Агаев Самид: другие произведения.

Правила Одиночества (часть 2)

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
 Ваша оценка:

   Часть вторая.
  
   Проект.
  
   На той стене, где не было окна, висела карта Москвы. Возле карты стоял мужчина лет сорока пяти, стройный, моложавый, гладко выбритый и тыкал пальцем в нее. Звали мужчину Александр Сенин. Караев сидел за столом, и, мешая ложечкой чай, рассеянно слушал его.
   - Почти гектар земли, - горячо говорил Сенин, - по плану городского развития, это план массовой застройки. Метро пустят через полгода, станция от этого места в пятистах метрах. Строительство жилья идет полным ходом. Для оптового рынка лучше места не сыскать.
   - Только строят, или живут? - спросил Караев.
   - Некоторые дома уже заселены, ни одного магазина в округе, народ продукты возит из центра, можно сказать. Это золотое дно, неужели сам не видишь. Деньги сами в руки идут. Проснись старик, спишь что ли?
   Караев поднялся, плеснул в ладонь из графина с водой, побрызгал в лицо.
   - Я плохо спал, - сказал он, - вернее совсем не спал.
   - Съел что-нибудь, - сочувственно сказал Сенин.
   - Я был не один, - нехотя объяснил Караев.
   - О-о, так это совсем другое дело, - уважительно произнес Сенин, - это я понимаю.
   Сенин был когда-то освобожденным председателем профсоюзного комитета на крупном производственном предприятии. В начальство выбился из рабочих, ходил в передовиках, эксплуатировал сразу семь токарных станков, зарабатывая бешеные по тем временам деньги, по восемьсот рублей в месяц. Даже имел правительственную награду - орден за трудовую доблесть. Грянула перестройка, завод обанкротился, и Сенин остался не у дел. Но жалеет он не столько об этом, сколько о том, что не успел пройти еще одну карьерную ступень, перейти в ЦК ВЦСПС, уже там бы он не затерялся, кто знает, может сейчас в депутатах ходил. На жизнь Сенин зарабатывает посредничеством. Рынок, который сейчас эксплуатирует Караев, был арендован с его помощью.
   - Кого башлять? - спросил Караев.
   - Префекта, через третьих лиц, разумеется.
   - Сколько он хочет?
   - Полтинник сразу, и потом, пять процентов с оборотов.
   - Рожа не треснет у него с пятидесяти тысяч долларов? - лениво возмутился Караев.
   - Старик, это недорого, - убеждал Сенин, - он дает аренду на пять лет, разбей на месяцы, там копейки получаются. Это приличный человек, уверяю тебя, его недавно назначили, поэтому он берет дешево; ты не знаешь, что в других районах творится. Деньги за год отобьешь, да какой за год, за полгода.
   - А процент с оборота? - сопротивлялся Караев.
   - Старик, ты меня удивляешь: во-первых, даже налоговая инспекция не в силах определить фактический оборот в коммерческой палатке, а ты хочешь, чтобы префект определил, тем более на рынке, а во-вторых, платить его не ты будешь, а твои арендаторы, включишь в арендную плату и все дела.
   - Твоя доля в этом полтиннике? - спросил Караев.
   - Ну, что ты старик, я эти деньги отдам все, я у тебя на хвосте.
   - Сколько ты хочешь?
   - Мне, как посреднику, законные десять процентов.
   - Пять тысяч долларов, - сказал Караев, - итого пятьдесят пять, на пять лет это конечно не так уж и много, но платить-то надо сразу. Я должен поразмыслить.
   - Времени не так уж и много, - заявил Сенин, - буквально несколько дней, имей в виду, желающих на это место найдется предостаточно.
   Караев взял паузу и задумался.
   Причины для раздумий были. Первая - непредсказуемость московских властей, вторая - попустительство государства в отношении экстремистских и фашистских группировок, случаи избиения брюнетов в общественных местах, стали обыденностью. Память народа потерявшего двадцать миллионов в борьбе с фашизмом оказалась слишком короткой. Долгосрочные инвестиции вещь рискованная. Кто знает, не придется ли в спешном порядке уносить ноги из страны.
   - Мне надо поразмыслить, - повторил Караев, - кстати, не называй меня стариком.
   - Что это вдруг? - удивился Сенин, - я тебя всегда так называл. Стареть что ли начал?
   - Между прочим, - заметил Караев, - ты старше меня на три года, это, во-первых, во-вторых, у меня роман с молодой девушкой, и у меня может развиться комплекс.
   - Ух, ты, - алчно сказал Сенин, - и сколько ей лет?
   - Попрошу без зависти.
   - Красивая?
   - Врать не буду, девушка некрасивая, но молодая двадцать три года ей, - честно признался Караев.
   - А ты знаешь, в этом есть свои положительные моменты, - глубокомысленно произнес Сенин. - Ты, мужчина видный значит, ценить будет, верна, будет, во-вторых, никто на нее не позарится.
   - Насчет верности некрасивых, - это миф, - возразил Караев, - как раз они первые тебе рога наставят, потому что им постоянно надо самоутверждаться.
   - Послушай старик, - назидательно произнес Сенин, - Молодая девушка не может быть некрасивой. Это мнение умудренного жизнью человека, прислушайся к нему, молодость сама по себе красота. Знаешь, что я тебе скажу, в нашем возрасте нельзя быть таким щепетильным.
   Именно это пришло в голову Караеву в последний момент перед тем, как он оказался с девушкой в постели: до этого он честно пытался справиться с собой.
   - А чтобы тебе на ней не жениться, об этом другие только, мечтать, могут, а, тебе в руки идет. Молодая жена, будет тебе верна, смотри-ка, даже стихи сложились.
   - Я ее не люблю, - сказал Караев, - к тому же у нее был армянин.
   - Ну, знаешь, кто из нас без греха, - назидательно произнес Сенин, - у каждого в жизни был свой армянин.
   - У тебя, что тоже был армянин?
   - Я сказал это в нарицательном смысле, как аллегорию, не буквально, у каждого из нас есть свой скелет в шкафу. В конце концов, не негр же у нее был, а всего на всего армянин.
   - Ты меня знаешь, я не националист, я даже к евреям нормально отношусь, но лучше бы у нее был негр. Это не я говорю, это во мне национальное самосознание говорит, ведь они оккупировали четверть Азербайджана, а ты говоришь негр.
   - Не пойму, ты шутишь, или серьезно говоришь?
   - Это смех сквозь слезы ладно, закрываем тему. Чаю хочешь?
   - Да я бы и выпить не отказался, - признался Сенин.
   Караев нажал кнопку на телефонном аппарате.
   - Вера, дайте нам чаю с лимоном.
   Караев подошел к шкафу, достал из него початую бутылку коньяка и одну рюмку поставил на стол.
   - А ты не будешь? - спросил Сенин.
   - С утра не пью, - отказался Караев, - только чай.
   - Ну а я выпью, в жизни и так много ограничений, независимых от нашей воли, не хватало еще самому себя ограничивать.
   - Я смотрю у тебя философский подход к жизни, - улыбнулся Караев, - ты что заканчивал?
   - Десять классов, - наполняя рюмку, сказал Сенин, - но ты попал в самую точку, я после армии поступал в МГУ, на философский факультет, правда, на первом же экзамене срезался: вопрос был про Ломоносова, расскажите мол, основные вехи его жизни; и я сказал, что он пришел пешком из Архангельска и поступил в университет, а оказалось, что университета тогда еще не было, потому что он сам его в последствии и создал, поэтому его именем и назван. Вот смеху-то было. Они сразу заулыбались, стали переглядываться и двойку мне рисуют. Я пытался убедить комиссию в том, что в философии не эрудиция главное, а способ мышления, что ум и знание это разные вещи, но мне не удалось это сделать. Ну, будь здоров, за успех твоего бизнеса.
   Сенин выпил, и на лице его появилось вопросительное выражение, он прислушивался к своим ощущениям. Вошла Вера, неся поднос, на котором были: маленький заварной чайник, грушевидные стаканчики, печенье, конфеты и блюдечко с нарезанным лимоном. Сенин тут же подцепил ломтик и отправил его в рот. Разлив чай, Вера удалилась. Сенин провожал ее любопытным взглядом, поворачиваясь вслед пока она не удалилась.
   - Ты по аккуратнее смотри, - заметил Караев, - а то Рузвельт тоже так вывернулся вслед секретарше, упал и сломал себе позвоночник, так что береги спину Сеня.
   - У тебя какие с ней отношения, - спросил Сенин.
   - Деловые, а что?
   - Я бы ее скушал, - плотоядно сказал Сенин, - да только времени нет, и возможности, у меня ведь жена, дети и еще одна женщина...
   - В Ростове на Дону?
   ...здесь в Москве, расходов это потребует, а я сейчас крайне ограничен в средствах, - с сожалением объяснял Сенин.
   - Бодливой корове, Бог рога не дал, - сказал Караев.
   - Вроде того. А она замужем?
   - Не замужем, тебе налить? - предложил Караев.
   - Конечно, налить, Бог любит троицу, а я только одну выпил. Может, я выкрою денек, другой. Хаты правда нет, пустишь к себе?
   - Нет.
   Караев наполнил рюмку. Раздался зуммер телефона, Караев нажал клавишу. Голос Веры произнес:
   - Патрон, звонит вчерашняя журналистка, соединить?
   - Да.
   - Как она тебя называет, - отметил Сенин, - патрон?
   - Когда она была замужем, долго работала за границей, в Новой Гвинее.
   Караев взял трубку и услышал низкий голос Севинч.
   - Господин Караев, здравствуйте, я прошу прощения, мне так неловко, но диктофон зажевал пленку и я не могу расшифровать интервью. Вы не согласились бы повторить его. Мне ужасно стыдно.
   - Я рад вас слышать, - сказал Караев, - пожалуйста, я повторю, правда не уверен, что получится слово в слово. Я буду, свободен вечером, да я совсем забыл, по вечерам вы заняты. Хорошо, приезжайте сейчас.
   Караев положил трубку. Сенин, внимательно слушавший разговор, глумливо произнес:
   - Ето хто, ето журналистка, ай, как интересно, - он выпил, съел лимонную дольку и завистливо продолжил, - слушай, да ты нарасхват у женского пола. Как же хорошо быть неженатым, господи Боже.
   Он налил себе еще одну рюмку, было заметно, что он захмелел:
   - Двадцать семь лет семейной жизни, и что хорошего,... вот, к примеру, ты один живешь, вынужден себе сам готовить, вроде как неудобство, приходишь домой усталый, жрать хочется, а тут еще готовить надо. Но, с другой стороны ты себе что хочешь, то и готовишь, правильно? А я, прихожу вечером домой, говорю жене хочу, мол, жареной картошки, я люблю с солеными огурцами, а она передо мной тарелку с макаронами хрясь, и говорит, - еще чего, я буду я для тебя отдельно готовить, в ресторане что ли. Ешь, говорит, а не нравится иди телевизор смотреть, нет, ты представляешь?
   Вновь раздался зуммер телефона. Караев нажал на клавишу и услышал взволнованный голос Веры.
   - Патрон, на рынке омоновцы.
   Караев стремительно поднялся и со словами, - извини, друг, - вышел. Сенин так же стремительно поднялся, выпил, но остался на месте, - ничего, - крикнул он вслед, - я подожду.
  
   Идентификация.
  
   Омоновцы, рассредоточились по всему рынку. Рослые, вооруженные автоматами, в черных трикотажных масках на лицах, бойцы сгоняли всех торговцев в одно место и выстраивали у стены. Караев обратил внимание на то, что среди задержанных были и покупатели, у которых не оказалось при себе документов. Те же, кто не вызвал у омоновцев подозрения наблюдали за происходящим, кто с любопытством, кто с жалостью, а кто со злорадством. Омоновцы маясь от избытка власти, с задержанными особо не церемонились, ставили их лицом к стене, ноги на ширину плеч, руки на стенку. Все это выглядело настолько нелепо, средь бела дня, в мирное время, в столице страны, что казалось идут съемки фильма по роману антиутопии Оруэла. Под ногами катались фрукты с лотка, который то ли нечаянно, то ли нарочно задев, опрокинул на землю, один из бойцов. Караев поднял с земли яблоко и, держа его в руках, громко спросил.
   - Кто здесь старший?
   К нему подошел один из омоновцев в звании лейтенанта.
   - Я директор рынка, - представился Караев, - что здесь происходит?
   - Проверка документов, - заявил офицер, - плановая.
   - Вы, что их расстреливать сейчас будете? - спросил Караев.
   - Расстреливать, - удивился офицер, - нет.
   - Зачем же вы их к стенке поставили, в таких позах, и к чему этот маскарад.
   - Предъявите документы, - потребовал офицер.
   - А может быть, вы сначала маску снимете, как-то неловко разговаривать, не видя лица собеседника.
   - Документы, - грозно повторил лейтенант.
   Караев усмехнулся:
   - Уважаемый, вас что, в милицейской школе вас учат только этой команде, - он полез в карман, за паспортом, затем в другой и с ДОСАдой вспомнил, что как раз сегодня оставил его дома. Достал бумажник, извлек из него визитку и протянул офицеру.
   Омоновец изучил визитку и спросил:
   - Паспорт у вас есть?
   - Паспорт лежит у меня дома, разве я обязан носить его с собой? Я его забыл.
   Лейтенант покрутил в руке кусочек картона.
   - Здесь нет штампа о регистрации. Придется вас задержать до выяснения обстоятельств.
   - Задержать меня, - возмутился Караев, - на каком основании?
   - На основании закона о милиции, при подозрении в совершении преступления, я имею право задержать вас.
   - А почему вы не задерживаете этих людей, - Караев указал на глазеющих зевак, с любопытством наблюдающих за этой сценой, - вы их не подозреваете в совершении преступления, или моя внешность достаточный повод для этого.
   - Ладно, хорош болтать, умник, - рявкнул офицер и скомандовал, - взять его, туда же, к стенке.
   Два дюжих омоновца схватили Караева за локти и с силой повели к стене. Сопротивляясь, выкрикнул с долго сдерживаемой яростью.
   - Ты маску то сними, блядь, что ты как трус лицо прячешь.
   После этих словах двое омоновцев скрутили его и поволокли в атобус.
  
   Век воли не видать.
  
   Ночь Караев провел в "обезьяннике" в компании бомжей. Бесонная ночь спровоцировала приступ мигрени, и мозг его раскалывался от боли. Дежурным был офицер по фамилии Дзгоев, так он представлялся, отвечая на звонки, по всей вероятности он был осетин. Дзгоев разрешил Караеву позвонить адвокату. Но мерзавец адвокат оказался на даче и приехать не мог, так как был выпивши. " Ты уволен, - сказал ему Караев и положил трубку". Капитан с сочувствием смотрел на него. "Может, отпустишь, - спросил Караев, - другом стану". Капитан покачал головой.
   - Если бы из нас двоих кто-то был русский, это еще сошло бы с рук, а так нет, - тихо сказал он.
   - Понимаю, - согласился Караев, и вернулся за решетку.
   Но утром его неожиданно отпустили. Выйдя на крыльцо он с наслаждением вдохнул холодный осенний воздух, на улице моросил дождь. Неуверенно ступая, прошел через двор, мимо перекуривающих милиционеров, стоящих возле патрульных машин. У ворот отделения милиции стояла женщина под зонтом.
   - Пустите под зонтик, - попросился Караев, и в следующий миг узнал Севинч.
   - Конечно, - ответила она, - подходите.
   - Вот так встреча, - изумился Караев, - как вы здесь оказались.
   Женщина пожала плечами.
   - Я виноват перед вами, - заговорил Караев, - обманул. Правда это был форс-мажор, но все равно простите меня, - засмеялся, - извините, мне это напоминает сцену из американского фильма; герой выходит из тюряги, а на улице его ждет женщина, которую он и не надеялся увидеть. Меня это всегда умиляло. Однако я готов искупить свою вину и дать вам интервью прямо здесь. Знаете, каким был основной принцип древнегреческой философии, здесь и сейчас. У меня даже есть оригинальное название для него - "Репортаж с петлей на шее". Как вам? Нравится?
   - Это уже было, - сказала Севинч.
   - Как было, я только сейчас его придумал, надо же, на ходу подметки рвут, что ты будешь делать? Недавно я рассказывал историю одной знакомой, придумал такое хорошее название, "Любовь и голуби", а мне говорят, - уже было. Прямо как вы сейчас. Обидно да.
   - Ну и вид у вас, - заметила Севинч, - а вам не холодно?
   Караев дотронулся до своего лица, затем сделал несколько движений, отряхивая брюки. Вчера он выскочил из офиса без пальто.
   - Да, - согласился Караев, - душераздирающее зрелище, если бы вы еще знали, как у меня болит голова.
   - Знаю, у меня самой болит голова, мне легко в это поверить.
   - И все-таки, как вы здесь оказались, - повторил Караев.
   - Мы так и будем здесь стоять, - спросила Севинч, - на нас смотрят.
   Караев оглянулся, милиционеры с любопытством, негромко переговариваясь, разглядывали их.
   - Они смотрят не на нас, а на вас, - уточнил Караев.
   - С какой стати им смотреть на меня?
   - Вы красивая женщина, а милиционеры мужчины.
   - Я как-то об этом не подумала, и все же давайте уйдем отсюда.
   - У нас в Азербайджане разглядывают еще пристальней, кстати, здесь недалеко есть кинотеатр, с чудом сохранившемся с советских времен названием. Всякий раз, когда я проезжаю мимо него, меня охватывает ностальгия.
   - Как он называется?
   - "Баку".
   - Да, действительно.
   - Там есть кафе, я думаю, в нем будет уютно.
   Караев грустно улыбнулся:
   - Вот произнес и подумал, какое это беззащитное слово - уют. Человек в форме, с незаконченным средним образованием всегда может засунуть тебя за решетку, и лишить тебя уюта.
   Он зябко поежился и поднял воротник пиджака.
  -- Вставайте под мой зонтик, - сказала Севинч.
  
   В кафе сели за столик с видом на небольшой водоем, в котором плавала одинокая утка.
   - Чай, кофе? - спросил Караев.
   - Чай. А эта утка живая?
   - Нет, муляж с моторчиком.
   - Вы шутите.
   Да. Выпить не хотите? - предложил Караев, жестом подзывая официантку.
   - Нет. Я не пью, - отказалась Севинч.
   - А я выпью, если вы не возражаете.
   - Я думаю, что вам это просто необходимо.
   - Как приятно иметь дело с такой понимающей женщиной, - сказал Караев, и подошедшей официантке, - принесите нам чаю с лимоном, рюмку коньяка, кстати, какой у вас коньяк?
   - "Арарат", очень хороший, - сказала официантка.
   - Не надо, - наотрез отказался Караев, - какой еще?
   - Есть "Шустовский" прекрасный коньяк, принести?
   - Ни в коем случае, это чтобы вы знали, тоже армянский, только замаскированный.
   - Ну, что вы, - возразила официантка, - Шустов, это известный, дореволюционный промышленник.
   - Правильно, но коньячный завод, принадлежавший ему когда-то, находится в Армении. Я не понимаю, в чем дело, почему в кафе "Баку" подают армянский коньяк? Это, что же пятая колонна. Дайте жалобную книгу.
   Официантка недоуменно пожала плечами.
   - Есть еще "Кизлярский", но три звездочки.
   - Ничего, сойдет, - сказал Караев, - несите "Кизлярский", а жалобную книгу не надо. Пирожные есть?
   - Блины есть, - сказала официантка, - с икрой, с медом, с красной рыбой.
   Караев обратился к Севинч.
   - Вы блины, с чем будете?
   - Ни с чем, я блины терпеть не могу.
   - Блины мы не будем, унесите - распорядился Караев.
   - Так я же еще не приносила, - почему-то обидевшись, сказала официантка.
   - А вот это зря, ну да ладно, несите чай.
   Официантка, закрыв блокнотик, сунула его в карман фартучка и ушла.
   - Вы на меня не смотрите, я завтракала, съешьте что-нибудь, - попросила Севинч.
   - Как же мне на вас не смотреть, когда вы такая красивая. а есть блины одному, в присутствии дамы...нет.
   - Напрасно, ну, как знаете, - комплимент она пропустила мимо ушей.
   - А вы не ответили, как оказались возле тюрьмы...постойте-ка, это вы меня вытащили, - вдруг догадался Караев.
   - В проницательности вам не откажешь, - улыбнулась Севинч.
   - Ну, конечно, если вам было известно точное время, я не думаю, что вы стояли и ждали, как жена моряка на утесе.
   - Полегче насчет жены моряка, - заметила Севинч.
   - Прошу прощения, - извинился Караев, - куда-то меня не в ту сторону понесло, в смысле метафор, но прибегать к другому образу не буду, чтобы не получилось, как у Насреддина. Когда шах спросил у него, мол, что такое извинение хуже проступка. Насреддин долго и безуспешно пытался объяснить, затем подошел и ущипнул его. Тот вскрикнул и потребовал объяснений. Насреддин сказал: "Прости, мне показалось, что это не ты сидишь, а твоя жена".
   - Что вы хотите этим сказать? - напряженно спросила Севинч.
   - Ничего, шутка не получилась. Как-то у нас в это утро напряженно с юмором, - грустно сказал Караев.
   Подошла официантка, принесла чай и коньяк. Дождавшись ее ухода, Караев поднял рюмку и со словами, ваше здоровье - выпил. Сделал глоток чая, предложил, - пейте, остыл уже, видимо издалека она его несла. Как все-таки хорошо на воле, вроде бы не самый лучший день в моей жизни, а настроение прекрасное. Знаете анекдот про еврея, ребе и козу?
   - Знаю, - улыбнулась Севинч.
   - Сейчас именно тот случай. Моя благодарность к вам просто не знает границ. Я ваш должник, но расскажите, как вам это удалось.
   - Я обратилась к людям, против которых вы так настроены.
   Вы имеете в виду омоновцев.
   - Я имею в виду представителей азербайджанской диаспоры, к одному влиятельному человеку. Я брала у него интервью, как раз перед нашим знакомством, несколько звонков решили ваше дело. За что вас арестовали?
   - Меня не арестовали, меня забрали, - уточнил Караев.
   - Есть разница? Я не так сильна в тонкостях русского языка.
   - Есть, второе с законом не имеет ничего общего. На рынке была милицейская облава, в смысле проверка документов, они же теперь, с легкой руки нашего мэра, только этим и занимаются, причем с ребятами обращались как с бандитами, поставили к стенке, руки за голову, ноги врозь. Я вмешался, командиру это не понравилось, он поинтересовался моей личностью, и тут выяснилось самое интересное, для него, во всяком случае, то, что у меня нет с собой паспорта, вот и все. Они ведь только этим и занимаются, весь громадный милицейский аппарат, никто больше не следит за нарушениями общественного порядка, никто не пресекает хулиганство, вам безнаказанно могут набить морду в центре Москвы какие-нибудь отморозки, в метро, например; никто не ловит бандитов, все бросились на проверку паспортного режима. Милиция выезжает на дежурство, как на мытарство. С тех пор, как азербайджанцы появились в Москве, они все здорово поправили свое материальное положение, хотя справедливости ради надо сказать, что обирают всех приезжих, не только наших, - добавил Ислам.
   - Но вы, кажется, еще и оскорбили его, - заметила Севинч.
   - Я назвал его блядью. На Руси, в средние века это слово обозначало человека нарушавшего предписанные обществом законы. И что характерно так обращались только к мужчинам.
   - Сейчас, кажется, это слово имеет несколько иной смысл, - заметила Севинч.
   Караев не ответил, он сидел, погрузившись в какую-то мысль.
   - Удивительно, - наконец молвил он, - я в камере всю ночь размышлял о том, как все неправильно в этом мире. Самое большое значение имеют самые несущественные вещи: паспорт, регистрация, гражданство. Я был лишен свободы только за то, что у меня не было разрешения на проживание в данной местности. И это притом, что я бывший гражданин этой страны, эмигрантом меня сделала моя родина. Но ведь если вдуматься, все это абсурд, нелепость. Человек это тварь Божья, и этого достаточно, он живет на земле, он вправе пересекать любые границы; земля никому не принадлежит. Это нонсенс, ему не нужен паспорт, потому что достаточно одного взгляда, чтобы понять, что перед тобой человек, а не зверь. Человек выбирает себе религию, не спрашивая ни у кого разрешения, точно так же он вправе выбирать себе место обитания.
   - Определенная логика в этом есть, - согласилась Севинч, - но боюсь, что это утопия. Границы, государства существуют как форма общественного строя очень давно.
   - То есть, вы хотите сказать, что все это чрезвычайно запущено.
   - Ну, да, представьте себе, какой хаос возникает, если каждый вздумает пересекать границу, где он захочет, жить там, где ему вздумается?
   - Никакого хаоса не возникнет, потому что человечество, это саморегулирующий организм; к примеру, войны, эпидемии, землетрясения и прочие катаклизмы, ведь они происходят не просто так, то есть, я хочу сказать, что нам известны только внешние причины их возникновения; объяснения, которые придуманы людьми в силу их ума, воображения, но внутренние причины - это природные процессы саморегуляции живого организма... Конечно, может возникнуть хаос, поначалу, но он сам собой и рассосется. Вспомним хотя бы вавилонское столпотворение. Естественные миграции органичнее, нежели те, что регулируются людьми, какими-нибудь ослами в ЕС или ООН, принимающими решения. Пересечение границ государства, должно иметь уведомительный, а не разрешительный характер. Свод пограничных правил, как конституция США, должен включать в себя лишь несколько причин, по которым тебя могут не пустить в страну, к примеру, если ты блядь, в смысле нарушитель.
   - Я вас очень прошу, - взмолилась Севинч, - вы вгоняете меня в краску.
   - Извините, ... и этому есть доказательства, или ты болен опасной для общества заразной болезнью, к примеру, бубонной чумой, бери-бери, оспой. А то, что получается, - больной спидом иностранец, имея визу, спокойно пересекает границу, и заражает местное население, а здоровый, не имея визы, не может этого сделать. Или Березовский, обворовавший полстраны, спокойно уезжает в Англию и живет там, а несчастный азербайджанец, который не может прокормиться в своей стране, лишен этой возможности, потому что у него не тот паспорт и не та внешность, всюду на него смотрят волком, и вообще, он не в той стране родился.
   - Что поделать, - с улыбкой сказала Севинч, - родину, как и мать не выбирают. Должна заметить, что в оригинальности суждений вам не откажешь, я это поняла еще при первой встрече. Давайте вернемся к интервью, вы готовы его повторить.
   Для вас я готов его повторять, хоть каждый день, - галантно сказал Караев.
   - Спасибо, - поблагодарила Севинч, - но я имела в виду другое, после того, что с вами случилось, ваши взгляды на эту проблему существования азербайджанца в России, не изменились?
   - Я понимаю, к чему вы клоните, я очень благодарен вам, и тому человеку, который вытащил меня, и если у меня будет возможность, я выражу ему свою благодарность лично, и постараюсь в свою очередь оказаться благодарным ему и вам. Но я уверен, что здесь работали личные связи, а не политика, поэтому я остаюсь при своем мнении. Извините, иногда бывает так неловко отстаивать свои убеждения. После того, что вы для меня сделали, я, наверное, выгляжу свиньей.
   - Вам не за что извиняться, я журналист, я задаю вопросы, вы на них отвечаете, если хотите.
   - Вы вытащили меня из тюрьмы, только потому, что вы журналистка? - спросил Караев.
   - Я приехала к вам в офис, как мы договорились, в приемной сидела перепуганная секретарша, а вашем кабинете какой-то вдрызг пьяный тип, как раз приканчивал бутылку коньяка...
   - Вот скотина, - не удержался Караев.
   -Простите?
   - Это я не вам, ему, продолжайте.
   - ... Мало того, он еще стал клеиться ко мне.
   - Я убью его, - бросил Караев.
   - Из-за меня не надо, - миролюбиво сказала Севинч, - если только из-за коньяка. В конечном итоге мне удалось получить от вашей секретарши вразумительный ответ. Ничего личного, обыкновенное человеколюбие, к тому же, мы земляки.
   - Это называется филантропия, - уныло заметил Караев, видимо я уже не произвожу впечатления на женщин, старею, но все равно спасибо. Я, пожалуй, еще выпью, если вы не возражаете.
  -- Ну, что вы, напротив, - она засмеялась, - если бы меня выпустили из тюрьмы, я бы напилась в стельку.
  -- Спасибо, - сказал Караев, - я обязательно последую вашему совету, но позже.
   Караев позвал официантку и попросил принести еще одну рюмку коньяка.
  -- А вы замужем? Хотя, что я говорю, такая женщина как вы, не может быть не замужем.
   - К нашим отношениям это не имеет отношения, - ответила Севинч.
   - Это тавтология, - сказал Караев, - простите, меня несет, Шарикову больше не наливать. Знаете, у меня врожденная грамотность, все время всех поправляю, когда неправильно мне режет слух, пора видимо, к врачу обратиться. Один мой приятель Валера Симонян, главный редактор газеты, все время злился на меня.
   - Простите, вы сказали Симонян, у вас приятель армянин?
   - Армянин? Как армянин? Да, действительно армянин, как это получилось? А вы что-то имеете против армян?
   - Ну, как вам сказать. Один мой знакомый писатель подарил мне книгу, так я ее до сих пор не прочитала, спросите меня почему.
   - Почему? - послушно спросил Караев.
   - Фамилия художника оформителя Симонян.
   - Вопросов больше не имею, - сказал Караев, - но у меня есть смягчающее обстоятельство, я вам скажу, и вы все поймете - он бакинский армянин. Это несколько меняет дело, а, как вы считаете.
   - Принимается.
   Подошла официантка, неся на маленьком подносе рюмку коньяка и блюдечко с ломтиками лимона, засыпанными сахаром.
   - Он теперь в Америке.
   - Кто?
   - Симонян.
   - Эмигрировал?
   - Не совсем. В пятьдесят три года бросил семью, женился на двадцативосьмилетней армянке из тамошней диаспоры, сделал ребенка, живет там.
   - Завидуете.
   - Боже упаси, поменять Родину, все равно, что поменять религию, я буду здесь улицы мести, но в Америку не поеду.
   - Понятно, давайте приступим к интервью, у меня не так много времени, - попросила Севинч.
  -- Давайте, что делать, - вздохнув, сказал Караев, - категория времени, самая безжалостная вещь на свете. Кстати, знаете, что я сделал открытие по поводу времени.
  -- Интересно.
  -- Это не время проходит, оно стоит на месте, оно неподвижно, это мы движемся мимо него, поэтому и стареем.
   Караев поднял рюмку и, пожелав женщине здоровья, выпил.
   - Я готов, - сказал он.
  
   Мезальанс.
  
   Ты не должна больше убирать в моей квартире, - сказал Маше Караев.
   Почему? - удивилась девушка.
   Это отдает мезальянсом, - ответил Караев.
   Чем отдает,- переспросила Маша.
   Мезальянсом, это дурно пахнет.
   Ну, не знаю, я вроде чисто убираю, - при этом она оглянулась по сторонам, - я ничего не чувствую.
   - Послушай, мы в некотором роде стали любовниками, ты не должна убирать за деньги.
   - Но я нуждаюсь в деньгах, - сказала Маша, - я из малообеспеченной семьи, мне они необходимы, поймите, мне не жалко убирать у вас бесплатно, но стипендия у меня маленькая.
   Несмотря на то, что они пили брудершафт она продолжала обращаться к нему на вы.
   - Ты не поняла, я буду давать тебе деньги просто так, не за работу.
   - Нет, нет, я не хочу быть обязана.
   - Пойми ты, - настаивал Караев,- я не могу спать с женщиной, которой плачу зарплату.
   - Что в этом такого, сплошь и рядом все спят со своими секретаршами и подчиненными.
   Некоторое время она молча протирала пыль, затем вновь заговорила:
   - как, все-таки вы мудрено выражаетесь: "в некотором роде стали любовниками", а что в этом плохого, мне это очень нравится, я давно мечтала стать любовницей, еще в школе это слово меня возбуждало.
   Поскольку Караев молчал, Маша спросила:
   - Можно я включу телевизор?
   Караев пожал плечами.
   - Включай, чего ты спрашиваешь.
   Пошел в кухню, достал бутылку текилы, нарезал лимон, пододвинул солонку. Маша последовала за ним. Остановилась в дверях и наблюдая за его действиями.
   - Тебе налить?- спросил Караев.
   - Я сначала приму душ, - ответила Маша.
   - Я смотрю, у тебя к выпивке серьезный подход, - заметил Караев.
   - Просто я потная после уборки, - чистосердечно призналась девушка.
   Караев протянул к ней растопыренную ладонь:
   - Физиологии не надо, очень прошу, у меня тонкие организмы. Твое здоровье.
   Выпил.
   - А вы что пьете, коньяк? - спросила девушка.
   - Текилу.
   - Опять текилу, вы пьете только текилу.
   - Нет, я пью все, предпочитаю разнообразие, просто сейчас у меня период текилы.
   - Что, к женщинам это тоже относится? Я имею в виду разнообразие?
   - К женщинам даже в большей степени.
   Маша с легким вздохом сказала:
   - Все с вами ясно.
   И исчезла в ванной.
   Пока она принимала душ, Караев выпил, налил еще одну рюмку, медленно выпил, долго и задумчиво смотрел в окно, поднеся ко рту дольку лимона. Из этого состояния его вывела Маша, появившаяся из ванной с распущенными волосами, обернутым полотенцем вокруг талии, с голыми плечами и ногами. Она подошла к Караеву, обняла его сзади, а когда он повернулся к ней, поцеловала. Затем, отстраняясь, ошарашила его вопросом:
   - Почему вы выпили, не можете переспать со мной трезвым.
   - Что за самоуничижение - спросил Караев.
   - Ответьте, почему?
   - Это просто совпадение.
   - Вы уверены?
   - Можно без американизмов. Я же просил.
   - Это потому что я некрасивая? - настаивала девушка.
  -- - Можно подумать, что до встречи с тобой, я был членом общества трезвости? Не передергивай.
   Маша повернулась и пошла в комнату, при этом полотенце развернулось, и соскользнуло с нее. Караев, помедлив, поставил рюмку и пошел за ней, сделав несколько шагов, он нагнулся, и поднял полотенце. В спальне, по обеим сторонам кровати на прикроватных тумбочках стояли два зажженных подсвечника. В слабом свете, Маша, лежащая в кровати, с распущенными, волосами казалась даже привлекательной. Одеяло едва закрывало ее маленькую грудь. Караев не спешил к ней присоединиться, он присел на спинку кровати и смотрел на девушку.
   - Что? - с вызовом спросила Маша.
   - А ты похорошела, я смотрю, - сказал Караев.
   - А вы бы еще выпили, то я бы красавицей стала. - Дерзко ответила Маша. - Правда, в вашем случае может работать еще и другой фактор.
   - Интересно?
   - Говорят, если, проходящие мимо мужчины девушки, все, без исключения, кажутся ему красавицами, значит он постарел. Ведь вы намного старше меня.
   - . Двадцать один год между нами, добрая девочка.
   - А что касается моей внешности, я вам вот, что рассажу. Когда я училась в шестом классе, один мальчик пригласил меня домой. Я пошла, хотя понимала, что я ему нравлюсь и не надо идти к нему домой. Хотя нет, я была уверена, что со мной ничего не случится, я сильная, а он был слабаком, но не в этом дело. Его отец оказался дома, неожиданно, я поняла это по лицу мальчика.
   - Видимо рассказ долгий, - раздражаясь, сказал Караев.- Я пойду принесу выпить.
   - Нет, нет, - остановила его Маша,- рассказывать, в общем-то, нечего. Я хотела сказать, что его папа стал ухаживать за мной, как за женщиной, он на меня так смотрел, он хотел меня. По взгляду женщина всегда понимает, когда мужчина хочет ее, вот вы, например, никогда на меня так не смотрите.
   -. Но ты не была тогда женщиной, сколько тебе было 12, 11?
   - Двенадцать, но это ничего не значит, женщина - это не физическое созревание, это ощущение. Я почувствовала себя женщиной, когда мне было 5 лет.
   - Час от часу не легче, - воскликнул Караев, - надеюсь, тебя не изнасиловали?
   - Мы с мамой сидели в каком-то коридоре, в большом таком, светлом, может быть в поликлинике, какой-то мужчина взял меня на колени, он разговаривал с мамой, а я сидела и слушала, и вдруг мне на нос упала капелька.
   - Капелька, - удивился Караев, - капелька чего?
   - Не знаю. Воды?
   - Он что, потел, этот дядя, или облизывался?
   Маша, улыбаясь, пожала плечами.
   - Не знаю, ни то, ни другое, не представляю, откуда она вообще взялась, но мне стало вдруг так хорошо, что я кончила.
   - Тебе, было, пять лет?
   -. Да.
   - У меня есть приятель, - сказал Караев, - психиатр, хочешь, я свожу тебя к нему.
   - Вы мне не верите, смеетесь надо мной, - обиделась девушка, - а я ведь этого никогда, никому не рассказывала.
   - Ну почему же, верю, частично, в то, что ты сидела на коленке, да, а все остальное плод твоего воспаленного воображения. Психиатру все же стоит показаться. Кстати, я ведь засыпаю раньше тебя.
   - Да, - подтвердила Маша, - и начинаете храпеть.
   - Это очень легкомысленно с моей стороны,- озабоченно сказал Караев, - я имею в виду сон, а не храп. Тебе никаких мыслей не приходит в голову, когда ты смотришь на меня спящего, во всяком случае, надо бы запереть в шкафу все колющие и режущие предметы.
   - Перестаньте издеваться надо мной, ничего не буду вам больше рассказывать. Ложитесь, пока мы не поссорились.
   - Оденься, пожалуйста.
   - Почему, что случилось, - испуганно спросила Маша.
   - Мы будем ужинать, - Караев встал с кровати и вышел из комнаты.
   Маша недоуменно смотрела ему вслед, затем поднялась и стала одеваться. Когда она вошла в кухню, он стоял у окна.
   - Вы как часовой, на своем посту. Вам нравиться этот вид из окна.
   Не оборачиваясь, сказал:
   - Нет, он меня угнетает этот убогий пейзаж. Одни панельные дома, да еще такого жуткого цвета, какой идиот додумался красить их в цвет детской неожиданности. Единственное утешение, что бывает еще хуже, например, пейзаж индустриальный, глядя на него вообще повеситься можно.
   Произнеся это, Караев отвернулся от окна.
  -- А что же вы все время в окно глядите.
  -- Больше не на что.
   - А вы на что больше всего любите смотреть.
   - На море или на горы. В нашем городе есть и то и другое, даже не могу сказать, что я люблю больше. Горы очень красивые, особенно зимой, знаешь, они никогда не бывают покрыты снегом сплошь, как равнина, всегда что-нибудь чернеет, какой-то склон, утес, или подлесок: но это красота неподвижная. Важа Пшавела сказал про горы: "Стоят и ждут. Беспредельно ожидание гор". А море, красота подвижная, если оно спокойно, то похоже на спящего льва, это обманчивое спокойствие, скрытая мощь.
   - А если вы так любите ваши пейзажи, почему же вы уехали со своей родины, - спросила Маша.
   - Это провокационный вопрос, впрочем, он в твоем стиле, - раздражаясь, сказал Караев, - и я, кажется, отвечал на него, но я могу повторить для лиц с девичьей памятью. Моя незабвенная мама говорила мне: "Сынок, учись у евреев, для них родина-мать, это место, где они деньги зарабатывают". Я уехал со своей родины по экономическим причинам, неужели ты этого не понимаешь?
   - Понимаю.
   - Зачем же ты задаешь свои подлые вопросы.
   Маша подошла к Караеву и обняла его.
   - Простите меня, не сердитесь. Вы сегодня странный какой-то. Почему?
   - У меня сплин, - буркнул Караев.
   - Хотите, я вам массаж сделаю?
   - Нет, дорогая, сплин массажем не лечится, равно, как и тоска, хандра, депрессия.
   - Ну, это как сказать, - жизнерадостно сказала Маша, - у меня вот, когда плохое настроение, то я начинаю что-нибудь по дому делать - стирать, например, готовить, уборкой занимаюсь, и все проходит.
   - Счастливый ты человек, - завистливо сказал Караев.
   - А где вы вчера были?
   - В тюрьме.
   - Ну, я серьезно спрашиваю. Я вчера приехала с цветами и как дура стояла под дверью целых два часа и плакала...
   - Врешь, - перебил ее Караев, - ты не способна плакать.
   - Еще как способна, - обиделась девушка.
   - А цветы зачем?
   - Хотела вам приятное сделать, потом я поняла, что вы не скоро придете, уехала в общежитие, там уже немного успокоилась, стала вам звонить, просидела на телефоне весь вечер, набирала ваш номер до часу ночи, но вы так и не появились.
   - Зачем же ты приехала без звонка?
   - Хотела вам сюрприз сделать. Но вы, как оказалось, не любите сюрпризов. Вы были у женщины? - сказала и впилась взглядом в Караева.
   - Ты по-русски хорошо понимаешь? Я был в тюрьме, хочешь, по-азербайджански скажу? И перестань виснуть на мне.
   Высвободился из ее объятий.
   - Я вас раздражаю, - тихо спросила Маша.
   - Я этого не говорил, я только сказал, что был в тюрьме, правда, женщина при этом присутствовала, - объяснил Караев.
   - Я вам не верю, - заявила Маша.
   - А может быть, ты ревнуешь?
   - Вот еще, хотите чаю, он уже заварился.
   - Валяй.
   Девушка разлила чай по стаканам и села за стол. Караев тоже сел, придвинул к себе стакан.
   - А че это вы сегодня так мало пьете, даже странно как-то, - с лукавой усмешкой заметила Маша.
   - А вот это справедливое замечание, - сказал Караев, - то-то я и думаю, что мне сегодня как-то не по себе. Ну-ка подай мне бутылку, там в шкафу.
   - Вот дура-то, зачем напомнила, - в сердцах произнесла Маша, она достала из шкафа бутылку и поставила на стол.
   - А теперь иди за рюмкой, - сказал Караев, - тебя, как нерадивого работника, надо за всем два раза посылать.
   - Меня убивает ваш приказной тон, - возмутилась девушка. - А, пожалуйста, где? Я вовсе не обязана подавать вам.
   - Обойдешься, не хочешь, не ходи, я сам возьму.
   Маша демонстративно достала из шкафа рюмки и поставила на стол.
   - Сегодня ночью были заморозки, - наполняя рюмку, сообщил Караев, - я ужасно замерз. Ты пить будешь?
   - Нет, - вызывающе заявила Маша.- Вы в камере замерзли, ха, ха, мне нравится, с каким упорством вы продолжаете меня разыгрывать.
   Караев наполнил рюмку девушки.
   - А у нас осень в самом разгаре, буйство красок, ты даже представить себе не можешь, как это красиво, осень в субтропиках.
   - Ну, почему же не могу, у нас на Урале тоже очень красиво, а женщина тоже с вами в камере сидела?
   Маша засмеялась, но смех вышел натужным.
   - Нет, она ждала меня снаружи, честно говоря, это она вытащила меня из тюрьмы, - объяснил Караев.
   - Ну, хорошо, - согласилась Маша, - допустим, что вы не врете, и эта загадочная женщина помогла вас освободить, но, что ей пришлось для этого сделать интересно, трахнуться с начальником тюрьмы?
   - Нет, все это было не столь драматично, - сухо заметил Караев, - просто у нее оказались хорошие связи, но почему ты говоришь гадости о незнакомых людях?
   -А по моему это вы говорите гадости, - взорвалась Маша, - я вас люблю, а вы мне рассказываете о какой-то женщине!
   - Ну, все, хватит о женщинах, - прервал ее Караев, - тем более что она уехала и вряд ли я ее когда-нибудь увижу. А ты что это ревновать вздумала?
   - Вот еще, - фыркнула Маша, - просто я люблю вас, и я между прочим, хоть у меня и нет никаких связей, сделала бы все, чтобы освободить вас, даже если бы для этого мне пришлось дать начальнику тюрьмы.
   - В следующий раз, когда меня заберут, я дам тебе знать, - пообещал Караев, - чтобы ты могла удовлетворить свои сексуальные фантазии, а если у начальника не получится, к примеру, и меня приговорят к смертной казни, тогда, ты сможешь, дать палачу, чтобы он меня долго не мучил, правда, до этого тебе придется дать, еще и судье, может он заменит казнь пожизненным заключением.
   - Как вам не стыдно, - обиделась Маша, - что это вы из меня шлюху делаете, я хочу сказать, что ради вас готова на все, даже на это.
   - Ни в коем разе, - запротестовал Караев, - я делаю из тебя самоотверженную женщину, ведь ты об этом толкуешь, о самоотверженности. Однако этот разговор начинает меня утомлять. Ты будешь пить?
   - Нет.
   -Почему?
  -- А мы будем играть в шахматы?
  -- Возможно.
  -- А секс будет?
  -- Нет.
   - Тогда я не буду пить. Понимаете, все дело в том, что текила, шахматы и секс в моем сознании связаны с вами, поэтому ничего по отдельности мне не надо. Вы предлагаете мне текилу и согласны на партию в шахматы, третья составляющая - это секс.... Знаете, а мне вчера тоже предлагали выпить текилы. Так смешно, бывают вещи, с которыми никогда раньше не сталкивалась, вдруг они начинают попадаться на каждом шагу. К нам вчера пришли друзья, а один парень принес текилу, ему папа прислал из Мексики, он там работает. Они даже обиделись на меня, я же не могла им объяснить, что я теперь, как собака Павлова, у меня рефлекс - пить текилу я должна во время игры в шахматы, а потом трахнуться с вами. Текила, шахматы и секс...
   - Ты не можешь обойтись без этого выражения, или оно доставляет тебе удовольствие.
   - Выражения не имеют значения, главное смысл.
   Караев медленно осушил рюмку.
   - Скажите пожалуйста, - осторожно заговорила Маша,- я понимаю, что не должна говорить об этом первой, но вы молчите и мне тревожно, скажите пожалуйста, вы на мне женитесь?... Почему вы молчите.
   - Я разве обещал на тебе жениться, - глухо произнес Караев.
   - А разве по-другому может быть? Если мужчина трахнул девушку, разве он не должен на ней жениться? - спросила Маша.
   - Ну, если это так, то почему же ты не потребовала этого от своего Ашота, - резко спросил Караев.
   - Я его не любила, поэтому и не требовала. А вас я люблю.
   - Ты говорила, что любила его.
   - После встречи с вами я поняла, что не любила его, я хотела любви и придумала ее. Это был самообман.
   - Я не могу на тебе жениться, это невозможно.
   - Потому что вы встретили эту женщину, она вам нравится?
   - Нравится, но не как женщина, - признался Караев.
   Маша засмеялась.
   -Как мужчина; может вы бисексуал?
   - Не говори пошлости. Она мне нравится, как человек, у меня к ней симпатия, духовная близость.
   Маша резко встала, прошла в прихожую и стала одеваться.
  -- Вы даже не спросите, что я делаю, - крикнула она оттуда.
  -- Что ты делаешь, - спросил Караев.
   - Я одеваюсь.
   - Ты, что уже уходишь?
   - Да, я ухожу, а вы даже не пытаетесь меня остановить.
   - Если ты уходишь, значит тебе уже пора, - хладнокровно заметил Караев, и добавил, - в метро себя хорошо веди, к мужикам не приставай.
   - Если бы только знали, как вы меня расстроили, - в сердцах сказала девушка и ушла, хлопнув дверью.
   Через некоторое время он поднялся, подошел к окну и в свете фонаря увидел, как Маша выходит из подъезда и широко шагая, идет в сторону автобусной остановки, проследив, как она скрылась за углом дома, Караев тяжело вздохнул и взялся за бутылку.
   Нет ничего хуже, когда от тебя уходит молодая девушка. Следующий шаг, это добровольный уход в богадельню. Караев выпил еще рюмку и, повернувшись к окну, поглядел в ночное небо. Здесь на окраине Москвы, можно было видеть звезды. Ряд ассоциаций, промелькнувший в голове, оставил после себя строчку Хайяма.
   Тяжело быть одиноким в любви, в час, когда заходят звезды.
   Раздался звонок в дверь, Караев вышел в прихожую и приник к дверному глазку. В руках у Маши был небольшой полиэтиленовый пакет, он повернул фиксатор замка.
   - Это вам, - сказала Маша, протягивая пакет.
   -Что это? Бомба.
   - Мороженое. Вы же любите мороженое.
   - Разве я посылал тебя за мороженым.
   - Нет, конечно, вы послали меня значительно дальше. Можно мне войти?
  -- Проходи.
   Он отстранился, пропуская девушку.
   Маша вошла, закрыла за собой дверь, но раздеваться не стала.
   - Я вернулась сказать, что люблю вас.
   - А мороженое как же? - невозмутимо спросил Караев.
   - Это только повод, - объяснила Маша.
   - Вот оно что, а я как-то не догадался.
   - Это потому что вы толстокожий, или вы не любите меня, одно из двух. Выбирайте ответ. Первое или второе.
   Караев молчал.
   - Может быть, вам нужна помощь зала, или звонок другу. Почему вы молчите?
   - Друзей нет, - ответил Караев, - поэтому и молчу.
   - А сами ответ не знаете? Ответьте мне, пожалуйста, вы любите меня?
   - Послушай, давай отложим этот разговор, - попросил Караев, - у меня нет желания говорить сейчас об этом.
   - Нет, другого времени у нас уже не будет, - настаивала Маша, - ответьте сейчас, любите меня или нет.
   - Я не люблю, когда на меня давят, - упорствовал Караев.
   - Я все поняла, - упавшим голосом сказала девушка, - не надо ничего объяснять. Между нами все кончено.
   Маша резко отворила дверь и выбежала из квартиры. Караев повертел в руках мороженое и крикнул ей вслед:
  -- Еще раз вернешься, не пущу.
  
  
   Татарва.
  
   Подъехав к магазину, Ислам развернулся и припарковал машину на противоположной стороне улицы. Перешел дорогу и остановился у витрины, разглядывая выставленный на полках товар. Собственно магазином торговую палатку можно было назвать только условно. На самом деле это был большой контейнер, застекленный с одной стороны, со ставнями и окошком для отпуска товара. Продукция, освоенная одним из военных заводов в порядке конверсии. К нему тут же вышел Бесо, нынешний управляющий. Когда магазином руководил Ираклий, продавцами были все грузины. Не сразу, но Ислам всех уволил, кроме Бесо, который вызывал у него доверие. Бесо был крупный мужчина лет пятидесяти. Когда-то он был администратором в гостинице в Тбилиси. Теперь после распада Союза, гостиница, в которой никогда раньше не бывало свободных мест, пришла в запустение, ни света, ни газа, ни тепла, ни соответственно клиентов. Он поздоровался почтительно и тут же сообщил.
  -- Проблемы у нас, вчера чеченцы здесь были, плохо себя вели, наглые очень, молодые все, человек пять, шесть их было.
   - Что они хотели?
  -- Спросили, кто хозяин, говорят, кому платит? Русским? Будет нам платить. Стрелку тебе назначили, сегодня, на восемь вечера. "Мальборо" взяли два блока, две водки "Распутин".
  -- Как это взяли, - недоуменно сказал Ислам, - ты, что же их в магазин впустил.
  -- Да, ну, ногами в дверь стали бить, я испугался, что сломают, открыл. Лучше бы не открывал, мне пощечину дали, при мальчике моем, сыне, подлые люди.
   Ислам вошел в магазин и поздоровался с продавщицей, сидевшей у прилавка. женщиной лет сорока, бывшей преподавательницей математики школы интерната.
   - Как это вообще произошло, - спросил Ислам.- Они, что, целенаправленно приехали к магазину.
  -- Не так было, подъехал один мужик на "Волге", Гарик, армянин бакинский, пиво покупал, часто у нас берет. Сзади чеченцы подъехали на иномарке, микроавтобус "Форд ". Без очереди хотели взять, он им замечание сделал. Они на него "наехали", к жене его стали приставать, он еле ноги унес. Вот он, кстати, подъехал, третий раз за день.
   Ислам посмотрел в окно и увидел мужчину выходящего из автомобиля. Подойдя к окошку, он поздоровался с Катей, у Бесо спросил: "Не было этих козлов".
  -- Нет, - ответил Бесо, - вот хозяин здесь.
   Мужчина перевел взгляд на Ислама, кивнул.
  -- Заходи, - пригласил Ислам.
   Войдя тот, протянул руку для рукопожатия и заявил.
  -- Пока я этих козлов не поймаю, не успокоюсь, всю ночь сегодня не спал.
  -- Неприятная история, - заметил Ислам.
   Мужчина взглянул на него и возмущенно произнес, - неприятная?! Да я их маму так и эдак. Беспредельщики позорные.
  -- Они мне стрелку забили, - сказал Ислам, - если ты их ищешь? Сегодня на восемь.
   - Я тоже подъеду, - решительно сказал мужчина.
  
   Вернувшись в офис, Ислам позвонил Нодару, объяснил ситуацию и договорился о встрече. У Ислама не было "крыши", азербайджанцы, как евреи и итальянцы не платили бандитам. В крайнем случае, можно было отобрать на рынке несколько крепких ребят, которые с радостью приняли бы участие в разборке. Азербайджанца хлебом не корми, дай подраться. Правда почему-то все происходит на индивидуальном уровне, в крайнем случае, в масштабе ватаги. Как только дело доходит до регулярной армии, тут армяне почему-то берут верх. Тяжело вздохнув, Ислам стал разбирать бумаги, скопившиеся на столе.
  
   На стрелку он приехал вместе с Нодаром на его "Мерседесе". Бесо встретил их у двери и почтительно поздоровался с Нодаром. Его знала вся грузинская диаспора, обитавшая в этом районе.
  -- Заходите в магазин, - пригласил Бесо, - зачем на холоде стоять.
   Нодар отказался.
  -- Можно чаю выпить, - предложил Ислам, - еще есть десять минут.
  -- Не надо, - ответил Нодар, - лучше свежим воздухом подышать.
   Он был раздражен. Исламу даже показалось, что Нодар на стрелку поехал с явной неохотой.
  -- Это они, - спросил Нодар, указывая на подкатившую "Волгу".
  -- Нет, это тоже пострадавший, - сказал Ислам, увидев выходящего из машины Гарика.
   В четверть девятого чеченцев еще не было. Еще через несколько минут Нодар предложил разойтись, заявив, что ему западло ждать всякую шушеру.
  -- Может, еще немного подождем, - спросил Ислам.
  -- Да нет, не стоит, тем более, у меня еще дела.
  -- Хорошо, - согласился Ислам, - спасибо, что пришел.
  -- Давай, звони если что.
   Нодар сел в машину, махнул рукой, уехал. Гарик безучастно наблюдал за этой сценой. Бесо вышел из магазина, сокрушенно покачав головой, и с сожалением произнес - Нодар уже не тот, стареет мужик.
  -- Похоже, что эти шакалы не придут сегодня, - обронил Гарик.
   Ислам ничего не ответил.
  -- Я слышал, вы тоже из Баку?
  -- Не совсем, - помедлив, ответил Ислам, - я из Ленкорани.
   Как порядочный и совестливый человек, он не мог не разделять ответственности за пролитую в бакинских событиях кровь безвинных людей. Он счел необходимым сказать:
  -- Я сожалею о том, что произошло в Баку.
   После долгой паузы Гарик ответил: - Я легко отделался. Нас вывез сосед, посадил на паром. Приплыли в Красноводск, потом сюда. Все остались живы и здоровы, слава Богу.
  -- Кто был сосед.
  -- Азербайджанец, сосед, таксист. Баку громили беженцы из Армении, "еразы". Все это понимали.
  -- Мой старший брат женат на армянке, - заговорил Ислам, - а средний на полукровке. Отец у нее перс, в смысле иранец, из тех коммунистов, которые поверили Советской власти и приехали в Совдепию, а мать русская. Они как раз таки жили в Баку, в то время как старший жил с армянкой в Ленкорани, где было относительно спокойно. Во время погромов, вся армянская родня старшего брата скрывалась в квартире среднего брата. Для них все обошлось благополучно, если не считать того, что им также пришлось в спешном порядке покидать Баку. Но для моего брата все кончилось хуже. Его жена вскоре после этого заболела, у нее отнялись ноги, дальше хуже. Испуг, который она пережила, через несколько лет свел ее в могилу.
  -- Ислам замолчал, взглянул на часы. Было половина девятого.
  -- Встреча сегодня не состоится, это очевидно, - сказал он, - можно расходиться.
   Гарик поднял руку, прощаясь, сел в машину и уехал.
  -- Ты сейчас уедешь, и они появятся, - с мрачным видом заявил Бесо.
  -- Дверь не открывай, - сказал Ислам, - пусть новую встречу назначат, я приеду, я не гордый. А еще мальборо отдашь им, из зарплаты высчитаю.
  
  
  
   Недуг.
  
   Двери лифта раскрылись, Караев вышел на лестничную площадку, рассеянно пошарив по карманам, он достал связку ключей, отыскал необходимый и принялся ковырять замочную скважину, когда щелкнул язычок замка, он вдруг замер, почувствовав опасность и резко обернулся. В дверном проеме, ведущем на пожарную лестницу, стояла Воронина и с улыбкой смотрела на него.
  -- Черт бы тебя побрал, - в сердцах выругался он, - что за манера, подкрадываться.
  -- Добрый вечер, - сказала Воронина, - извини, если я тебя напугала, я не хотела. Я просто стояла здесь, выглянула, чтобы посмотреть, кто пришел, я не подкрадывалась, у меня нет такой привычки, манеры, как ты изволил выразиться.
  -- Зачем ты приехала?
  -- Тебя увидеть.
  -- Я разве тебя приглашал, - спросил Караев?
  -- Нет.
  -- Я просил не приезжать без звонка?
  -- Да.
  -- Тогда не обессудь.
   Караев вошел в квартиру и закрыл за собой дверь.
   Чувствовал он себя скверно. Озноб и боль в горле. Ислам разыскал градусник, сунул под мышку, включил чайник, бросил таблетку шипучего аспирина в стакан с водой и подошел к окну. Оскорбленная Воронина должна была уже выйти из подъезда, но ее все не было. Страдальчески морщась от боли в горле, он выпил бурлящую воду, тяжело вздохнул, и пошел на лестничную клетку.
   На этот раз она не выглянула на звук, и не обернулась, когда он подошел к дверному проему.
  -- Заходи, - сказал Ислам, видя, что Воронина не реагирует, добавил, - уговаривать не буду.
   Повернулась, не говоря ни слова, прошла в квартиру. Ислам последовал за ней.
  -- Делай, что хочешь, - сказал он, - все сама, ешь, пей, только меня не трогай, я неважно себя чувствую.
  -- Ты заболел, - участливо спросила Елена.
  -- Наверное, - Ислам вытянул градусник, - да, тридцать девять, то-то я смотрю мне как-то не по себе. Мне только этого не хватало для полного счастья.
  -- Иди ложись немедленно, - воскликнула Лена, - я сделаю тебе чай.
   Казалось, что ее такой поворот дела обрадовал. Караев злобно взглянул на нее и закрылся в ванной.
  -- Вот это зря, - крикнула ему через дверь Воронина, - при высокой температуре водные процедуры вредны.
   Караев что-то ответил, но сквозь шум падающей воды было не разобрать, кажется, что-то вроде - иди к черту, или - не твое дело. Елена пожала плечами и прошла на кухню, включила чайник. Ислам вышел из ванной облаченный в толстый халат, прошествовал в спальню, включил ночник и залез под одеяло прямо в халате, его знобило. Появилась Воронина, неся поднос, на котором высилась большая кружка с чаем и розетка полная желтой массы.
  -- Спасибо, - сказал Ислам, - а это откуда.
  -- Это мед.
  -- Я вижу, ты, что с собой принесла?
  -- Нет, это твой.
  -- Странно, а я искал, не нашел.
  -- Плохо искал, на кухне мужикам вообще делать нечего, там женские руки нужны.
   Ислам закрыл глаза.
  -- Ты пей, пока горячий, еще хочешь что-нибудь.
  -- Танец живота, - сказал Ислам.
  -- Танец живота, - переспросила Воронина, - я не умею, но попробую, я видела в Египте.
   Она стала расстегивать пуговицы на кофте.
  -- Не надо, - остановил ее Караев, - я пошутил.
  -- Ты не шути так со мной.
   Ислам сделал глоток и поморщился.
  -- Не нравится? Горячий?
  -- Глотать больно, - пожаловался, - у меня ангина, наверное.
  -- Надо пополоскать горло коньяком, пойдем, - она взяла его за руку.
  -- Еще чего, коньяком горло полоскать, я не извращенец, не хочу, - Ислам высвободил руку, - и вообще, держись от меня подальше, я могу заразить тебя гриппом.
  -- Я готова заразиться от тебя не только гриппом, но и чем угодно, хоть желтой лихорадкой.
   Ислам поднял на нее глаза, Воронина была прекрасна в этот момент самоотверженности.
  -- Хорошо сказано, - улыбнулся Караев, - но давай о чем-нибудь хорошем, не надо про лихорадку.
  -- Я не шучу, - сказала Елена, - я действительно готова сделать для тебя все. Почему же ты отталкиваешь меня?
  -- Потому что я не люблю крайностей.
  -- Не поняла.
  -- Ты человек крайностей, ты готова заразиться, чтобы доказать мне, но при этом ты тот самый человек, который меня когда-то легко предал.
  -- Ты всю жизнь мне будешь об этом напоминать.
  -- Ты вынуждаешь меня говорить об этом.
   Воронина ничего не сказала, на этот раз промолчала, что было не характерно, обычно последнее слово оставалось за ней. Видимо решила не усугублять состояние больного. В наступившей тишине было слышно тиканье будильника, стоявшего на при кроватной тумбочке.
  -- У тебя есть шерстяные носки, - вдруг встрепенулась Елена.
  -- Уже надел, - еле слышно отозвался Ислам, он лежал с закрытыми глазами, пытаясь сохранить равновесие на кровати, которая почему-то норовила взлететь вместе с ним.
  -- Точно надел?
   Ислам выпростал ногу из-под одеяла и продемонстрировал. Воронина одобрительно кивнула.
  -- Тебе принести еще чаю?
   Караев покачал головой.
  -- Знаешь, - улыбнулась Лена, - это конечно ужасно глупо, и может быть даже кощунственно, но я даже рада, что ты заболел, ты такой спокойный, не ругаешься, не гонишь меня.
  -- Тебе пора уже домой, - сказал Ислам.
  -- Я, пожалуй, молча посижу, - заявила Елена.
   Ислам вытащил из-под одеяла руку с градусником, который все это время он держал под мышкой.
  -- Дай я посмотрю, - попросила Елена.
   Ислам протянул ей градусник, откинулся на подушку.
  -- Сорок градусов, - воскликнула Воронина. Надо вызвать скорую.
  -- Может, обойдется, - вопросительно произнес Караев.
  -- При сорока двух люди умирают, а ты мне еще нужен, где телефон.
  -- Сзади тебя, - сказал Ислам, у него не было не сил, ни желания спорить с этой женщиной. Он закрыл глаза и тут же забылся. В обморочном жарком сне он увидел свою мать. Она сидела на скамейке во дворе их дома, под зонтообразным деревом, опустив голову, и в задумчивости водила прутиком по земле. Ислам окликнул ее и завел с ней разговор, и все это время его неотвязно преследовала мысль, как это возможно, если она умерла несколько лет назад. Не удержавшись, он спросил как можно деликатней.
  -- Мама, а ты себя как чувствуешь?
  -- Хорошо, - ответила мать.
   Ислам, помедлив, задал новый вопрос.
  -- Мама, извини, а говорили, что ты умерла?
   Мать взглянула на него с усмешкой и сказала.
  -- Разве ты видел меня умершей?
  -- Нет.
   Ислама, в самом деле, в это время не было в Ленкорани. Он поспел только на поминки. В Азербайджане людей хоронят в тот же день, из-за жаркого климата.
   - Не слушай ты людей, - сказала мать, - болтают они всякие глупости.
   От счастья Ислам засмеялся, радость стеснила его грудь, и Ислам открыл глаза. Воронина сидела в том положении, в каком он ее оставил.
  -- Тебе снилось что-то хорошее, - спросила она.
  -- Почему ты так решила, - вопросом на вопрос ответил Ислам.
  -- Ты смеялся во сне.
  -- Мне снилась мама, она сказала, что не умерла.
  -- Это здорово, - обрадовалась Воронина, - значит, у тебя будет все хорошо.
  -- Да, в остальном прекрасная маркиза, все хорошо. "Скорая" еще не приехала?
  -- Я же только что ее вызвала.
  -- Разве я так мало спал.
  -- Спал? Да ты вообще не спал, закрыл глаза и открыл сразу.
   - Он умер, закрыл глаза, и тут же открыл, но был уже мертвец и смотрел, как мертвец.
  -- Прекрати глупости говорить.
  -- Это не глупости, это Николай Васильевич.
  -- Какой еще Николай Васильевич?
  -- Гоголь.
  -- Нельзя что-нибудь более жизнерадостное цитировать.
   "Скорая" приехала через два часа. Когда Ислам поинтересовался о причине опоздания, врач даже обиделся.
  -- Мы вообще могли бы не приехать, у нас вызовов много, мы разорваться не можем, и бензина у нас нет. На что жалуетесь?
  -- Доктор, вы не видите, что у человека жар, высокая температура, сделайте ему укол, жаропонижающего, - вмешалась Вероника.
  -- Увы, женщина, у нас нет жаропонижающего.
  -- Как это нет, а зачем вы тогда приехали.
  -- Ну, вы же нас вызвали, вот мы и приехали.
  -- Вы что издеваетесь, - рассвирепела Воронина.
  -- Нет
  -- Лекарств у вас нет, а что вы сделать то можете?
  -- Давление можем померить. Забрать больного в больницу, если хотите.
  -- В больницу я не поеду, - наотрез отказался Караев.
  -- Хорошо, - обрадовался врач, - подпишите вот бумагу, что вы отказываетесь от госпитализации.
  -- Распишись за меня, - попросил Ислам.
   Воронина со словами "Какой бардак в стране", оставила гневный росчерк на протянутой бумаге.
   - Обильное питье, - сказал на прощанье врач, - желательно пропотеть, как следует, завтра вызовите участкового врача, - и, взглянув на Воронину, добавил, - и полный покой.
   После этого бригада удалилась.
   Через некоторое время, взглянув на часы, Ислам сказал, - тебе пора домой.
   Елена усмехнулась.
  -- Что смеешься?
  -- На смертном одре тоже гнать меня будешь.
  -- Не каркай, - сказал Ислам.
   Елена поднялась и вышла из комнаты. Ислам выключил настольную лампу, сразу почувствовав облегчение от темноты. Он закрыл глаза, и мысли его унеслись к родительскому дому, к скамейке во дворе под железным деревом, к матери вечно живой, сидящей на скамейке, правда теперь это была картинка, созданная им самим. Однако вскоре он устал поддерживать эту иллюзию и заснул тяжелым, горячечным сном. Когда он проснулся, то долго не мог понять, что с ним и где он находится. Пересохшее горло и потрескавшиеся губы. Тем не менее, чувствовал он себя довольно сносно. Пижама, в которой он вчера лег, неприятно льнула к телу. Ислам приподнялся, чтобы взглянуть на часы, долго смотрел на фосфоресцирующий циферблат, пока не сообразил, что сейчас половина седьмого, хотя ему казалось будто на дворе глубокая ночь. Он включил ночник и дотянулся до градусника. Через несколько минут в комнату заглянула Воронина.
  -- Привет, как ты себя чувствуешь?
   Молча кивнул.
  -- Какая у нас температура?
   Ни слова не говоря, он смотрел на женщину в дверях, словно не узнавая ее.
  -- Не смотри так на меня, я боюсь Это я, Лена.
  -- Вижу, - сказал, наконец, Ислам, - ты, что же здесь ночевала? Пользуешься моей слабостью.
  -- Не волнуйся, целомудрие это единственное от чего я бы отказалась в наших отношениях. Однако оно присутствует. Я спала на диване.
   Ислам вытянул градусник из подмышки.
  -- Ну и что там у нас.
  -- Тридцать пять.
  -- Не ври, дай мне.
   Она взяла из рук Ислама градусник, долго недоуменно разглядывала.
  -- Странно, действительно тридцать пять, ты сколько держал его.
  -- Достаточно.
   Воронина приложила ладонь ко лбу Ислама.
  -- Холодный.
  -- Ты еще нос потрогай, - Ислам отвел ее руку.
  -- Как это может быть, у тебя ночью было сорок.
  -- Это все из-за ангины, у меня так бывает. А ты что, домой, не собираешься?
  -- А знаешь, о чем я думала ночью, лежа на твоем диване, - задумчиво произнесла Лена. - Вот ты всегда говоришь мне колкости. И вчера, и сегодня, А я вспоминала наши институтские годы. Как я увидела тебя в первый раз. Ты был такой смешной в своей солдатской форме. Это выглядело так нелепо. Люди уже носили американские шмотки, джинсы, там, батники. А ты приехал в Москву в военной форме, как фронтовик прямо. Я подумала вот оригинал.
  -- Как княжна Мэри про Грушницкого, - сказал Ислам. - Сейчас могу тебе признаться, что я ужасно стеснялся своей формы и при первой же возможности сменил ее на штатский костюм. Я купил его в магазине " Одежда", на улице Чернышевского, кажется, ее сейчас переименовали. Десять рублей переплатил, из-под полы взял. Помнишь этот костюм, синий в полоску? У меня просто не было другой одежды, когда я демобилизовался, мать сказала, что у нее есть для меня только сто рублей. То есть поставила меня перед выбором либо она покупает мне костюм, либо оплачивает мне дорогу до Москвы. Я выбрал дорогу. До сих пор не уверен, что поступил правильно.
  -- Нет, не помню, форму помню, а костюм нет. Я никак не могла понять, что означают крестики на твоих петлицах.
  -- Это были скрещенные пушки, символ артиллерии, в армии мы пели песню: "И девчонке снится черная петлица пушек перекрестие на ней". Я служил в зенитных войсках, не сразу, сначала была саперная учебка.
  -- А я могу рассчитывать на кружку кофе, все-таки всю ночь у постели больного провела.
  -- Еще скажи у смертного одра, как ты любишь каркать. И кофе не пьют кружками.
  -- Растворимый пьют.
  -- У меня нет растворимого, только в зернах.
  -- А кофеварка у тебя есть.
  -- Не знаю, извини, мне надо в ванную, выйди.
  -- Зачем.
  -- Принять душ, я, извини за интимные подробности, взопрел за ночь.
  -- Тебе нельзя, лучше переодеть белье.
  -- От меня пахнет потом.
  -- Для одинокой женщины это лучший запах.
  -- Ну и черт с тобой, - Ислам сбросил с себя одеяло, поднялся и нетвердой походкой направился в ванную.
  -- Какой мужчина! - вслед произнесла Елена.
   Ислам включил душ, отрегулировал подачу воды и встал под горячие хлесткие струи. Когда он вышел из ванной, Елена сидела в кухне за столом:
   - Иди сюда, - сказала она, - я сварила кофе.
   Ислам подошел и сел напротив. Взял в руки чашку, но руки дрожали, и он поставил чашку.
   - Я все думаю, - сказала Елена, - почему, ты не хочешь изменить свою жизнь? Завести семью.
   - Ты очень много думаешь сегодня, это вредно.
   - Не ерничай, я серьезно говорю. На что ты надеешься, тебе сорок лет, что тебя ждет впереди, какие у тебя перспективы? Одинокая старость? Имей в виду, в нашем возрасте время бежит очень быстро, не успеешь оглянуться, как окажешься никому не нужным стариком.
   Илам взялся за чашку и сделал глоток.
   - Что бы ты знала Елена - видимые, или ожидаемые перспективы это самая ненадежная вещь на свете. Несколько лет назад, я был главным технологом огромного пищевого комбината, меня прочили в директора, в депутаты, то есть у меня были блестящие перспективы. Где теперь тот комбинат, и где я. В философии используют такой термин - дискретность, то есть прерывистость. Жизнь самая дискретная вещь на свете. Мы знаем, что умрем, но не знаем, когда. Это к вопросу о перспективах в глобальном смысле. Кроме того, я не хочу нарушать правила одиночества, это чревато большим злом, чем само одиночество.
   - Что это за правила, интересно?
   - Их много, но главные назвал Омар Хаям, он сказал: "... Два правила запомни для начала. Ты лучше голодай, чем, что попало есть и лучше будь один, чем вместе с кем попало".
   - Очень умно, - сказала Елена, - а главное, тактично.
   - Извини, это абстрактно.
   Тем не менее, Воронина не обиделась, потому что, когда собралась уходить сказала:
   Я очень благодарна тебе, так странно, но этой ночью я почувствовала себя счастливой. Так странно, - повторила она, - я спала на диване, в соседней комнате, как собачонка, которую даже не пускают на порог. И, тем не менее, мне было хорошо. Твоя болезнь, твоя беспомощность, она наполнила меня новым чувством, я даже не могу сказать каким именно. Не могу. Я охраняла твой сон. Я вставала ночью, подходила к двери и слушала, как ты дышишь. Я не смогу выразить словами то, что чувствую, говорю какую-то бессмыслицу. Никогда не верила в дружбу меэду мужчиной и женщиной, а сейчас засомневалась. Может так оно лучше?
  -- Конечно лучше, чем меньше обязательств, тем ровнее отношения. А лучше дружбы вообще ничего нет, особенно подкрепленной предательством.
  -- Злой ты все-таки, никогда не упустишь случая напомнить о моей ошибке.
  -- Извини, вырвалось.
  
   Маркетинг.
  
   Сенин появился, минута в минуту, он всегда был пунктуален, этот бывший профсоюзный босс. Караев посмотрел на часы и одобрительно кивнул, протягивая руку.
  -- Привычка, - сказал Сенин, - тридцать пять лет трудового стажа, если мне куда-то надо, десять раз за ночь проснусь, чтобы взглянуть на часы. Слушай, откуда в тебе столько силы, с виду такой субтильный.
   Сенин поморщился, выдернув руку.
  -- Извини. Ну, что едем?
  -- На чем?
  -- А вот, - Караев указал на серебристый автомобильчик, тарахтевший у подъезда.
  -- Это, что за таратайка такая, - удивился Сенин, - а где благородный "Мазерати".
  -- В гараже.
  -- Может, лучше на нем поедем, - предложил Сенин, - встречают-то по одежке.
  -- Мы, товарищ не в то место едем, где по одежке встречают, вернее, мы едем туда, где хорошо выглядеть, значит раздражать людей и вызывать нездоровые эмоции.
  -- Спорить не стану, - заявил Сенин, - мое дело прокукарекать, а там хоть не рассветай.
  -- А чем тебе не нравится этот благородный экипаж.
   Автомобиль, о котором шла речь, назывался "Тальбот". Это была старая смешная автомашина, купленная Караевым, во время тотального дефицита. Содержание ее обходилось Исламу довольно дорого, так как поиск любой запчасти превращался в проблему, а ломалась она довольно часто. Буквально сразу же после покупки мотор ее потребовал капитального ремонта. Ислам загнал ее в опытную мастерскую одного НИИ, где умельцы пообещали перебрать двигатель за две недели. И действительно, мотор сняли и разобрали за два дня, но после этого, автомобиль простоял там полтора года. К тому времени Ислам уже ездил на другой машине. Отремонтированный автомобиль Ислам продал знакомому. Тот сразу же запорол двигатель и попросил у Ислама помощи в ремонте. Но совестливый Ислам вернул ему деньги. После этого "Талбот" простоял еще пару лет на приколе, пока Ислам в приступе ностальгии вновь не взялся его восстанавливать. Поскольку авто к этому времени успел подгнить, пришлось основательно проварить всю жестянку, покрасить. На все это ушла сумма сопоставимая с ценой хороших "Жигулей". Кроме того, Ислам нашел человека, который подвизался на том, что привозил из Европы запчасти для машин снятых с производства. Детали эти он изыскивал на автомобильных свалках. Для "Тальбота" этот человек привез целый мотор. Понятно, что с автомобилем, потребовавшим таких вложений было жаль расставаться. К тому же поездки на старом авто вызывали столько адреналина в крови. Почти как в "Трех товарищах" Ремарка. Любой водитель, даже самый последний "чайник" считал своим долгом обогнать, подрезать, посигналить, требуя уступить дорогу. И это невзирая на то, что "Талбот" двигался с такой же скоростью, как и все остальные автомобили. Иногда дело доходило до разборок. Поэтому Ислам продолжал ездить на нем, приводя в качестве примера английскую королеву, которую возили на автомобиле сорок шестого года выпуска. По сравнению с ним, "Талбот" Ислама был просто юнцом, ему было всего тринадцать лет. О том, что королева ездила на "Ролс-ройсе" Ислам обычно не договаривал.
  -- Подтолкнуть не надо, - участливо поинтересовался Сенин, наблюдая, как Ислам садится в авто.
  -- Нет, она сама ездит, - заверил Ислам, - но, если тебя что-то смущает, ты можешь поехать на метро, встретимся на месте.
  -- Да нет, ничего, это я так в порядке обмена мнений, - сказал Сенин и быстро сел в машину.
  
   День выдался теплый. Прозрачный воздух был пронизан солнечными лучами и если бы не голые деревья и облетевшая листва под ногами, можно было подумать, что дело идет к весне. Чтобы не терять времени в центре с его автомобильными пробками, решили ехать по МКАД, а затем вновь завернуть в Москву. Однако быстро все же не получилось, Ислам упустил из виду, что на окружной дороге, как раз началась реконструкция, из-за этого во многих местах проезжая часть была сужена, так что пробок избежать не удалось. Ехали медленно, порой просто стояли, в ожидании, когда какой-нибудь грейдер не уберется с дороги.
  
   Между тем Сенин продолжал убеждать Ислама в целесообразности предлагаемого им проекта.
  -- Ты пойми, - говорил он, - будущее за владельцами торговых площадей, когда Запад убедится в том, что в Россию можно без опаски вкладывать деньги, сюда придут акулы капитализма, и тогда вся наша торговля накроется медным тазом. Потому что они с их колоссальными объемами, дадут такие низкие цены, что наши разорятся, они задавят демпингом. Пойми, Страну Советов не ждет ничего хорошего, в области технологий, мы давно и безнадежно отстали, я не имею в виду космос, и войну, это другая песня. Все, кто сейчас производит отечественные товары, обречены на вымирание, как мамонты, и ничего с этим не поделаешь - эволюция. Они еще держатся за счет высоких таможенных барьеров и страха иностранных компаний перед непредсказуемой Россией. Единственная область, в которой мы еще будем сопротивляться, не считая природных ресурсов, в которой нам ничего не грозит, это отечественные продукты питания, не любит наш народ ихнюю химическую колбасу, телевизоры любит, а колбасу нет. Поэтому, друг мой, в недалеком будущем, уверенность в завтрашнем дне будут чувствовать только владельцы торговых площадей. Потому, что Москва не резиновая.
  -- Александр, ты не хочешь пойти ко мне менеджером работать, - спросил шутливо Ислам, - больно убедительно ты "впариваешь" свой товар.
  -- Я никогда не позволю себе, что-то "впарить", - обиделся Сенин, - это данность, в которую вы бизнесмены не хотите верить.
  -- Извини, - сказал Ислам, - я неудачно пошутил.
  -- Пустое, - ответил Сенин, - у меня такой характер. Я редко на что-то обижаюсь. Тем более в бизнесе.
  -- Это правильно, - согласился Ислам, - мы сворачивать скоро будем.
  -- Следующая эстакада наша, - сказал Сенин.
   В указанном месте Караев взял вправо, в сторону области, затем по мосту проехал над магистралью, перпендикулярно уходившей от кольцевой автодороги, и, развернувшись, направился в Москву. Окрест лежали поля, на которых зеленела молодая поросль.
  -- Так странно в конце ноября видеть зеленое поле, - заметил Ислам.
  -- Это озимые, - подумав, сообщил Сенин.
   Проехали пост ГАИ, инспектор, что-то втолковывающий нерадивому водителю, проводил их удивленным взглядом.
  -- Удивительное дело, - заметил Сенин, - хоть я и не за рулем, а все равно, внутренне подбираюсь при виде гаишника.
  -- Это генетический страх перед человеком в форме, - пояснил Ислам, - он присущ людям, живущим в тоталитарном обществе. Марек Хласко говорил, что если ему встречался полицейский, он даже сходил с тротуара на мостовую, причем происходило это уже в эмиграции, в Америке, где, как известно, общество самое, что ни на есть демократическое.
  -- Марек Хласко, - это кто, - поинтересовался Сенин.
  -- Польский писатель, полудиссидент, вроде нашего Довлатова.
  -- Здесь, сейчас будет направо, - сказал Сенин, - через лесопарк проедем.
   Ислам повернул в указанном месте, и через сотню метров они оказались в натуральном лесу, дорога описала кривую, и вывела к озеру, с островом посередине.
  -- Жалко, что сейчас не лето, - произнес Сенин.
  -- А то, что, искупался бы.
  -- Да нет, я вообще не охоч, до купания в московских водоемах, девки здесь часто загорают с голыми сиськами.
  -- Ты что же вуайерист?
  -- Нет, конечно, но на голых девок смотреть люблю, я тебе больше скажу, ради этого я даже зимой в проруби купаюсь, голый.
  -- На русалок смотришь?
  -- Нет, я просто знаю людей, сектантов, вернее это приверженцы языческих верований дохристианского периода Руси. У них есть такой обряд купание в проруби нагишом и мужики и девки. Так я из-за этого тоже с ними в прорубь сигаю.
  -- Какие страсти ты мне рассказываешь.
  -- Да уж, страстями я не обделен.
  -- Я смотрю, Александр, ты живешь полной жизнью.
  -- Здесь левее, - предупредил Сенин, - еще раз налево, под мост и направо.
   Теперь они ехали вдоль железнодорожной насыпи, на вершине которой мчался поезд, сопровождаемый шлейфом из разноцветной листвы.
  -- А ничего таратайка, - похвалил Сенин, - шустрая. Здесь вот тормози.
   Ислам остановился. Сенин показал на пустырь, лежащей в стороне от дороги.
   - Пошли, - предложил он, - разомнем ноги.
   Указанная территория была изрядно захламлена строительным мусором, но за пустырем действительно возводились жилые дома.
  -- Сколько здесь, - спросил Караев.
  -- Больше гектара.
  -- Что-то мне это напоминает из мифологии.
  -- Из какой, - поинтересовался Сенин, любитель кроссвордов, - сейчас мы это враз установим.
  -- Из древнегреческой, только там два слова, первая буква А.
  -- Авгиевы конюшни, - выдал довольный Сенин.
  -- Вот именно, ты знаешь, сколько денег понадобится, чтобы вывести весь этот мусор. Я не Геракл, да и реки поблизости не наблюдается.
  -- Ну, бомжей нагнать сюда, - неуверенно пробормотал Сенин.
  -- Ты шутишь, если бы бомжи могли работать, они не были бы таковыми.
  -- Ну, не знаю, товар, как говорится лицом, тебе решать.
  -- Скидка нужна, - заявил Караев, - на уборку территорий, скидка соизмеримая с твоей долей.
  -- Вопрос сформулирован, осталось довести до другой договаривающей стороны, - констатировал Сенин, - уже кое-что.
  
   Возвращение блудного попугая.
  
   Голос в телефонной трубке произнес:
  -- Здравствуйте, это Маша.
  -- Я узнал, здравствуй, как дела.
  -- Узнали, я очень рада, дела ничего. Можно я приеду к вам, только не задавайте глупых вопросов, типа - зачем.
  -- Хорошо, не буду, только ты без вопросов объясни цель своего визита.
  -- Я забыла у вас свои вещи, хочу забрать.
  -- Чтобы забрать веши, надо их сначала привести, что-то я не припоминаю, чтобы ты ко мне с вещами приезжала.
  -- Я имею в виду свою одежду, шорты, майку, я в них убиралась.
  -- Ну что с тобой делать, приезжай как-нибудь.
   Через несколько минут после этого разговора в дверь позвонили. Удивленный Ислам отпер дверь и увидел на пороге Машу, она была накрашена, и от этого казалась вульгарной. Губы ее кривила обычная усмешка.
  -- Однако быстро ты обернулась, - заметил Ислам.
  -- Вы же сами сказали приезжай. А я снизу звонила
  -- Знаешь, анекдот про Насреддина, как он стоял у своей ограды и вдруг увидел проезжающего мимо всадника, который поздоровался с ним. В ответ Насреддин в лучших традициях восточного гостеприимства пригласил его спешиться и отдохнуть в его доме. Путник же вместо того, чтобы, как принято там же на востоке поблагодарить и отказаться, тут же соскочил с коня и спросил.
  -- Куда мне привязать свою лошадь?
  -- К моему слишком длинному языку, - ответил смущенный Насреддин.
  -- Намек не поняла, - заявила Маша. Она стянула с себя курточку, прошла в ванную стала мыть руки.
  -- Двадцать лет назад девушки были более догадливы, - сказал Караев, - и более обидчивы.
  -- Мне все равно, какие были девушки в ваше время, - невозмутимо произнесла Маша, - наше поколение делает, что хочет, и я считаю это правильным, у нас нет комплексов.
   Она вытерла руки и прижалась к Исламу.
  -- Кажется, мы расстались, - осторожно заметил Ислам.
  -- Ну и что, долгие проводы, короткие встречи.
  -- Ну и где же твои вещи, разрешите полюбопытствовать.
  -- Слушайте, не будьте занудой, у меня нет привычки разбрасываться своими вещами. Мне нужен был повод, вот и все.
   Обезоруженный ее искренностью, Ислам только усмехнулся. Он мягко отстранил девушку, пошел в гостиную и сел в кресло. Маша последовала за ним.
  -- Ну, что скажете, - спросила она, - я жду приговора суда.
  -- Повинную голову меч не сечет, - ответил Ислам.
  -- Знаете, какое ваше качество, мне больше всего нравится? Мудрость!
  -- Обойдемся без лести, садись.
   Маша подошла и села к нему на колени.
  -- Не сюда, на диван, - сказал Ислам, с трудом сдерживая улыбку.
  -- Вы же не уточняли, куда именно я должна сесть, - пояснила Маша. Она пересела на диван.
  -- Ну, - спросил Ислам, - что делать будем?
  -- Хотите, я вас в шахматы обыграю, - предложила Маша.
   Ислам покачал головой.
  -- Почему?
   Ислам пожал плечами.
  -- Боитесь?
   Ислам утвердительно кивнул.
  -- Вот как я вас запугала, ну, а все-таки, почему не хотите?
  -- Текилы нет.
  -- А причем здесь текила?
  -- Ты же сама говорила, шахматы, текила и секс. Короткая у тебя память.
  -- Действительно, блин сама не помню, что говорила. А скажите хорошее название для фильма, - " Шахматы, секс, и текила ". Прямо как- "Карты, деньги, два ствола". Или, " Злой, плохой, хороший".
  -- "Огонь, вода и медные трубы", - подсказал Ислам.
  -- А это чей фильм, че то я не помню?
  -- Советский, сказка такая есть.
  -- Слушайте, Совдепия вам, прям, покоя не дает.
  -- Не Совдепия, память.
  -- Ну если про память,тогда расскажите мне, что было дальше с вашим другом и той армянкой?
  -- А ничего не было, они расстались.
  -- А с вами, было что-нибудь подобное тем летом?
  -- Было, но почему ты сказала - тем летом.
  -- Это же было последнее лето перед армией, а после армии вы сразу приехали в Москву.
  -- Я все время забываю, что ты экономист, дока по части расчетов. Действительно это было последнее лето.
  -- Расскажете?
  -- Если ты придумаешь для него название?
  -- Интересно, откуда же я знаю, про что вы будете рассказывать, хотя, что тут думать он так и должен называться - "Последнее лето юности"
  -- Быть посему, - согласился Караев, и немедленно приступил к рассказу.
  
   Последнее лето юности.
  
   - Вскоре после описанных мною событий в общежитии начался ремонт. В связи с этим учебный год свернули раньше времени, а нас распустили на каникулы. Господи, какое чудное, давно забытое слово. Все разъехались по домам, а я остался, потому что должен был сдавать, выпускные экзамены...
   ...Жил Ислам теперь в спортзале, куда переселили всех оставшихся в училище. Ему предстояло париться в жарком и пыльном городе еще неделю. В спортзале, где одновременно находилось около полусотни человек, стоял жуткий запах потных тел и грязных носков, проветривать помещение не было никакой возможности, поскольку окна, во избежание битья стекол мячами, были заколочены деревянными рейками. Вплоть до сдачи экзаменов Ислам каждое утро уезжал на винзавод и возвращался в общежитие вечером, усталый настолько, что мгновенно засыпал, уже ни на что, не обращая внимания. После защиты диплома, всей группой скинулись по три рубля, было их человек десять, и пошли в закусочную. Заказали шашлыки, по кружке пива и бутылку водки, одну на всех, но поскольку разливал все время Добродеев, большая часть досталась ему, ребятам он наливал символически, поэтому пришлось взять еще по одной кружке пива. Для Ислама, в частности, этого вообщем-то оказалось достаточно, чтобы реальность оказалась легкой и несколько размытой. Прощаясь, Добродеев прослезился, всех по очереди обнял и напутствовал следующими словами: " Парни, - сказал он, - вы вступаете в новую жизнь самостоятельно, а это большая ответственность. Раньше вам все до фени было, что хотели, то и делали, за все ваши родители отвечали. Теперь вы полноценные члены общества, у вас есть специальность, по которой вы можете работать и получать зарплату, а это уже, ребятки другое совсем. Мальчик, получающий зарплату, уже не мальчик, он мужчина. Вы уже имеете полное право попить пивка после работы, да, что там пивка, жениться можете и не дрочить больше. Ну, и мастера не забывайте своего, с получки берете пузырь и ко мне, в ПТУ - Добродеев радостно оскалился, показав свои крупные, редкие зубы и хлопнув по плечу стоящего рядом старосту, добавил, - не ссы Васька, я шучу, имейте ввиду, если будут трудности, заходите, чем смогу, помогу".
   На прощание все обменялись адресами и разошлись. Шашлычная находилась в двух автобусных остановках от общежития, поэтому Ислам пошел пешком. После двух кружек пива, в голове и во всем теле была приятная легкость. Он шел, беспричинно улыбаясь, и поглядывая по сторонам. Вдоль дороги были высажены молодые деревца. Ислам останавливался возле них и нюхал нагретую солнцем листву. На углу, возле стены троллейбусного парка, лежала бездомная дворняга, открыв пасть, высунув длинный розовый язык, и тяжело дышала. Ислам присел возле нее и погладил по голове. Пес недовольно заворчал. "Подумаешь", - обиделся Ислам, поднялся и пошел себе. Сделав несколько шагов, оглянулся. Виляя боками, собака шла за ним.
   - Однако - произнес Ислам, - недолго же ты кобенилась.
   Пес проводил его до ворот общежития и намеревался последовать за ним дальше на территорию. Но Ислам сказал:
   - Спасибо за то, что проводила, а теперь иди обратно, погуляли, пора и честь знать.
   На что пес ответил:
   - А ты знаешь о том, что мы в ответе за тех, кого приручили.
   - Вопросов больше не имею, - сразу сдался Ислам, - прошу за мной.
   Он привел пса к служебному входу столовой, скомандовав: "Жди здесь". Вошел в помещение, где суетились поварята, в мясном цеху нашел котел, в котором лежали разделанные кости, ухватил большую берцовую, на которой остались прожилки мяса, и вынес ее собаке. Все это он проделал с такой уверенностью и быстротой, что никто не подумал сделать ему, как постороннему, замечание. Собака осторожно взяла кость в зубы и улеглась тут же возле крыльца. Некоторое время Ислам разглядывал, как она глодает подношение, затем буркнув: "Хоть бы спасибо сказала", отправился в спортзал. В спину ему донеслось вежливое рычание, в котором явственно слышалось;
   - Я бы сказала, да пасть занята.
   Не оглядываясь, он махнул рукой. Он вдруг вспомнил, что собирался поехать на автовокзал и купить билет на автобус, но никуда уже не поехал. Утром, свесив ноги с кровати, Ислам обнаружил, что у него украли туфли, новые, недавно купленные матерью, которые он толком даже не успел разносить. Расстроенный Ислам походил по спортзалу, заглядывая под кровати, туфель нигде не было. Тогда он подозвал дежурного, стал спрашивать с него. Тот клялся, уверяя, что ничего не видел. Ислам в сердцах дал ему по шее и отпустил. Положение усугублялось тем, что запасной обуви у него не было, а автобус в район отходил через два часа. Пока Ислам размышлял над ситуацией, проштрафившийся дежурный приволок ему ношенные белые полукеды тридцать восьмого размера. Ислам носил сорок первый. Однако делать было нечего, надел, и, касаясь босыми пятками горячего асфальта, отправился на автовокзал.
  
   Ленкорань - это маленький городишко на юге Азербайджана, расположенный в изумительном по красоте месте, на равнине между Каспийским морем и Талышскими горами. Климат теплый и влажный, короче субтропический. С одной стороны это хорошо, два раза в год можно урожай собирать. Розы круглый год цветут, даже под снегом. Зрелище фантастическое. Снег в Ленкорани редкость, но если выпадет, то на высоту до метра и более. С другой стороны, все старики здесь страдают от ревматизма, сырость понимаешь. В городе есть несколько производственных предприятий, но в основном население занято сельским хозяйством, ибо как выше было сказано, урожай можно здесь собирать два раза в год. К делу этому относятся с душой, можно даже сказать, с известной долей романтизма. Там есть совхоз с красивым названием "Аврора". Вагоны под загрузку овощей начинают прибывать на железнодорожную станцию уже весной. На одном из высоких партийных съездов Ленкорань даже как-то окрестили Всесоюзным Огородом. Впрочем говоря о том, что население занято сельским хозяйством автор несколько погорячился, ибо народ в поле, за редким исключением представляют в основном женщины, - это они собирают чай, цитрусовые, бахчевые культуры, а мужчины сидят в чайхане, не всегда конечно и не все, но в основном, пьют чай. Ленкорань - город патриархальный, свадьбы там до сих пор играют раздельно, сегодня мужчины гуляют, завтра женщины, свадьбы так и называются мужская и женская. Город выглядит сонным, но это впечатление обманчиво, поскольку город буквально напичкан войсковыми частями Советской армии, а что делать, граница близко, в сорока километрах, а враг не дремлет. Рядом с каждой войсковой частью, как полагается военный городок, в котором проживают семьи офицеров. По улице одного из таких городков как раз и прогуливались трое молодых людей, один наш старый знакомый Ислам, второго парня звали Мейбат, впрочем, имени его мало кто знал, кроме автора, разумеется, который сам каждый раз делает усилие, чтобы вспомнить его, его называли просто Гара, что означает черный. Нетрудно догадаться, что пресловутый Гара, был чертовски загорелым парнем, и зимой и летом, то есть он был смугл, до безобразия. Третий юноша приблудился к ним случайно, то есть был он им не друг, жил где то по соседству, это был высокий плечистый парень по имени Абдул. Увидел их и подошел, не гнать же. Одеты молодые люди были по тогдашней ленкоранской моде - в нейлоновые рубашки и в брюки клеш. Июньский воздух был напоен запахом цветов и молодой листвы, в этой цветочной композиции некой чужеродной субстанцией присутствовал тяжелый дух нагретого под солнцем мазута, долетавший с железнодорожных путей пролегавших в полусотне метров за забором военного городка. Это что касается обоняния, а по поводу слуха можно было сказать, что птицы и насекомые разошлись в этот час не на шутку, а с моря, которое затаилось через три ряда финских домиков, время от времени доносился тяжелый плеск взбрыкнувшей спросонок волны.
   Итак, молодые люди, дымя сигаретами, прогуливались, можно сказать, фланировали, или даже совершали променад. Была суббота или воскресение, значения не имеет, выходной был. Гара описывал Исламу машину, которую получил на автобазе его брат - ЗИЛ-130 с восьмицилиндровым мотором.
  -- Какой брат, - спросил Ислам.
  -- Саадат, - уточнил Гара. У него было семь или восемь братьев, сколько именно по видимому не знал никто, кроме матери, сам Гара находился где-то посередине. Ислам хорошо знал двух младших и одного старшего. Имена их были Намик, Сейбат, затем шел Мейбат, то есть Гара, следующим был Саадат. Один или двое из семьи постоянно сидели в тюрьме, вернее, кто-нибудь обязательно сидел в тюрьме, если выходил один, то садился следующий. Причем сидели, как правило, по пустякам, мелкое хулиганство, поножовщина, драки. Братья обладали необузданным нравом, их боялась вся округа, ну, понятное дело, кроме участкового, и тот надо признать больше бравировал своей должностью, а в душе чувствовал себя неуютно, если кто-нибудь из братьев находился в поле зрения.
  -- Понятно, - сказал Ислам, - восемь цилиндров это то, что надо, это не-то что шесть цилиндров. В армии наверное все ЗиЛы восьмицилиндровые, будешь на таком ездить.
  -- Конечно, - согласился Гара. Тема разговора была актуальна, поскольку Гара недавно закончил автошколу при военкомате и должен был идти на днях в армию с последней командой весеннего призыва. Абдул ничего не сказал, потому, что его отец ездил как раз на шестицилиндровом ЗИЛе.
   Меж двух домов был установлен стол для пинг-понга, группа юношей и девушек, дети военных проживавших в этом городке, по очереди играли в теннис.
   - Пойдем посмотрим, - предложил Ислам. Подошли поближе и некоторое время наблюдали за партией, вызывая тревогу и косые взгляды участников соревнования, все они были несколько моложе наших героев, класс восьмой или девятый. Игра шла на выбывание, проигравший отходил в сторону, а его место занимал новый игрок.
   - Сыграем? - спросил Ислам.
   Гара пожал плечами, буркнул - может, лучше в бильярдную пойдем?
  -- За кем можно очередь занять, - обращаясь к игрокам, громко спросил Ислам, - кто последний?
   Никто не ответил, слышен был только стук пластмассового шарика о поверхность теннисного стола. Ислам повторил вопрос, тогда один из парней, стоявший ближе всех с неприязнью бросил.
  -- У нас последних нет, мы все первые.
   Ислам, разместив в голове информацию, содержащуюся в ответе, криво улыбаясь, взглянул на Гара и произнес.
  -- HeГkim bizi istemir a.
  -- Eybi yox - ответил Гара, - indi istiyйяrяr.
   Сделав шаг вперед он поймал пролетающий шарик, и ухмыляясь, положил в карман. Игроки стали растерянно переглядываться, затем девушка стоявшая у стола с ракеткой в руке с ненавистью в голосе громко сказала:
  -- Отдай шарик, ты черножопый.
   Ислам даже вздрогнул от такого оскорбления, взглянул и дотронулся до руки Гара, желая предостеречь его от неконтролируемой вспышки гнева. Но у того только глаза сузились, и он произнес с жутким акцентом.
  -- Зачем дарагая всем говоришь, только ты знал, наш с тобой тайна бил, теперь все девушка хочат посмотрить.
   Роста Гара был невысокого пониже Ислама, да и телосложением особым не отличался. Это обстоятельство придало игрокам толику смелости, и они стали как-то подтягиваться ближе, а один из них в приступе геройства сказал:
  -- Отдай шарик и вали отсюда.
  -- Сам папрасил, - невозмутимо произнес Гара, он вынул руку из кармана и с силой влепил шарик смельчаку в лоб. Шарик спружинил и улетел прямо на теннисный стол, затем рикошетом слабо ударился в грудь девушки.
  -- Хорошая подача, - констатировал Ислам.
   Парень покраснел, сжал кулаки и двинулся на обидчика, но, подойдя, ударить не решился, а только с яростью произнес:
  -- Ты что наглеешь, ты?
   Ислам втиснулся между ними, не давая Гара возможности ударить, и легонько оттолкнул парня назад. В этот момент прозвучала следующая фраза.
  -- Adя, u?a?lara niйя sata??rsan?
   Оглянулись. К ним приближались двое, голос принадлежал русскому парню, лицо его было знакомо Исламу по школе, но фамилию, сколько не пытался, не мог вспомнить. Второй был азербайджанец, известный в городе наркоман по имени Эйтибар
   Гара сказал:
   -Bяs kimя sataшым? Sяnя? - и отпустил азербайджанское ругательство, ругательство, которое автор не может здесь привести, по причине стыда. Заступник нервно дернул щекой и бросил взгляд на попутчика, но Эйтибар видимо был под кайфом и только улыбался безмятежно.
   Ислам наконец вспомнил его фамилию, это был Корнев, парень из параллельного класса. Он был местным, в отличие от теннисистов, детей военнослужащих и прекрасно говорил на азербайджанском языке. Русских, живущих в Ленкорани, условно можно было разделить на три категории. Первая - это военнослужащие и их семьи. Люди временные, живущие в военных городках, не знающие и не желающие знать, ни языка, ни обычаев, и более того, презирающие местное население. Вторая - молокане, сектанты, бежавшие сюда от религиозных преследований еще при царском режиме, люди очень замкнутые в своей среде, но прекрасно уживающиеся с местным населением. И третьи, - люди, оказавшиеся здесь случайно, волею судьбы, жившие разрозненно среди азербайджанцев. Они, как правило, хорошо знали и язык и обычаи. Корнев как раз принадлежал к третьей категории. Отступить он уже не мог, теперь все смотрели на него. Корнев сказал.
  -- Lotusan? Ged Жz kяndindя lotuluq elя.
  -- Yox ala, - ответил Гара, - mяn шяhяr u?a?iyam.
   В этот момент Абдул вдруг подошел к Корневу, вынул сигарету изо рта и вдавил ему в лоб. Корнев взвыл и в ужасе отшатнулся. Эйтибар продолжал улыбаться, видимо там все было хорошо, в его мирах, там царили мир и спокойствие. Такого предательства от него Корнев не ожидал. Ведь сегодняшнюю дозу он употреблял за его счет. Собственно Корнев и не стал бы призывать к порядку этих придурков, не рассчитывая на помощь со стороны Эйтибара, имевшего ко всему ( в обычном состоянии) довольно устрашающий вид - пышные усы, сросшиеся над переносицей брови, весьма грозный взгляд. Но сейчас весь его облик говорил о миролюбии.
   - Ладно, - прошипел Корнев, - в другой раз поговорим, в другом месте, и повторил свои слова на азербайджанском, видимо для особо непонятливых, - sonra dan??ar?q. Ba?qa yerdя. Драку затевать он не стал, хотя вид ребят, за которых он вступился, говорил о том, что они только ждут отмашки. Но Корнев решил проявить осторожность и не рисковать. Эти трое вели себя слишком дерзко, надо было выяснить, кто за ними стоит. Ленкорань город маленький, никуда не денутся.
  -- Потом поговорим - повторил Корнев, приложив ладонь ко лбу.
  
   В армию Исламу предстояло идти в ноябре, он не стал болтаться без дела, подобно многим сверстникам, и не смотря на уговоры матери отдохнуть перед службой, пошел работать на завод. Что толку болтаться без денег. На небольшой механический заводик, основным профилем которого был ремонт сельскохозяйственной техники. Ислама взяли по специальности, сварщиком и определили в помощники к сутулому пятидесятилетнему талышу по имени Бахадин. Бахадин отличался математическим складом ума, был известен тем, что мог расчертить металлический лист так искусно, что на отходы оставалась полоска, толщиной в несколько миллиметров. А также тем, что в сорок пять лет поступил в институт, блестяще сдал экзамены, но затем устыдился своего возраста и учиться не стал, хотя сам он говорил, что преследовал только одну цель - самоутвердиться. Жил Бахадин в горном селении, тратил на дорогу два с половиной часа в один конец, уходил затемно, возвращался ночью. По его словам в выходные дни, дети, видя его спросонок, пугались и плакали. В настоящий момент он держал в руках пульт управления тельфером, ручным краном, ожидая, когда Ислам закончит сварку стыков запорного устройства шлюза чтобы подцепить его крюком и перевернуть на другую сторону. Ислам закончил варить, выбил из держателя, раскалившийся докрасна электрод, снял с головы маску, по лицу стекали струйки пота.
   - Шабаш - сказал он.
  -- И что такое "шабаш" - спросил Бахадин.
  -- Шабаш, это значит конец работы.
  -- А что, уже обед? - удивился Бахадин, оглядываясь кругом.
  -- Разве ты не видишь, народ уже ушел, только мы с тобой, как стахановцы здесь вкалываем, и все ты, давай доделаем, давай доделаем.
   В цеху действительно было пусто и тихо. Ислам расстегнул пуговицы брезентовой куртки, снял и бросил ее на стопку металлических заготовок, рукавом рубашки оттер пот со лба.
  -- Пошли, - сердито сказал он, - сейчас уже очередь набежала, весь обед простоим в ней.
   Двинулся вон из цеха, шурша негнущимися, брезентовыми штанами.
  -- Ничего страшного, - невозмутимо заметил Бахадин, - успеем.
   Он снял рукавицы, подойдя к металлическому шкафу, выключил рубильник и последовал за напарником. Перед выходом из ворот, где стояла бочка с водой, умылись и вышли из цеха, под палящее солнце. На заводе своей столовой не было, поэтому рабочие ходили на соседние предприятия: на овощную базу, либо завод ЖБИ. Снаружи, в тени, стояли мастер Испендияр, начальник цеха Агабала, и главный инженер Фируз, в это время их часто можно было здесь встретить. Специально стояли, тех, кто уходил на обед раньше времени. На Бахадина и Ислама они возрились с удивлением, поскольку те уходили позже времени. Ислам дернул за локоть напарника, который, замедлив шаг, также принялся смотреть на начальство, и сказал: - Давай быстрее, стахановец, еще в гляделки будешь с ними играть.
   Бахадин издал смешок и сказал.
  -- Мне всегда доставляет удовольствие смотреть, как начальство силится понять, почему рабочий перерабатывает по собственной инициативе, как они лихорадочно выискивают причину; какая такая творится халтура, с которой им не принесли положенную долю. Давай поспорим на рубль, что сейчас Испендияр побежит исследовать наше рабочее место.
  -- Делать мне больше нечего, - сказал Ислам, у него в кармане был всего один рубль, который мать дала на обед.
   Сделав несколько шагов, оба, как по команде оглянулись, Испендияра, маленького, кривоногого мастера на месте не было.
   - Жаль, что ты не поспорил, - вздохнул Бахадин, - на тебя это не похоже. И что самое интересное, они сами же развешивают на стенах завода плакаты с призывом "сегодня трудиться лучше, чем вчера, а завтра - лучше, чем сегодня".
   - Они не верят в бескорыстный труд, - сказал Ислам, - вот мы, как-то в школе на последнем уроке стали перекапывать клумбу, после звонка, все ушли вместе с учительницей, а я и один мальчик остались и докопали клумбу до конца. В наш энтузиазм поверили, в пример ставили другим детям.
  -- В каком классе это было, - спросил Бахадин.
  -- Во втором, кажется.
  -- Ты бы еще привел пример из внутриутробной жизни. После того, как человек достигает определенного возраста, ему перестают доверять. Человек рождается ангелом и только со временем в нем появляется корысть, потому что он начинает приспосабливаться к окружающему миру.
   Остаток пути Бахадин рассуждал о становлении человеческой личности. Видимо в душе Бахадин был не только математиком, но и философом. Пересекли дорогу, прошли через территорию автобазы, вдыхая тяжелый запах впитавшихся в землю и нагретых солнцем моторных масел. Столовая овощной базы находилась в дощатом помещении, сквозь щели которого были видны зеленые поля и голубые горы в дальней перспективе. Собственно говоря, это была летняя времянка, поскольку база зимой не работала. Слесаря из соседней бригады, заканчивали трапезу, при виде их стали отпускать шуточки в адрес Бахадина. Но тот лишь добродушно улыбался. Обед здесь стоил дороже, чем на ЖБИ, к тому же здесь работал подавальщик, который имел дурную привычку не возвращать сдачу с рубля, если она не превышала 50 копеек. Но готовили здесь лучше. Принять заказ подошел сам хозяин заведения, симпатизировавший Бахадину. Это был тучный, очень смуглый человек, выражением лица сильно смахивающий на злодеев из индийских фильмов.
   - Сын твой? - спросил он у Бахадина, тот ухмыльнулся, говоря: "нет, я еще не такой старый". Их часто принимали за отца с сыном, хотя, по мнению Ислама, они были совершенно не похожи, может быть людей вводили в заблуждение их носы с горбинкой, но в Азербайджане, у каждого второго нос с горбинкой. Время после обеда прошло под бдительным оком мастера Испендияра, не терявшего надежду поймать рабочих с поличным, когда тот удалялся по производственной надобности на порядочное расстояние, Ислам специально начинал вертеть головой, а Бахадин шел в угол и начинал возиться там, заставляя мастера немедленно возвращаться на "вахту". В этих играх время прошло очень быстро, рабочий день кончился и напарники, вдоволь нахохотавшись в раздевалке, отправились по домам. Завод находился за чертой города, поэтому пока Ислам на перекладных добрался домой, день близился к концу, багровый диск уже завис над горизонтом, готовясь оставить город без своего тепла. Летом в Ленкорани темнеет рано, в 20.45, об этом можно говорить совершенно точно, так как фильмы в летних кинотеатрах начинаются именно в это время. Когда Ислам вошел во двор, тени от тополей, растущих вдоль дороги, как раз доползли до ног матери, сидевшей на скамейке и с рассеянным видом, что-то напевавшей себе под нос.
  -- Салам, - поздоровался Ислам.
  -- Салам, салам, - отозвалась мать, - как хорошо, что ты пришел сынок.
   Она всегда это добавляла к приветствию, словно он мог не прийти.
   - Приходил Гара, - произнесла она, - тебя спрашивал, я сказала ты поздно будешь.
  -- Почему, - спросил Ислам.
   - Поменьше бы ты с ним возился, Ислам, беда так и ходит за их семьей, не дай Аллах, тебя впутает во что-нибудь.
  -- Не впутает - подумав, ответил Ислам, думал он впрочем, не об этом, а о том, как вечер провести. Приняв решение, он вошел в дом, быстро скинул с себя одежду, натянул футболку, старые брюки и вышел во двор.
  -- Куда, Иншаалах? - спросила мать.
  -- Пойду на море.
  -- Ради Аллаха не ходи, поздно уже, скоро уже стемнеет, я беспокоиться буду.
  -- Я быстро, - пообещал Ислам и вышел со двора.
  -- Пока ты не вернешься, я места себе не найду, - вслед сказала мать.
   Ходу до моря было десять минут резвого шага. Когда Ислам ступил на берег, солнца уже не было видно, над зеленоватой водой пронеслась стайка бакланов и скрылась в сереющем воздухе. Ислам стянул с себя одежду и бросился в воду. Нет большего удовольствия, чем после тяжелой работы окунуться в теплое море. Вдоволь наплававшись, Ислам лег на спину и раскинул руки. В стремительно терявшем свой голубой цвет небе, висела бледная луна, и начинали загораться первые звезды. В какой то момент Ислам вдруг перестал ощущать себя, растворившись в природе, ему даже послышались какие-то странные мелодичные звуки, может это, была пресловутая музыка сфер или реквием бездны, в данном случае космоса. Последнее напугало его и привело в чувство. Ислам вылез из воды и, дрожа от холода, стал одеваться: снял и выкрутил плавки, натянул футболку, надел штаны на голое тело. Море было уже черного цвета, лишь пена волн белела у береговой кромки, на воде лежала лунная дорожка от светила, которое к тому времени обрело силу и свет. По железнодорожным путям с грохотом пронеслась дрезина с путейскими рабочими, торопившимися проехать перед регулярным поездом. Железнодорожная насыпь возвышалась в трехстах метрах от моря. Внимательно глядя под ноги, чтобы не наступить в темноте на какую-нибудь шальную змею, Ислам не торопясь, пошел домой. На обратном пути он специально сделал крюк, чтобы заглянуть в "Вулканизацию", так величественно называлась шиномонтажная мастерская, в которой работал Гара. Мастерской заведовал его дальний родственник, поэтому все братья без исключения прошли практику в качестве шиномонтажника, или вернее вулканизатора. Мастерская как раз закрывалась, но Гара в ней не было.
  -- Давно уже ушел, - добродушно ответил на вопрос заведующий. Он благосклонно смотрел на дружбу Гара с Исламом, видя в этом панацею для племянника, имевшего дурную наследственность. Ислам виделся ему благовоспитанным, скромным мальчиком.
  -- Завтра приходи, пораньше, - добавил он.
  -- Раньше не получается, - объяснил Ислам, - я сам работаю
  -- Очень хорошо, молодец, - одобрительно сказал заведующий, - маме надо помогать, она тебя вырастила, а теперь должен ты о ней заботиться. Я твоего отца хорошо знал. Такого парня, как он, не было. Жаль, только, что запутался он в жизни, поэтому и уехал, подумал, что решит все проблемы. А может быть, и решил, кто знает, хотя, судя по тому, что он столько лет не возвращается, вряд ли. От самого себя нельзя уехать. Я тоже одно время без работы сидел, хотел махнуть в Россию на заработки, но не решился, не жалею об этом, кому мы там нужны. Человек на родине должен жить, только у себя на родине чувствуешь себя полноценным человеком, кем бы ты ни был, даже самым никчемным бездельником. Ну ладно, иди, тебя, наверное, мама заждалась.
   Ислам кивнул словоохотливому заведующему и пошел домой.
   Мать встретила его упреками. Она сидела на том же месте, перед ней на солдатской табуретке стоял небольшой поднос с чайником, конфетницей и стаканом армуды.
   - Ай, Ислам, ну где ты пропал, у меня уже сердце останавливается. Разве можно так поздно ходить на море. Я места себе не нахожу.
   Ислам опустился рядом на скамейку, взял стакан, выплеснул остатки, и хотел налить себе чаю, но мать остановила его.
  -- Не пей из моего стакана, иди другой возьми.
  -- Почему?
  -- Потому, иди возьми себе стакан.
  -- Мне лень
  -- Хочешь, чтобы я пошла, с больной ногой - укоризненно сказала мать.
   Ислам вошел в дом и вынес себе стакан.
  -- Не ходи ночью на море, - попросила мать.
  -- Я зашел в мастерскую, - сказал Ислам, к Гара, там этот мужчина, хозяин, сказал, что отца знал.
  -- Сафар, да, знал, - подтвердила мать, - тоже рыбак он, как и твой отец, правда, не такой заядлый, поэтому и в жизни себе место нашел в отличие от твоего отца.
  -- А при чем здесь то, что он рыбак?
  -- Притом, что удачливые рыбаки и охотники, по жизни никчемные люди. В рыбной ловле, в охоте, твоему отцу равных не было. Все могли вернуться с пустыми руками, кроме него. Он не просто возвращался с добычей, он с рыбалки приносил целый зембиль рыбы, с охоты кабана привозил. Правда мы его не ели, - добавила мать, - свинина, русским продавали, за бесценок. Но в жизни он ничего не мог. Счастье, что он уехал от нас, иначе мы бы до сих пор жили впроголодь. Я думаю, что в этом, наверное, есть справедливость Аллаха всевышнего, одному он дает кормиться от природы, другому от людей, в этом все дело.
   Она замолчала, словно припоминая что-то.
   Ислам отпил чай, ожидая продолжения рассказа, но мать, погрузившись в воспоминания, видимо была не здесь. Ислам терпеливо ждал, надеясь на неслыханный ранее рассказ. Через некоторое время он поднялся и направился к выходу, взявшись рукой за калитку, услышал вопрос:
  -- "Куда опять?
   Ответил:
  -- Никуда, здесь я, на улице постою, под фонарем.
   Пройдя несколько шагов, повернул налево по улице, дошел до шлагбаума, когда-то ограничивающего въезд в поселок, теперь же нацелившегося своей полосатой стрелой в небо. Слева от шлагбаума был сооружен для красоты каменный парапет. Его венчал фонарный столб, с висячей чугунной лампой, стилизованной под старину, бывшей мишенью для сорванцов с рогатками; фонарь был весь в отметинах, словно в шрамах. Лампа этого фонаря была постоянной статьей расхода городских властей. Ислам сел на корточки под фонарем и закурил, делать это при матери он еще не смел. Между поселком и стадионом лежало шоссе, по которому в разных направлениях двигались редкие прохожие, в основном мужского пола, а если это была молодая женщина, то обязательно в сопровождении мужчины. Ночь, не в пример украинской, нельзя было назвать тихой, в полную силу пели сверчки, откуда-то доносились звуки зурны и кларнета, поддерживаемые барабанами, неведомая свадьба была в полном разгаре. Впереди над рекой лежал ярко освещенный мост, отделявший поселок от города. Мост был рамного типа, построенный из металлоконструкций сразу после войны, но до сих пор служивший верой и правдой, единственное, что требовало постоянного ремонта, так это проезжая часть. В условиях субтропиков деревянные балки мостовой, сгнивали очень быстро, асфальт начинал проваливаться. И тогда мост закрывали на ремонт. Это обстоятельство приносило людям, живущим по эту сторону массу неудобств: такси, бывшее основным средством передвижения горожан, (городок небольшой в любой конец рубль), по причине объезда становилось в три раза дороже. Мать Ислама, тоже страдала из-за этого, ей приходилось хромать на своих ревматических ногах через мост, чтобы там поймать машину. Ислам услышал глухой стук и к ногам его упал богомол, видимо ударившийся о лампу, Ислам задрал голову, в свете фонаря бился рой мошкары и ночных бабочек. Перевел взгляд вновь на мост и увидел знакомую фигуру дымящую, почем зря, папиросой. Гара курил папиросы, для куража, папироса во рту молодого человека могла означать, что он курит анашу. Еще он этим дразнил милиционеров, которые при виде папирос приходили в возбуждение и делали охотничью стойку, большим шиком еще считалось засунуть в табак шелуху от семечек, сгорая, она распространяла запах, почти не отличимый от запаха анаши. Подойдя Гара, впечатал ладонь в протянутую руку, залез на парапет . Теперь они сидели рядом, как куры на насесте
  -- Ты откуда, товарищ паровоз? - через некоторое время спросил Ислам.
  -- Сам паровоз, - беззлобно отозвался Гара, и пояснил, - на танцы ходил в ДОСА.
  -- Ладно, врать, по будням танцев не бывает.
  -- Шутка, бамбарбия, пошел туда сюда, покрутился, думал тебя встречу, а ты уже здесь сидишь. Где был?
  -- На море, - ответил Ислам, - токо что пришел.
  -- Один?
  -- Нет, со Светкой.
  -- Какой Светкой, Катькиной дочкой?
  -- Да.
   Катька была местная особа легкого поведения, ее дочери было лет пятнадцать, но уже тоже подавала надежды, к тому же выглядела на все двадцать.
  -- Дала, - с деланым равнодушием спросил Гара.
  -- Конечно, чтобы я здесь делал сейчас, я бы там еще был, уговаривал.
  -- Поклянись, - потребовал Гара.
  -- Чтобы ты умер, если я вру, - поклялся Ислам.
  -- Нет, такая клятва не годится, соврал, лучше скажи.
  -- Ну, соврал, - не стал упираться Ислам.
  -- Один один, - сказал Гара и выставил ладонь. Ислам хлопнул по ней.
  -- Дай сигарету, - попросил Гара. Ислам вытащил пачку "Столичных" дал другу и сам закурил.
   Некоторое время дымили молча. Докурив сигарету Гара, щелчком пульнул окурок в воздух, красный уголек прочертил красивую траекторию, и упал, взорвавшись красными искрами.
  -- Ладно, - сказал он, - вечер прошел в пустую, пошел я спать, поезд уже идет, одиннадцать часов.
   В воздухе, в самом деле, послышался нарастающий звук, в котором можно было различить характерный перестук колес на рельсах проходящего поезда.
  -- Посиди еще, - предложил Ислам, - время детское.
  -- Тебе хорошо, - сказал Гара, - два шага и дома, а мне еще километр пешкодралом топать. Давай, пока.
  -- Пока, - Ислам тоже поднялся и стал переминаться, чтобы ускорить ток крови, в затекших ногах.
  -- Пойдем на танцы в пятницу, - спросил Гара.
  -- Зачем тебе танцы, ты все равно никогда не танцуешь?
  -- Морду кому-нибудь набьем, в танковый полк молодых лейтенантов понаехало, от солдаток проходу не будет.
   Разошлись по домам. Сделав несколько шагов, Ислам услышал за спиной мелодичный свист, Гара исполнял мелодию из популярного в то время индийского фильма "Бобби" с Риши Капуром в главной роли, песни из которого насвистывало полгорода, впрочем, другая половина напевала их про себя.
  
   В пятницу Ислам, вернувшись с работы, одел выходные, темно-серые брюки клеш, пошитые у местного портного за тридцать два рубля, бежевую нейлоновую рубашку, вычистил туфли и в ожидании Гара присел к маме на скамеечку.
  -- Куда Иншаалах, - спросила мать.
  -- Пойду прошвырнусь по Бродвею.
  -- Где это?
  -- В нашем случае на площади фонтанов, перед твоей работой, а так в Америке.
  -- В Африке мы уже были, - многозначительно говорит мать, - и для Америки у меня еще силы найдутся.
  -- Попрошу без угроз, - сказал Ислам.
   Во втором классе, после того, как в кинотеатрах города прошел фильм "Тарзан", он с одноклассником убежал из дома, в Африку. Правда, до места назначения дойти не удалось, на одном из железнодорожных переездов, сидящие на лавочке путейцы, поинтересовались у ребят, куда это они так целенаправленно топают по шпалам (почему-то они шли по железной дороге, видимо, чтобы не сбиться с дороги). Ничтоже сумняшеся отважные путешественники обрисовали свой маршрут. Работники МПС тут же смекнули что к чему, и лицемерно предложили героям присесть и подождать немного, оказии в сторону Африки, дрезины, на которую они великодушно обещали ребят подсадить. Те поверили и через некоторое время оказались в лапах проезжавшего мимо пограничного наряда, который и доставил их аккурат в райотдел КГБ. Комитетчики связались с РОНО, те вызвали директора школы, короче, шум был еще тот. Когда Ислам оказался дома, мать отлупила его так, что до сих пор было больно вспомнить. Несмотря на свой добрый нрав, она была скора на расправу, такое часто бывает. Сейчас понятное дело, она шутила; угнаться за Исламом она уже давно не могла, даже при желании.
  -- Ну, - спросила мать, - и чего мы ждем?
  -- Гара за мной зайти должен, - пояснил Ислам.
  -- Держался бы ты от него подальше, сынок, - вновь озабоченно сказала мать, - над этой семьей будто рок тяготеет, чем-то они Аллаха прогневили.
  -- Гара то здесь причем, - недовольно буркнул Ислам, и тут увидел приятеля, тот стоял на дороге и подавал ему знаки. Ислам поднялся, - я пошел.
  -- Будь осторожен, - напутствовала мать.
  
   Дом офицеров Советской армии, сокращенно ДОСА - находился на главной площади города, которая, как и все центральные площади городов СССР, носила имя Ленина. Но после того как первый секретарь горкома, в авральном режиме благоустроил ее в предверии визита одного из высших бонз ЦК КПСС, ее стали называть площадью фонтанов. Сюда своими фасадами выходили здания, которые, в случае государственного переворота, надо было захватывать: - банк; почта; райком партии. ДОСА (как источник русской культуры); и сюда же, видимо, с целью не допустить этого, выходил забор военного гарнизона. Немного поодаль, через дорогу находился источник азербайджанской культуры, он назывался "Домом Интеллегенции", но не в обиду азербайджанской культуре будет сказано, особой популярностью у населения не пользовался. Популярностью пользовался ДОСА. Здесь, как везде и во всем, надо было искать женщину, ибо ДОСА посещали свободные русские женщины, в то время как азербайджанские женщины, опять же, за редким исключением, соблюдали устои шариата. Дом офицеров, в отличие от остальных зданий, выстроенных недавно и потому современных, отличался вычурной архитектурой - это было огромное трехэтажное здание, с колоннами, отделанное мрамором и гранитом, если бы не скульптурные изображения флагов на фронтоне, его можно было принять за сохранившийся памятник эллинской архитектуры. Внутри здания находилось несколько залов. Первый - базилика, она же служила танцплощадкой, следующим шел зал поменьше с открытыми галереями на уровне
   второго этажа, и далее большой кинозал. Правда, летом кино крутили в летнем кинотеатре, в парке, на территории ДОСА. На втором этаже размещалась библиотека. Ислам ходил в нее со второго класса по восьмой, поскольку на руки выдавали единовременно только по три книги, он посещал ее два раза в неделю. Дома до сих пор хранилась стопка использованных формуляров.
   На площади группками стояли молодые люди из местных азербайджанцев, тех, кто пришел поглазеть на чувственные тела русских женщин, на оголенные руки и плечи, на обнаженные выше колен ноги. Молодые солдатки в летних платьях, по двое, по трое, под обжигающими мужскими взглядами, проходили с опаской к кассам, некоторые, взяв билеты, тут же, огибая здание, уходили в летний кинотеатр, другие в ожидании танцев останавливались у колонн, недалеко от входа. Когда фильм начался, об этом можно было судить по донесшимся звукам музыкальной заставки из документального киножурнала, количество зевак поредело, часть из них отправилась смотреть кино.
  -- Может пойдем кино посмотрим, - предложил Гара.
  -- Ага, в восьмой раз, - отозвался Ислам.
  -- Это ты в восьмой, а я в двенадцатый, - поправил его Гара, и оскалился в улыбке, сверкнув белоснежными зубами. В наступившей темноте он очень даже смахивал на негра, хотя в Ленкорани негров отродясь не бывало. В городе шел пресловутый фильм Раджа Капура "Бобби" и народ на него валом валил. Между тем у касс, где началась продажа билетов на танцы, уже собрался народ. Кроме молодых и не очень молодых, но холостых или разведенных офицеров, солдаток из дивизии, танкового полка, батальона связи, и погранотряда, на танцы приходили и ученицы старших классов русской школы. Короче говоря, здесь было чем поживиться. Ислам высматривал девушку, которую приметил в прошлый раз. Он надеялся, что она придет и ему представиться случай заговорить с ней, просто подойти и познакомиться он не мог, по причине природной скромности, а может быть в его характере было что-то английское. Девушка действительно скоро появилась в компании двух молодых людей; светловолосого парня и подруги. Увидев их, Ислам потянул приятеля за рукав и направился к кассе. Оркестр располагался на низком подиуме, меж двух колон, барабанщик в ожидании отмашки легонечко выстукивал какой-то ритм по металлическому ободу барабана. Офицеры по одному и попарно исчезали за дверью, находящейся слева от стола вахтера, где, во внутреннем помещении находился военторговский буфет, и возвращались порозовевшие (те, кто еще не изменил цвет лица под субтропическим солнцем) с повышенным тонусом. Оркестр заиграл музыку из кинофильма "Крестный отец", который в то время еще никто и не видел. Закружились пары. Гара толкнул друга.
  -- Чего стоишь, иди приглашай кого-нибудь, а я болельщиком буду.
   Ислам обреченно вздохнул и направился к девушке, огибая танцующих, издалека поймав ее удивленно-настороженный взгляд, но, когда он приблизился, перед ней возник какой-то подвыпивший лейтенант и пригласил ее на танец. Обескураженный Ислам, не останавливаясь, сделал зигзаг и вернулся на исходную позицию.
  -- Осечка, - сказал он Гара, который ухмыляясь наблюдал эту сцену.
  -- Быстрее ходить надо, - посоветовал Гара, и добавил, - ты зря вернулся, надо было там остаться, пока к ней подойдешь, опять уведут.
  --
  -- Плевать, - гордоответил Ислам, - баба с возу, кобыле легче.
   Гара оставил вопрос открытым: "Будем посмотреть" - сказал он.
   Следующий танец был быстрым, его в Ленкорани танцевали каким-то общинно-племенным способом, образовывалось несколько кругов, в которых люди дергались, кто, как мог, некоторые исполняли твист, некоторые шейк, кто буги-вуги, а кто и просто приседал, возможно разминаясь после долгого и нудного медленного танца. Лейтенант девушку из рук выпустил, но никуда не убрался, приседал рядом, умудряясь при этом продолжать с ней беседу.
  -- Хочешь, я пойду наступлю ему на ногу, - предложил Гара. Он не шутил.
  -- Не надо, пойдем лучше покурим, - сказал Ислам.
   Они вышли на улицу, где на ступенях, в поисках ссоры, околачивалось десятка два всякого рода шпаны, своего рода "вольные стрелки", и задымили. Они заглядывали в окна, всякий раз, когда открывалась дверь, подскакивали к ней, в надежде проскочить внутрь без билета, потому что их даже с билетом на танцы не пускали. У ворот стояли вахтер вместе с танкистом прапорщиком и контролировали ситуацию. Тут же крутилась мелюзга, торгующая семечками и сигаретами, мальчишки не старше десяти лет. Один из таких гаврошей подошел к ним стрельнуть сигаретку.
  -- Пошел отсюда, - цыкнул на него Гара.
  -- Сам пошел, - огрызнулся малец и едва увернулся от пинка. Отбежал на безопасное расстояние и принялся сыпать ругательствами. Гара сделал вид, что собирается догнать его, тогда мальчишка бросился на утек.
   Из зала на свежий воздух вывалилось двое подвыпивших офицеров, они весело обменивались шутками, среди них был тот лейтенант, с которым танцевала девушка.
  -- Пошли обратно, - сказал Гара, - девушка освободилась.
   Но Ислам не думал возвращаться, ему вдруг расхотелось танцевать с девушкой. Тем более что лейтенант был рядом, и можно было наступить ему на ногу. Во всяком случае, настроение было подходящее. Словно почувствовав его настроение, Гара спросил: "Может быть, заварушку устроим?" "Может быть, - уклончиво ответил Ислам, хотя уже чувствовал некоторое возбуждение". Он медленно, словно в задумчивости, двинулся к группе офицеров, Гара, ухмыляясь, следил за ним. Сделав несколько шагов, Ислам поравнялся с лейтенантом и, обходя, сильно задел, толкнул его плечом. Не останавливаясь, сделал еще шаг и услышал.
  -- Эй, парень, смотри под ноги, слепой что ли.
   Ислам вернулся.
  -- Это ты, вы мне, сейчас что-то сказали.
  -- Гляди-ка, он еще и глухой, - весело сказал лейтенант своему товарищу, - смотри под ноги мальчик, - повторил он.
  -- Ты меня мальчиком назвал, - оскорбился Ислам, - ты че "Сапог", оборзел что ли.
   Подошел ближе Гара и громко поинтересовался.
  
   , В чем дело, брат.
  -- Этот "Сапог" обозвал меня слепым и глухим мальчиком.
  -- Слушайте, ребятки, идите своей дорогой подобру-поздорову, - великодушно сказал лейтенант, он был розовощек, на голову выше наших героев и значительно шире в плечах. Между тем, чуя ссору, стали подтягиваться и "вольные стрелки". Почувствовав неладное, лейтенант оглянулся на товарища, но тот оказался уже оттеснен к дверям. Ислам взял лейтенанта за пуговицу рубашки и предложил отойти в сквер и там поговорить, но побледневшего лейтенанта никакая сила не могла сдвинуть со ступеней. Ислам уже примерялся для удара, но кто-то бросил: "Псы здесь, расходитесь". Неподалеку, в самом деле, стояли трое милиционеров, в ожидании начала драки, как стервятники, почуяв наживу. Гара взял друга за локоть и силой повлек в сторону. "После поговорим", - бросил лейтенанту Ислам. Толпа быстро поредела и лейтенант, облегченно вздохнув, быстро скрылся за массивными дверями дома офицеров.
  -- Пойдем в чайхану, - предложил Гара, - танцы до одиннадцати, как раз к окончанию вернемся и поймаем его.
   Ислам согласился, и они двинулись на вокзал. Вокзальная чайхана закрывалась последней в городе, потому что на вокзале вечером всегда было многолюдно. Весь праздный шатающийся по городу люд, к одиннадцати подтягивался туда, чтобы проводить поезд в Баку и уже после этого со спокойной душой отправиться спать. Чайхана была переполнена, они с трудом отыскали два свободных места. Сразу же подлетел подавальщик, с маленьким чайником, двумя стаканчиками. Треснувший чайник был затянут в проволочный корсет. Гара наполнил стаканы и огляделся.
  -- Интересно, - сказал он, - у этих людей забот хлопот нету, что они здесь торчат в такое позднее время.
  -- Ну, ты же торчишь здесь, - заметил Ислам, - а чем они хуже тебя.
  -- Я через неделю в армию ухожу, я другое дело, - сказал Гара, - а так бы я уже спал давно дома.
   Из-за близости моря, на вокзале было довольно прохладно, порывами налетал ветер, унося запах мазута, идущий от железнодорожных путей. Столики были вынесены прямо на улицу, так как в это время года в помещении сидеть было нельзя, из-за близости огромного самовара, который сейчас в компании чайханщика, бьющего по трубе для лучшей тяги полотенцем, тускло отсвечивал медными боками.
  -- Посмотри на эту парочку, - сказал Гара.
   Ислам повернул голову. По перрону демонстративно обнявшись шли парень с девушкой, в рубахах на выпуск, стянутых под грудью, видимо бросая вызов обществу, главным элементом вызова был голый живот девушки. Это был смелый поступок, поскольку на дворе был 1975 год Парня Ислам не знал, девушка показалась ему знакомой, правда, он не сразу взглянул на ее лицо, так как сначала смотрел на обнаженный живот. У парня, кстати, живот тоже был открыт, но его живот никто не разглядывал.
  -- Слушай, а ведь это та девица, которая твоей задницей интересовалась, - произнес Ислам.
  --
  -- В самом деле, - оживился Гара и приподнялся, - пойду поприветствую.
  -- Сиди, - остановил его Ислам, - нам сегодня еще лейтенанта надо приветствовать, не будем размениваться по мелочам. А живот хороший, загорелый, даже в темноте медью отсвечивает. Когда она успела так загореть, я вон до сих пор бледный, как селедка.
  -- Подумаешь, медью отсвечивает, - воскликнул, задетый за живое Гара, - я, к примеру, чугуном отсвечиваю и то молчу.
   Но Ислам не принял его довода.
  -- Ты другое дело, ты от рождения такой, - безапелляционно заявил он, и в этот момент увидел среди прогуливающихся по перрону людей знакомую фигуру. Ислам поднялся и замахал рукой, привлекая к себе внимание. Его действия не остались не замеченными. Человек направился к ним.
   Подойдя, он обнял Ислама.
  -- Садись, - предложил Ислам, - знакомься, это Гара.
   Виталик Маленький, а это был он, обменялся рукопожатием с Гара и на чистейшем азербайджанском языке произнес:
  -- Salam, necesen, mяnim ad?m Vitalikdir, mяn bu ki?iуnяn Bak?da biryerdя oxumu?ам.
   Гара ограничился кивком. Виталик обратился к Исламу:
  -- Как дела брат? Сто лет тебя не видел.
  -- Нормально, - ответил Ислам, - днем работаю, сварщиком на заводе, вечером, как видишь, отдыхаю. Ты как? Откуда взялся?
   После сдачи экзаменов Виталика определили на стройку, в Ахмедлах, в одном из микрорайонов Баку, где он и должен был сейчас трудиться.
  -- С прорабом договорился, взял несколько дней за свой счет, вчера приехал. Покупаюсь на море немножко, разве можно в такую погоду работать.
   С лица Виталика не сходила жизнерадостная улыбка, он был рад встрече, весел и вообще похож на ангелочка; - светлые кудрявые волосы, синие глаза, ямочки на щеках.
  -- Как там твоя пассия, - осторожно спросил Ислам.
  -- Какая пассия?
  -- Ну, армянка, - пояснил Ислам, собственно он уже жалел, что не удержался от любопытства, предвидя болезненную реакцию.
   Но Виталик был не из тех, кто живет прошлым. Он беззаботно махнул рукой.
  -- А-а, армянка уехала в Армению, в Ленинакан, на все лето. Да ну ее, я с другой девчонкой встречаюсь, на Форштате живет. Вчера уже целовался с ней.
  -- Когда же ты успел, - завистливо спросил Ислам, - только вчера приехал, врешь, наверное?
  -- Ну, я же утром приехал, на поезде, а целовался вечером.
  -- Ну, ты ходок, - только и сказал Ислам.
  -- Мы можем опоздать, - произнес Гара, внимательно слушавший их разговор.
  -- А вы куда, - спросил Виталик?
  -- На танцы, - ответил Ислам.
  -- Какие сейчас танцы, скоро одиннадцать, - удивился Виталик.
  -- "Сапогу" одному мозги надо вправить.
  -- Так я с вами, - горячо сказал Виталик.
   Ислам насыпал в блюдце пятьдесят копеек мелочью, и компания покинула чайхану. На площади перед домом офицеров продолжали тусоваться редеющие группы молодых людей. Однако в окнах танцплощадки горел лишь дежурный свет.
  -- Опоздали, - сказал Гара, - долго сидели.
  -- Эх, черт, а я-то думал, разомнусь сейчас, - сказал Виталик и выстрелил в воздух серией быстрых ударов.
   Гара насмешливо смотрел на него.
  -- Главное, ему под свинг не попасть, - заметил Ислам Гара, - сразу нокаут.
   Гара хмыкнул.
  -- Да-а, - протянул Ислам, - с танцами у нас сегодня незадача.
   Со стороны вокзала донесся гудок паровоза, и площадь стала пустеть. После отправления поезда, жизнь в городе быстро замирала. Постояли еще немного выкурили по сигарете, договорились о встрече и разошлись. Пройдя несколько шагов, Ислам обернулся, и вдруг заметил стоящую за колонной девичью фигурку.
  -- По-моему это она, - сказал Ислам.
  -- Как это ты с такого расстояния разглядел, - спросил Гара.
  -- Спинным мозгом чувствую, пойду подойду к ней, подожди пять минут, если я сразу не вернусь, иди домой.
  -- Давай двигай, а то я уже спать хочу, мне в шесть вставать уже.
   Если бы автор писал любовный роман, то сейчас следовало бы сказать - пылкое сердце не обмануло влюбленного юношу. Ну, поскольку он скупо излагает события, то лишь заметит, что Ислам не ошибся, это была действительно та самая девушка, которую ему не удалось пригласить на танец. Она стояла в тени отбрасываемой античной колонной и с опаской смотрела на приближающегося парня.
  -- Привет, - сказал Ислам, подойдя к ней.
  -- Здрасьте, - ответила девушка.
  -- Почему ты не идешь домой, - спросил он.
   Русская речь, приветливые интонации успокоили девушку, и она не таясь, ответила.
  -- Жду, когда эти вот разойдутся, - она кивнула на последнюю группу молодых людей оставшихся на площади.
  -- Я могу проводить тебя, если хочешь?
   Девушка колебалась недолго.
  -- Через площадь проведи, а дальше я добегу как-нибудь.
  -- Да я до дома могу проводить, - самоотверженно сказал Ислам.
  -- До дома не надо, - быстро ответила девушка. Мать увидит, потом из дома не выпустит.
  -- Ну, ладно, как скажешь.
   Спустились со ступеней и пошли рядышком, то есть не совсем рядом, на комсомольском расстоянии. Гара увидев эту идиллическую картину, поднял руку, и пошел домой. Он не был большим охотником до амурных дел, вот морду кому-нибудь набить - это было по его части.
  
  -- Тебя как зовут, - спросил Ислам.
  -- Лана, - ответила девушка.
  -- Очень красивое имя, а меня Ислам.
  -- Ничего себе, разве это имя, это же религия.
  -- Христианство тоже религия, а Христиан имя, - пояснил Ислам.
  -- А меня вообще зовут Светлана, но мама зовет Ланой.
   В этот момент они проходили группу молодых людей, которые замолчали при их появлении, но даже в их молчании чувствовалась агрессия. Ислам внутренне подобрался, однако все обошлось.
  -- Вроде ты не одна была, - спросил Ислам, когда они миновали площадь.
  -- Вроде, - вздохнув, ответила Лана, - с братом была и с подругой.
  -- Что же они тебя одну здесь бросили?
  -- Так вот брат подлюка и пошел провожать подругу, змею подколодную, а я осталась горемычная, одна одинешенька, - дурашливо запричитала Лана, - но ничего я с ним дома поговорю, с этим козлом.
  -- Сколько тебе лет, - спросил Ислам.
  -- Четырнадцать, почти пятнадцать, а тебе.
  -- А мне почти восемнадцать, осенью в армию пойду.
  -- Ты в четвертой школе учишься?
  -- А где же еще, тут одна русская школа.
  -- В каком классе.
  -- В девятый перешла. А я, между прочим, тебя помню, я в пятом училась, а ты в восьмом. Ваша англичанка нашей классной была, один раз ей девать нас было некуда, и она провела совместный урок, мест всем не хватило, и некоторым пришлось сесть по трое, я с тобой села.
  -- Вот это, да, - изумился Ислам. Он почему то сразу вспомнил тот совместный урок, и ту пугливую девочку сидевшую рядом, но чтобы с ней за три года случилось такое превращение. - Слушай, так это же судьба.
   Лана засмеялась. На ней была белая гипюровая кофта и черная плиссированная юбка ниже колен.
  -- А куда же делся этот лейтенант, с которым ты танцевала, - спросил Ислам.
   Лана быстро с любопытством бросила на него взгляд.
  -- Да ну его, дурак пьяный, пристал как банный лист, я от него спряталась потом. А я видела, как ты шел ко мне, - лукаво сообщила Лана.
  -- Шел, да не дошел, - подтвердил Ислам, - зачем же ты с ним танцевала, если он пьяный дурак?
   Лана пожала плечами.
  -- Не знаю, неудобно как-то было отказывать, взрослый дядька.
  -- А ты где живешь? - спросил Ислам.
  -- На второй площадке, - ответила Лана, - я отсюда уже могу добежать, можешь не провожать уже меня.
  -- Я вовсе не поэтому спросил, - сказал Ислам.
   Второй площадкой назывался военный городок, находящийся в центре города, была еще Третья площадка, тоже военный городок, но на окраине города, но Первой площадки почему-то не было, хотя в городе было еще два военных городка. Вышеупомянутый на берегу моря, который именовали "Танковый полк" по роду войсковой части, находящейся рядом, и "Батальон связи", в котором жил Ислам, аналогично.
  -- В следующую субботу придешь на танцы, - спросил Ислам.
  -- Не-а, в субботу мы уезжаем в Рязань к папиным родителям, вернее папа с братом уедут в субботу, а мы с мамой во вторник. Маму с работы не отпускают, а папа неделю отпуска торчать здесь не хочет.
   На повороте, ведущем в глубь военного городка, Лана остановилась:
  -- Дальше провожать не надо, а то родители заругают.
  -- Странно, на танцы они тебя отпускают, ведь наверняка кто-то проводит девушку домой.
  -- Какой ты умный, - иронически протянула Лана, - они же меня с братом отпустили, не могу же я брата подводить.
  -- Но ты же все равно одна сейчас придешь, - упорствовал Ислам.
  -- Ну, совру чего-нибудь, скажу, довел до дому и куда-то с мальчишками пошел.
  -- Может быть, завтра встретимся, погуляем, - предложил Ислам.
   Лана пожала плечами, - не знаю.
  -- А кто знает, у кого я могу спросить?
   Лана улыбнулась.
  -- Вообще-то у меня завтра экзамен.
  -- Что сдаем? - поинтересовался Ислам.
  -- Математику.
  -- О, это ужасно, я тебе сочувствую.
  -- Почему, я к математике нормально отношусь.
   В ответ Ислам продекламировал:
   А математики, скажу я вам
   Возьмите дозу, не больше, чем позволит ваш желудок
   В чем нет услады, в том и пользы нет
   Что вам по нраву, то и изучайте.
  -- Сам сочинил, - спросила Лана.
  -- Шекспир, - ответил Ислам, - но я присоединяюсь, - у меня всегда была скрытая двойка по математике.
  -- Это как, скрытая?
  -- Тройка с минусом.
  -- Понятно. Ну, я пошла, спасибо, что проводил.
  -- Ты, в каком корпусе сдаешь экзамен?
  -- Во втором.
  -- А во сколько?
  -- В десять начало.
  -- Я подтянусь, поболею за тебя.
   Лана пожала плечами, сказала "пока" и пошла вперед. Ислам остался на месте. Через несколько шагов она обернулась и помахала ему рукой.
  
   Самое чудесное время суток - это утро субботы. Просыпаешься от гомона птиц, галдящих в кроне деревьев растущих под окнами. С кухни тянет сдобным запахом блинов. Героическая мама, несмотря на ревматическую ногу, стоит у керосинки, так как считает, что завтрак выходного дня должен отличаться от будничного. И самое главное, впереди два дня безделья. Собственно, всего этого уже было достаточно для хорошего настроения, но было еще вчерашнее знакомство. Ислам сел, свесив ноги с солдатской койки, оставшейся в память об отце, недолгое время служивший старшиной в войсковой части.
  -- Мам, сколько время, - спросил он.
  
  
  -- Николай с рыбалки уже вернулся, - отозвалась мать, - значит уже одиннадцать.Мать часов не носила, в маленьком провинциальном городе значение имел только один временной рубеж - начало работы, все остальное было несущественно, пунктуальность не считалась правилом хорошего тона. Но существовали другие ориентиры - утром мать
   просыпалась от звуков гимна, звучащего из радиоприемника. Происходило это в шесть часов, причем длилось это довольно долго, сначала передавали гимн национальный, затем общенациональный, так что проспать не было никакой возможности. Для всего остального существовали другие ориентиры, спать ложились после того, как пройдет поезд, в восемь утра мимо дома проезжал на велосипеде почтальон, ну и так далее. Ислам спустился во двор, подошел к умывальнику прикрепленному к стене дома, побренчал алюминиевым соском, умылся, почистил зубы. Завтрак не отнял много времени, через полчаса Ислам в джинсах, цветастом батнике, сандалиях на босу ногу вышел со двора и направился к школе, ходу до нее было не более десяти минут. Он поднялся на шоссе, взошел на мост. Здесь было хорошо видно вершины гор в синеватой дымке. Внизу текла обмелевшая разделившаяся на две протоки река, берущая начало где то далеко в горах. В иссякшем русле бродили одинокие коровы, щипавшие зелень покрывшую влажную почву. Прямо под мостом важно шествовала стая гусей. В школу Ислам входить не стал, прошел мимо заглядывая во двор, где кучковались школьники. Наблюдательный пост он занял у входа в парк "Дружба", в тени акации сразу за комендатурой, напротив старинного дворца бывшего правителя Ленкорани, в котором сейчас размещался исполком. Лана появилась примерно через час, за ней тащились двое малолеток из азербайджанского сектора, вслух обсуждая ее прелести. Выждав, когда Лана пройдет мимо, Ислам отогнал школяров и двинулся за девушкой. Парк пересекала аллея, вдоль которой на скамейке сидели старики и играли в нарды. Поравнявшись с девушкой, Ислам сказал:
  -- Привет, как успехи.
   Девушка удивленно взглянула на него, но в следующий момент, узнав, улыбнулась.
  -- А это ты, что так поздно? Обещал придти поболеть.
  -- Ну, я же не мог в класс зайти, я давно уже здесь стою, болею.
  -- По твоему цветущему виду не скажешь, что ты очень болел за меня, переживал.
  -- У меня замедленная реакция, - объяснил Ислам, - вот увидишь, через час свалюсь с ног.
  -- То есть с тебя сейчас нельзя глаз спускать.
  -- Ты в самую точку попала, не спускай с меня глаз, пожалуйста.
  -- Вот еще, делать мне больше нечего.
  -- А сколько мы получили, - спросил Ислам.
   Лана показала четыре пальца.
  -- Потрясающе, - воскликнул Ислам, - я теперь буду к тебе только на вы обращаться, то есть к вам.
  
  
  -- Это еще почему?
  -- Человек, сдавший экзамен по математике на четыре заслуживает уважения, - пояснил Ислам.
  -- Да я списала, - простодушно сказала девушка.
  -- Чистосердечное признание заслуживает еще большего уважения, - заявил Ислам, - пожалуй, я сзади буду идти.
  -- Да ладно тебе, - засмеялась девушка, - иди рядом, все польза какая-то.
  -- Вот как, - удивился Ислам, - это какая же.
  -- Не пристают.
  -- А-а, действительно положительный момент на лицо. Но зато, как смотрят, - заметил Ислам.
  -- Да уж, - согласилась девушка, - смотрят, так смотрят, прямо дырку прожигают.
   На улице, в самом деле, не было ни одного человека, который не проводил бы их взглядом. В провинциальном городе развлечений мало. Они прошли улицу, ведущую к центру города, к перекрестку, к которому выходил своими витринами универмаг. Здесь бездельников было еще больше, вернее, здесь были одни бездельники, не считая, конечно таксистов, которые бездельничали вынуждено.
  -- Ты торопишься, - спросил Ислам, - погуляем, может быть.
  -- Не, не могу, умираю от голода, извини.
  -- Да нет, ничего, причина серьезная, я понимаю.
   Она что-то уловила в голосе Ислама, посмотрела подозрительно.
   - Издеваешься.
   - Что ты, кто над тобой будет издеваться, двух дней не проживет, - пообещал Ислам.
   - Поживем, увидим, - заявила Лана.
   - Хочешь газировки? - предложил Ислам.
   - Нет.
   - А мороженого?
   - Нет.
   - Почему?
  -- Аппетит не хочу перебивать. Дальше не ходи. Здесь расстанемся.
  -- До дома далеко же еще.
  -- Там на углу, в киоске наш сосед работает, увидит, матери скажет.
  -- Вечером встретимся, - спросил Ислам.
  -- Не могу, вечером отец с братом уезжают, мы с мамой провожать пойдем.
  -- Какой вагон, - деловито спросил Ислам.
  
  
  -- Зачем тебе, - насторожилась Лана.
  -- Я тоже приду, может вещи, там, помочь поднести.
  -- Вот еще, не вздумай, - испугалась девушка, - я вообще с тобой разговаривать перестану.
  --
  -- Хорошо, не буду, - пообещал Ислам, - вещи подносить, я только издали посмотрю на тебя.
  -- Ну, издали можно, - согласилась Лана.
  -- А завтра, что ты делаешь?
  -- Завтра с утра на море пойду.
  -- С мамой.
  -- Нет, маме некогда, она поедет в Алексеевку к бабушке, я пойду с соседями.
  -- Ну, значит, завтра на море и увидимся.
  -- Ладно, пока.
  -- Пока.
   Ислам повернулся и, насвистывая под нос мелодию из кинофильма "Бобби" пошел обратно. Несколько раз обернулся в след девушке. На углу выпил газировки, купил кулечек жареных семечек, высыпал их в карман, а кулечек скомкал и бросил в канаву. Канализация в Ленкорани была открытого типа, (впрочем, за прошедшие с тех пор тридцать лет там ничего не изменилось, там вообще время течет медленней). Шел, глядя себе под ноги, улыбаясь собственным мыслям. У входа в парк остановился, вспомнив, что не спросил у девушки, где именно, на море она будет купаться, но бежать за ней было поздно. Ислам чертыхнулся, что, учитывая символичность имени, было ему совсем не к лицу, и вступил в парк. Тенистая аллея делила его на две части: с одной - тир, бильярд, качели, карусели, летний кинотеатр, а с другой - шахматный клуб, закусочная с прилепившейся к ней чайханой, известной на всю страну, как-то заезжий фотокорреспондент сфотографировал заведующего, старика чайханщика по имени Мамади и опубликовал колоритный снимок в популярном журнале "Огонек". Чайханщик позировал на фоне огромного самовара, держа в одной руке большой фарфоровый заварочный чайник, треснутый, затянутый в проволочный корсет, а в другой целых шесть стаканчиков армуди в блюдцах, поставленных друг на друга. Собственно парк "Дружбы" был не простым парком, а дендрарием бека, бывшего правителя Ленкорани, деревья, растущие в нем, имели почтенный возраст и мудреные названия. Давным-давно, когда Ислам еще учился в начальных классах, во время грозы, от сгнившего ствола отвалилась крупная ветвь, и своим острием угодила точно в голову старика, который в этот момент шел по парку, держа над головой большой черный зонт. Они на перемене бегали смотреть на оставшуюся лужу крови и порванный зонт. С тех пор всякий, кто ступал ногой на аллею, вначале опасливо задирал голову, но все равно шел, рискуя собственной жизнью. Общественность какое-то время требовала, чтобы трухлявые деревья спилили, но власти ответили, что реликтовые деревья представляют научный интерес и повесили на них таблички, после этого общественность быстро угомонилась, многие стали гордиться парком, и забывать о дамокловых мечах. Этому способствовали старики, которые, то ли в силу возраста, то ли под влиянием игр с успехом преодолевающих вечность были безмятежны перед лицом нависшей, в буквальном смысле, опасности, они облюбовали скамейки на аллеях для игры в нарды и шахматы. Дошагав до середины парка, Ислам непроизвольно повернул налево в чайхану. Сделал он, это повторяем непроизвольно, но последствия этого оказались самыми непредсказуемыми. Ибо, как гласит древняя арабская пословица - ничтожные причины могут иметь великие следствия, или, как сказал другой писатель - некая сила всегда бывает настороже, чтобы облегчить путь ведущий нас к погибели. Сам, дивясь тому, что он повернул к чайхане Ислам объяснился с собой, сказав, посмотрю, может, кто из знакомых там сидит. Зимой чайхана едва вмещала в себя десяток человек, зато летом столы выносились на открытую площадку, обнесенную живой изгородью из лавровых, низкорослых в силу безжалостной стрижки, деревьев. В узком проходе между дощатой, выкрашенной в голубой цвет стеной чайханы и кустарником Ислам столкнулся с группой десятиклассников, пять их было или семь, считать было недосуг, поскольку один из них смутно знакомый поравнявшись с Исламом, вдруг с ненавистью впился в него глазами.
  -- Что уставился, - недовольно спросил Ислам, припоминая, что это тот самый парень, с военного городка, которому Гара залепил мячиком в лоб..
   В ответ парень схватил его за ворот. Ислам попытался оттолкнуть его и в следующий миг оказался под градом ударов, посыпавшихся со всех сторон. В результате этой мгновенной потасовки Ислам, получив удар в голову, полетел на землю, а нападавшие оказались на нем. Он барахтался, как мог под грудой тел, отбивался. В следующий миг положение изменилось и количество людей над нашим героем поредело. Дюжий подавальщик, выскочив из чайханы, расшвырял нападающих и помог Исламу подняться. Не ожидая какой-либо реакции со стороны жертвы, парни пошли своим дорогой. Ислам оглянулся в поисках знакомых лиц, но тщетно. Все еще стоявший рядом с ним подавальщик, словно прочитав, что-то в его глазах, сказал:
  -- Не связывайся с ними, иди лучше домой.
  -- Хорошо, - сказал Ислам.
   И двинулся за компанией, за ним увязались мальцы, торгующие вразнос семечками и сигаретами. Парни, что-то, живо обсуждая, неторопливо шли в сторону выхода из парка. Ислам нагнал их, набросился на крайнего и нанес несколько быстрых ударов и, не дожидаясь, пока вся группа опомнится, отскочил назад. За ним никто не погнался, парни видимо сообразили, что тактика противника изменилась, и решили не преследовать бегуна на короткие дистанции. Кроме того неподалеку, в бильярдной, многие игроки прервали игру и наблюдали за развитием событий, у одиночки могли появиться защитники. Развернулись и пошли. Ислам за ними. Число зевак увеличилось. Уличная драка в Ленкорани народное развлечение. Теперь школяры ускорили шаг, были напряжены, то и дело, кто-нибудь оглядывался, желая удостовериться, продолжают ли их преследовать. Выйдя из парка, компания повернула налево по центральной улице. Ислам нырнул в простенок между оградой и будкой тира,
  
   проскочил между мангалов закусочной, на которых жарились шашлыки, окутывая близлежащее пространство умопомрачительным запахом, пригнувшись, пробежал между столиками, подождал несколько минут пока в проеме выхода появятся школяры, и выскочил наружу, вновь застав их врасплох. Два сильных удара достались ближайшему парню, а третий, стоящему рядом с ним. Не давая противникам опомниться, Ислам вновь отбежал. На этот раз парни бросились за ним. Ислам, легко одолев стометровку, неожиданно повернул обратно. Сбил с ног самого ретивого преследователя, и, перепрыгнув через низкую ограду, вновь оказался в парке. Прыгнуть за ним никто не рискнул. В некотором замешательстве, компания повернула обратно. Ислам влез на парапет и пошел за ними. Пацанва свистела и улюлюкала, выражая одобрение. Противники шли теперь точно посередине улицы, благо улица была почти пешеходная, не оставляя никакой возможности для внезапного нападения. Но Ислам все равно преследовал их, вооружившись лозунгом времен второй мировой, "Гнать врага до самого логова". Он шел по тротуару, то и дело, скрываясь за стволами пальм и нестриженных лавровых кустарников. Вдруг он увидел Гара, ведущего велосипед, держа его одной рукой за рога, другой, он лузгал семечки. С удивлением возрившись на Ислама и его свиту, он спросил.
  -- Что случилось, ала, что это за вид, фасон у тебя.
  -- Как ты вовремя, брат, - воскликнул Ислам, - у меня тут небольшая заварушка, иди за мной.
   Получив подкрепление, Ислам не стал дожидаться удобного момента. Компания в этот момент пересекала перекресток у здания драмтеатра. Пока Гара разворачивал велосипед, он выскочил на дорогу и, совершив быструю пробежку, в прыжке ударил ногой в спину самого рослого парня, отчего тот, растопырив руки, полетел на землю. Приземлившись, Ислам устоял на ногах, и тут же нанес две оглушительные затрещины тому самому теннисисту. Оставшаяся тройка обступила Ислама со всех сторон, но в этот момент подоспел Гара, и пустил в ход свои кулаки. Через минуту Ислам отступил и потащил за собой Гара. Проходившая мимо пожилая женщина набросилась с упреками на Ислама, назвав его дикарем и выродком. Школяры, утратив боевой пыл, быстрыми шагами двинулись к центру города, где находилась автобусная остановка.
  -- Пошли, - сказал Ислам и направился за ними.
  -- Сейчас, - крикнул Гара и подбежал к валявшемуся на земле велосипеду, возле которого уже крутились пару сорванцов.
   Подняв машину, он прыгнул в седло и быстро докатился до приятеля.
  -- Может, догоним, - предложил он.
  -- Не надо, они сейчас сами остановятся, автобус ждать будут.
   Но компания не решилась больше испытывать судьбу и подвергаться опасности еще одного нападения. Они остановили такси и быстро укатили. Такого поворота Ислам не ожидал.
  -- Говорил я тебе, давай догоним, - разочаровано сказал Гара, - только я во вкус вошел.
  -- Ничего, - сказал Ислам, - вечером пойдем в теннис играть.
  
   Мать сидела во дворе, в тени демирагача- железного дерева. Увидев Ислама, она насмешливо произнесла.
  -- Салам алейкум, где это вас носит, обед давно остыл.
  -- Дела у меня были, - бросил Ислам, прошел к умывальнику и стал умываться.
   Когда он повернулся за полотенцем, мать, разглядев его лицо, ахнула.
  -- Бисмиллах, что это у тебя с лицом.
  -- Упал, - сказал Ислам, трогая ссадины.
  -- Ты что же упал сразу на обе стороны, - с иронией поинтересовалась мать.
  -- А, что, бывает, - сказал Ислам, разглядывая кровоподтек в маленьком облупившемся зеркальце, висевшем над умывальником, - земля же круглая.
  -- Действительно, - согласилась мать, - я как-то сразу не подумала, да и голова тоже круглая.
   Ислам с подозрением посмотрел на мать, пытаясь понять, говорит ли она серьезно, либо подыгрывает ему, затем мучительно, пытаясь осознать эту заданную им самим бессмыслицу, вошел в дом.
   На обед мать приготовила овощное рагу из баклажан, картофеля, помидоров и чеснока. Ислам ел во дворе, в тени пресловутого демирагача, раскинувшегося огромным зонтом над головой. Мать очень любила это дерево, шутливо называя его своим приданым, она посадила его в тот год, когда переехала в этот дом. Дерево очень быстро принялось и потянулось вверх. Мать его слегка подрезала, чтобы придать ветвям нужное направление, чтобы крона стала более пышной и тенистой. Демирагач, теперь словно обидевшись, в отместку, в затянувшемся приступе самоунижения, рос натурально в форме зонтика. Ислам ел руками, подбирая хлебом овощную мякоть. Мать глядела на него, мелко кивая головой в такт своим мыслям.
  -- Что ты так смотришь на меня, - спросил Ислам, разделавшись с рагу и принимаясь за холодный компот из красной алычи.
  -- Тебе в армию скоро, - сказала мать, - вот я и думаю, что ты там есть будешь, на тебя ведь не угодишь. Наверное, я с тобой пойду в армию, буду тебе там отдельно готовить.
  -- Это было бы здорово, но ты, мама, по возрасту призыву не подлежишь, - заметил Ислам.
  -- Спасибо тебе, сыночек, за напоминание, - сказала мать.
  -- Извини, мам, я сказал бестактность, - покаялся Ислам, - ты еще молодая женщина.
  -- Ничего, - весело произнесла мать, она не умела долго дуться на него, - в пятьдесят лет жизнь только начинается, - осмысленная. Если бы не нога, я вообще бы горы свернула. Иди полежи немного.
  -- Слушаюсь, джанаб Фархад, - шутливо сказал Ислам.
   Он вошел в дом, лег на солдатскую койку, и через некоторое время, думая о Лане, уснул.
  
   Вечер выдался неожиданно прохладным, сумеречное небо затянуло облаками. С моря дул сильный ветер и доносил гул прибоя. Ислам с Гара битый час прогуливались по улочкам военного городка, но тех парней до сих пор не встретили. Теннисный корт был пуст, а сам стол сложен и находился под навесом, в ближайшем дворе.
  -- Кто же в такую погоду играть будет, - наконец сказал Гара, - шарик улетит, ветер.
  -- Какой ты умный, ала, - восхитился Ислам, - а на улицу они тоже не выйдут? Дома будут отсиживаться? Пошли еще круг сделаем, а потом по пляжу пройдем.
   Друзья еще раз обошли военный городок по периметру, на углу постояли немного у открытой двери женского общежития. Вожделенно покрутили головами, надеясь в сумрачной перспективе коридора увидеть обнаженную фигуру солдатки.
  -- Эх, полжизни отдал бы за шапку невидимку, - мечтательно сказал Гара.
  -- Пошли, страдалец, - потянул его Ислам, - этого добра еще много будет в твоей жизни.
  -- Пусть Аллах услышит твои слова, - набожно сказал Гара, и провел руками по лицу.
   Вдоль высокого каменного забора отделявшего городок от воинской части они вышли на берег моря. Пляж был малолюден, почти пуст, и большей частью залит водой. Море было темно зеленого цвета, повсюду пенились гребни зарождающихся волн, которые с неудержимостью рока совершали движение к земле, чтобы обрушить на нее свою мощь. Под свинцовым небом парили чайки и бакланы, то и дело какая-нибудь бесстрашная птица камнем падала в беснующуюся воды, чтобы выхватить рыбешку, оказавшуюся на поверхности.
  -- Штормит, однако, - сказал Ислам, - может, искупаемся.
  -- Делать мне больше нечего, - ответил Гара, - я в хорошую-то погоду редко купаюсь. Осталось только в такую волну плавать. Шарахнет о какую-нибудь сваю, будешь знать.
  -- Шарахнуть может, - согласился Ислам.
   Каспийское море долго мелело, затем, какой-то умник додумался перегородить пролив Кара-богаз-гол с другой стороны Каспия. С тех пор вода неудержимо прибывала. В штормовую погоду волны уже лизали фундамент домов первой линии. Бетонные блоки, разрушенный пирс, толстенные арматурные прутья, к которым рыбаки цепляли сети, вся береговая инфраструктура оказалась под водой и теперь без опасения водные процедуры можно было принимать только у берега, там, где вода была прозрачной, более глубоководный спорт был сродни русской рулетке, чреват, если не смертельным исходом, то серьезным членовредительством. Увязая в песке, друзья прошли сотню метров по пляжу, затем, не сговариваясь, взяли левее и вышли на твердую почву, сняли сандалии, вытрясли песок и двинулись в сторону вокзала. Они засели в привокзальной чайхане, устроив здесь дозорный пункт, до прибытия поезда было еще далеко, в этот ранний час перрон был пуст, и редкие прохожие пересекавшие его были хорошо видны, дорога из военного городка в центр вела как раз через вокзальный перрон. Дозорные выдули второй чайник, когда на перроне появилась, тощая до безобразия, фигура. Виталик, радостно улыбаясь, пожал обеим руки и сел рядом.
  
  -- Я так и понял, что здесь тебя обнаружу, - довольно сказал он.
  -- Да ты вообще парень смекалистый, - похвалил его Ислам, - умен не по годам.
  -- Ага, домой к тебе сначала пошел, мать говорит, нету, ушел. Ну, я сразу понял в "танковый полк", а потом сюда.
  -- Подожди-ка, - запоздало удивился Ислам, - а почему ты решил, что я здесь.
  -- Земля слухом полнится, - былинно ответил Виталик, - Ленкорань город маленький. Я Корнева встретил, ты кажется, с ним тоже знаком, он на Форштате живет, рядом с чувихой, которую я сейчас клею. Ты сегодня избил какого-то парня с "танкового полка".
  -- Я избил! - возмутился Ислам, - их пять человек было, а я один, потом вот Гара появился, к финалу. Ну, и че дальше.
  -- Корнев предлагает тебе встретиться, - сказал Виталик.
  -- Подожди-ка, ты, что порученец что - ли.
  -- Да ты че, я послал его, но сказать я тебе должен.
  -- N? deyir, - спросил Гара, с трудом понимавший быструю речь.
  -- Eytibarnan g?z?n o?lan m?nn?n gЖrЭ?m?k ist?yir.
  -- Ged?k d?, - немедленно откликнулся Гара.
  -- Ged?k, - сказал Ислам и, обращаясь к Виталику, спросил, - где сейчас Корнев, не знаешь.
  -- Не все так просто, - переходя на азербайджанский язык, ответил Виталик.
  -- Я бы и сам ему по шее дал, ты же знаешь, я за тебя кого хочешь зарежу. Он дружит с одним азербайджанцем, с Таиром-тюремщиком, ему лет двадцать пять, здоровый такой парень, сидел два года, так вот, он за ним стоит, Нам тоже надо какого-нибудь авторитета найти.
  -- Не надо, - сказал Ислам, - завтра я занят, а в понедельник я готов с ним встретиться. Передай ему.
  -- Надо собрать ребят, - настаивал Виталик, - все равно Таир не один придет, с друзьями, тебе ничего не скажут, если ты кого-нибудь приведешь.
  -- Не надо, - повторил Ислам.
  -- Он правильно говорит, - вмешался Гара, - Корнев приводит Таира тюремщика, для разговора, а ты, что рыжий, что - ли.
  -- Я не рыжий, - сказал Ислам, - я черный.
  -- Ошибаешься, - заявил Гара, - черный это я.
  -- Каждый из нас два человека с собой возьмет, уже будет о чем поговорить, - добавил Виталик.
  -- Ладно, - неопределенно сказал Ислам, - где и когда.
  -- Он предлагает тебе назначить любое время и место.
  -- Он ведет себя вызывающе, - заметил Ислам.
  -- Так я же говорю, Таир ему поддержку обещал.
  
  
  -- Скажи, что в понедельник, послезавтра, вон там, - Ислам протянул руку в сторону привокзального парка "Культуры и Отдыха", в который, почему-то никто не ходил, несмотря на то, что здесь был клуб "Досуг" с чеканным изображением шахмат на фронтоне, и навсегда остановившееся колесо обозрения - Я до шести работаю, на восемь назначай время.
   Наступило молчание. Несмотря на высказанную браваду и хладнокровие, произошедший разговор как-то озаботил всех, как бывает, когда вдруг сталкиваешься с непредвиденными трудностями, грозящими нарушить привычное течение времени. Все трое сидели, погрузившись в собственные мысли, пока, наконец, Гара молодецким гиканьем не прервал их тягостные раздумья.
  -- Пойдем в бильярдную, что носы повесили, сыграем на "мальборо", а то у меня курить кончилось, - сказал он.
  -- Ну, да, большое удовольствие, - заметил Ислам, - на этих кривых столах, шары катаются сами по себе, поэтому ты и выиграл в прошлый раз.
  -- Два новых стола поставили, - сказал Гара, - Шами расщедрился.
  -- Ну, пойдем, - согласился Ислам, - раз тебе червонец ляжку жгет.
   Он бросил полтинник в блюдце. Все встали.
   Виталик замялся, - У меня свидание через час, на Форштате, заодно и Корнева увижу, он там живет.
   Ислам пожал протянутую руку, - как успехи, - спросил он, далеко продвинулся.
  -- Надеюсь, сегодня крепость падет, - высокопарно ответил Виталик.
  -- Ну, ну, - напутственно произнес Ислам.
   Виталик протянул руку Гара, тот хлопнул по ней.
  -- Нам же по дороге, до универмага, - сказал Ислам, - там, на автобус сядешь.
  -- Денег нет, - признался Виталик, - я из Баку тридцать рублей привез, каникулярные отдал матери на хранение, она их за два дня пропила.
   Ислам полез в карман и достал три рубля.
  -- Возьми трешник, - сказал он, - отдашь, когда будут.
   Виталик не чинясь взял купюру.
  -- Спасибо, но я все равно пешком отсюда пойду, берегом моря прямо на Форштат выйду. Пока.
   Он повернулся и своей прыгающей походкой двинулся по перрону. Ислам, глядя ему вслед, вдруг почувствовал, как его хватает за горло, и душит беспричинная жалость к этому парню, он даже едва не прослезился, хотя, учитывая его собственные перспективы, жалеть ему впору было самого себя.
  -- N?di yap???b s?n?, - спросил Гара ревниво.
  --
  -- Dostumdur, - ответил Ислам, - S?nd?n yax?? olmas?n.
   В бильярдной по причине лета все столы, кроме главного, на котором играли в карамболь, были вынесены на открытый воздух, между смоковницами на натянутых проводах висели железные лампы, освещавшие зеленое сукно, под лампами вился сизый сигаретный дым. Из летнего кинотеатра доносилась песня Раши Капура, там тоже шел индийский фильм "Бобби". Один из столов, действительно был новым, за ним как раз заканчивали партию.
  -- За вами кто-нибудь есть, - спросил Гара.
   Никого не оказалось. Друзья стали ожидать своей очереди. Последние два шара игроки гоняли минут двадцать. Наконец партия закончилась, Гара стал доставать с полки шары и бросать их на стол. Ислам укладывал их в треугольник. Подошел Шами, бессменный заведующий бильярдной, записал время начала игры прямо на сукне. Час игры стоил один рубль. Гара взял полосатый шар и спрятал за спиной. Ислам глазами показал на левую и угадал. Разбивать пирамиду можно двумя способами: сыграть "свояка" от крайнего шара в основании в правый или левый угол, или бить в лоб в надежде на случайное попадание (дурака) и тогда положить вслед несколько шаров в лузы. Первый способ был труден и предполагал долгую возню, второй легок, но рискован, в случае непопадания противник уже получал шанс заколотить несколько шаров. Однако Ислам предпочитал рискованную, но более энергичную игру. Играли в русскую пирамиду. Ислам произвел сильный и точный удар в макушку треугольника и загнал дуплетом два шара, один в правый угол, второй в левую середину. Следующим ударом положил шар в левый угол. Открывший рот от удивления Гара, справился с собой и пренебрежительно сказал:
  -- Везет же тебе на "дураков", народ подумает, что ты правду игрок.
   Словно в подтверждении его слов, в третий раз Ислам промазал и отдал кий.
  -- Сейчас дядя покажет тебе, как надо играть, - говоря это, Гара густо натер наклейку, и основание большого пальца левой руки.
  -- Ты еще подмышки натри, - посоветовал Ислам.
   Гара хмыкнул и с кием на перевес обошел стол, изучая диспозицию. Наконец, узрев подходящую комбинацию, произнес:
  -- Средний, - и закрутил "свояка" в центральную лузу.
   Гара заказывал шары и лузы перед ударом, что являлось особым шиком, при таком подходе "дурак" был заметен сразу.
  -- Правый угол, - заявил Гара и, применив клапштос, точно всадил шар в угол. Затем он произвел накат, и, совершенно обнаглев, послал "биток" вслед за "чужим" шаром через все поле, промахнулся и привел в движение несколько шаров.
  -- На, пацан, потренируйся, пока я покурю.
   С этими словами он отдал кий. Ислам в теории был посильнее, но уступал Гара в практике, поэтому можно было сказать, что их шансы равны.
  -- Такие комбинации были, - с сожалением сказал Ислам, - а ты все разогнал, прямо как собака на сене.
  -- Сам собака, - беззлобно огрызнулся Гара.
   Прищуря один глаз, Ислам сыграл "оборотный дуплет" и вновь промазал. Отдал кий и закурил сигарету. Гара напротив сигарету изо рта вынул, аккуратно положил на бортик и, сказав " ко мне средний" загнал шар в центральную лузу, довольно оскалившись при этом. Далее игра пошла уже не столь результативно, игроки часто мазали и кое- как довели до конца. Выиграл Гара, положив в лузу шар красивым карамбольным ударом. Ислам, отряхивая перепачканные мелом руки, как проигравший пошел платить.
   На вокзал Ислам нарочно решил не идти, пусть девушка озадачится, авось забеспокоится, будет думать о нем. Простился у стадиона с приятелем и отправился домой. Двор был залит лунным светом. Мать сидела на скамейке в ночной тени дамирагача и смотрела на серебряный диск, мелькавший среди разрывов туч. На глазах
   ее блестела влага. Ислам поздоровался, присел рядом и тоже возрился на луну. Через несколько минут он спросил:
  -- Что мам, самоедством занимаешься.
  -- Да, - подтвердила мать, - мне больше ничего не осталось кроме этого.
  -- И какая сегодня тема, - поинтересовался Ислам?
  -- Прожитая жизнь.
  -- Какие соображения.
  -- Я шла у нее на поводу, все это время, а надо было наоборот, я распорядилась ею довольно бездарно, - она вздохнула, помолчала немного и продолжила.- Если мое предназначение было только в этом, зачем Аллаху было угодно дать мне чувства, память для того, чтобы я предавалась сейчас печали о своей нелегкой судьбе.
  -- В таких случаях говорят, посмотри, какого сына ты вырастила, - скромно заметил Ислам.
   Мать искоса глянула на него.
  -- Материнский долг я, конечно, выполнила, но это слабое утешение, я же не только за этим на свет явилась, чтобы произвести потомство. Я родила четверых детей, ты последний, кто еще скрашивает мое одиночество, но и тебя скоро не будет.
  -- Кто это меня заберет? - удивился Ислам.
  -- Армия. Я же говорила, что мне надо идти с тобой. Ну, да, я думаю, командир не будет против, если во время обеда, ты будешь ходить не в солдатскую столовую, а ко мне, я сниму угол поблизости.
  -- Если кто и будет против, - заметил Ислам, - то это я, ты сделаешь из меня посмешище.
  -- Подумаешь, - сказала мать, - он еще и нос воротит, неблагодарный.
  -- Мам, а ты когда-нибудь встречала благодарных детей, - лукаво спросил Ислам.
  -- Я надеюсь на тебя, ты моя последняя надежда. Два твоих старших брата живут себе и в ус не дуют, им до меня дела нет, я надеялась, что твоя сестра будет мне опорой в
  
   старости, но она будто нарочно вышла замуж за человека из другого города и укатила подальше. Вот я и думаю, может, мне не дожидаясь дома престарелых пойти с моста в речку прыгнуть, и утонуть.
  -- Мама, в нашей речке даже зимой сложно утонуть, а уж летом вообще воды по щиколотку, - ухмыльнулся Ислам, он не принимал слова матери всерьез, впрочем, как и она сама. Хотя этого никто не знает.
   На нос Ислама упала крупная капля, он удивленно поднял голову и сказал:
  -- Кажется, дождь собирается.
  -- Он весь вечер собирается, - подтвердила мать, - пойдем сынок в дом.
   Ислам попросил:
  -- Давай еще посидим.
  -- Тогда принеси мне шаль, - сказала мать, - мне холодно и зонт захвати.
  -- А зачем зонт, - поднимаясь, сказал Ислам, - мы и так под зонтом сидим, правда, он дырявый.
   Он вынес из дома клетчатую шерстяную шаль, которой мать обычно подвязывала поясницу, и на всякий случай взял зонт. Однако дождь не спешил пролиться на землю, на асфальтовые плиты, которыми была выложено пространство перед домом, упало еще несколько капель и пока этим дело ограничилось.
  -- Я думаю, - сказала мать, кутаясь в шаль, - вернее, надеюсь, что в следующей жизни меня ждет более счастливый удел, может быть там исполнятся мои мечты.
  -- Я думал ты мусульманка, - улыбнулся Ислам, - а ты оказывается буддистка.
  -- Чтобы прожить еще одну жизнь, я согласна поверить в переселение душ, - заявила мать, - мечты материальны, они не могут остаться нереализованными. Надо полагать, таких как я много, что должно произойти с планетой, если они достигнут критической массы. Но с планетой ничего не происходит, значит мечты сбываются в следующей жизни.
  -- А кто виноват, что они не сбылись, твои мечты, - спросил Ислам, - ты сама, или другие люди?
   После долгого молчания она сказала:
  -- Частично я, частично другие люди, с самого начала все пошло неправильно. Начало моим бедам положила моя собственная мать. Когда началась война, мне едва исполнилось восемнадцать, тогда прошел слух, что на войну будут забирать всех, и мужчин и женщин. Мать, испугавшись этого, тут же выдала меня замуж за пятидесяти трехлетнего человека. У него было одно единственное достоинство, он был богат, конечно, иначе, чтобы подвигло мою мать на этот поступок. Я была красивой, она бы могла выдать меня за молодого человека.
  -- Ты и сейчас красивая, - сказал Ислам.
  -- Спасибо. Правда, от его богатства пользы не было никому, он все тратил на себя, жил одним днем, к тому же был страшно ревнив. Причем ревность его была особого рода, он ревновал меня к будущему, к примеру, наша недолгая совместная жизнь прошла на арендованных квартирах, я все время просила его купить дом, у нас уже были дети, и переезжать с места на место было довольно хлопотно. Он заявлял, что еще не выжил из ума, чтобы совершать такие глупости; "Чтобы ты, когда я умру, - говорил он, - привела в мой дом другого мужчину, этого ты от меня не дождешься. Все здесь и сейчас, ешь, пей, надевай красивые платья, носи побрякушки все при мне". В конечном счете, он своего добился, когда он умер, я оказалась на улице с малолетними детьми на руках, мне было двадцать шесть лет. Правда, он не успел все потратить, у меня осталась пригоршня золота. Я могла бы купить дом, но за мной приехала старшая сестра и уговорила вернуться в Ленкорань. Мне не следовало этого делать.
  -- А что стало с золотом,- с любопытством спросил Ислам.
  -- Шла война, время было голодное. Я содержала всю нашу большую семью, все время продавала что-нибудь. Но самым большой ошибкой было мое последнее замужество, я имею в виду твоего отца.
  -- Я догадался, - обиженно сказал Ислам. Мать потрепала его по голове.
  -- Мне было тридцать лет, мужики мне прохода не давали, я все еще была красива. Но когда он появился, всех как ветром сдуло. Никто из собеседников не мог предположить за какое слово схлопочет по физиономии, очень горячий был парень. Он был единственный, за кого я вышла замуж по любви, но это было чистейшим безумием, даже не столько с моей стороны, сколько с его. Вся его родня ополчилась на меня...
   Мать замолчала, пауза длилась так долго, что Ислам все это время терпеливо ожидавший рассказа об отце, не выдержав, спросил - И что же?
  -- Ничего хорошего, как ты видишь, - с грустью ответила мать, - эта ноша оказалась ему не по плечу. Когда он уезжал на заработки, я чувствовала, что он не вернется, что мы расстаемся навсегда, но ни словом не обмолвилась. Вскоре после этого я заболела, простыла на работе, где я работала тогда? В прачечной войсковой части, это была тяжелая работа. Я проболела довольно долго, поэтому меня уволили. Я осталась без работы, без копейки денег, и вас четверо на руках. Ты был совсем маленький поэтому ты ничего не помнишь, к счастью. Я устроилась на овощную базу, перебирать овощи. Платили гроши, но мы таскали оттуда, картошку, лук, все, что можно было спрятать на
  
  
   себе. Я все время боялась, что меня поймают и посадят в тюрьму, а вы умрете от голода. Сейчас только я понимаю, что охрана смотрела на все это сквозь пальцы, хороших людей больше, чем мы думаем. Как говорят наши старшие, русские братья, нет худа без добра: постоянная борьба за существование не оставляла мне возможности думать о собственной несчастной женской судьбе, я была как волчица, хотя, что я говорю, волк не покидает волчицу, до тех пор. пока волчата не научаться добывать корм, все это время я думала только о том, как и чем накормить мне вас сегодня. И это помогло мне выжить, не сойти с ума от горя.
   В кроне дамирагача зашуршал дождь, до них пока капли не доставали, но асфальтовые плиты стали быстро покрываться рябью темных точек, на этот раз у дождя намеренья были самые серьезные. Луна уже давно не показывалась.
  -- Пошли сынок в дом, - сказала мать.
  -- На нас же не капает, мама, может он сейчас кончится, так хорошо сидим, завтра воскресенье.
  -- Да нет, этот дождь зарядил надолго, - тяжело поднимаясь, сказала мать, - кто все- таки тебе глаз подбил?
  -- Сейчас, или давно?
  -- И сейчас, и давно.
  -- Упал я, - сказал Ислам, - эх, так хорошо сидели.
   Он пошел к себе в комнату, лег и долго лежал с открытыми глазами, думая об отце, которого не видел уже двенадцать лет. После долгих скитаний по Казахстану и Сибири, он нашел приют на Сахалине. То есть добровольно уехал туда, куда в царское время ссылали на каторгу. Ислам смотрел по карте, это было так далеко, дальше нельзя было убежать от собственного сына. Город откуда приходили редкие письма, сваливался в Японское море. Это был край земли, настоящая Ойкумена. Засыпая, он вдруг с испугом сообразил, что если дождь надолго, то Лана на пляж не придет.
  
   К счастью, как это часто бывает летом, к утру небо прояснилось, вернее гроза прошла стороной в горах, так как всю ночь были слышны отдаленные раскаты грома. А мать сообщила, что ночью видела, как в горах сверкали молнии. Ислам поднялся рано, но улизнуть из дома не успел. Мать попросила полить фруктовые деревья, в ее голосе было столько твердости, что он понял сопротивляться бесполезно; взял ведра и пошел к колодцу. Уже оттуда, крутя ручку подъемника, сказал.
  -- Зачем поливать, если ночью был дождь, можно переусердствовать.
  -- Если ты называешь дождем те несколько капель, упавшие на землю, то не беспокойся, - ответила мать. Она сидела на крыльце на табуретке и контролировала его действия.
  -- Ну, как же, а гроза, - настаивал Ислам.
  -- Гроза была в горах, далеко отсюда.
  
  -- Мама, подземные воды сообщаются, - поучительно сказал Ислам, - дождь был в горах, а вода уже здесь, подземная.
  -- Давай, давай.
  -- Мама, давай, давай, - это не довод в научном споре, - возмутился Ислам. Он наполнил ведра, с усилием подхватил их и понес в сад. Когда он проходил мимо матери, она легонько хлестнула его прутиком, который держала в руках.
  -- Я понял, - сказал Ислам, - в прошлой жизни ты была надсмотрщиком. Он вылил воду под дерево и вернулся к колодцу.
  
   На море ничто не напоминало о вчерашнем шторме, поверхность воды была гладкой и неподвижной, как поверхность зеркала. Море и небо были одного белесого голубого цвета. На горизонте две стихии сливались, и казалось, что весь мир находится в пасти огромной ракушки, распахнувшей свой зев. Однако опытный маринист, к каковым Ислам причислял и себя, мог обнаружить на берегу следы вчерашнего буйства: там и сям валялась дохлая рыбешка, прибрежная галька местами была покрыта ржавым слоем листвы донных морских растений, над тушей, выброшенного морем тюленя копошились вороны. Ислам исходил пляж вдоль и поперек, прежде чем нашел девушку. Она лежала у самой кромки, на мокром песке и задумчиво глядела на море. На ней был закрытый цветастый купальник, дивно облегавший ее стройную фигурку.
  -- А я жду, жду, - лукаво произнесла она, - уж все глаза проглядела, а милого все нет и нет.
   Ислам почувствовал, как в груди поднялась теплая волна.
  -- Привет, - сказал он, опускаясь рядом, - ты шутишь, или правду говоришь.
  -- А ты, что раздеваться не будешь, - не ответив, спросила Лана, - будешь как они:
   И кивнула головой.
   На пляже было несколько азербайджанских семей, загоравших по одной методе - мужчины обнажались до семейных трусов, являя миру, волосатые спины и животы, а женщины и девушки купались и загорали в платьях.
  -- Или ты современный?
  -- Более чем, - сказал Ислам, он разделся, оставшись в плавках.
  -- Могу и плавки снять, - предложил он в порыве самопожертвования.
  -- Ой, не надо, - воскликнула Лана и заметно покраснела, - я все поняла, больше не буду. А когда ты успел так загореть, лето только началось, или ты такой от природы.
   Девушка приложила свою руку к руке парня и уныло сказала, - я по сравнению с тобой, как эскимоска.
  -- А ты что же одна здесь, - спросил Ислам.
  -- Не, наши все в воде, как тюлени, видишь, косяка давят на нас, соседи. Мать в Алексеевку укатила, за ежевикой, меня под их присмотром оставила.
  --
  -- Не заругают, - поинтересовался Ислам.
  -- Заругать не заругают, а вот матери сообщить могут, но я скажу, что ты мой пионервожатый бывший.
   Лана засмеялась.
  -- А где ты живешь, вообще?
  -- Возле стадиона, в военном городке.
  -- И охота тебе было в такую даль тащиться.
  -- Да, я хотел тебя увидеть.
  -- Почему, - невинно спросила девушка.
  -- Потому что ты мне нравишься.
  -- Да-а, как интересно. А что это у нас с лицом? - переводя разговор, спросила Лана.
  -- Где, - удивился Ислам, успевший уже забыть о своих ссадинах.
  -- Вот и вот, - Лана показала пальцем.
  -- Ах, это, пустяки, подрался вчера, - сообщил Ислам.
  -- О, да ты еще и драчун, - воскликнула девушка, - с кем это ты подрался, а ну рассказывай, - потребовала она.
  -- Их пять человек, было, - сказал Ислам, - один в "Танковом полку" живет, других я не знаю.
  -- Ты был один?
  -- Сначала один, потом друг помог, короче они убежали.
  -- Как нестыдно врать, - укоризненно сказала Лана, - прямо как в сказке, семерых одним ударом, пятерых вернее.
  -- Я не вру, честное слово.
  -- Ну, ладно, оставим это на твоей совести. Но больше так не делай, обещаешь?
  -- Обещаю, - согласился Ислам, не покривив душой, потому что было неясно чего именно не делать.
  -- А я подумала, что у тебя "асфальтовая болезнь" знаешь, что это такое?
  -- Не знаю, но догадываюсь. Нет, не подвержен.
  -- Это хорошо. Кажется, мои "морские коровы" на берег потянулись, сейчас вопросы начнутся.
   Из воды вышли две дородные тетки, и подозрительно поглядывая на Ислама, приблизились.
  -- Это из нашей школы мальчик, - не дожидаясь расспросов, заговорила Лана, - он председатель нашей пионерской дружины.
  -- Здрасте, - сказал Ислам.
  
  
   Женщины недоверчиво кивнули, они были похожи друг на друга, курносые, коротко стриженые и крашеные пергидролью. Они не спеша, прошествовали мимо и расположились где-то сзади не вдалеке. Сразу стало как-то неуютно.
  -- Очень своенравная девочка, - донеслось до слуха Ислама, - ни на минуту нельзя одну оставить.
  -- Ты слышишь, - тихо спросил он у девушки.
  -- Нет, я глухая, - отозвалась она.
  -- Тебе не кажется, что море сразу поубавилось, - заговорщицки спросила Лана.
  -- Ничего не поделаешь, - в тон ей ответил Ислам, - закон Архимеда, тело погруженное в воду вытесняет из воды стоко же, или вернее объем погруженного в воду тела равен вытесненной воды.
  -- Какой ты умный, - восхищенно сказала девушка, - правда там еще про силу говорится, которая действует на тело погруженное в жидкость, направлена вверх и равна весу вытесненной воды.
  -- Да, - неуверенно сказал Ислам, - он не мог ручаться за точность изложенной им формулы.
  -- Пойдем поплаваем, - предложил он, - проверим на практике закон Архимеда.
  -- Пойдем, - согласилась девушка, - только, чур, не брызгаться, я этого не люблю.
   За то время, что они беседовали, море пришло в движение, короткая и низкая прозрачная волна неспешно накатывала на галечную полоску берега. Стайки мальков бросились в рассыпную, как только они вступили в море. Ислам сразу же бросился вперед и нырнул. Проплыл под водой несколько метров и поднялся на поверхность. Девушка, все так же осторожно ступая, продолжала медленно идти. Вода была ей уже по колено. Ислам улыбнулся и поплыл к ней. Лана расценила его намерение по-своему.
  -- Вот только попробуй обрызгать меня, - пригрозила она, - разговаривать не стану с тобой, имей в виду.
  -- Ну что ты, - сказал ей Ислам, - кто тебя обрызгает тот и дня не проживет, я сам лично прослежу.
  -- Вот это правильно, - согласилась Лана, - это я одобряю. Не смотри так на меня, - добавила она.
  -- Как?
  -- Сам знаешь.
   Ислам пожал плечами и погрузился в море с головой, чтобы смыть с лица выражение не понравившееся девушке. Когда он вынырнул, Лана уже была в воде по пояс, сжав кулачки, она, наконец, присела, и взвизгнула.
  -- Давай сплаваем, - предложил Ислам.
   С берега донеслось - Света, далеко не заплывай.
  
  
  -- Вот так, режут на корню все начинания, - сказала девушка, - вся моя жизнь под присмотром проходит.
  -- Может быть, вечером встретимся, - предложил Ислам, его тоже тяготило это свидание под присмотром.
  -- Может, и встретимся, - без кокетства ответила Лана, она медленно плыла, выставив голову и старательно разводя руки перед собой.
  -- Тогда мне лучше уйти сейчас, чтобы не злить этих теток, а то матери твоей скажут, чего доброго.
  -- Мне конечно обидно, что ты добровольно решил уйти от меня, но это разумно, я сама об этом думала.
   Лана повернулась на спину и легла, раскинув руки, - иди, я тебя отпускаю.
  -- В девять вечера, как стемнеет на автобусной остановке, - сказал Ислам, - напротив городка.
  -- Темнота друг молодежи, - отозвалась девушка, - а у тебя чистые намеренья?
  -- Просто, чтобы не пялились кому не лень, погуляем, поболтаем.
  -- Я согласна, - сказала девушка, - до вечера.
  -- Пока, - бросил Ислам и поплыл к берегу. Выбравшись из воды, он взял свою одежду, кивнул женщинам, которые с опаской следили за его движениями и, не одеваясь, пошел в сторону, вдоль моря, искать укрытие, где можно было бы выжать плавки.
   Виталика он встретил в парке "Дружбы". Он стоял среди зевак столпившихся вокруг игроков в нарды, его белокурая кудрявая голова, была хорошо заметна среди других, седых и черных. Приблизившись к нему сзади, Ислам ткнул его в бок, и сказал.
  -- Только не говори, что меня ждешь?
  -- О, привет, - обрадовался Виталик, - а я тебя жду, думаю, че я буду искать, здесь постою, все равно отсюда пойдешь.
  -- На ловца и зверь бежит, - подсказал Ислам.
  -- Точно, - подтвердил Виталик.
  -- Да брат, умен ты все таки, не по годам, - заметил Ислам, - ну рассказывай, чего новенького.
  -- Все пучком, - сказал Виталик, - я обошел человек десять, все будут как штык к назначенному времени, и с собой еще приведут, сколько смогут.
  -- Ты с ума сошел, - рассердился Ислам, - кто тебя просил?
  -- А друзья, на то и друзья, что их просить не надо, - резонно заметил Виталик.
  -- Слушай, - а если они вдвоем придут, прикинь позорище будет.
  -- Они не придут вдвоем, они придут больше, а че такого, может, мы поболеть пришли, видишь, люди стоят за партией наблюдают, там тоже самое. Я им скажу, чтоб они близко не подходили, как будто в парке люди гуляют.
  
  -- В том парке даже когда торжественное открытие было, никто не гулял. Пионеров насильно со школы привели, и те потом разбежались, - скептически сказал Ислам.
  -- Ты ничего не понимаешь в военном искусстве, - нагло заявил Виталик, - это стратегия, в этом ничего стыдного нет. Читал Суворова, "Искусство побеждать", то-то же, есть передовой отряд, а есть запасной, который сидит в засаде, ждет команды. Ты же в Баку сам так поступил.
   Довод был несокрушимый, возразить было нечего. Он развел руками и буркнул.
  -- Одна надежда на то, что он не один придет, а то стыда не оберешься, - и добавил, оправдываясь, - в Баку нас никто не знал, здесь совсем другое. Ладно, ты куда сейчас?
  -- Никуда, до пятницы я совершенно свободен.
  -- А что у тебя в пятницу?
  -- Ничего, так Винни-пух говорил, смешно. А ты куда?
  -- Туда, - Ислам кивнул головой, - в свою сторону, хочешь, пошли со мной, если делать нечего.
  -- А че мне делать, onsuz da avarayam.
  
   Гара просидел без дела все утро, работы не было совершенно. От нечего делать он прибрался в мастерской, подмел и побрызгал водой земляной пол, нарезал из старых камер заплат впрок. Старые изношенные покрышки, валявшиеся за стеной, собрал и уложил аккуратно друг на друга и теперь, оседлав одну из них, сидел, покачиваясь и провожая взглядом проносившиеся мимо автомобили. Дорогу от дома до мастерской он всегда проходил, как сеятель, незаметно разбрасывая мелкие гвозди, которыми его снабжал младший братишка десятилетний Намик, работавший в каникулы на заготовке тарных ящиков для овощей. Сегодня этот метод не действовал. День обещал быть жарким, Гара взглянул на прикрепленный к стене термометр, столбик ртути подбирался к отметке тридцать градусов, опустил руку в стоящий рядом чан с водой, в котором он проверял заклеенные камеры на предмет пузырьков. Впрочем, здесь под навесом было терпимо. Справа, в ближайшей перспективе, в мареве поднимающего от асфальта воздуха, был виден тоннель автомобильного моста, в котором маячили две фигуры. Напротив, через дорогу, в одноэтажном продолговатом здании довоенной постройки размещались аптека, продуктовый магазин, ювелирный, ателье индпошива, почему-то две парикмахерские подряд, и чайхана со столиками вынесенными на улицу под виноградный навес. В чайхане сидели в основном те, кто работал в этих заведениях. Гара перевел взгляд на мост и в приближающихся фигурах узнал Ислама и его русского приятеля. Гара выбил из пачки "Родопи" сигарету, прикурил ее и в этот момент услышал визг покрышек, повернув голову, он увидел новенькую "шестерку", водитель которой пытался справиться с управлением. Машину ему удалось остановить прямо у "вулканизации".
  -- Видишь, у нас нога легкая, - издалека крикнул Ислам, - еще даже подойти не успели, а уже mЭ?t?ri. Как моя мама говорит, Аллах хлеб раньше гостя посылает.
   Побледневший водитель выбрался из-за руля, обошел вокруг автомобиля и присел возле спустившего колеса, потом поднялся и злобно оглядев всю троицу, произнес.
  -- Что уставились, кто из вас мастер, ты.
   Он безошибочно ткнул пальцем в Гара, - давай почини мне колесо.
   Это был упитанный мужчина невысокого роста, лет сорока пяти, седой холеный, в кремовых брюках и белоснежной тенниске. Он поискал глазами, где бы сесть, подошел к перевернутому тарному ящику, вытащил из кармана носовой платок, постелил и уже только потом опустился на него.
  -- Садитесь вон там, - сказал Гара ребятам, указывая на проволочные ящики из-под водки, - я быстро.
  -- Торопиться не надо, - предупредил его мужчина, - как следует делай.
   Он вдруг грязно выругался.
  -- В третий раз за неделю колесо спускает, одно и то же, такие вот мастера клеят слюной, на два дня хватает.
   Гара молча подошел к автомобилю поддомкратил колесо, взяв в руки балонный ключ, сплющенным концом поддел хромированный декоративный колпак, снял его, перевернув, положил рядом с собой, стал выворачивать болты. Затем снял колесо и закрепил на станке. Подцепил монтажкой край покрышки, вывернул ее на диск, залез внутрь рукой и вытащил камеру, латаную в нескольких местах. Включил компрессор, надул камеру и, держа сосок, опустил ее в чан с водой; когда появились пузырьки, вытащил ее, мелом нарисовал крестик затем приложил камеру к покрышке, чтобы определить место прокола, пошарил внутри покрышки и, вооружившись пассатижами, извлек из корда гвоздь. Мужчина при этом встал и подошел поближе, желая увидеть причину прокола, взяв из рук Гара гвоздь он разразился площадной бранью добавив в конце: "Кто его там бросил я его маму и так и эдак".
  -- Иди сядь на место, - грубо сказал Гара, - работать не даешь.
   Мужчина смерил его взглядом и отошел. Гара быстро обработал место прокола напильником, нанес кисточкой клей, приложил заплатку и зажал камеру винтовым прессом.
  -- Долго еще, - недовольно спросил клиент.
  -- Минут десять, - сквозь зубы процедил Гара.
  -- Пойду в магазин зайду, - сказал мужчина. Он поднялся, запер автомобиль, перешел через дорогу и скрылся в ювелирном магазине.
  -- Может ему сахару в бензобак насыпать, - предложил ангелоподобный Виталик.
  -- Сиди диабетик, - осадил его Ислам, - ты, что же с собой сахар носишь?
  -- Да у моей чувихи собака во дворе, так я ей сахар ношу, сейчас, правда нету, но я могу в чайхане взять.
  -- Не надо, - сказал Гара, - он у меня сейчас и так получит.
  -- Ну, ты как вообще, - спросил Ислам.
  -- Отлично, - отозвался Гара.
   Он ослабил пресс, осмотрел дымящуюся заплатку, накачал камеру и вновь опустил ее в чан с водой, убедившись, что пузырьков нет, принялся собирать колесо. Приятно было смотреть на то, с какой сноровкой он проделывает эту работу. К тому моменту, когда вернулся клиент, смонтированное колесо стояло уже на своем месте.
  -- Сколько с меня, - спросил мужчина.
  -- Десять рублей, - ответил Гара.
  -- Подожди, как десять, - возмутился мужчина, - везде три стоит.
  -- Наценка за срочный ремонт, - сказал Гара.
  -- Но передо мной никого же не было, - кипятился мужчина.
  -- Но это не значит, что у меня работы не было, - невозмутимо сказал Гара.
  -- Ты иди своему папе мозги выкручивай, понял, щенок? - мужчина достал трех рублевую купюру, смял и сунул в нагрудный карман рубашки Гара.
   В следующий момент ворот его белоснежной рубашки оказался смят и скручен у горла, свободной рукой Гара отвесил клиенту смачную плюху, чтобы не упасть мужчина засеменил назад и опрокинулся на капот автомобиля. Все это произошло так быстро, никто и опомниться не успел. Мужчина как-то вдруг, утратив лоск и спесь, сполз с капота, обежал вокруг машину вскочил в нее и крикнув: "Посмотришь, что я с тобой сделаю" - дал по газам так, что только пыль поднялась столбом.
  -- Мужик и охнуть не успел, как на него медведь насел, - прокоментировал происходящее Ислам.
  -- Даже не знаю, что и сказать, - заговорил, наконец, Виталик, - хорошо, что у меня машины нету, так приедешь на ремонт, а тебе по роже хрясь.
   Гара бросил на него злой взгляд.
  -- Хорошо хватит, может, и нас побьешь, - повысив голос, урезонил его Ислам, - не видишь, шутит.Пойдем лучше чаю попьем.
  -- Зачем, сейчас сюда принесут, - сказал Гара и, приложив к губам два пальца, коротко свистнул, подзывая подавальщика.
  -- Не надо, - остановил его Ислам, - пойдем туда, как люди сядем за столиками, а то здесь среди покрышек запах тяжелый.
  -- Это клей резиновый так пахнет, у меня самого от него к вечеру башка раскалывается, хорошо сейчас все открыто. Ладно, идите садитесь, я руки помою и подойду.
   Виталик и Ислам поднялись с ящиков, вразвалочку пересекли шоссе и устроились за одним из столиков, в тени навеса увитого виноградом, вскоре к ним присоединился Гара.
  
  
  
   Ислам вышел из дома в половине девятого вечера, рассчитывая к моменту наступления темноты оказаться на условленном месте.
   - Поздно не возвращайся, - напутствовала его мать, и проводила взглядом, говорившим, что она его обязательно дождется.
   Солнце к этому времени уже свалилось за вершины гор, но оттуда еще давало о себе знать, озаряя край неба красным светом, раскрашивая редкие облака в медный цвет. Как ни старался Ислам замедлять шаг, все равно оказался на остановке раньше времени. Чтобы не торчать на виду, он перешел через дорогу и стал прогуливаться вдоль невысокого каменного забора, за которым находилось кладбище. Дойдя до железных ворот, он непроизвольно толкнул приотворенную дверь, и вошел. Изнутри, сразу возле ворот был сооружен навес, под которым были два ряда деревянных скамеек, на которых в урочное время сидели служки, промышлявшие тем, что за небольшую плату читали яс над могилами усопших, сейчас скамейки были пусты. В одном углу лежали штабелем в несколько рядов, носилки для переноски тел. Несмотря на теплый вечер, здесь чувствовались сырость и тлен. Ислам сделал несколько шагов, свернул с протоптанной дорожки и оказался между рядами могил с надгробьями на любой вкус: здесь были и древние, покрывшиеся плесенью плиты с трудно различимыми изреченьями на арабском, или фарси. Скромные оштукатуренные изголовья с датами рожденья и смерти; помпезные мраморные памятники с фотографиями на камне во весь рост и сделанные со вкусом надгробия из желтого известняка с абрисом мечетей, с изображением звезды и полумесяца. Ислам взглянул на часы, было ровно девять, он перевел взгляд на автобусную остановку хорошо просматриваемую отсюда, она все еще была пуста. Потом он вдруг сообразил, что возможно Лана, тоже откуда-нибудь смотрит на остановку и побежал к ней, напугав в воротах кладбищенского сторожа, возившегося с замком. Следующий час он провел стоя столбом на автобусной остановке. Редкие автобусы, выхватывая фарами его одинокую фигуру, подкатывали, дребезжа и гремя всем, что может дребезжать и греметь в старых автобусах, открывали двери, кто вручную, кто посредством гидравлического или компрессорного механизма, видя, что Ислам не изъявляет желания взойти на подножку, чертыхаясь, уезжали восвояси. Исламу пришло в голову, что хорошо было бы запастись табличкой на манер нон-стопников, только на ней была бы надпись "никуда ни еду". Эта мысль изрядно его повеселила. Он даже рассмеялся вслух, негромко, но все равно со стороны это выглядело довольно странно и возможно даже нелепо. Однако, смеяться было нечему, скорей надо было грустить подобно герою Акутагавы в рассказе "Как ждал Бисэй" и в конце броситься под колеса проходящего автобуса на манер Анны Карениной, не буду говорить из какого романа, чтобы читатель не счел автора умником и эрудитом. Но наш герой при известной доле романтизма в душе, отличался еще здравым смыслом и целеустремленностью. Залитая тусклым светом дорога, по которой должна была появиться девушка, была пуста. Четверть одиннадцатого, на часах, подаренных мамой на шестнадцатилетие
  
  
  
   Некоторое время он еще обозревал роскошное звездное небо, выискивая спутники и метеориты, примериваясь к Большой Медведице, прикидывая можно ли ею вычерпать Каспийское море. В половине одиннадцатого Ислам вошел в городок. Он помнил как девушка, уходя от него, свернула в переулок между двумя финскими домами. Переулок заканчивался высоким сложенным из булыжников забором, за которым, насколько он мог сориентироваться, находилась пожарная часть, то есть это был тупик и в этом тупике находилось четыре дома. Два из них Ислам сразу вычеркнул из списка; на крыльце одного дома пожилая пара пила чай за столом, под лампой, в свете которой вился рой мошкары; во дворе другого, компания из нескольких человек играла в лото. К счастью для дон Жуана, ни один фонарь на улице не горел и он, находясь в темноте, мог спокойно разглядеть игроков, Ланы среди них не было. Он двинулся дальше под реплики игроков: "барабанные палочки, Семен Семеныч, восемь - доктора просим". Оставались два крайних к забору дома, оба хранили молчание и были лишены света. Ислам стоял между ними, как былинный герой на распутье, пока не заметил, что окна одного из них излучают неровный голубоватый свет. Он перелез через забор и подобрался вплотную, нашел щель в неплотно прикрытой шторе и разглядел работающий телевизор и мужчину перед ним. Транслировали футбольный матч. Ислам выбрался на улицу, сегодня весь день только и разговоров было об этом матче, играли "Нефтчи-Баку" и "Динамо-Тбилиси". Поскольку отец Ланы уже уехал, значит, это был не ее дом. Ислам подошел к калитке последнего оставшегося дома, просунув руку, повернул щеколду и, сделав несколько шагов, поднялся на крыльцо. Если Шерлок Холмс не заливал про метод дедукции, значит, это был ее дом. Учащенное сердцебиение. А вдруг это не ее дом, глубокий вдох, выдох, вдох, выдох. Виталик, этот ловелас, рассказывал, как на зимних каникулах, он перепутал дом Марины, солдатки, которая, видимо под влиянием материнского инстинкта, согласилась пустить его ночью к себе. На его робкий стук в окно, занавески отдернулись и какая-то дебелая баба, в ночной рубашке, вывалив пудовые груди на подоконник, до смерти напугав Виталика злобно рявкнула: "Я те козел, щас покажу Марину" . Видимо, женщину звали иначе, и это больше всего оскорбило ее. Волнение переполнявшее Ислама исчезло, он впал в другую крайность, стал давиться смехом, стоя в темноте, на чужом крыльце. "Ладно, была не была, сказал он себе и постучал, нет, позвонил, нажал кнопку звонка, выдав шальную трель испуганного соловья, и затаился, через минуту повторил и услышал слабый девичий голос за дверью; кто там".
  -- Это я, Ислам, открой пожалуйста.
   Долгая пауза и, наконец.
  -- Что случилось? - голос был растерянный.
  -- Ты не пришла, я стал беспокоиться.
  -- А сколько времени?
  -- Девять часов, - соврал Ислам, - еще не поздно.
   Дверь, приоткрылась и показалось заспанное лицо Ланы, она откинула с лица прядь спутанных волос.
  -- Мы договорились встретиться, - напомнил Ислам.
  
  -- Извини, - сказала девушка, - я так устала что-то сегодня, прилегла и заснула.
  -- Вот тебе раз, - сказал Ислам, - это обидно, а как же радость первого свидания, неужели вправду не волнует кровь?
  -- У нас уже было сегодня свидание, - резонно ответила Лана, - это второе.
  -- Ты выйдешь, - спросил Ислам.
   Девушка прислонилась к дверному косяку и жалобно сказала:
  -- Мне так хочется спать, мне не хочется выходить из дома, может завтра вечером.
  -- Я завтра вечером буду занят, - угрюмо сказал Ислам.
   Наступило молчание. Лана вздохнула и закрыла глаза. На миг Исламу все это показалось нереальным, перед ним стояла спящая девушка, и сам он казалось, находился в чьем-то сне, где в ночной воздух ввинчивались рулады сверчков, доносились реплики игроков в лото, помещалось звездное небо, не дававшее покое Канту. Кажется самое время, помедлив, он произнес: "Ты не пугайся, остров полон звуков; и шелеста, и шепота, и пенья. Они прекрасны, нет от них вреда. Бывает, словно сотни инструментов звенят в моих ушах, а то бывает, что голоса я слышу, пробуждаясь, и засыпаю вновь под это пенье. И золотые облака мне снятся, и дождь сокровищ льется на меня, и плачу я о том, что я проснулся".
   Лана продолжая спать спросила, - Шекспир?
  -- Можно я войду, - вместо ответа спросил Ислам?
  -- Нет, - быстро ответила девушка и открыла глаза, - как ты нашел мой дом?
  -- Вычислил.
  -- Тоже мне Лобачевский. Тебя кто-нибудь видел?
  -- Нет, я был осторожен.
  -- Очень хорошо, а теперь так же осторожно уходи.
  -- Ты же одна.
  -- И что с того?
  -- Почему ты не хочешь впустить?
  -- Потому что я девочка, а ты мальчик, большой мальчик.
  -- Я ничего тебе не сделаю, я за себя ручаюсь, - клятвенно заверил Ислам.
  -- А вот я за себя поручиться не могу, - призналась девушка, - поэтому будет лучше, если ты уйдешь.
  -- Ты надолго уезжаешь?
  -- На все лето.
  -- Какой ужас, почти три месяца, я умру от тоски.
  
  
  
  -- Ты такой, странный - сказала Лана, - все время какими-то намеками говоришь, с какой стати ты должен умирать от тоски. Я до сих пор не знаю, как ты ко мне относишься.
  -- Ну, я, - Ислам замялся.
  -- Ну, ну, что я?
   В этот момент с улицы донеслись голоса идущих людей. Это были двое подвыпивших военных, когда они поравнялись с домом, Лана, схватив юношу за руку, втащила его в сени и закрыла дверь.
  -- Тихо, - еле слышно произнесла девушка, - один из них наш сосед, сейчас они пройдут, и ты уйдешь.
   Ислам оказался совсем рядом с девушкой, ощутил ее дыхание. Не смея пошевелиться, он стоял, вдыхая ее запах, и пьянея от него, затем коснулся губами ее щеки и прошептал; "Я люблю тебя". Девушка повернула голову и заглянула ему в глаза, насколько это было возможно в темноте. "Это правда, - так же шепотом спросила". "Да, - сказал Ислам, и привлек ее к себе". Лана отвернулась, но он нашел ее губы, и девушка неожиданно страстно ответила на поцелуй. Стояли и долго, неумело целовались в сенях, громкий голос, донесшийся извне, вернул девушку к действительности и она высвободилась из объятий.
  -- Пожалуйста, уходи, - взмолилась она.
  -- Хорошо, хорошо, - успокоил ее Ислам, - я уйду, но там же стоят.
   Лана попробовала приоткрыть дверь, чтобы взглянуть на улицу, но та заскрипела, и девушка в испуге оставила эту попытку.
  -- Пойду из комнаты посмотрю, а ты стой здесь.
   Лана прошла в спальню, отодвинув портьеру, выглянула на улицу. Офицеры стояли прямо напротив калитки и вели бесконечный пьяный разговор. "Черт, черт, черт, - произнесла девушка, подошла к родительской двуспальной кровати и, раскинув руки, упала на постель". Выждав, для приличия десять минут по своим фосфоресцирующим часам, Ислам двинулся на ее поиски. Ориентировался он легко, дом этот был типовым, ему приходилось бывать в таких домах, в частности у одноклассника, в этом же городке. Тот натаскивал его по математике, с которой Ислам был с детства не в ладах. Оставив, справа кухню, он прошел в гостиную, из нее лучами расходились коридоры ведущие в три изолированные комнаты. Памятуя, что Лана пошла, взглянуть на улицу, Ислам, сориентировавшись, вошел в нужную комнату. Девушка лежала в позе распятого гладиатора и признаков жизни не подавала. Ислам опустился рядом, на краешек кровати и стал мучительно соображать как вести себя дальше. В самых смелых мечтах он не мог представить, что события сегодняшнего вечера сложатся таким чудесным образом, и он окажется наедине с этой девушкой, но ни в один фильм, ни одну книгу, он не мог вспомнить, где было, как подступиться к спящей девушке. В кинофильме "Бобби", герой Риши Капура, оставшись наедине с девушкой, долго пел с ней дуэтом, а затем выходил на улицу. В голову почему-то лезла, где-то услышанная им пошлая фраза, жеманная, женская; "Мужчина, мне с вами скучно, мне с вами спать
  
   хочется". Другой вариант был из многочисленных сказок "Тысячи и одной ночи", где герой овладевал спящей принцессой, умудрившись при этом не разбудить ее, подробности при этом, к сожалению не указывались. Был ее пушкинский вариант про спящую красавицу, но он надеялся, что до этого не дойдет. Ислам осторожно дотронулся до ее руки и услышал при этом сонное: "Ты обещал".
   То есть о втором варианте и речи быть не могло.
  -- Я ничего не делаю, - сказал Ислам, - просто дотронулся до твоей руки, и горестно добавил, - я сейчас уйду, как только они разойдутся.
   Услышав обиду в его голосе, девушка повернулась на спину, губы ее тронула улыбка. Ислам расценил это, как жест доброй воли, и несколько подал вперед корпус. Это движение не ускользнуло от внимания. Лана предостерегающе подняла руку, но тут же уронила ее и сказала: "Иди ко мне". Ислам с бешено колотящимся сердцем лег рядом, обнял, привлек к себе и горячо поцеловал, стукнувшись зубами о ее зубы. Сплелись в объятиях, так, что было не разобрать, где чьи ноги и руки. Но вдруг Лана высвободилась и испуганно спросила.
  -- Ты запер дверь? Нет? Иди немедленно запри дверь.
   Ислам поднялся и нетвердой походкой направился на поиски входной двери. Когда он, разобравшись впотьмах с запорной системой, заложив щеколду в паз, вернулся, девушки не было... То есть, ему показалось, что ее нет. Пока его не было, Лана разделась, (халат лежал под ногами) и забралась под одеяло. На Ислама словно столбняк напал, это было волшебство. Ее голова показалась из-под одеяла, и насмешливый голос произнес: "И долго ты так будешь стоять?" "Мне раздеться, - глухо спросил он". "Нет, пойди еще ботинки одень и приходи ложись, раздеться, конечно. Родительское ложе, между прочим, почти святыня". Разделся, не веря собственному счастью, и лег рядом, ощутив всем телом тепло ее кожи. "Только помни, - прошептала ему в ухо Лана, - ты обещал. Просто так полежим и все, и ты уйдешь потом". "Конечно, - сказал Ислам и в первый раз в жизни, дотронулся до девичьей груди. Мягкая плоть была стянута плотной тканью лифчика. Ислам долго терзал тесемки, высвободил нежные полушария и жадно приник к ним губами. Лана еле слышно застонала и обхватила его голову руками. Ислам никак не мог поверить, что все это происходит с ним. Конечно же, это был сон, чудесный, волшебный сон, но в этом сне он лежал с красивой девушкой, гладил ее тело, покрывал поцелуями ее лицо, сжимал в руках ее грудь, в какой-то момент рука его скользнула вниз к пояснице и наткнулась на грубую резинку ее трусиков, реакции не последовало, и он опустил руку ниже, оглаживая упругие ягодицы. Ткань кончилась, и он ощутил атлас ее бедер, потом ладонь Ислама описала полукруг, и прикоснулась к нежнейшей коже внутренней стороны бедер. Лана сильно сжала колени, стиснув его руку. Едва слышно повторив: "Ты обещал". "Прости, - так же тихо ответил Ислам и попытался вытащить ладонь, но девушка не отпускала ее, а в следующий момент открылась и подалась вперед, его рука оказалась прижата к низу ее живота. Ислам медленно и сильно стал тереть теплую, влажную ткань, которая оказалась под его рукой. Девушка сильно прижалась к нему, помогая, и сама стала гладить его, затем стиснула так, что он едва не вскрикнул от боли. "Ой, прости меня, - прошептала, - я тебе больно сделала?" "Приятно, - сказал Ислам". В последствии он не
  
   мог воссоздать в деталях все то, что у них произошло. Помнил только тот момент, когда испытал болезненно-сладостную долгую судорогу и услышал короткий вскрик и испуганное: "Блин, что мы наделали". Девушка высвободилась из-под Ислама, откинула одеяло, стала шарить по нему рукой, провела у себя между ног и поднесла пальцы к глазам, затем выскочила, включила свет ночной лампы и в ужасе повторила: "Блин, что мы наделали". Ислам, словно завороженный, смотрел на кровь, не зная, как реагировать. "Мне конец, - сказала девушка, - мать убьет меня". "Можно ведь не говорить ей, - наконец выдавил из себя Ислам". Лана посмотрела на него как на идиота.
  -- А простыня? - она вскочила на ноги.- Вставай, попробую застирать, ты одевайся, уходи скорей.
   Ислам поднялся, стал одеваться, путаясь в штанинах. Лана откинула одеяло, сдернула простынь и, как была голая выскочила из спальни. Ощущение беды тяжестью легло на его сердце. Сон в летнюю ночь кончился. Оделся, подошел к окну, выглянул из-за портьеры - улица была пуста. Он вышел из спальни и направился к выходу. Девушка стояла в кухне, наклонившись над умывальником, и яростно намыливала, терла простыню под струей воды. Ислам подошел к ней и поцеловал ее обнаженное плечо. "Прости меня, - сказал он". Лана не ответила. Помедлив, он добавил, - Я женюсь на тебе. "Дурак, - ответила она, - я еще несовершеннолетняя, уходи лучше". В дверях Ислам оглянулся, чтобы еще раз увидеть ее пленительную наготу. Словно почувствовав, она оглянулась и ответила ему взглядом, в котором не было улыбки. Всю дорогу домой он мучительно думал, пытаясь понять, какие чувства владели ей в этот момент. Город спал. Быстрым шагом он преодолел пару километров, в нескольких местах вызвав лай встревоженных собак, и крадучись, вступил в свой двор. К счастью мать не сдержала своей угрозы и не сидела на крыльце ночным дозорным. Он раскатал постель, не раздеваясь, лег, заложив руки за голову и, устремив взгляд в полыхающее серебром, звездное небо.
  
   - Ты не заболел ненароком?
   Голос Бахадина вывел Ислама из задумчивости, он посмотрел на напарника. Голова его была гладко выбрита, бородка аккуратно подстрижена, а сам он благоухал шипром. Орлиный нос, глаза на выкате, теперь он был похож на средневекового работорговца, хотя обычно Бахадин смахивал на Дон-Кихота.
   - А ты, я смотрю, решил в свою внешность вложения сделать, - заметил Ислам.
   Бахадин приосанился, расправил плечи.
  -- А что, не идет мне?
  -- Ну, что ты, шикарно выглядишь.
   Ислам сжал кулак и оттопырил большой палец.
   К ним подошел Толик, грузный мужчина лет пятидесяти, токарь из соседнего цеха.
  -- Чего этот красуется, - спросил он у Ислама, и сложенными брезентовыми рукавицами хлопнул Бахадина в пах, тот согнулся, схватившись руками за причинное место. Удар этот был безболезненным, но чувствительным. Это была распространенная шутка на заводе, все о ней знали, и береглись, поэтому застигнутый врасплох человек, вызывая смех, не обижался. Часто человек спокойно разгибался, думая, что снаряд в одно место два раза не попадает, и в этот момент следовал новый хлопок. Но стреляного воробья на мякине не проведешь. Бахадин сконфузился, укоризненно покачал головой и выпрямился, держа перед собой руки, как футболист в "стенке" перед пенальти. Слушай, сколько можно, - с упреком сказал он, - взрослые люди, как дети все равно.
  -- А ты че это сегодня, цветешь и пахнешь, прямо как архирей на именинах.
   Бахадин по-русски кое-как изъяснялся, но архирей, - это было слишком.
  -- Adа, azеrbaycanca dan?? da, - раздраженно сказал он.
   Но Толик переводить не стал, он добавил.
  -- Или по бабам собрался?
  -- Eyib dir ax? - упрекнул его , - u?aq mu?aq var burda
  -- Это что ли дети, - кивая на Ислама, уточнил Толик, - нынешние дети тебе сто очков вперед дадут. Как здоровье-то, .
  -- Ничего, не жалуюсь, а у тебя?
  -- А у меня че-то слабость в руках в последнее время, - пожаловался Толик.
   Не успел Бахадин выразить сочувствие, как Толик добавил.
  -- С утра двумя рукам согнуть не могу.
   И захохотал.
   Ислам улыбнулся, глядя на сконфуженного напарника.
  -- Иди отсюда, похабник, - сказал тот, - работать мешаешь.
  -- От работы кони дохнут, - сказал Толик, и добавил, - ничего, придешь ко мне за форсунками.
   Повернулся и пошел, качая бедрами.
   Хыдыр, талыш, недавно вернувшийся из армии, работающий слесарем-сборщиком в соседнем цеху, привез на тележке стопку запорных щитов для конструкций. Весело насвистывая, подогнал тельфер, разгрузил их и увез ее обратно.
  -- Ну, что, друг, работать будем, или мечтать, - спросил Бахадин, надевая рукавицы.
  -- Как же, с тобой помечтаешь, - сказал Ислам.
   Он надел на голову войлочную шапочку, водрузил маску, вставил в держатель новый электрод, встал к кондуктору, положил на металлический стол две заготовки из швеллера и прижал их третьей так, что получилась буква П, сказал: "поехали". Ислам точечной сваркой прихватил конструкцию в нескольких местах и стал обваривать все места соприкосновения швеллеров. Когда он закончил, Бахадин подогнал тельфер, тросами подцепил конструкцию, перевернул ее. Подождал, пока Ислам проварит недоступные ранее места, переместил конструкцию в угол и уложил на землю.
   До обеда Ислам работал без перерывов. Бахадин остановил его, произнеся по-русски "Шабаш".
  -- Что с тобой случилось, - с лукавой улыбкой спросил он, - даже перекур ни разу не сделал. Не иначе как влюбился, - повторил он.
  -- Хуже, - ответил Ислам, снимая с головы маску и утирая залитое потом лицо.
  -- Не пугай меня, - сказал Бахадин, - хуже этого может быть только женитьба, но в пятницу ты еще был холост, не мог же ты жениться за выходные.
  -- А что такого сложного, - заметил Ислам, - пошел в мечеть, молле десять рублей дал, и он за десять минут обряд совершит. А разводиться еще проще, даже молла не нужен, три раза "талак" произнес и ты свободен.
  -- Все это так, - заявил Бахадин, - только Советская власть наших обрядов не признает, а жаль, женщины совсем распустились. Ладно, идем обедать, а то все съедят.
  -- Ты иди, я не пойду.
  -- Почему, денег нет, я одолжу.
  -- Не хочу, деньги есть у меня.
  -- Ну, как знаешь.
   Ислам подошел к бочке с водой, где столпились рабочие, умылся, затем вышел из цеха и направился к вагонам, стоявшим у завода на приколе. Он устроился между колесами, снял брезентовую куртку, положил ее под голову и мгновенно заснул. Снов не видел. Проснулся оттого, что кто-то стукнул его по ноге. Ислам открыл глаза, и увидел Испендияра, который прогнусавил: "обед давно кончился". Ислам молча вылез и направился в цех.
  -- Еще раз увижу, оштрафую, - крикнул ему вслед мастер, - распустились совсем, спят на рабочем месте, плана нету.
   Бахадин сидел на стопке железных листов, подложив под себя рукавицы.
  -- Ты что меня разбудить не мог, - упрекнул Ислам напарника.
   Бахадин пожал плечами и поднялся.
   Замечено, что время после обеда идет быстрее или медленнее, в зависимости оттого, что ты собираешься делать вечером. Вечером была разборка с Таиром тюремщиком, поэтому время пролетело очень быстро.
   После работы Ислам только успел заехать домой, и переодеться, как за забором появился Гара и, не заходя, сделал ему знак.
  -- Может, отдохнешь немного, - возмутилась мать.
  -- Я недолго, - успокоил ее Ислам, - дело есть небольшое.
   Мать недовольно покачала головой и в сердцах попыталась достать сына гибким прутом, которым она стегала шерсть, но тот успел отскочить.
   Ислам вышел со двора, обменялся с Гара рукопожатием и они двинулись в сторону центра.
  -- Я позвал Абдула, - заговорил Гара, - но он заявил, что когда у него была разборка с Тельманом, ты отказался помочь ему.
  -- Я с Тельманом учился в одном классе, - раздраженно сказал Ислам. - А ты не сказал Абдулу, что это он прижег Корневу лоб.
  -- Сказал, но он сказал, что за себя сам ответит, короче отказался.
  -- Вот свинья, - в сердцах сказал Ислам, - ведь он заварил эту кашу. Если бы не он Корнев вряд ли пошел на принцип.
   Гара пожал плечами. Возле центрального универмага Гара сказал.
  -- Подожди две минуты, мне купить надо кое- что.
  -- Ты тоже время выбрал для покупок, - недовольно сказал Ислам, - может, еще на базар зайдем.
  -- Базар уже закрыт, - ответил Гара.
   Он скрылся в дверях магазина и через некоторое время вышел, держа в руках небольшой сверток. Ислам покосился на него, но любопытствовать не стал. Через несколько шагов Гара развернул сверток и в руках у него оказался тонкий хозяйственный нож с деревянной ручкой, он засунул его за ремешок часов с внутренней стороны, сказав при этом:
  -- Таиру в живот засуну, мне все равно послезавтра в армию идти.
   Ислам заметил.
  -- Встретишь Джовдета не убивай его, он мой.
   Но Гара не оценил юмора.
  -- Джовдет кто такой, - спросил он.
  -- Никто, пошли быстрей, а-то опоздаем.
  -- Не опоздаем, вон они, в чайхане сидят.
   Корнев действительно сидел в скверике за столом, в окружении нескольких молодых людей лет двадцати пяти, тридцати, с решительными лицами. Корнев тоже заметил Ислама и с любопытством на него воззрился и видимо привлек внимание остальных, так как вся компания вдруг повернула головы, и проводила их взглядами.
  -- Интересно, кто из них Таир, - пробормотал Гара.
  -- Скоро узнаем, - рассеяно сказал Ислам, он думал о том, что несколько погорячился, не обеспечив себе надежный тыл В лице хотя бы двоюродных братьев. Он почти не общался со своей родней и напрасно, поскольку только с материнской стороны у него насчитывалось одиннадцать двоюродных братьев, которых можно было позвать на эту "вечеринку", но это только сейчас пришло ему в голову. С отцовской родней отношений не было ни каких, мать они не приняли с самого начала. Последний раз Ислам был в отцовском доме лет десять назад, когда деда разбил паралич. Отца в Ленкорани к тому времени уже не было, он осваивал необъятные просторы Сибири. Дед лежал на открытой веранде в кальсонах, под одеялом, увидев мальчика, он поднялся, несмотря на увещевания родных, обнял Ислама и заплакал. Он был небрит, утратил дар речи и произносил только нечленораздельные звуки. Через несколько месяцев он умер.
   В привокзальном парке одиноко прогуливался Виталик. Он встретил их вопросом.
  -- Который час?
  -- Ровно восемь, - ответил Ислам и поинтересовался, - ты куда-то торопишься.
  -- Да че-то никого нету, столько ребят должны были придти, - оправдываясь, заговорил Виталик.
  -- Старик брось, - успокоил его Ислам, - не расстраивайся, для Ленкорани это в порядке вещей, они подтянутся, когда уже все закончится.
   Но на этот раз Ислам ошибся, по двое, по трое в парк стали стягиваться молодые люди. Некоторые подходили здоровались, а некоторые салютовали издалека и усаживались на скамейки. Виталик называл их имена, иногда озабоченно говорил это не наши.
  -- Старик, я смотрю, ты поработал на совесть, - заметил Ислам.
  -- А ты как думал, - довольно сказал Виталик.
   Гара хранил угрюмое молчание.
   Таир- тюремщик оказался крупного, несколько рыхлого телосложения, он был на голову выше Ислама и раза в два шире, просто удивительно, как он сумел так раздобреть на казенных харчах. Эта разборка была видимо звездным часом Корнева, ему с трудом удавалось сохранить грозное выражение лица, глаза его лучились счастьем, и чтобы скрыть это, ему приходилось их суживать, от чего он вдруг становился, похож то ли на конопатого чукчу, то ли узбека. Подошли поздоровались, и началась собственно разборка.
  -- Вот этот, - сказал Корнев, указывая на Ислама.
  -- Ты говоришь по-азербайджански, - спросил Таир.
  -- Конечно, - удивился Ислам.
  -- Ну, мы тебя слушаем, - снисходительно сказал Таир.
  -- А мне вам нечего сказать, - ответил Ислам.
  -- А зачем же ты нас сюда позвал, - удивился Таир.
  -- Давайте уточним, я вас не звал сюда, - сказал Ислам, - напротив, меня сюда позвал вот этот человек. Я пришел, пусть он скажет, что он имеет ко мне.
   Возразить Таиру было нечего, и он отступил. В этот момент он был похож на большого пса, который, ворча, пятится от вожделенной кости. Первый раунд, словесный оказался за Исламом, и это было хорошим знаком. В старые добрые времена, никто не спешил бить друг друга по лицу, дипломатия перед боем считалась хорошим тоном. Все взоры обратились к Корневу, и он, оказавшись в центре внимания, несколько растерялся, так как не был готов к роли центральной фигуры, ему даже показалось, что единомышленники как-то даже отступили от него. Корнев сморгнул и посмотрел на Таира, тот, начиная раздражаться, буркнул:
  -- Говори да, говори, что хочешь сказать.
   Но, даже, получив напутствие, Корнев не мог уже выйти из своей второстепенной роли и начать самостоятельную игру. Наконец он выдавил из себя:
  -- Че ты ходишь блатуешь.
  -- Можно поконкретней, - попросил Ислам, - а-то у нас в Ленкорани каждый второй ходит блатует, это особенность ленкорананцев.
   Эта историческая справка вызвала одобрительные улыбки, у всех без исключения. Ислам мог засчитать себе еще одно очко.
  -- Ну, ребят задирал, когда они в теннис играли.
  -- Твои ребята, русские, - подчеркнул Ислам, - назвали моего друга, азербайджанца, черножопым. Вот этого, и мы за это им ничего не сделали.
   В толпе собравшейся вокруг, послышались возмущенные реплики.
  -- А ты сам-то кто, - спросил кто-то из окружения Таира, - не русский разве.
  -- Я азербайджанец.
   Ислам заметил, как удивленно переглянулись люди Таира, и у самого Таира на лице отразилось недоумение.
  -- А ты вызываешь меня сюда, - продолжал Ислам, - и говоришь, что я блатую.
  -- Как это вы им ничего не сделали, - заторопился Корнев, - вы их избили, потом ты моему другу чуть спину не сломал...
  -- Слушай, ты людям сказки не рассказывай, - оборвал его Ислам, - они напали на меня, это было в другой день, их было семь человек, я был один, случайно вот он появился, - Ислам положил руку на плечо Гара, - и мы отбились.
   Корнев покраснел, сознавая, что все его обвинения выглядят нелепо. Он кожей чувствовал недовольство Таира и его друзей. В этот миг спасительная мысль пришла ему в голову, как он мог забыть об этом.
  -- Вы мне сигареты в лоб потушили, - сказал он.
   В толпе послышались смешки. Таир недовольно посмотрел на весельчаков.
  -- Это был не я, - сказал Ислам, - это был Абдул, его здесь нет, и я за него не отвечаю.
  -- Как это ты за него не отвечаешь, - не выдержав, вмешался Таир, - это твой человек, он был с тобой, если его здесь нет, это твои проблемы.
  -- Это не мой человек, - настаивал Ислам, - он оказался с нами случайно, но я спорить не буду. Если вы на принцип идете, я готов за него ответить. Давай Корнев, один на один.
   Ислам замолчал. Наступила долгая тишина, которую нарушал только вечерний гомон птиц. Опустились сумерки, однако, в парке было темнее обычного из-за того, пышная крона тополей уже не пропускала сюда закатные лучи солнца. Когда молчать стало совсем уже неприлично, Корнев заявил, обращаясь почему-то к Таиру:
  -- Я не буду с ним драться?
  -- Почему, - разозлился Таир. Трусость подопечного вывела его из себя, по комплекции бойцы были примерно одинаковы, может, даже, Корнев был поплотней. Вся эта затея грозила перерасти в фарс.
  -- Он самбо знает, - нехотя пояснил Корнев.
   Кто-то издевательски засмеялся в задних рядах.
  -- Я полагаю, проблема решена, - спросил Ислам, обращаясь к команде противника.
   Таир потеснил Корнева и вышел на передний план.
  -- Мой отец, - сказал он, - и его отец, были вот так вот, - он соединил два указательных пальца, и потер их, - друзья, поэтому я могу за него ответить. Давай один на один, посмотрим какой ты самбист.
   Конечно, против Таира тюремщика шансов у Ислама было маловато, что и говорить. Однако деваться было некуда, он еще попытался прибегнуть к софистике. Он сказал.
  -- Но ты же не он, много можно привести людей, которые за него смогут ответить, самбистов, штангистов, боксеров. Я тоже могу кого-нибудь привести и сказать: "Я не хочу с Таиром драться, пусть Некто за меня ответит. Мужество не в этом состоит, а в том, что каждый должен ответить за себя, если он мужчина".
   Но Таир не унимался, - ты хорошо говоришь, - ответил он, умно говоришь. Из тебя хороший адвокат получится, уж поверь моему опыту. Только давай не будем умничать, а вот такую простую ситуацию представим - я, это он. Будешь ты со мной драться, один на один? Да, или нет?
   К этому времени все находящиеся в парке люди, окружили их плотным кольцом. И их взоры обратились к Исламу. Чувствуя холодок в груди, он произнес:
  -- Да.
   Гара придвинулся к Таиру, и заложил за спину руки.
   Они встали в круг. Таир демонстративно достал из заднего кармана нож и передал стоящему рядом парню. В ответ Ислам вытащил из пояса свою пресловутую плетку "татар" и отдал Виталику. Таир усмехнулся, противники стали сближаться, но в самый последний момент друзья Таира стали между ними, и развели их, говоря: "Хватит, уже все ясно, давайте мировую". Таир заартачился, тогда один из его корешей что-то сказал ему тихо (можно было разобрать только слово "азербайджанец") и он угомонился. Буркнул Исламу.
  -- Raz?san?
   Ислам пожал плечами и согласился.
   Пожали друг другу руки, и разочарованный народ стал расходиться. На оплеванного Корнева старались не смотреть. Компания Ислама двинулась в ближайшую чайхану. До прихода поезда было еще далеко, и чайханщик удивился внезапному наплыву народа. Виталик сказал: "Все думали, что ты откажешься". " Я тоже думал, а когда ты сказал - да, я чуть не заплакал.
   Ислам дружески хлопнул его по плечу и спросил: "Это ты ему наплел, что я самбист?"
  -- Я, - признался Виталик, - это была психическая атака.
  -- Все-таки жалко, что не подрались, - процедил Гара, его бойцовский пыл еще не иссяк.
  -- Мастера дзюдо учат; "Лучший бой - это тот, который не состоялся", - заметил Виталик.
   Гара хмыкнул, у него, видимо, на этот счет были другие соображения.
  -- У меня есть небольшое дельце, - сказал Ислам, - я вас оставлю, потом вернусь, если хотите.
  -- Да, ладно уж, не возвращайся, - произнес Гара, - я тоже домой пойду, может кому-нибудь по дороге морду удастся набить.
  
   Тупик, в котором жила Лана, как и в прошлый раз, был затемнен, правда, в этом не было пользы. Мать ее уже вернулась, поэтому дорога в дом была закрыта. Оставалось надеяться, что девушка, каким-то образом заметит его и выйдет, а как заметить, если на улице темь египетская. Окна дома были ярко освещены, входная дверь открыта. Ислам стал столбом и принялся ждать. Конечно, можно было прикинуться одноклассником, крикнуть ее, спросить, что задали на завтра, но: во-первых, ему надо было раза три остаться в одном классе, чтобы учиться с ней, во-вторых, уже были каникулы. Ислам сконцентрировался и начал мысленно вызывать девушку. Через некоторое время появилась ее мать, вытрясла скатерть с крыльца и вернулась в дом. Еще через несколько минут вышла девушка, вот и верь после этого в диалектический материализм. Она взглянула в его сторону. Ислам призывно поднял руку, но она вернулась в дом, видимо, не узнав его в темноте. Надо было подать голос, олух. Ислам подошел ближе к калитке, так, чтобы на него упал свет лампочки, горящей над крыльцом. Вновь появилась мать, и Исламу пришлось присесть за забором. Женщина возилась во дворе довольно долго, Ислам, согнувшись, убрался на безопасное расстояние. Наконец она вошла в дом. Прошло еще около получаса томительного ожидания и, наконец, Лана вышла на крыльцо и решительно направилась к калитке. Ислам бросился к ней и схватил ее за руки.
   Я думала ты не придешь, - сказала Лана, - я жду тебя весь день. Я думала, что ты меня бросил, что я тебе уже стала не нужна.
  -- Ты что, - горячо заговорил Ислам, - я только о тебе и думаю весь день.
  -- А почему ты раньше не пришел.
  -- Я на работе был.
  -- Вот черт, мне это и в голову не пришло, извелась прямо.
  -- Когда вы уезжаете?
  -- Завтра, в девять утра на автобусе до Баку, а там поездом.
  -- Можем погулять.
  -- Мать не отпустит.
  -- Придумай что-нибудь, - попросил Ислам.
   Девушка покачала головой.
  -- Чемоданы собираем, мать без меня, как без рук, то подай, это принеси.
   Их разделяла калитка, и он не мог даже обнять девушку. Ислам взялся за щеколду, но Лана остановила его.
  -- Не заходи, она в любой момент может выйти. Убьет меня сразу.
   Ислам прижал ее руку к лицу.
   Лана сказала:
  -- Там в конце улицы, с правой стороны, дровяные сараи. Иди туда, я попробую все-таки.
   Она отняла руку и побежала к дому.
   Ислам пошел в указанном направлении, нашел сараи, их было около десятка, но все двери были на замках, на амбарных, он даже подергал все, в надежде, что какая-нибудь откроется, тщетно. Лана появилась довольно скоро и сразу же очутилась в его объятиях. Ислам впился в ее губы и почувствовал, как хмелеет от девичьего запаха.
  -- Я на пять минут, - оторвавшись от него, задыхаясь, сказала девушка, - мать разрешила к подруге сбегать, так что мне надо возвращаться.
  -- Ну, еще минуту, - взмолился Ислам, - я люблю тебя.
  -- Я надеюсь, - тихо сказала девушка.
  -- А ты меня?
   Лана прижалась к нему, обхватила его голову руками и жарко прошептала, - да.
   Еще один горячий поцелуй, и девушка вырвалась, отступила на шаг.
  -- Все, мне пора, может быть, я напишу тебе, Главпочтамт до востребования, как твоя фамилия?
  -- Караев, - сказал Ислам.
  -- Прощай Караев, в смысле до свидания.
   Она убежала.
  
   Проводы в армию Гара устроил скромные, из приглашенных были только Ислам и дядя по отцовской линии, недавно вышедший из тюрьмы. Стол накрыли во дворе, в тени отбрасываемой огромной грушей, впрочем, солнце все равно клонилось к закату. Ислам думал, что приготовят шашлык, но надежды не оправдались. На скатерти были голубцы из виноградных листьев, чыгыртма - жареная курица залитая яйцами, плов, две запеченные курицы с начинкой из грецких орехов, много зелени, и горячий хлеб, испеченный в тэндире, глиняной печи. Венчало все это зеленая бутылка "Московской". Дядя взялся за бутылку и недовольно заметил матери Гара:
  -- Могла бы в колодец ее опустить, она же теплая.
  -- А я откуда знаю, - огрызнулась мать, - я, что пила ее когда-нибудь. Давай пойду опущу.
  -- Ну, да, а мы здесь будем сидеть, как дураки, на еду смотреть.
  -- Зачем смотреть, вы поешьте пока, - простодушно заметила мать, - а потом выпьете.
  -- Так никто не делает, - ковыряя ногтем пробку, раздраженно сказал дядя, - они эти язычки специально, что ли отрывают, дайте мне нож. Наконец ему удалось сковырнуть колпачок, и он разлил по стаканчикам водку.
  -- Ну, давайте, доброй дороги тебе Мейбат, служи, как следует и возвращайся живой и здоровый, твое здоровье. Кстати, а где Саадат?
  -- В КПЗ сидит, - радостно сказал Намик, - пятнадцать суток ему дали, участкового напугал, на машине чуть не наехал на него.
   Мать дала ему подзатыльник. Дядя покачал головой и выпил.
   Все остальные тоже выпили теплой противной водки и принялись закусывать.
  -- Водка одна что ли, - деловито спросил дядя у матери.
  -- А что, я десять должна была купить, - вопросом на вопрос ответила мать, но тут же призналась, - есть еще одна.
   Дядя тут же приказал Сейбату достать ведро воды из колодца и опустить туда вторую бутылку. Он вновь разлил водку по стаканчикам и сказал:
  -- Вот в России, например, на проводах в армию весело, там песни поют, танцуют. А мы сидим, как на поминках, тоска одна.
  -- Бисмиллах, - произнесла мать, - ты, когда рот открываешь, доброе говори, я тебя как старшего позвала, а ты всем недоволен, то водка ему не та, то сидим не так. Ты в России, кажется, сидел в тюрьме, а не на проводах.
  -- Не ворчи, сестра, - ничуть не обидевшись, сказал дядя, - вечер только начался, еще хорошего много скажу, а в тюрьму-то я не сразу попал, я сначала работал там, в Тюмени, там много наших...- Дядя принялся подробно рассказывать о том, как он жил в России. Когда опустились сумерки с неистовым гомоном птиц, на траву легла роса и Ислам стал прощаться. До дому он добрался словно в тумане, хорошо, что уже совсем стемнело. Под покровом ночи он прошмыгнул мимо матери, сидевшей по обыкновению во дворе, произнеся неразборчивое приветствие, нырнул в свою комнату, которую правильнее было бы назвать кельей из-за ее размеров, и рухнул на койку. Чувствовал он себя довольно скверно, поскольку он уже не был на ногах, правильнее будет сказать, что земля уходила из-под его тела, а неведомая сила крутила его и переворачивала вместе с кроватью. На какое-то время он провалился в беспамятство, но вскоре очнулся оттого, что его сильно тошнило. Ислам нашел в себе силы подняться и выйти во двор. Когда он вернулся, на крыльце стояла сердобольная мать с кувшином и полотенцем. Ни слова не говоря, она дала ему умыться и посторонилась, давая пройти. Ислам добрался до койки и лег, поклявшись никогда больше не пить.
  
   Автобусы с новобранцами уходили в десять утра. Прилегающие к военкомату улочки были заполнены машинами и людьми. Гара пришел в сопровождении двух младших братьев, он заговорщицки подмигнул Исламу и спросил.
   - Ну, как дошел?
   Ислам ответил неопределенным жестом. У Гара в руках был большой бумажный пакет со съестным, он вошел в автобус, оставил его там, заняв место, и вышел. Говорить, словно было не о чем. Стояли молча, наблюдая суету царившую вокруг. Женщины, провожавшие парней, утирали слезы, а мужчины почему-то все улыбались, они то наверняка знали что ожидает новобранцев впереди.
   - Слушай, - наконец заговорил Ислам, - я тебе благодарен за то, что ты пошел со мной на разборку.
   Он почему-то испытывал неловкость от собственного признания. В восемнадцать люди стесняются высокопарных слов.
   - Да ладно, - сказал Гара, - жалко, что драки не было, как я хотел ему живот проткнуть.
   В дверях военкомата появился офицер и командирским голосом объявил отправку. Все пришло в движение, заработали моторы автобусов, некоторые женщины заголосили. Перекрывая шум, Ислам громко сказал.
   - Доброго пути тебе.
   Они обменялись рукопожатиями, затем Гара обнялся с братьями, и полез в автобус. Колонна тронулась, оркестр заиграл "Прощание Славянки". Один за другим автобусы стали скрываться за поворотом.
   Если древние греки были правы, то Гара любили боги, потому что умер он молодым в неполных тридцать лет. От чрезмерного курения у него образовалась астма. К тому времени он был женат и работал в собственной мастерской по ремонту колес. Кто-то посоветовал ему поехать в Нахичевань, где в подземных пещерах больные дышали какими-то полезными для легких испарениями. Когда Гара после этой процедуры поднялся на поверхность, у него остановилось сердце.
   Виталик через несколько дней уехал в Баку отрабатывать на стройке обязательную практику. В армию он призвался оттуда. Ислам узнал об этом от общих знакомых, встретиться им больше не пришлось. Как не пришлось увидеть ни Али, ни Виталика Большого. Через много лет в журнале "Огонёк" Ислам увидел групповой портрет моряков- подводников в черных мундирах. Один их этих бравых парней был удивительно похож на Виталика Большого. Ислам все собирался написать, поехать, позвонить в редакцию, но так и не поехал, не написал, не позвонил. В молодости мы с удивительным легкомыслием относимся к дружбе, не понимая, что чем взрослее мы становимся, тем труднее становится заводить их (какой-то есть в этом слове унизительный для друзей оттенок). А после сорока, сделать это практически невозможно.Все лето Ислам вкалывал на заводе. В июле на город опустилась свойственная этому времени года жара, влажная, липкая, как и положено в субтропиках, Обливаясь потом, в своем брезентовом костюме сварщика, Ислам целыми днями обваривал шлюзовые устройства, затем ехал домой, ужинал, отрабатывал трудовую повинность в саду, под неусыпным взглядом матери, таская из колодца, выливая под жаждущие, изнемогающие от зноя деревья, по сорок-пятьдесят ведер воды. После этого либо шел на море, встречать первые звезды, либо коротал вечер дома, в обществе матери.
   Последнее лето юности было долгим.
   Собственно в тех краях лето и так длиться до октября-ноября, а значит оно было долгим вдвойне. Все знакомые разъехались в отпуска, на каникулы. Это удивительно, но из приморского города летом тоже уезжают на отдых. На почте Ислама уже знали в лицо. Злая пожилая тетка, завидев его на пороге, кричала во всеуслышание "нету, тебе ничего нету". Одно единственное письмо пришло в сентябре, (он мысленно написал ей десятки писем), когда Ислам уже нес вахту возле школы. К тому времени Ислам был уже в законном отпуске и маялся от безделья, никак не мог дождаться призыва в армии. В те времена мало кто косил от службы, возможно из за недостатка информации, или оттого, что еще не было "Комитета солдатских матерей". Его вдруг его окликнули, когда он шел по площади, мимо главпочтамта, заходить он не собирался. Он поднял голову и в открытом окне второго этажа увидел ту самую злую тетку "Поднимайся. - сурово сказала она - тебе письмо пришло". И в первый раз за все это время улыбнулась.
  
   "Привет Символ мусульманской культуры. Я тут занималась самообразованием. Как странно пока это тебя не коснется лично, и дела нет до чужой религии. А тут пошла в библос, взяла литературу, у библиотекарши глаза на лоб. А что делать, надо же знать что тебя ожидает в будущем. Говорят, что вам разрешается до четырех жен иметь. Так вот, сразу предупреждаю, меня это не устраивает, я буду у тебя одна. (Ничего, что я забегаю вперед.) Я тут думала о том, что между нами произошло, осознала и поняла, что это судьба и как в песне поется "нам не жить друг без друга". Здесь так здорово, и речка, и лес, и грибы, и ягоды. Правда, не так, как в Ленкорани - вышел на поляну и косой коси, нет, брат, шалишь, здесь ходить надо с палочкой и шуршать по кустам. Купаться можно не каждый день, а токо когда солнышко. А так холодно, когда из воды выходишь. Не то, что у нас в Ленкорани, не успела из моря выйти, как уже сухой. Ты извини, что я долго не писала, так получилось. Здесь в деревне почты нет, надо письмо тетке-почтальонше передавать. Я побоялась, а вдруг она матери передаст. Ждала, когда мы поедем в райцентр, и сама бросила в ящик. Но, если ты считаешь, что я о тебе не думала, ты ошибаешься - всегда. Но, что я все о себе, да о себе. Как у тебя дела, надеюсь, больше не дерешься, хотя мне нравиться, что ты не трус. Знаешь, это ужасно, но нам придется остаться здесь до ноябрьских каникул. Бабушка плохо себя чувствует, и мама будет за ней ухаживать, потом приедет другая мамина сестра, и мы сможем вернуться. Первую четверть я буду ходить в школу здесь, мама уже договорилась. На этом, пожалуй, все. Да и самое главное - Я люблю тебя, - помни об этом.
   Твоя Лана.
   P.S Мне было бы радостно получить от тебя письмо, но здесь так ужасно работает почта, да и оно, наверняка, попадет в мамины руки. А мне хочется еще пожить".
  
   Ислам посмотрел на штемпеля. Письмо было отправлено в середине июля. Шло месяц, две недели пролежало на Главпочтамте. Как раз с наступлением учебного года, он перестал туда ходить. Ислама призвали в конце октября. Когда он вернулся из армии, Ланы уже не было в Ленкорани, окончив школу, она уехала куда-то поступать в институт Они разминулись на полгода. Ислам расспрашивал о ней, но общих знакомых у них не было, все, что он сумел узнать это то, что семья ее переехала на Дальний Восток, куда ее отца, военного перевели служить. Встретиться им больше не довелось.
  
  -- Ну, - сказал Ислам, - что же ты молчишь, не спрашиваешь, - че было дальше?
  -- А я и так знаю, чего вы мне скажете, мол, наступило утро, и Шехерезада прекратила речи.
  -- Это точно.
  -- А, между прочим, пока ваша Шехерезада свои басни рассказывала, она своему мужу кучу детишек нарожать умудрилась. Может и нам этим заняться?
  -- Но ты же мне не жена.
  -- Это то меня больше всего и расстраивает.
  
  
  
  
   Половцы.
  
   - Ну, что ты надумал? - спросил Сенин :
  -- Я еще ничего не решил.
  -- Как это не решил? Почему?
   - У меня настроения нет.
   - Что, значит, нет настроения, ты мне эти упаднические мотивы брось, бизнес не должен зависеть от настроения, - возмутился Сенин.
   - А я, как раз бизнес и имею в виду, - сказал Караев, - не проходит и дня, чтобы разборки не было, то менты, то скинхеды, то татарва, то половцы. Тяжело азербайджанцу в России.
   - Ну, ты меня удивляешь,- возмущенно произнес Сенин, - тяжело, видите ли, азербайджанцу в России, а русскому легко в России, наивный ты человек. Русскому еще тяжелей, ты хоть на чужбине находишься, а нам каково? Такой ненависти друг к другу, наверное, ни один народ не испытывает, поедом едим себя. Да вот простейший пример - посмотри, что на дорогах творится, водители друг друга прямо таки убить, готовы,
   особенно в часы пик, такая злоба висит в воздухе, хоть бы кто притормозил, пропустил кого-то. А я когда-то был в Италии, по профсоюзной путевке, и наблюдал следующую картину, на перекрестке, в жаркий день, один водитель останавливается и у другого спрашивает, как ему куда-то проехать, тот объясняет. За ними выстраивается пробка, и все стоят и терпеливо ждут, хоть бы кто посигналил, у нас бы сразу вышли и морду набили. Может, ты подумал, что это характерно для того города, не угадал. В другом городе, в Вероне, ну ты знаешь, наверное, где Ромео к Джульете лазил на балкон, такая же картина, на узенькой улице во втором ряду, перед гостиницей стоит "Феррари", подчеркиваю "Феррари", и в нее владелец пытается запихнуть свой чемодан, а в ней багажника-то нету, непродуманная машинка. В это время, сзади подъезжают карабинеры, ну, думаю, сейчас начнется, предъявите документы, а че в чемодане, а они остановились сзади и терпеливо ждут, когда мужик впихнет, наконец, свой чемодан. Правда у мужика совесть была, он сам машину убрал и дал людям проехать. Нет, ты представляешь.
   - Нет, не представляю, - сказал Караев, - в это невозможно поверить, тебя просто разыграли, поняли, что ты из России.
   Сенин продолжал, не заметив иронии:
   - Я тебе больше скажу, если бы не вы - инородцы, извини, что так выражаюсь, мы бы давно поубивали друг друга. А знаешь, отчего это происходит оттого, что у нас нет монолитности, как у японцев, например, у истоков русского народа стоит не нация, а общность, не было такой национальности, в наших жилах течет кровь мордвинов, татар, литовцев, половцев и русов, которые, кстати, к русским никакого отношения не имели, но дали название. Ведь слово русский, как сказал сатирик Задорнов, - это даже не существительное, это прилагательное, принадлежность. Другие национальности, наприме, китайцы, говорят - я кто, я китаец, но не говорят - я чей, китайский, а мы говорим - я русский. Поэтому, когда некоторые умники начинают с серьезным выражением на лице говорить о чистоте нации, о русской национальной идее, меня смех разбирает, а уж когда из РНЕ кричат - "инородцы долой", у меня колики начинаются от смеха. Мы и есть инородцы, как сказал писатель Флобер - мадам Бовари - это я. Мы состоялись благодаря инородцам, в этом и заключалась наша национальная идея, приходи к нам и живи здесь, работай на благо нашей родины, принимай нашу веру и женись на нашей девушке, и называй себя русским, ты, чей будешь, я русский. Гордо так, я русский. Так что не бери в голову.
   - Ты чай то пей, - сказал Ислам.
   - Чай не водка, много не выпьешь, - философски заметил Сенин.
   Караев улыбнулся.
   - Шкаф сзади тебя, возьми сам.
   Скромно кашлянув, Сенин поднялся, достал из шкафа бутылку коньяка и две рюмки, разглядывая этикетку, процедил, - да а, красиво жить, не запретишь. Чего ты смеешься?
   - Ты похож на мужика, который, когда его угостили коньяком, уважительно произнес: "Третий раз их пью". Он был с коньяком на вы. Лимон нужен?
   - Обойдемся без лимона, - отказался Сенин, - не графья.
   - Мне не наливай, - предупредил Караев.
   - Что так, - спросил Сенин, наливая себе, и не дождавшись ответа, поднял рюмку, - за дружбу народов.
   Он выпил, задумался, прислушиваясь к своим ощущениям, затем, вдруг, вспомнив что-то воскликнул.
   - А евреи?
   - А, что евреи, - удивился Караев.
   - А евреям каково, - страстно сказал Сенин, - их-то вообще никто не любит. С того самого дня, когда Понтярщик Пилат распял этого бедолагу. Но они все равно торгуют, не взирая ни на что, торгуют по всему миру, можно сказать, в полуфинал уже вышли. Что характерно, людей распинали и до них, и после, вспомнить хотя бы чем кончилось восстание Спартака, там тысячи людей распяли, но именно евреям этого не простили. Иначе говоря, что дозволено Юпитеру, не дозволено быку.
   - Христа распяли как раз таки римляне, заметил Караев, - не усугубляй вину евреев, они только выдали его.
   - Это уже детали, - отмахнулся Сенин, - никому не нужные, выдали, или распяли. Не в этом дело, я к тому, что они страдают из-за этого, но торговлей заниматься не перестают.
   - Вот, как раз таки меня и пугает опыт еврейских погромов. Ты Сенин газеты читаешь? - спросил Караев.
   - Да как-то руки не доходят.
   - А телевизор смотришь?
   - Бывает. Ты к чему клонишь.
   - Значит, ты знаешь, почему Запад не спешит инвестировать деньги в российскую экономику! Его пугает нестабильность.
   - Но ты же не запад, ты же наш советский подданный, хоть и бывший. - Сенин наполнил обе рюмки. - Слушай, я машинально тебе тоже налил, придется тебе выпить.
   - Ты за что перед этим выпил? - задумчиво улыбаясь, спросил Караев.
   - За дружбу народов. А что?
   - За это, пожалуй, я выпью, - Караев взял в руки рюмку, - знаешь, опасения, которые я тебе высказываю, это только верхушка айсберга, конечно, мне не хочется вложить деньги, затем уносить ноги из России, а такой вариант возможен. Людская память коротка, когда-то в Германии тоже не верили, что Гитлер придет к власти. Но даже не в этом дело. Чувство, которое я испытываю и которое меня останавливает, это не опасение, поверь, это обида, я никак не могу осознать, что все это происходит со мной, что великая страна, поступает со мной, как с пасынком, как с чужим. Мы как шенята тянемся к сосцам, а она, приучив к груди, нас отталкивает, теперь она говорит, что мы чужие. А мы все никак не можем в это поверить, мы не уходим. Знаешь, моя племянница, когда была маленькой, имела одну особенность она, когда ее наказывали, не отстранялась, не уходила обиженная, а наоборот ревела и цеплялась за меня, прижималась все сильнее. Меня это всегда забавляло. А теперь мне в пору смеяться над собой. Я не то, что не могу с этим смириться, я даже не могу этого понять. Нынешний Азербайджан, к примеру, вошел в состав Российской империи в 1813 году после русско-иранской войны. Не было такой страны, ее создал русский царь. Почти двести лет совместной жизни, и как будто ничего не было.
   - Да, я понимаю, - сказал Сенин.
   - Понимания здесь мало, это надо испытать на собственной шкуре, как родная мать не пускает тебя на порог. Во всем мире происходит интеграция. Евросоюз, Шенгенский союз, Европейское сообщество, размываются границы. Они ликвидируют национальные валюты, переходят на евро, а мы вводим валюты, и переходим на латы, литы, таньга и манаты. Мы что же живем в зазеркалье. Я жалею о старом времени. Конечно, при старом режиме у меня не было бы бизнеса, еще чего-то не было бы, несущественного, подчеркиваю. Потому что, в библии сказано - не хлебом единым жив человек. Но у меня была жизнь, которая мне нравилась. Я окончил институт в Москве, работал технологом на консервном комбинате. В захудалом городишке на окраине Советского Союза, и я получал зарплату двести пятьдесят рублей, столько же, сколько получал житель столицы. Раз в год я брал бесплатную путевку в профкоме, и ехал в Прибалтику, Крым, Среднюю Азию, и везде я чувствовал себя если не как дома, то, как желанный гость. И если за всем этим стояло КПСС, то я жалею, что не был ее членом, и у меня не было рычагов власти, так просто я бы не отдал эту страну так, что брат, предлагаю выпить за коммунистическую партию советского Союза.
   - А что, - сказал Сенин, - я за, при них все-таки порядку было больше. Допустим, кран прорвало, а сантехники не идут. Набираешь телефон райкома партии, говоришь дежурному, а он там сидит зевает, ему спать хочется, так он, чтобы сон разогнать, такую взбучку им устроит, что к тебе вся бригада в момент приедет. А сейчас, хоть обзвонись, только ленивый тебя не пошлет, и ему за это ничего не будет. И это притом, что платим мы за квартиру намного больше, чем при советской власти. Так что слава КПСС.
  -- Да причем здесь краны, не это главное, черт бы с ними с кранами, у нас была великая страна. Великую российскую империю разрушили евреи, а СССР погубили армяне, если бы тогда в восемьдесят девятом, их бучу в Карабахе пресекли в зародыше, жестко, ничего бы не было. Их "национально-освободительные" инициативы дали цепную реакцию. Давай, за дружбу народов, чтобы это опять вернулось.
   - За такой тост одной рюмки мало, давай еще по одной. - Сенин вновь наполнил рюмки.- Так что насчет рынка, что власти передать, отказ, неужели откажешься?
   - Дай мне еще один день, - сказал Караев после долгой паузы, - завтра ответ дам.
   - Не вопрос, - согласился Сенин, - ну, ладно, как, Галя поживает.
   - Какая Галя? - удивился Караев.
   - Девушка твоя.
   - Маша.
   - Извини, но у Караева столько девушек, и не сосчитаешь, а где уж упомнить. Так как поживает Маша.
   - Мы расстались.
   - Как, уже, окончательно?
   - Ну, не то, чтобы окончательно, она ушла, потом вернулась, и у меня не хватило твердости не пустить ее. Но это ненадолго мы все равно расстанемся.
   - Послушай, ну так нельзя, нельзя так поступать с молодыми девушками, побросаешься. А что случилось-то?
   - Она заговорила со мной о женитьбе.
   - А вот это она зря, это с ее стороны была стратегическая ошибка, я всегда удивляюсь тому, как женщины, будучи хитрыми, от природы, поступают так глупо. Мужчину нельзя принуждать, его нельзя заставлять, его надо подвести к этой мысли и ждать, терпеливо ждать. С мужчиной надо поступать, как поступил мудрец с тонущим богачом, все кричали, дай руку, а он не давал и продолжал тонуть, пока мудрец не сказал - возьми руку. Здесь примерно тоже самое происходит, от мужчины вообще нельзя ничего требовать, все должно от него исходить. Вот я, например, если жена говорит сходи за хлебом, я сразу хромать начинаю, а если она просто констатирует, что дома нет хлеба, и продолжает заниматься своими делами, моет посуду допустим. Тут я великодушно предлагаю сходить за хлебом. Все довольны, и хлеб дома появляется. Нет, ну ты зря смеешься. Это много значит. Одно дело, когда к тебе с ножом к горлу. - Дорогой, ты должен на мне жениться. А другое, когда она робко говорит. - Как бы я хотела стать твоей женой и ждет. А ты бы пообещал жениться, что тебе стоит, ты же не в суде находишься. Неужели тебе не жалко отпускать молодую девчонку, это ведь такой праздник, - мечтательно произнес Сенин.
   - Не стану врать, что мне все равно, - признался Караев, - на сердце какая-то тяжесть, грусть присутствуют. Даже к собаке человек привыкает, а к человеку и подавно. Вот так всегда, спишь, с кем попало, а потом переживаешь, это я не к тому, что она плохая, а я хороший, просто мы разные и у наших отношений нет перспективы. От одиночества все это, не от хорошей жизни. Робинзон Крузо вон с козой на острове жил, спасаясь от одиночества. Я может, тоже виноват, что дал ей надежду, хотя нет, это я на себя наговариваю, она сама вообразила Бог знает что. Я не люблю ее, а жизнь с нелюбимым человеком здорово укорачивает жизнь.
   - Ну, ладно, - добродушно сказал Сенин, и предложил, - давай еще по одной?
   - Я не буду, - отказался Караев.
   - Я тогда с твоего позволения, - Сенин налил себе, - ну ты не грусти, а то я смотрю, ты какой-то смурной. Девушки приходят и уходят, а мы остаемся.
  -- Я вовсе не из-за этого грустен, - сказал Караев, - моя печаль оттого, что я чужой, и не только в связи с нынешними геополитическими событиями. Только сейчас понимаю, что всю жизнь был чужим, но мне понадобилось дожить до сорока, чтобы понять это. Я уехал из родного города в неполные пятнадцать лет, и с тех пор возвращался туда только на каникулы или в отпуск. Но во всех городах, которых я жил, учился или работал, я был чужим. Человек не должен покидать отчий дом, он должен жить там, где родился, только там, на своей улице, в своем квартале, в своем городе он свой, извини за тавтологию. Он должен жить со своими родителями до их смертного часа, это его долг. А я отсутствовал в то время, когда моя мать умирала от головной боли, и я не могу себе этого простить. Последние годы жизни она провела как король Лир. Какое то время странствовала от одного чада к другому, не находя нигде приюта. Затем жила одна, целыми днями сидела во дворе, зимой у окна, провожая взглядом прохожих. Никого из нас было рядом с ней. Только сейчас я понимаю, что она испытывала, весь ужас ее одиночества, и не знаю, куда деваться от угрызений совести. У нее был ревматизм, едва ноги передвигала от болей. Отопление в Ленкорани дровяное, по старинке, в конце семидесятых провели газ, но с началом перестройки, после того, как Азербайджан получил независимость, трубу тут же перекрыли; естественно сил у нее не было таскать дрова, топить печь. Она сидела в крошечной комнатке, завесив дверь пологом из одеяла, чтобы уменьшить обогреваемую площадь, жгла керосинку для тепла, на ней же и готовила, поскольку электричества не бывало сутками. Говаривали, что нынешний президент не может простить городу восстания Аликрама Гумбатова, поэтому держит его на голодном пайке. Одинокая, пожилая, беспомощная женщина. Подолгу стояла на крыльце с пустым ведром, чтобы попросить прохожего набрать воды из колодца, или дать кому то деньги, чтобы на обратном пути ей принесли хлеб, или, что то другое, в чем она нуждалась. Временами, когда совесть совсем загоняет меня в угол, я желаю себе точно также закончить свои дни ... Король Лир. Мне хочется бросить все к черту и вернуться на родину, но теперь у меня там никого нет, меня никто не ждет, я и там стал чужим.
   - Дым отечества, - сказал Сенин, - это пройдет, осеннее обострение. Давай в баню сходим, самое лучшее средство от хандры. Попаримся, как следует, отстегаю тебя веником, потом выпьем, как следует, и твою ностальгию, как рукой снимет, а? Вот прям щас и поехали, как раз народу мало, будний день.
   - Не поможет, это было бы слишком просто.
   - Ну, как знаешь. Тогда я пойду, пожалуй.
   - Ну, если ты больше ничего не будешь?
   - Да нет, я бы выпил еще, но мне еще в одно место надо. До завтра. Будь здоров.
   Сенин попрощался и ушел. Караев, оставшись один, некоторое время сидел, не двигаясь, глядя перед собой невидящим взором, затем протянул руку за бутылкой; наполнил свою рюмку, полюбовался на свету ее содержанием, затем произнес вслух: "Да здравствует КПСС. И после этого медленно выпил.
   В кабинет заглянула секретарша:
   - Можно убрать, - спросила она.
   - Да, пожалуйста, только чаю мне еще дайте.
   Женщина убрала со стола, затем принесла чай. Когда она собралась уходить, Караев остановил ее словами:
   - Я поеду в банк, вызовите мне такси.
   Хорошо, - кивнула секретарша и вышла из кабинета. Но через минуту вновь вернулась очень взволнованная.
   - Только что позвонили с рынка...
   - Что на этот раз?
   - Там драка, кажется погром.
   - Что же они в разное время налетают, - в сердцах сказал Караев, - то татарва, то половцы. Вызывайте милицию.
   Он поднялся и быстро покинул кабинет.
  
   Толпа молодых бритоголовых людей в возрасте от четырнадцати до двадцати лет, вооруженные бейсбольными битами и кусками арматуры, избивали всех подряд, не разбирая, где торговцы, а где покупатели, переворачивали прилавки, били стекла ларьков. Один человек с разбитой головой, лежал в луже крови. Застигнутые врасплох торговцы разрозненно пытались оказывать им сопротивление, у некоторых в руках уже тускло блестели ножи. Испугано жавшиеся по углам посетители с изумлением увидели, как на одной из стен возникла свастика. Очертания ее сначала слабо различимые, становились все ярче, и сама она росла, увеличиваясь в размерах. Появился Караев и, вырвав из рук одного из юнцов дубинку, бросился в гущу схватки. Сопротивление торговцев усиливалось, и ряды их увеличивались, вскоре перевес оказался на их стороне, и они стали теснить погромщиков. Послышались милицейские свистки, их было много, они звучали в унисон и их трели стали складываться в аккорды "Оды Радости" Вагнера. Люди стали разбегаться, в том числе и зеваки, потому что омоновцы стали бить и хватать всех подряд без разбору. Рынок обезлюдел, лишь несколько человек остались лежать на земле. В милицейском автобусе "воронке", куда затолкали всех арестованных, Караев оказался рядом с пожилым человеком интеллигентного вида, которого тоже задержали в общей кутерьме.
   А вы знаете, молодой человек, - грассируя, восторженно произнес мужчина, - что это первый не еврейский погром в России.
   - Поздравляю, - тяжело дыша, отозвался Караев, - значит, вы действительно вышли в полуфинал.
  
   Конец второй части.
  
   Никто нас не любит (азерб.)
   Ничего сейчас полюбят.
   Эй зачем пристаешь к ребятам.
  
  
  
   А к кому мне приставать, к тебе?
   Ты че блатной? Иди блатуй в своей деревне.(азерб.)
   Да нет, я городской парень (азерб
  
   С божьей помощью (арабск)
   соломенная корзина.
   Народный духовой инструмент.
   Привет, как поживаешь, меня зовут Виталик, мы с этим мужчиной в Баку вместе учились.
   Название квартала в Ленкорани.
   Герой из поэмы Низами, пробивший медную гору.
   Что говорит.
   Тот парень , с Эйтибаром, со мной встретиться хочет.
   Пошли да.
   Человек, отбывший срок тюремного заключения.
   Что он приклеился к тебе?
   Он мой друг, но не лучше тебя.
   Все равно я бродяжничаю.
   Клиент.
   Заупокойная молитва.
   Эй говори по азербайджански.
   Постыдился бы, дети здесь.
   Согласен ?
  
  
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Арсенов "Сен.Следующий шаг" Е.Руденко "Незримого начала тень" В.Горъ "Проклятие короля" Е.Ковалевская "Клирик" В.Пекальчук "Долина смертных теней" С.Бадей "Верить предсказанному?" Я.Тройнич "Леди-жрица" И.Дравин "Чужак.Мэтр" А.Афанасьев "Подлецы и герои" К.Измайлова, А.Орлова "Пятый постулат" П.Миротворцев "Искусство Мертвых" В.Рощин "Команда ликвидаторов" Д.Север "Бордо,Рокфор и Шаризо" Ю.Погуляй "Братство Чародеев" Н.Щерба "Часодеи.Часовое сердце" О.Батлер "Моя маленькая Британия" А.Спесивцев "Атаман из будущего.Огнем и мечом" А.Михалев "Московская магия.Первая волна" В.Поляков "Мистик" К.Запорожан "Темный Город" Н.Бульба "И осталась только надежда" Р.Витич "Код Альфа" Н.Кузьмина "Попала!" Ш.Врочек "Рим.Кн.1.Последний легат" Д.Манасыпов "Район.Возвращение" С.Малицкий "Пагуба" А.Колентьев "Радиоактивный ветер" А.Нейтак "Контрмеры" Ю.Фирсанова "Час Д" Ю.Иванович "Нирвана" В.Кононюк "Шанс?Параллельный переход"

Как попасть в этoт список

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"