неделю или две, просветами весны, гонимыми течениями из южных краёв. А это значит, что где-то поблизости проходила заброшенная, но ещё автономно функционирующая теплотрасса. За бесчисленные годы одинокого скитания я чётко усвоил, что в подобные оазисы стремится попасть всякая нечисть. Не испытывая судьбу я попятился прочь, чтобы ненароком не столкнуться с ночным кошмаром лицом к лицу. Людьми здесь не пахло - они бы просто не выжили тут.
Лог 3.
Резонанс
Отпущение грехов? Всепрощение бога? Что за вздор! Мы платим за зверства наших предков, тем самых обрекая наших ещё не родившихся детей расплачиваться своими судьбами за нас.
Святая Инквизиция.
День, ни черта неотличимый от безликой уймы других истёкших дней - холодных и ненастных, начался с удачи, да такой невероятной, что в реальность её признаться с большим трудом верилось мне.
Дополнительные мембраны, вшитые под клетки кожи моей органической части тела-оболочки, заколебались со знакомой частотой. Упорядоченная пульсация, хотя и слегка чудная, беспокоила наружные сенсоры, что могло означать только одно - передо мной астральные отпечатки человека: мужчины иль женщины - до конца не ясно, но главное, - настоящего ЖИВОГО человека! Надежда пускай призрачная всё же жила, и я бросился вдогонку за ним по ещё свежим следам точно гончий пёс.
В безрассудной погоне за ускользающим куском углерода я не заметил как углубился в пещеру, где вместо железобетонных перекрытий и гнилых балок на голову сыпались известь и угрожающе хохотали ледяные остроконечные сосульки, придающие свинцовой пещере обличие зубастой пасти гигантского червя сдохшего и окаменевшего в этом сыром могильнике. Вымирающие крохи света, сочащиеся сквозь дыры в стенах, бледнели, близился миг, когда кромешная темнота подземного зева должна была окончательно окутать меня. Дистанция между мной и чудаком, который оказался на редкость проворным, была всё ещё слишком велика, чтобы я мог провести полное сканирование и поэтому я сломя голову мчался за ним, держась тонкой вереницы невидимых глазу органических следов, путеводной нитью тянущихся от беглеца сквозь чернильный сумрак пещерного лабиринта. Лишь часом погодя я почувствовал, что улавливаю отзвук его шагов, вдавливающихся в льдистый пол.
Интересно, что минутой позднее, когда я уже находился в двуустах метрах от него, мой былой восторг вдруг сменился сомнением жгучее семя, которого бросило меня в холодный пот. Мой слух всегда чуткий, а ныне ещё более обострённый полным безмолвием пещеры, донёс до оцепенелого в ужасе сознания уверенность, что шаги не принадлежали homosapiens. В зловещей неподвижности Нижнего Мира поступь обычного человека отзывалась бы отчетливой дробью. Звук же этих шагов оказывался совсем иным! Прислушавшись, я различил в походке четыре такта вместо двух, однако на протяжении нескольких коротких и нерегулярных интервалов мне вновь показалось, что я чётко улавливаю поступь двуногой особи. Думы терзал вопрос: за тем ли существом я гонюсь, не монстр ли он? Масло в огонь подливали мои датчики, регистрирующие низкую мыслительную активность, которая гораздо чаще встречается у диких плотоядных млекопитающих и крайне редко у людских рас.
Как-то много лет назад, когда я был несмышлёным ребёнком, я слышал от волхвов-кочевников байку о племени Людей-Обезьян, дескать населявших северные широты Нижнего Мира. Ими были Древние Расы, ушедшие в каменное лоно, когда на поверхности планеты наступил Апокалипсис, и потому спасшие свои грешные задницы от божьей кары. Вот только Тёмные Века, скоротанные в кишащих червями подземных чертогах, обезобразили их прежний дивный облик. Люди Проклятых Рас одичали и утратили речь, превратив её в бессвязное мычание, убогий отголосок некогда самого прекрасного языка, издавна славившего их род. Ныне это заурядная сказка, приправленная буйной фантазией рассказчиков, ведь наскальные манускрипты с этим языком не найдены учёными до сих пор.
Поворот, второй. До человека (будем называть это существо так) оставались считанные метры. Казалось, я улавливаю его аромат, явственно слышу, как в мои ушные раковины вливается гулкое, отражённое бесконечными изломами кривого ледяного лабиринта эхо его животного сопения. Оба моих барахлящих мозга - центральный головной и "вторичная" резервная копия, были напряжены до предела, точно возбуждённый атом в момент аннигиляции. Мою голову посещали мрачные бредовые раздумья о том, как необратимо исковеркало человека пребывание в тесных стенах этой чахоточной пещеры с замороженными во льдах бактериями и микробами. Еды в таких краях не так уж много: чумные крысы, змеи, незрячие рыбины, водящиеся в токсичных реках, сообщающиеся с лежащими столетиями в руинах фабриками и прочие омерзительные твари, в жилах которых течёт яд.
Моё шизофреническое воображение очерчивало облик этого странного четырёх- или двулапого человека с белоснежно-белой густой шерстью, выбеленной чернильной чернотой пещеры. Волхвы-старцы добавляли, что на передних и задних лапах у него по четыре пальца и одному уродливому лохматому отростку - отголоску пятого перста, который теперь неуклюж и более чем бесполезен. Лишь этот чудом уцелевший в ходе инволюции фаланг являлся свидетелем его корней, уходящих в человеческую ДНК. Рассказчики упоминали, что на концах четырёх пальцев росли саблеобразные когти крепче, чем металлические орудия. Черты лица были навеки схоронены под слоем короткого меха. Астральный портрет обрастал подробностями. Обведённые бессонной чернотой дикие глаза чудовищно контрастировали с белизной остального тела-копны. Зрачки крупные, расширенные, и налитые жёлто-красной кровью, будто бы заражённой вирусом, передающимся половым путём. И только длинная грива ниспадающих на плечи волос, как любили повторять хором заезжие чародеи, напоминала о том, что эти монстры когда-то давно в полузабытые времена, были людьми. Однако обуревающий и леденящий душу страх перед йети не мог утолить жажду встречи и обуздать мой пыл.
Впрочем, оказалось, было достаточно всего одного чёртового поворота, чтобы колдовские чары ужаса, мёртвой хваткой сжимающие моё искусственное сердце, развеялись без следа! В очередной, бессчётный раз, возбуждённо выскочив из-за раздувшегося от плесени угла, я разглядел маленькое чёрное пятно - крошечную, словно мышиную тень, юрко скользнувшую в промозглый пещерный мрак.
- Эй, постой! - крикнул я.
Двумя минутами позднее я настиг заплутавшегося беглеца у ржавой решётки, через которую он попытался протиснуться, однако вместо спасения застрял в ней, словно муха, угодившая в паучью сеть.
Не было никаких сомнений в том, что передо мной тот самый человек, чьими отпечатками был усеян вход в пещеру, которая, между прочим, закончилась ещё около пятисот метров назад и через рваную дыру была сообщена с гигантским комплексом сооружений для отвода сточных вод. Ныне от этого индустриального чуда инженерной мысли остался лишь неприглядный ржавый монумент, зарубцевавшийся мутированными колониями грибковой плесени и радиоактивного мха, ползущего из сыреющих бетонных щелей и грозящегося оккупировать последний дышащий вентиляционный люк.
Им оказался мальчик-карлик семидесяти с хвостиком стародавних сантиметров с рахитичным, ежели сбросить одёжи, тощим тельцем и мёртвенно-бледной кожей, судя по цвету лица - грязное и землистое, будто бы никогда в жизни не зревшее солнца. Хотя, есть ли те, кто вообще помнит его золочёный лик? Заплетённые в косы волосы, не стриженные с рождения, украшали коренные зубы и другие мелкие кости его усопших родителей, если верить радиоуглеродному анализу и сходству генетических кодов этих ритуальных украшений и генома самого беглеца. Мой зоркий глаз-сканер также нащупал небольшое отклонение в тринадцатой хромосоме. Какой бы он ни был расы, люди его племени, явное ответвление от эволюционной ветви, которое, ко всему прочему, вряд ли могло бы развиться естественным путём, а значит этот карлик и другие его сородичи - творение чьих-то рук.
Мальчик буквально сверлил меня взглядом своих полуслепых от вечной темени глаз с мутным хрусталиком зрачка, расширившимся настолько, что не было видать радужки. Или может быть, её никогда не было? Лоб рассекала дивная магическая руна в форме изумрудной молнии, называемая у древних племён печатью бога и чтившаяся как часть таинства посвящения при инкарнации души. Что меня удивило, так это полное отсутствие разъёмов, гнёзд иль других кибернетических деталей. Коричневый мешковатый наряд из старомодной ткани прикрывался алюминиевыми пластинами на спине и кольчугой на груди - воистину древние доспехи, а значит должно быть и оружие ближнего боя.
Однако в своей крошечной ладони мальчик сжимал только камень с острым сколом, из тех, что валялись прямо под ногами. Где же его грозное оружие? Потерял, удирая от меня? Стало быть, он принял меня за чудовище и, боясь очнуться в желудке доисторической твари, драл когти что было мочи. Мальчик нёсся, спотыкался и падал - об этом свидетельствовали следы грязи на его пальцах рук. Они же были разгадкой той странной то ли человеческой, то ли животной поступи. Я помог дураку выбраться из западни, чуть отогнув удерживающий прут. Мальчик дёрнулся и упал наземь, однако камень не отпустил. Держал, крепко сжимая в руке, - по-видимому, до сих пор не доверял мне.
- Кто ты... ты - человек?! - борясь с дрожью, спросил он.
- Да.
Мой прожжённый горечью голос был похож на безобразный скрежет, как будто звук проходил через испорченный динамик - старый, барахлящий как заплесневелый доисторический хлам, какой издревле пылится на задворках уровней. Признаться, услышав собственный голос, я был удивлён не меньше мальчика. А ещё поймал себя на мысли, что из-за долгого молчания позабыл как звучит он.
- Почему ты удирал от меня?
- Боялся. Думал, ты... Тень!
- Кто это?
- Они, они... - Как вдруг он осёкся.
Диким взглядом запуганный мальчик просканировал мою тень, отброшенную флуоресцентной лампой на цветущий ржаво-зелёный пол. Моя тень не оживала - неподвижно лежала себе, молча и тихо.
- Эй, как зовут тебя? - спросил я.
- Нхан"ха.
- И чего ж ты так боишься этих... - подшутил я, но мальчик перебил.
- Уходим, нельзя оставаться тут!
Мои губы слегка шелохнулись, однако слова не прозвучали. Безмолвие. Старая лампа над нами трижды зловеще моргнула - тёмное предзнаменование, словно она чьё-то недремлющее огненное око.
Лог 4.
Маленький друг
Шух"ра - стародавнее имя, обозначающее племена людей карликовых рас северных Заснеженных Земель. Телосложение их, ежели верить зоологам скорее звериное, чем человеческое: мёртвенно-бледная кожа в отсутствии ультрафиолета и света, глаза - мутные и слепые к лучам дня; клыки, шерсть, запах и повадки диких приматов. Всё, что указывает на их человечность - их речь, но даже она, увы, бедна и столь убога, что едва ли может зваться таковой. Ум их уступает интеллекту нашего годовалого ребёнка. Технологии устарели на пятьдесят-шестьдесят столетий от рас подобных нашей. Сам термин происходит от языка неизвестного науке до сих пор.
Ветхий словарь, IX-е издание.
Полтора муторных высасывающих остатки сил дня, мы с отвагой в сердцах пробирались сквозь заплесневелые дремучие заросли старой опечатанной канализации, увязая по пояс в сточных водах булькающих так, будто бы в них, среди вязкой зелёной слизи, холоднокровно притаился страшный зверь. Двугорбые сомы, зубастые пираньи-мутанты, прожорливые аллигаторы, ядовитые медузы-трансформеры, юркие электрические угри и это, признаться, далеко не весь перечень био-мерзости кишащей в этой цветущей клоаке. Пузыри поднимались откуда-то из мутной стерегущей страшные тайны глубины и лениво надувались парами едких газов, пока не лопались с характерным звуком, обрызгивая стены и мой костюм омерзительной светящейся зелёной жижей. Аромат невыносимый. Дневник, увы, не в силах передать и малой толи той смрадной вони, которая закладывала мой нос, но будьте уверены, что я бы скорее переночевал в контейнере с тухлой рыбой, чем очутился вновь там.
Дальше было только хуже! Мало-помалу зловонная жижа густела, схватывалась как сохнущий клей. И вот я чувствую, что гребя руками, отчаянно прорываюсь вперёд, напрягая кубики пресса, а обе мои ноги засасывает слой ила. Учитывая массу моего наполовину кибернетического тела, будь это настоящее болото или зыбучие пески, то я бы якорем ушёл на дно. Впрочем, глубина заводи оказалась немного ниже уровня груди, и это обстоятельство позволяло мне, пускай с танталовыми муками, но всё же продолжать мой гордый, устланный осколками неведомых преград, тернистый путь.
Пейзажи, которые всплывали перед моими до смерти усталыми очами, не отличались пёстрой гаммой. Зелёные, заросшие грибком и мхом гнилые стены, гофрированные металлические трубы, как тухнущий под полуденным зноем кишечник, опоясывали периметр помещения и сообщались друг с другом через сеть дыр имеющихся в перегородках, полу и потолке, откуда время от времени капала дымящая кислота - серная, судя по тому, как быстро капля этой химической дряни прожгла ткань костюма. Избегая дозы токсичных осадков и чести угодить в плодящиеся трясины, я ускорил шаг.
Всё это время мальчик болтался у меня на плече, в противном случае он бы попросту утонул. Должен сказать, что мы неплохо сдружились, пока пересекали эти вонючие катакомбы. Мой новый друг поведал многое о себе и своей любимой деревни. Его допотопное код-имя уходило корнями в старинное ещё африканское наречие и переводилось как "счастливый". Такое имя обычно давали детям, родившимся в урожайные годы, чтобы всегда помнить, когда боги были милостивы, а когда - морили голодом. Календаря, как верно смекнул я, у них не водилось в помине: уж очень сложное изобретение для расы с интеллектом пещерных людей. Даже колесо и то, заморская диковина для них.
До деревни было отнюдь не рукой подать: ещё несколько тысяч вёрст. Она ютилась неподалёку от замёрзшего ядра, превращённого в громадный чёрный камень - жалкое напоминание о некогда дышащей, а ныне умерщвлённой планете. Поголовье её жителей, если верить словам мальчика, не превышало десяти тысяч, и виной тому - высокая детская смертность. Иногда семьи обзаводились дюжиной детей, но даже в этом случае только два-три счастливчика доживали до собственного совершеннолетия. Остальных безжалостно косили эпидемии, вирусы и всевозможные плотоядные твари, рыскающие по сумрачным лабиринтам Подземелья в поисках лакомого куска человеческого мяса.
Что же касается меня, то на мальчика я произвёл не меньшее впечатление, чем он на меня. Он признался, что много наслышан из сказаний, но никогда ещё не видел Больших Людей. Жители его деревни имели рост чуть более трёх-четырёх локтей (ихняя мера длины эквивалентная двенадцати дюймам). Был один великан - пять локтей и девять пальцев - правда, умер, пал смертью храбрых в бою. Других рослых представителей человеческой расы не видывал никто, даже старожилы. Что до дошедших сквозь века преданий, то этот фольклор стал чем-то вроде злобных детских сказок, полных мерзлого мрака и обессиливающего ужаса, коими родители стращали своих непослушных чад.
День неотвратимо катился к концу. Близился час, когда уровни погрузятся в лоно Вечной Ночи, стихнет неоновый гул меркнущих ламп, и кровожадный страх выползет из потаённого уголка моей души.
Перехватив мальчика покрепче и рассекая гниющую болотную тину, я выбрался из зловонных фекальных вод на каменистый выступ и, удержавшись на скользящей подо мной слизи, отправился в сторону оранжевой лестницы. Ветхая пожарная лестница едва удерживала моё тело, и без того тяжёлое, а теперь ещё и досыта набухшее от жидкой грязи, забившейся в складки костюма. Ржавые ступеньки под ногами хрустели, словно старые варёные кости, но не ломались сразу, и я успевал переставить ногу. Мои глаза наблюдали за тем, как шустрый друг карабкался наверх. Он был лёгок как пушинка и поэтому поднимался передо мной. К тому же будучи одноруким, едва ли я сумел бы отодвинуть крышку, в которую упиралась лестница, тянущаяся вдоль всей стометровой горловины шахты.
Лог 5.
Дифференцированный страх
Костёр миров -
Пылающий цветок судьбы.
Дрова все мы... и тлен его!
Гори костёр,
Шагайте беспощадно дни
Не оставляя после ничего!
Песнь "О поклонении огню".
Мы коротали ночь подле голографического костра, чьи пляшущие во тьме языки пощёлкивали, имитируя горение сухих древесных веток. Это был один из забытых звуков Третьей Эры, которые монахи-учёные нередко находят на древних полуразрушенных жёстких дисках, отрытых из земных отложений - того загадочного кладезя, в котором и по сей день обнаруживаются новые артефакты. Много баснословных слухов и домыслов рождалось на этой почве в умах невежественного сброда, но в одном я был твёрд как скала: Скрытый Слой - прямое доказательство существования древних допотопных цивилизаций, некогда, пускай миллионы столетий назад, но населявших весь земной шар.
Скинув рваные башмаки и закатав штанины, Нхан"ха грел пятки в инфракрасном излучении околдовывающего костра. Не отставая от низкорослого друга, я тоже оголил одну ногу и протянул её поближе к костру, дабы убедиться, не подцепил ли я какой заразы. Держать ноги в гнилой воде, да ещё более двух суток весьма рискованный подвиг: распухшие кровавые мозоли - это настоящий рай для грибка, а там и до заражения как рукой подать. Не успеешь глазом моргнуть, как твоя нога покроется чирьями и гнойной сыпью, кончики пальцев почернеют, и будут крошиться как графит. Ампутация неизбежна, иначе эта холера через венозную систему чумой расплодится по всей твоей оболочке. Другой ноге, левой и механической, нестрашны биологические вирусы. Ей куда вреднее высыхание машинного масла или поцелуй старого заклятого врага - коррозии, косящей металл как рак.
- И как же тебя угораздило очутиться тут?
- Это всё из-за Теней, - протянул мальчик.
- Кто они? Призраки?
- Да. Старец говорит, что они - Злые Духи, рождённые из эфирных испарений умерших людей, окаянные сущности, что нисходят из Верхнего Мира, дабы укрыться от карающей божьей десницы в холодном сумраке Подземелья. - Лицо мальчика, расписанное яркими красками игривого костра, выглядело зловещим, даже демоническим. На грязно-серой бетонной стене позади него, заросшей отпечатками чьих-то когтистых трёхпальцевых лап, заколыхалась косматая чёрная тень. Внезапно эта тень начала расти, как если бы Нхан"ха приближался к огню; воздух засвистел. Мне захотелось попятиться, однако я не мог совладать с собственным телом - четыре одеревеневшие конечности, корнями вросли в пол, увязая в нём как в болоте. В преддверии надвигающейся кончины я затаил дыхание. "Это галлюцинации, это галлюцинации", мысленно повторял про себя я! И как только я убедил себя в том, что всё это не более чем плод моего больного воображения - страх отступил, гигантская тень съёжилась, а ультразвук прекратился. Мой до смерти испуганный взгляд с глазами полными желчи метнулся на мальчика, который вот уже около минуты молча и недоумевая, глядел на меня, беззвучно хлопая ресницами. - Отчего ты так побледнел, друг? Тебе нездоровится? Или ты...
- Ничего, ерунда! - солгал я.
- Злые Духи караулят людские оболочки: молодая иль старая - им всё равно! Лишь бы была живой. - Нхан"ха замолк, будто бы услыхал что-то неладное, но вскоре вновь зачесал языком. - Им проще похищать маленьких детей. Детский разум не столь прочно пришит к своему телу, поэтому Тени всегда приходят по ночам, когда жители спят, а их души парят в пространстве неподалёку от пустующих в этот момент физических сосудов. Похищенных жертв они уводят за тысячи вёрст от деревни в безлюдные окраины Диких Земель. Люди молвят, что ещё никто не возвращался из этого ада.
- Что же тогда, никто из вас не спит?!
- В деревне есть дозорные, - отвечал он. - Днём спят, а по ночам обходят дома и следят за тем, чтобы никто не шастал во сне. Чтоб спастись от Тени достаточно проснуться, но это нелегко! Злые Духи усыпляют с помощью гипноза, переписывая протоколы передачи и засоряя входящие порты. Иногда, когда приходят очень хитрые духи, даже лучшие дозорные оказываются среди их добычи. В том случае если число Теней велико, дозорные использую горны, стараясь разом разбудить всех нас.
- Как же они узнают об атаке?
- А вот как. - Мальчик указал на алмаз, болтающийся у него на шее. Драгоценный камень был прозрачным и сверкал пятьюдесятью гранями. - Магический камень слышит стоны Теней и когда они приближаются ближе, чем на версту, окрашивается сначала в серый, а после в иссиня-чёрный цвет.
- Подозреваю, что твои родители и братья беспокоятся о тебе, - произнёс я.
- Нет, все они умерли. Пухом им земля.
- Извини.
- Да ничего - но уверен, беспокоится Ёхо!
- Кто она, твоя подруга?
- Моя невеста.
- Ты, верно, шутишь?! - рассмеялся я.
- Совсем нет.
- И сколько ж тебе лет?
- Семь.
- По-моему, ты молод для таких дел.
- Мы достигаем совершеннолетия в восемь лет, а в двадцать восемь - стареем, - объяснил он. - Родители определяют будущих мужей и жён ещё задолго до рождения самого ребёнка. Вот почему мы дружим семействами, которые зачастую пересекаются - то в одних, то в других коленах. Моя родословная скорее похожа на замысловатую паутину, чем красивое дерево. Из-за изоляции все мы приходимся друг другу родственниками. Моя невеста Ёхо, тоже моя дальняя родственница: шестая дочь троюродного брата моего отца с его отцовской стороны и двоюродной сестры моей матери - с её.
- А что случается после двадцати восьми лет?
- Обычно старики уходят из деревни в сторону Диких Земель, и там ищут себе вечный покой. Они немощны в этом возрасте и едва могут обеспечить себя, а для нашей маленькой цивилизации нужна молодая кровь. С другой стороны старики приносят себя в жертву, и мы на некоторое время откупаемся от рыскающих у границ Теней. Правда, в последние годы их число неумолимо растёт. Боюсь, что в один прекрасный день они превзойдут количеством поселенцев: тогда всех нас ждёт одно.
Мальчик печально вздохнул, а после спросил:
- Ты сам-то куда держишь путь?
- Иду, чтобы встретить кое-кого.
- И кого же?
- Царя Царей. - Моя рука нырнула за подкладку костюма, где было сухо, выудив из её темноты необычайно старую книгу толщиной в добрых пятьсот страниц в твёрдом переплёте. - Глянь-ка на это!
- Что это у тебя?
- Очень древняя книга.
- Копия на настоящей бумаге?!
- Да.
- Какая ж она старая...
- Ей не меньше миллиона лет, - хвастал я. - Ну, так что, слыхал о таком?
- Никогда, но думаю, наш Старец поможет тебе, - ответил мальчик.
- А кто он?
- Последний из расы бессмертных Людей-Полубогов, кровных потомков царской династии. Он зрел богов на печальном закате их владычества - дней, когда их караваны покидали эти проклятые края.
Мысль, что я вот-вот увижусь с потомком Царской Крови, воодушевила меня и заставила моё сердце трепетать от счастья. Я дал себе слово добраться до деревни. Тьма вокруг костра сгущалась, становилась осязаемой, всепроникающей. Мальчик улыбнулся пламени и вполголоса, точно боясь потревожить замогильную тишь, томно запел молитву под свой крохотный, чумазый и конопатый нос:
Отец Святой! О, Царь богов, людей,
Будь в сердце, что горит добром.
Убереги ж от злых Теней:
Мой дом, мой дух и сон...
Лог 6.
Идущий босиком по раскалённым углям
Доныне мы знавали четыре эры, но последуют ещё три! О каждой повествует своя библия и каждой уготован свой рок.
Вступление. Зелёная Библия.
Мои воспоминания о тех временах, когда я был ребёнком необычайно запутаны и обрывчаты как недогоревшие в камине мемуары. Бывает, что в моей голове всплывают те ли иные фрагменты прошлого, не более мегабайта, после чего слайд тухнет и опять воцаряется вакуум. Кибер-амнезия или же спонтанные перебои с доступом к ячейкам долговременной памяти. Не удивляйтесь, но это весьма распространённое заболевание среди тех, чей кибер-мозг отслужил более девяноста веков. Сомневаюсь, что я сумею, хотя бы приблизительно сказать с чего именно всё началось, поскольку, взирая на отталкивающую ретроспективу минувших лет, мне подчас кажется, что я и сам не более чем точка на закрученной восьмёркой бесконечности, невероятно ничтожный атом, потерянный в безбрежном цифровом океане. Впрочем, я всё-таки попробую воссоединить осколки головоломки воедино и поведать из первых уст вехи моей юношеской деградации полной престранных чудес, транс- и экстрасенсорного опыта, ибо в далёком будущем это перевернёт судьбы многих рас, оно явится причиной чрезвычайно ужасных последствий и подведёт к черте наш обесчещенный грехом мир.
Я думаю, всё началось с изъеденной червями книги. Помню, как я наткнулся на неё средь руин древней библиотеки Скрытого Слоя в тускло освещённом последнем из сохранившихся подземных помещений, облицованных изнутри обожжённым рыжим кирпичом. Это была необычайно ветхая комната без привычной двери и зримых окон, замурованная столетия тому назад с подпирающими потолок заржавелыми стеллажами, досыта вскормленными отталкивающей разложившейся грязно-серой массой, когда-то в оные времена являвшейся бесценной коллекцией сокровенных бумажных книг.
Липкий пол оброс красными, начерченными кровью, концентрическими кругами и дюжиной вписанных в них магических фигур. В углах встречались древние руны, пентаграммы, оккультные и нео-религиозные печати, от вида которых в моих имплантированных жилах стыла ртуть. Едва ли я когда-нибудь сумею постигнуть непостижимую причину того, почему среди тысяч бессчётных запорошенных пылью и затоптанных ногами древних книг и манускриптов, мой взгляд приковался к ней точно вкопанный. Мерещилось, будто какая-то потусторонняя сила, повелела мне вытянуть руку и ухватить с полки это бесценное сокровище. Книга имела безобразный вид: безликая светло-коричневая кожаная обложка, осыпающийся клей переплёта, страницы - дряхлые, жёлтые и кем-то жёванные, как будто книга пережила все сорок дней Великого Потопа, а после отсыхала в течение бесчисленных эпох. Первые страницы отсутствовали - вырваны - поэтому её названия я, увы, так и не узнал. Однако чуть позже, когда судьба привела меня к полуразрушенному храму, тамошний лысый жрец с интересом оглядел мою безымянную находку и поведал прошлое книги: сумрачной, хаотичное и мистическое. Дескать, написали её на всемирном языке у порога Третьей Эры за сорок дней и сорок ночей из откровений-снов сорока незрячих от рождения пророков, накануне их ухода с земной сферы жизни-существования в тонкие измерения пространства. Книга, которую я держал в руках, получила имя - Жёлтая Библия, и как добавил морщинистый старик, была одной из Семи Цветных Фолиантов. Уходя из храма, я слышал, как лукавый жрец хихикал мне вслед. Я был готов поклясться, что ему известно куда больше, нежели то, что он открыл мне и скоро я убедился в этом сам.
Маясь от бессонницы, я коротал ночи, держа перед собой свечу, и вчитывался в мёртвую букву священного писания. Мой обезумевший за те дни разум захватывало изящество и яркость образов. Я вгрызался в страницы, скрупулёзно расшифровывая коллажи аллегорий, выуживая магию чисел и форм. Вспоминая об этом, я чувствую, как оборачиваю маятник моих часов вспять. Картинки из прошлого оживают перед моими очерченными болью глазами, другие проносятся прочь, а третьи - накрывают подобно чудовищным цунами, заставляя мои думы идти прямиком ко дну. Признаюсь, что по-настоящему мне запомнилась та переломная глава, заставившая меня пошатнуться, напрочь лишившая душу всякого покоя и сна. Полагаю именно тогда, чтобы хоть как-то совладать с самим собой я отправился в свою собственную одиссею, которую спустя многие века я нареку гордо Мой Путь.
ЦАРЬ ЦАРЕЙ
1. В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог.
2. Оно было [в начале] у Бога.
3. В Нём была жизнь, и жизнь была свет человечий.
4. И свет во тьме светил, и тьма не объяла его.
5. Воистину, так!
6. Был человек, ниспосланный от Бога,
7. Имя ему Царь Царей.
8. Он пришёл на пятый [день] первого месяца, в сорок первый год от начала Третьего Века,
9. Чтобы свидетельствовать о свете, дабы все уверовали чрез Него.
10. Он не был светом, но [был послан] Богом.
11. Он не был пророком ни со стороны людей, ни со стороны машин.
12. Пришёл к людям, и они не приняли Его.
13. Пришёл к машинам, и они не приняли Его.
14. А тем [немногим], которые приняли Его,
15. Тем молящимся во имя Его,
16. Тем верующим во имя Его,
17. Тем страждущим во имя Его,
18. Дал власть быть чадами Божьими,
19. которые ни от желания мужей и жён, ни от ума и плоти, но от Бога родились.
20. Воистину, так!
21. Босиком сошёл Он наземь по руслу Млечной реки, непохожий на Богов, и всё же сродни Им.
22. Глава Его и волосы были белы, как чистый снег,
23. Очи Его, как пламень огненный,
24. И голос Его мягкий струился песней дивной.
25. Он держал в деснице Своей семь тайн,
26. И лицо Его, как [древнее] солнце, сияющее в силе своей.
27. И сказал Он: "Я есмь Первый и Последний",
28. И имел ключи ада и рая, смерти и Бессмертия!
29. Воистину, так!
30. И явится Он миру вновь -
31. На третий [день] первого месяца, в сорок первый год от начала Пятого Века.
32. И да свершится в час сей бескрайняя воля Божья,
33. И наступит мир во всем мире!
Ещё много сотен раз, будучи в долгой дороге, я нараспев перечитывал эти волшебные строки, до самых недр электризующие нейроны моей оболочки. И более того, даже долгие месяцы спустя я по-прежнему неприкаянно бродил, словно околдованный, той неземной космической музыкой, что извлекалась из семиструнной лиры моей истосковавшейся по свету души. Я чувствовал кожей рук ту божественную песню, которая звучала во мне, и каждая её нежнейшая нота отражалась звонким эхом.
Аккорд был прекрасен, но всё ещё не полон - не хватало последней ноты для полного созвучия. Шесть струн моей души вибрировали стройно, и лишь последняя седьмая издавала экий бесовский шум.
Много воды утекло с тех времён, когда боги продиктовали пророкам эту книгу: миллионы лет. Из ныне живущих белобородых магов, гадалок и колдунов уже, наверное, никто и не помнит о тех давнишних днях. Прошлое уступило дорогу надменному настоящему - невежеству, что бесследно стёрло древнюю мудрость с помолодевшего лица планеты. Герои бронзового века и их славные подвиги отложились илом на дне времени, но я всем сердцем чувствовал, что Царь Царей ещё жив. Он где-то близко, но в то же время недостижимо далеко! И как подсказывала интуиция, Он тоже ищет встречи со мной. Я чувствовал каждой клеткой своего тела-оболочки, как Его зов заставлял резонировать моё сердце. Начиная с того дня, я шёл по Его призрачным следам, дабы узреть Тайну Тайн.
Лог 7.
Квазичастицы несущих конструкций пустоты
Как нация, все мы являемся как бы единым организмом, той передающейся от поколения к поколению памятью, через поры которой опыт откладывается в астральный резервуар. Импульс всякого человека, как и жизнь семьи или целого рода, зиждется на этой базовой памяти. Любой верующий вправе обратиться к этой бесценной кладовой предков, если от него того потребует служение нашему богу. Однако большинство этого отложенного дара может затеряться в шальной игре, которую мы, люди, порой столь неряшливо называем судьбой. Многие тайные знания могут быть безвозвратно стёрты и упущены из саморазвития и, таким образом, увы, не стать оценены и задействованы в тех безостановочных изменениях окружающей среды, которые нещадно воздействуют на нашу бренную плоть. Отдельный человек умеет забывать, но только не ожерелье из тысяч усопших памятей-бус предков. Их неутихающие голоса, интегрированные в код ДНК, тихим эхом молвят с тобой даже через мои пресвятые нетленные мощи.
Собрание высказываний Царя Царей.
Утрешний пульсирующий свет грязно-жёлтой неоновой лампы полоснул сетчатку моих сонных глаз, словно лицо окатили из ведра расплавленным золотом - жгучим и сочащимся сквозь чёрный лес ресниц и бледную резиновую кожицу сомкнутых век. Их, как многие другие мышцы и ткани, имплантировали в мою оболочку умелые руки старого затворника и, наверное, последнего мастера утерянного врачебного ремесла. Сколь я помню, этот вечно пьяный пройдоха издавна промышлял препарированием трупов и кражей замороженных органов. Едва ли он был от мира людей, скорее редких сумасшедших, - тех, кто не брезговали нырять по локоть в окровавленные потроха Других Рас.
Он подбирал всё, что плохо лежало: поджелудочные железы, пищеводы, почки, лоскутья кожи, даже волосы и прочие ошмётки, остающиеся после опорожнения человеческого трупа. Будучи ещё юнцом, я часто наведывался к нему в хижину за органами, чаще глазными яблоками: брал, мерил перед модуляционным зеркалом, как в примерочной универмага, а через час-другой наслаждался покупкой, смотря в ручное серебряное зеркальце, пока через год или полтора донорский орган не слеп. Чужая плоть имела привычку отмирать раньше, чем ты успевал породниться с ней - и быть может, так и было нужно! Лишь пережив серию безуспешных сеансов пластических операций, мне приглянулись кибернетические запчасти. Впрочем, не буду тут привирать: не всякая чужая клетка отмирала, некоторые всё-таки выживали и давали мутированное потомство. Я чувствовал, что эти клетки, точно инопланетные паразиты, трансформируют моё тело и кормятся моей энергией. Моя собственная воля оказывалась, увы, бессильна - уж слишком мало в моём теле-оболочке осталось родного. Иной раз, вот так открывая сонные глаза, я с ужасом думаю о том, что однажды проснусь кем-то другим, с чужим телом и душой. Я до смерти боюсь, что наступит день, когда моя личность отомрёт, рухнет в пропасть забвения, разверзшуюся в припадке очередной метаморфозы молекулы ДНК.
Прикрыв глаза десницей, я увидел сквозь прорези меж уродливо-коротких пальцев золотистую лампу - маленькое электрическое солнце, что сияло, буквально, в считанных дециметрах от меня. Отвернув голову, мой полусонный взор устремился ввысь в беспроглядную тьму, которой не было ни начала, ни конца; бескрайнее, вековечное величие. Ни упомнить сколько раз я вкушал зрачками эту незыблемую и мёртвую, но отчего-то живучей всех живых панораму: незримая угрюмая высь, обрамлённая высокими хладнокровными руинами, увитыми пучками огрызенных артерий-кабелей и рыжими, торчащими локтями арматуры. Их каменные станы покрывал налёт лунного инея, а их полуразрушенные башни, словно руки молящихся, тянулись высоко к небу-прародителю, исчезая в ядовитых испарениях, извергающихся из чудовищных пастей труб, сторожащих покой. Вот только чей?
Должен признаться, тогда я впервые ощутил себя частью их, или же, вернее, их - частицей себя, моей страшной сути, той тёмной стороны, погрязшей в слепоте, невежестве и смертных грехах. В обведённых страстями очах мимоходом проплывали хороводы причудливых теней, кружащихся под сводящие с ума помехи, жужжащие как рой диких обезумевших пчёл, преследующих врага. Я крепко зажмурился, и вновь предо мной предстала безмолвная кокетливая темнота. И лишь только шесть иероглифических цифр тикали в углу зрения - сигнал от чипа, внедрённого прямо в глазной нерв.
Внутренние часы показывали, что мой сон продлился десять часов шесть минут и пять секунд. Ухватившись за торчащий прут, я поднялся, огляделся вокруг и разбудил дрыхнущего друга. Пора. Держа руку мальчика, чтобы не дай бог не потеряться в сгущающемся мраке, мы зашагали вперёд, погружаясь в королевство зловещих окаменелых деревьев - уродливых конструкций: сучковатых, перекрученных и нависающих над тобой, словно чьи-то трупы, изувеченные страшными пытками. Деревья были холодны и безмолвны как мраморные обелиски. Их раскидистые, лысеющие из века в век ветви осыпали нас трухой ужаса. В конце концов, опомнившись от круговерти наваждений, мы поняли, что, следуя за хлебосольной дорогой-дурой, ненароком заплутали аж в сам Заповедный Лес.
Лог 8.
Только деревья умирают стоя
Мудрый, изучая звёзды, читает их пути на дне колодца!
Жемчужины мудрости.
- Ну и уровень - дремучий лес, просто жуть! - шептался я, чуя на себе незримые взгляды.
- Заповедный Лес.
- Шутишь?
- Если бы, - усмехнулся Нхан"ха. - И теперь мы уже в его сердце!
За хронически унылые и серые столетия моей практически бессмертной жизни-существования я запасся порядочным багажом сказок об этом знатном лесе, пролегающем на границе, за которой отворялся путь к загадочным Соседним Расам и первобытным кибер-дикарям каменных джунглей. Заповедный Лес являлся своего рода природной изгородью, надёжно ограждающей нас, "чистых" людей внутреннего пространства от эпидемий, компьютерной чумы и остальных сетевых напастей, испокон веков пылающих средь песчаных долин Вольных Пустошей. Да и сами небывальщины об этом чудном лесу редко пересказывали друг друга, гораздо чаще они перечили. Одни безобидны и невинны подобно детям. Другие же нагоняли такой ужас, что я позабыл как получать удовольствие ото сна, ибо мои сновидения наведывались в чёрном оперении кошмаров. Помню, я заночевал на окраине уцелевшего поселения, когда услыхал о байке. Йог с заплетённой в косы бородой сидел на стылом полу, поджав босые ноги под себя, и шевеля кровоточащими губами, излагал очень старую небылицу, которая, дескать, случилась с ним и передавалась молодежи более пятьсот человеческих лет.
Старик красноречиво хвастал о том, что однажды в юности довелось ему посетить Заповедный Лес. Отвечая на вопросы слушателей - маленьких детей и их роботов - йог читал их с губ, ибо сам-то он был глух, поскольку в ту злосчастную ночь, удирая из рокового леса, добровольно проткнул себе барабанные перепонки, спасая от тернистых лап смерти тело, одурманенное зовом загробных душ.
Далее этот ветхий старик поведал собравшейся вокруг него детворе о деревьях, мычащих в том лесу.
"Знайте ж детки, злые-презлые они, - неустанно повторял он, - эти мертвецкие дубы с чёрными бесовскими желудями. Их корни-щупальца на многие мили вгрызаются меж перекрытий, могучие кроны воротят и ломают не только хрупкий бетон, но даже титановые перегородки, испокон веков круша уровень за уровнем, освобождая внутреннее пространство. Весной эти заготовленные поля они засевают своими отравленными семенами, из которых через месяц-другой прорастают младые поколения саженцев - плотоядных душегубов с врождённой аллергией ко всякому добру и имени Его".
Едва ли кто-то мог всецело поверить в эту сказку и, скорее всего, усомнился бы и я коли сам не узрел, что эти чертовы деревья были живее всех живых. Йог предостерегал, что нельзя даже стоять подле окраины леса, ибо не пройдёт и минуты как он незаметно окружит тебя, и вот ты уж заперт в тёмной глуши - в захлопнувшемся капкане, выход из которого - смерть. Есть и другой путь, но он необычайно долог и ещё более рискован - пройти сквозь весь Заповедный Лес. Однако даже самые сильные воины теряли выдержку, сходили с ума от блужданий и обезвоживали свои богатырские тела, пока стоптанные до крови ноги, не отказывались идти. Дубы жили благодаря этим жертвам, питались энергетикой молодых людей. Даже сейчас мой нос чуял крики недавно пролитых жизней, гнилостное зловонье разлагающихся трупов тех дураков, которые на спор или невзначай забрели в лес.
- Иди рядом со мной, иначе потеряешься, - произнёс Нхан"ха.
- Откуда у него это прозвище?
- В стародавние времена минувших эпох лес чтился людьми как священное убежище женщин. Деревья свято оберегали матерей, что носили в своих чревах семена Новых Рас и нещадно убивали всякого рода мужчин заблудших в эти дебри, будь-то человек, мутант, иль какая иная генетическая тварь. - Мальчик отважно пробирался через тернистые кусты, оскалившиеся шипами, точно живая колючая проволока. Дубы-людоеды шептались кронами, переговаривались на своём тайном языке, и протягивали когтистые ветви к нежной коже наших белых сверкающих шей, норовя поцарапать носителей Y-хромосомы. - Не поранься, иначе заразишься штаммом первобытного вируса. А ещё ты дашь им вкусить твоей крови - и то и другое, инициирует их иммунитет, который вскоре убьёт нас.
- Моя кровь - ртуть.
- И, тем не менее, лучше не испытывать судьбу. Мало ли что... - настаивал он. - И вот ещё что! Вслушивайся в лесные звучания, а ежели услышишь звонкий голос, что слаще гречишного мёда - беги.
- Бежать? - негодовал я. - Но почему?
- Ибо это голоса прекрасных нимф.
- Мифических духов-покровительниц дикой природы?
- Да. Беги от их райских песен без оглядки, ибо там, на другом конце, тебя будет ждать смерть!