Ахметшин Дмитрий: другие произведения.

Сказки зимнего леса

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-20
Peклaмa


   Сказки зимнего леса
  
  
   0x08 graphic

Зверёк и рыбьи чудеса

Сказка

Глава первая. О том, как однажды посреди зимы проснулся Зверёк

   В одной норе проснулся зверёк. Проснулся он ни с того ни с сего: может, решил поиграть на своей пау­тине, как на арфе паучок, может, в норку залетел лю­бопытный запах. Он просто сообразил сквозь сон, что проснулся и что больше уже сегодня не заснёт.
   "Если проснулся, значит уже пора вставать", -- так рассудил зверёк.
   Норка у него пахла табаком и жжёными спичка­ми. Не то чтобы зверёк любил курить или у него была трубка, просто так получилось. Зато здесь было тепло, а непогода бушевала где-то вверху. Здесь была тёплая постелька из птичьего пуха, и отпечаток там остался, как будто лежала большая улитка. Никакой улитки там, конечно, не было, просто зверёк любил спать, свернувшись клубочком, так что становился похож на пушистую каракатицу.
   Он с удовольствием понюхал висящий на стене корешок. Корешок всё ещё хранил запах свежей рых­лой земли и немного -- зелёного горошка. Для зверь­ка он -- словно картина: можно любоваться. Только у зверька зрение не очень, поэтому он предпочитает принюхиваться.
   Норка эта квадратная, а выход, кроме всего про­чего, у неё находится прямо над головой. Зверёк вы­гнул спинку, потом потянулся, цепляясь лапками за стенки, и неожиданно пробил мордочкой потолок.
   Потолок оказался из снега, рыхлого и пушистого. Зверёк зафыркал. Раньше он никогда не видел снега, только много о нём слышал от других зверей. Снег по­казался ему слишком мокрым, слишком холодным, но довольно весёлым.
   Зверёк решил, что с ним можно иметь дело.
   "Вот это я проснулся! -- подумал он. -- Кажется, немножко раньше, чем следовало".
   Жил он в старой печной трубе на покинутом доме и если бы знал, что она нужна не для того, чтобы стро­ить там норки и вить гнёзда, то очень бы удивился.
   Зверёк выбрался наружу (отчего его шкурка вся покрылась снегом) и огляделся. Была ночь. С неба отваливались и падали звёзды. Касаясь носа зверька, они таяли и превращались в воду.
   "Так вот что на самом деле такое звёзды", -- по­думал зверёк и сунул в рот коготь.
   Пробуждение сулило много открытий.
   Но первое открытие, которое он должен был для себя сделать: кто он такой и что происходит?
   Раз он проснулся, значит, должен был заснуть. Зверёк грыз коготь: он ничего не помнил. Так быва­ет и с вами, я уверен, тоже. Вы просыпаетесь и ниче­го не помните и, только увидев маму, вспоминаете, что вы дома. Или в гостях у бабушки, если видите бабушку.
   Зверёк же не увидел ни мамы, ни бабушки, поэто­му ничего не вспомнил.
  
   0x01 graphic
   А ночь уже вот-вот грозила превратиться в рас­свет. Снега вокруг -- великое множество! Нигде нельзя было увидеть землю, восхитительную землю с её бес­конечными букашками и тихой музыкой травы. Зато были ёлки, тихо и печально стояли они вокруг, будто веретена, с которых раскручивались прозрачные нити ночи. Зверёк покатался немного на хвосте по крыше, а потом свалился в сугроб и выбрался только потому, что когда-то папа учил его плавать. Не удивляйтесь: для такого маленького зверька, как наш, сугробы -- как застывшие волны.
   Зверьку было уже четыре года, но ни разу ещё он не просыпался зимой. Каждую осень он забирался в свою норку, в никому не нужную печную трубу, а про­сыпался поздней весной.
   Он проплыл вокруг ближайшего дерева, вспоми­ная, умеет ли он лазать по деревьям. Оказалось, что умеет и очень хорошо. А дерево оказалось дубом. Хотя вокруг было полно ёлочек, снежные волны понесли зверька, как лёгкое судёнышко в шторм, именно к дубу -- к большой скале среди бушующего снежного моря.
   Зверёк забрался наверх и обнаружил, что нет ни одного листика и даже ни одного жёлудя, чтобы под­крепиться. Это очень его расстроило. Зато он нашёл укутанную с лап до головы в перья фигуру, которая оказалась филином.
   -- Привет, -- сказал зверёк и перепрыгнул на вет­ку, где сидел филин. Только теперь он обнаружил, что филин висит на суку кверху ногами, похожий на боль­шое осиное гнездо, и с этой стороны ветки только его толстые пальцы с сильными когтями. -- Почему ты висишь кверху тормашками?
   -- Ух, -- сказал филин.
   -- Ух? -- повторил зверёк.
   -- Ух. Не мешай мне. Я играю в летучую мышь.
  
   0x01 graphic
   Филины на самом деле очень игривые и весёлые птицы. Только вот их игр никто не понимает.
   Зверёк повертелся на суку, думая: прервать ему игру филина или он её уже прервал. Так ни до чего не додумавшись, спросил:
   -- Ты знаешь, кто я?
   -- Ух, -- сказал филин и посмотрел вниз -- на по­степенно светлеющее небо. -- Пора спать.
   -- А я только проснулся.
   -- Что? -- спросил филин. -- Я немного глуховат.
   Уши его поросли густым пухом, а глаза и клюв на­поминали три чёрных, блестящих камешка.
   -- Ты знаешь, кто я такой? -- повторил зверёк громче.
   Филин помедлил, разглядывая его своими глаза­ми-камешками (когда он вращал головой, они гулко стукались где-то за клювом), а потом сердито и не­много смущённо сказал:
   -- Я немного слеповат. Особенно сейчас, когда пора спать. Наверно, ты белка.
   Кажется, он немного рассердился, что кто-то пре­рывает его игру. Впрочем, филины всегда выглядят и говорят так, как будто сердиты на весь белый свет. На самом деле они незлобивые существа и очень любят шутки. Хотя представление о шутках у них не совсем обычное.
   Филин распахнул крылья, сделавшись вдруг раза в три больше, взмахнул ими, вызвав вокруг настоя­щий снегопад, и вернул себя в нормальное положе­ние. "Ухожуспать, ухожуспать, ухожуспать, -- бормотал он себе под нос. -- Ух".
   -- А что делают белки? -- заинтересовался зверёк.
   Ему захотелось сунуть в рот палец -- палец на зад­ней лапке -- но он решил не делать этого. Может, фи­лин посчитает это неприличным.
   -- Ух. Чаще всего задают глупые вопросы.
   -- У меня глупые вопросы?
   Филин задумался.
   -- На мой взгляд, вполне разумные. Посмотри-ка вон там, в дупле.
   -- А чьё это дупло?
   -- Моё. Дупла -- это зеркала для белок, -- сказал он и довольно заухал своей шутке. -- Любые дупла. Оказавшись в дупле, белка тут же вспомнит себя.
  
   0x01 graphic
   Зверёк заглянул внутрь дерева. Там довольно уютно: из мышиных хвостиков устроен гамак, прямо в стене выдолблен стол. В специальных нишах запа­сы желудей и каких-то травок. В скорлупки от орехов сложена темнота, похожая на лоскуты ночного неба. Наверное, филин укутывается в неё, когда в дупло начинает заглядывать солнышко. Из угла поблёски­вает стёклышко от очков, а под ногами -- мудрёные древесные письмена в виде колец, одно в другом, и в другом -- ещё кольцо. Дерево, особенно такое скру­пулёзное, как дуб, ведёт свои записи из века в век, описывая, что нащупало оно корнями в почве, кто в нём поселился и привольно ли дышится листьям. На­верное, на досуге филин пытается их расшифровать, вглядываясь через стёклышко от очков в эти записки.
   -- Ну как? -- спросил филин.
   Зверёк попробовал свернуться клубком в гамаке. Понюхал темноту, подобрал несколько перьев, кото­рые филин вставлял себе в крылья перед вылетом, чтобы лететь дальше и махать крыльями пореже, и вновь рассыпал их по полу.
   -- Ничего не пойму. Но у тебя очень уютно.
   Филин заглянул в дупло, чтобы проверить, ничего ли не пропало.
   -- Спасибо. Значит, ты не белка. Был бы ты бел­кой, ты бы нашёл, что там стащить. Белки ужасно во­роваты. Ух, ух. Тебе стоит посетить Талисмана. Я приле­тел не так давно, а он живёт здесь уже не одну зиму и очень много знает. Он живёт на старой ёлке к востоку отсюда.
   -- А как тебя зовут?
   -- Ух.
   -- Ух?
   -- Ух. Я твержу тебе об этом всю ночь, но ты на­столько невнимателен, что не замечаешь, -- филин строго посмотрел на зверька, но потом смягчился и довольно заухал: -- Это довольно весёлая игра с новы­ми знакомыми -- считать, за сколько ухов они отгада­ют моё имя. Ты отгадал за девять. Это очень хороший результат.
   -- А я, -- сказал зверёк торжественно, -- обяза­тельно вернусь и скажу тебе, как меня зовут, как толь­ко вспомню.
   Они тепло распрощались, и зверёк поплыл даль­ше -- мимо дома, на крыше которого располагалась труба, в сторону рассвета.
   Талисмана он вспомнил сразу же, как только уви­дел. Оказывается, они были уже знакомы.
   В Лесу рассказывали, что давным-давно, когда не только зверька, но и его папы ещё не было на свете, Талисмана принесли и повесили на нижнюю ветку старой ёлки люди. С тех пор он там и висит, вечно бодрствующий, "вечный летописец" (как сам он себя называет) "этого скучного места в этом скучном времени". Зверёк не понимал, что всё это значит, но звучало до ужаса интересно.
   -- Я бы сказал тебе, если бы ты сам хоть раз сказал мне, кто ты такой.
   -- Я никогда над этим не задумывался, -- при­знался зверёк.
   Он укутался в хвое на нижней еловой ветке и вы­ставил наружу только нос и уши. К утру воздух немно­го посвежел, и стало прохладно. Даже для густого под­шёрстка.
   Талисман не мёрз даже в самый жуткий мороз. Это всего-навсего кусочек выделанной кожи, на котором нама­лёваны большие выразительные глаза (один синий, другой зелёный) и улыбающийся рот, а вниз спуска­лись две кисточки из конского волоса, заплетённые в косички. Ко рту был приделан настоящий волчий коготь, так, что казалось, будто из-под верхней губы тотема выглядывал единственный клык. Что и гово­рить, для тех, кто не знал о его добром (точнее, снис­ходительном) нраве и о мудрости, он казался весьма пугающим.
   -- Любое существо можно отличить по следам, -- изрёк Талисман.
   Он никогда не говорил ничего просто так, но всег­да что-то изрекал.
   -- По следам? -- удивился зверёк. -- А что такое следы?
   -- Это отпечатки твоих лапок, которые остаются, когда ты ходишь по снегу. У каждого, кто может бе­гать, прыгать или шагать, они свои. Так мы сможем установить твой подвид.
   -- Подвид?
   -- Я вот, например, Талисман из подвида тотемов.
   -- Но я умею только плавать! Мои следы выглядят так, как будто кто-то плыл по снегу на лодке. Может, я на самом деле кораблик?
   Талисман повернулся вокруг своей оси (всё время казалось, что его поворачивает ветер, хотя на самом деле Талисман управляет ветром, указывая, куда ему дуть), что значило, что он в раздумьях.
   -- Нет, к лодкам ты не имеешь никакого отноше­ния. Просто ты слишком тяжёлый, а снег слишком рыхлый. Вчера был большой снегопад. Очень боль­шой.
   "Так вот, значит, что такое снег! -- подумал зве­рёк. -- Это то, что откуда-то падает. Наверняка это те падающие звёзды, которые я видел, когда проснулся. Если так, то сколько же тогда на небе звёзд было до вчерашнего дня!"
   Он не хотел спрашивать у Талисмана и показы­вать тем самым свою глупость. Он был горд, что до­гадался обо всём сам.
   -- Что же, если следы не получаются сами собой, мы их нарисуем. Слазай по стволу на самый верх, там в заброшенном сорочьем гнезде есть краска. Я прошу иногда енота или бельчат меня подкрашивать... При­неси белую.
   Зверёк принялся карабкаться по стволу, цепля­ясь коготками за выступы на коре. Лезть по старой ёлке было забавно: иголки щекотали и приятно мас­сировали его шкурку. Талисман остался где-то вни­зу. Он висел на этой ёлке очень давно, и все, кто его знал, называли её "Ёлка Талисмана", или "Талисма­нова Ёлка", и водили вокруг неё во время праздни­ков хороводы. "Жалко, что теперь хороводов не бу­дет", -- с грустью подумал зверёк. По снегу хороводы не больно-то поводишь. Особенно когда у тебя такие короткие лапки.
   Наконец он добрался до старого сорочьего гнезда почти у самой верхушки. Оно замаскировано сверху хвоей и старыми шишками, чтобы какая-нибудь про­лётная кукушка не попыталась подкинуть туда свои яйца.
   Устроившись на ветке передохнуть, зверёк огля­делся и увидел, что вокруг невероятно красиво. Дере­вья, насколько хватало глаз, стояли укутанные в бе­лые шали. Дом с трубой выглядел очень смешно. Вы непременно заметили бы, что он похож на пончик, на который кондитер вытряхнул слишком много сахар­ной пудры, но Зверёк не знал, что такое пончик. Он подумал, что дом теперь напоминает большой белый воздушный шарик. Просто удивительно, что он имел представление о воздушных шариках. Наверное, они не раз улетали из рук какого-нибудь рассеянного ре­бёнка в одном из окрестных городов, и ветер заносил эти смешные гладкие облачка в глухомань вроде той, о которой у нас идёт речь.
   В гнезде зверёк нашёл несколько тюбиков кра­ски и спустился вниз, осторожно держа в зубах тюбик с белой краской.
   -- Теперь мы будем рисовать, -- провозгласил Талисман так, как будто они были на сцене, а на зри­тельских местах сидели зрители. Подул ветер, и ёлки захлопали ветвями, что и правда немного походило на аплодисменты. -- Измажь правую лапу в краске... так... теперь приложи её к стволу. Вот здесь, рядом со мной, кора поровнее.
   Зверёк сделал, как было велено. Остался аккурат­ный белый отпечаток, и тотем, повернувшись к нему "лицом", торжественно сказал:
   -- Ты -- из семейства куньих.
   -- Что же мне делать? -- расстроился зверёк.
   -- Хмм. Скажи мне, где твой ареал обитания.
   -- Я боюсь орлов, -- сказал зверёк и захныкал. Весть, что у него, оказывается, есть семейство и теперь оно всё потерялось, изрядно его расстроила.
   -- Где ты живёшь?
   -- В печной трубе.
   -- Вот это поворот! Никогда не слышал о ку­ньих, которые живут в печных трубах. Может, ты саламандра?
   Ёлки зааплодировали ещё громче. Мимо зверька и Талисмана пролетел солидный ком снега.
   -- Саламандра?
   -- Именно так. Вообще-то саламандры целиком состоят из огня и живут на солнце, в жерлах вулканов, а иногда в печках. И раз ты живёшь в печной трубе, значит, ты тоже саламандра. Посмотри на себя! Ты же весь в саже. Нет, ты точно саламандра.
   Зверёк повертелся на месте, чтобы разглядеть свой хвост. Он и вправду оказался таким чёрным, что на снегу смотрелся, как проталина.
   -- Скажи хотя бы, как меня зовут, мудрый Талис­ман. Я совсем ничего не помню. Я так хорошо спал, что думаю, будто всё это до сих пор мне снится.
   -- Ну нет, -- сказал Талисман и засмеялся. -- Я тебе точно не снюсь. Мы все называли тебя про­сто зверьком, потому что твоих маму и папу никто не видел, чтобы спросить, как они тебя назвали. Может быть, ты и правда родился из огня.
  
   0x01 graphic
   Зверьку взгрустнулось. Не может быть, чтобы у него не было мамы и папы, хотя сам он их тоже со­всем-совсем не помнил.
   -- Почему я проснулся так рано? -- спросил он у Талисмана. -- Все звери ещё спят, и сейчас даже не с кем поиграть.
   -- Я видел тебя осенью. Ты был какой-то весь со­средоточенный. Такой, что даже топорщились усы. Сказал, что у тебя есть одна идейка, но тебе надо укладываться в зимнюю спячку. Я ещё подумал спросить, когда ты проснёшься: индейка у тебя есть или индианка?
   От волнения Зверёк (теперь мы можем называть его вот так -- с большой буквы. Ведь Зверёк -- это тоже имя, такое же, как твоё, читатель) заскрёб коготками по дереву.
   -- Я, кажется, припоминаю. Я лёг спать с каким- то делом. Ведь когда у тебя есть дело, тебе так плохо спится! А что было до этого?
   Зверёк посмотрел на своего друга, а потом сказал в сердцах:
   -- Ничего не помню!
   -- Сходи к ручейному холму. Тогда, по осени, ты возвращался как раз оттуда. Может быть, там ты всё вспомнишь.
   -- Это хорошая мысль! -- обрадовался Зверёк и стал собираться в дорогу.
   До холма плыть довольно далеко, поэтому он по­просил разрешения взять на время сорочье гнездо в качестве лодки.
   -- Только не растеряй краски, -- строго сказал Та­лисман.
   Зверёк наломал еловых веточек, таких, которые больше других подходили на роль вёсел, и отправился за гнездом. Дорогой он придумал игру в тонущий ко­рабль, на котором он был одновременно и капитаном, и юнгой.
   -- Флюпки на воду! -- зажав веточки в зубах, командовал он, и сам же откликался:
   -- Ефть, капифан!
   И волок свою "шлюпку" с одной ветки на другую до тех пор, пока не сбросил её на снег. Зверёк спрыг­нул в неё и погрёб в сторону ручейного холма.
   Он плыл как будто по подземному царству. Всё вокруг выглядело таким незнакомым. Ночные пти­цы молчали, букашки-таракашки спали, укрывшись снежным одеялом. Вот здесь, между двух сосёнок-близнецов, жило семейство мышей, которых звали Тяп-Тяпами. Всех вместе, потому что лесные жители всё время путались, сколько же мышей там живёт, сколько братьев у мыши-папы, сестёр у мыши-мамы и сколько у них, всех вместе, мышат. Сейчас они, наверное, все ворочаются в своих пуховых постельках, и снится им тёплый летний денёк, один на всех.
   А вон там, на лужайке, рос папоротник, и по ночам там танцевали и подмигивали друг другу светлячки. За ними так интересно наблюдать. Как за звёздным небом. Теперь же из-за снега ничего не разглядеть.
   Мир опустел без друзей и знакомых, и пригорю­ниться Зверьку не давала только необходимость по­стоянно грести. Чтобы забраться на холм, приходилось даже подгребать хвостом. Когда Зверёк оказался на верхушке, он уже выбился из сил. Ручьи на холме все замёрзли, и без их зво­на кругом стояла дремучая тишина.
   Где-то здесь, под кустом смородины, живёт кро­шечная Кся. Это не просто кся, из тех, что населяют затерявшиеся в лесу полянки, что живут под корнями пеньков или на листьях на дереве, что разбегаются от вас прочь, когда вы ворошите груду опавших жёлтых листьев. Это кся, которая живёт в несуществующей вещи.
   Несуществующую вещь Зверёк хранил прямо здесь, в зарослях смородины. Все его знакомцы знали о ней, и все удивлялись: "Что за нелепица! Для чего же она годна?" -- но самому Зверьку несуществующая вещь очень нравилась. Тем более что в ней жила на­стоящая кся.
   Конечно, кустов смородины сейчас не было видно, а был снежный сугроб. Зверёк взял весло и стряхнул снег с голых ветвей. Потом осторожно плюх­нулся в снег и начал копать, поднимая настоящие об­лака снежной пыли.
   Несуществующая вещь была на месте. Это доволь­но большой шар, сплетённый из гибких веточек, вну­три которого бултыхались бутоны засохших цветов и ореховая скорлупа. Зверёк осторожно отряхнул с неё снег и постучал по шару коготками.
   Кся проснулась мгновенно и просунула голову между веточек.
   -- О! Ты всё-таки пришёл.
   Кся, хоть и была спросонья, но вспомнила всё сразу, как только увидела Зверька. Потому что у неё был папа. Зверёк и был её папой. Это он её придумал как-то летом, когда еды было вдоволь и делать было совершенно нечего. Он подумал: "Почти во всём, что можно найти в лесу, живёт по ксе. Что, если я приду­маю что-нибудь необычное и выращу там свою ксю? Такую, которой нет больше нигде?" И сплёл этот шар с бутонами и ореховыми скорлупками. Но это отдель­ная история с совсем другими приключениями, и мы расскажем её как-нибудь в другой раз.
   Кся была маленьким существом с широко рас­ставленными большими круглыми глазами, с тще­душным тельцем, закутанным в стрекозиные крылья, и волосами, которые доставали ей до пяток.
   Она скакала по сугробам, оставляя крошечные следы, и кричала:
   -- Ой, как здесь холодно!
   Кся весила очень мало и поэтому не провалива­лась в снег, как Зверёк. Она могла ходить даже по воде, если та никуда не текла.
   А в следующий миг уже сидела на спине Зверька, свесив ножки, и раздумывала:
   -- Где бы нам достать еды? Как ты думаешь, этот снег можно есть? Он очень похож на цветочную пыльцу.
   Сколько Зверёк ни вертел головой, он успевал за­метить только её пятку или развевающиеся волосы, или выставленный локоток, или кончик носа. Она всё время ускользала и каждую следующую секунду зани­малась чем-нибудь новым.
   -- Я проснулся среди зимы, представляешь? -- на­конец спросил он, обращаясь к смородиновому кусту. И кся тут же появилась среди его веток. -- Ни с того, ни с сего. Просто взял и проснулся. Талисман говорит, что у меня была какая-то сумасшедшая идея, но я не могу её вспомнить.
   -- Бедный Зверёк! Ничего не помнит.
   Она залилась смехом, звонким, как треньканье колокольчика. А потом сказала:
   -- Мы с тобой сидели на берегу ручья -- вот прямо там! -- думали, как скучно летом и мечтали вдруг про­снуться среди зимы. И вот мы здесь.
   И тут Зверёк вспомнил. Как всё просто! Они всего лишь хотели посмотреть на зиму. Ведь когда вокруг все засыпают, играть куда интереснее. Это известно всем, даже самым маленьким детям.
   -- Ты говорил, что зимой, как ночью, всё время темно и будет очень интересно играть в прятки, а я говорила, что она должна быть невероятно красивой, так что нам будет не до пряток.
   Зверёк сам уже вспомнил всё до мельчайших под­робностей и ужаснулся:
   -- И что же, мы до самой весны не увидим сол­нышка?
   -- Не беспокойся! -- Кся взлетела на самый верх смородинного куста, где ещё оставалась снежная шапка и заплясала на самой её верхушке, будто на об­лаке. -- Смотри, вон оно уже восходит.
   Они уселись рядом в гнезде и стали смотреть, как восходит солнце. Оно протянуло свои лучи среди де­ревьев, и внезапно весь мир озарился сиянием.
   -- Что это? -- прикрыв глаза лапкой, воскликнул Зверёк.
   -- Это красивая зима. Как я тебе и обещала.
   Снег сиял, словно везде вокруг были рассыпаны драгоценности, солнце улыбалось даже ярче, чем ле­том. Кто-то трудолюбивый как будто взял и начистил его до блеска.
   "Вряд ли хоть одной саламандре приходила в голову идея проснуться среди зимы, -- думал Зве­рёк. -- Нужно будет рассказать Талисману. Он-то на­верняка думает, что у меня есть Дело, ко­торое не терпит каких-либо отлагательств до весны. То-то он удивится".
   А Ух, небось, сочтёт это неплохой игрой и будет просыпаться среди полудня.
   И это дело -- увидеть зиму! -- действительно не терпит никаких отлагательств, вот уж правда!

Глава вторая. О том, как Зверёк и Кся составляют карту, а также о том, как в лесу появился первый маяк со смотрителем

   Впереди был длинный, сверкающий, как брилли­ант, день, и никому не хотелось тратить его на сон. Кроме того, Зверёк боялся, что если пойдёт спать, то уснёт до самой весны. Между деревьями носились со­роки, которые сбросили часть своих белых перьев и нарастили вместо них чёрные, чтобы быть заметнее на снегу. Каждая хотела похвастаться нарядом перед подругами.
   Зверёк скучал по насекомым. Он ни дня ещё не помнил без их назойливого и успокаивающего жуж­жания. А тут на тебе: все букашки спят где-то в земле. Впрочем, мир не выглядел покинутым. По снегу туда и сюда шныряли какие-то невозможные существа, кото­рых никак не удавалось разглядеть. Солнце просачи­валось через хвойную лесную шляпу, и существа гре­лись в блестящих, как монетки, солнечных зайчиках, распушив шёрстку и прикрыв большие и выразитель­ные, как у стрекоз, глаза, а потом исчезали из виду и из памяти, оставляя только ощущение чего-то пушистого и лёгкого, как тополиный пух. Росточком они тоже не вышли: Зверёк мог бы катать их на хвосте тройками. Как и Кся, они не оставляли после себя следов.
   Зверёк и Кся сидели на печной трубе и болтали лапками.
   -- Чем бы заняться? -- спрашивала Кся.
   Зверёк огляделся вокруг. Мир, за исключением трубы и кое-где выглядывающей из-под снега чере­пицы, которой покрыта крыша дома, казался чужим и незнакомым. Всё вокруг бе­лым-бело, будто они оказались внутри огромной пу­ховой подушки.
   -- Давай составлять карту!
   На том и порешили.
   Кся оделась так, чтобы гулять долго и не мёрз­нуть. Она соорудила из лоскута синей ткани пальто, а на голову нацепила просторную шапку, похожую на перевёрнутый горшок, так, что оттуда выглядывали только большие глаза и курносый нос. И всё время пыталась повязать на шею в качестве шарфика пуши­стый хвост Зверька.
   Друзья подумали, на чём карту можно нарисовать. Кся предлагала прямо на снегу, но Зверёк сказал, что он всё ещё иногда падает с неба, так что всё рано или поздно засыплет. Кся удивилась.
   -- Значит, это падают звёзды!
   -- Именно так, -- важно ответил Зверёк. Он чув­ствовал себя умудрённым жизнью и годами, хотя сам бодрствовал всего на час больше.
   Они решили как-нибудь ночью посчитать, сколь­ко же ещё осталось звёзд, и поспорить, скольким ещё суждено упасть на землю в виде снега.
   -- Давай рисовать её на дереве, -- предложил Зве­рёк. -- Чтобы она была общей, и чтобы все, кто в нашем Лесу впервые, вроде Уха, могли здесь ориентироваться.
   Они выбрали большую, красивую сосну. Дерево должно быть самым высоким, решили друзья. Чтобы звери, ко­торые умеют лазать по деревьям, могли залезть на самый верх, удобно устроиться на подушке из хвои и изучать окрестности, сколько пожелает душа.
   Зверёк забрался в лодку, в которую окончательно превратилось птичье гнездо, и выставил наружу толь­ко кончик хвоста.
   -- У нас есть белая, оранжевая, зелёная краски... Что, если рисовать зелёной?
   Кся залезала на борт и плюхалась оттуда в снег. Следов она не оставляла, но вот "снежные ангелы" получались отменные.
   -- Сосна и так зелёная. Круглый год, -- заметила она из сугроба.
   -- Тогда вот ещё синяя.
   -- Синюю будет не видно в ясный день.
   -- А белая?
   -- Белую не видно на фоне снега. Это как рисовать на торте из безе творожным кремом!
   -- Значит, остаётся красная, -- сказал Зверёк и вынырнул из лодки.
   Только теперь он заметил, что к их беседе присо­единился кое-кто третий. Именно ему принадлежала фраза про безе и творожный крем. Этот кое-кто, уцепив­шийся за ствол всеми четырьмя лапками и смотря­щий на них сверху вниз, был с длинными усами, задорно выгнутым хвостом и рыжей шёрсткой.
   -- Ты кто такой? -- воинственно спросила Кся. Она уже выбралась из сугроба и сидела на краю гнез­да, свесив вниз ножки и бултыхая ими в снегу.
   -- Меня зовут Шкрябл-Шкрубл. Я живу в дупле в этой сосне, клянусь своими кисточками на ушах!
   Зверёк пришёл в восторг. Сколько новых хвостов за один зимний день и огрызок ночи!
   -- Я только летом родился, -- признался бельчо­нок. -- Но уже нашёл себе дупло! А что вы здесь дела­ете?
   Перебивая друг друга, друзья рассказали о своей задумке, и бельчонок пришёл в восторг.
   -- У вас есть краски? Если покрасить верхушку со­сны в яркий цвет, её будет видно издалека. Как маяк. А я могу быть смотрителем маяка. Вон на тех древес­ных грибах, как на столе, можно угощать всех гостей орехами и же­лудями.
   Зверёк и Кся страшно обрадовались. Теперь можно нарисовать в центре карты маяк и написать, что каждому, кто захочет подкрепиться и поздоро­ваться со смотрителем, достаточно три раза ударить по стволу.
   -- Мы будем звать тебя просто Шкрубл.
   -- Лучше Шкрябл, -- признался бельчонок. -- Шкрублом меня звали родители, и, когда я слышу это имя, я по ним немножечко скучаю. Они живут по дру­гую сторону озера, и мама готовит замечательный пи­рог из ранеток. Обязательно отметьте это на карте.
   Кся с тюбиком красной краски осталась рисовать карту, вместо кисточки в тюбик она макала кончики своих волос. А Шкрябл со Зверьком, вооружившись вёслами (которые вполне могли служить кисточками) и разговором о весело начинающейся зиме, полезли наверх.
   Скоро работа была закончена. Верхушка сосны сияла ярко-оранжевым, и видно её было, наверное, с самой опушки, как настоящий маяк. Брызги оранже­вой краски можно было встретить, спускаясь по ство­лу до самой середины сосны. Солнце любило здесь бывать -- на самых верхних лапах снежок оказался покрыт по-весеннему хрустящей корочкой. Зверёк свесил вниз нос и смотрел, как далеко-далеко внизу рисует Кся. Ему было видно трубу собственного дома, ёлку, на которой висит Талисман, ручейный холм и даже озеро, которое целиком занесло снегом. Снег там казался шапкой мыльной пены.
   Спустившись, Зверёк рассказал Ксе, что на маяк любит наведываться Солнце.
   -- Ну конечно, -- с деловым видом сказала она, дорисовывая к покинутому дому трубу Зверька. -- Ему же нужно отдыхать посреди пути. Нужно будет оста­вить ему блюдечко молока.
   Кроме покинутого дома, на карте красовался холм с несуществующим предметом, ёлка с талисманом и дом Уха, с которым Кся была ещё не знакома. На со­сне рядом с дуплом она нарисовала самого Уха, вися­щего кверху ногами. Получилось довольно узнаваемо, хотя на взгляд Зверька филин Кси больше походил на мыльный пузырь с двумя большими глазами.
   Пора было отправляться за новыми тайнами. Шкрябл передал им ореховых сушек и пожалел, что не поместится в лодку.
   -- Хотя я лучше себя чувствую, когда еду верхом на каком-нибудь дереве. Это куда лучше любой лод­ки! Они все дикие, эти деревья, вы знали? Просто ка­жутся спокойными, как коровы. Но вы не представ­ляете, как трудно объездить каждое. Особенно когда сильный ветер или когда шторм.
   0x01 graphic
   Проплывая мимо Талисмана, Зверек крикнул:
   -- Мы решили составить карту! Тебя мы тоже на­рисовали!
   -- Зачем вам карта? -- откликнулся Талисман. -- Ты живёшь здесь уже не один год. Разве ты не всё здесь знаешь?
   -- Знаю. Но это же летом. А зимой всё по-другому.
   -- Зима, лето... -- Талисман качнулся на ветру. -- Всё одно и то же. К чему рисовать карты, если пройдёт время и их нужно будет перерисовывать? Попробуй повисеть на одном месте хотя бы год и ты узнаешь тще­ту всего сущего. Как ветер за три осенних дня обдирает все листья, а среди семейства маслят неожиданно и со­вершенно бесцеремонно выбирается наружу крот.
   Зверёк не знал, что такое "тщета" и что такое "су­щего", да его не особо это и волновало. У него уже че­сались лапки наконец погрузиться в лодку-гнездо и составить новые карты знакомых мест.
   Они побывали везде, где любили бывать летом. В месте, где один из сбегающих с холма ручьёв образовывал небольшой водопад, нашли пещерку. Раньше её не было видно из-за падающей воды, теперь же она открылась, скользкая и промёрзшая насквозь, похожая на большую ноздрю. Лезть в неё было очень страшно, но её торжественно занесли на карту.
   Шкрябл носился за ними, прыгая с ветки на ветку и роняя на головы снег. Он то и дело свешивался вниз и кричал:
   -- Ну? Что нашли? Какие-нибудь тайны, секреты, логова чудовищ? Или откопали клад?
   Ксе нравилось его дразнить. Она кричала:
   -- Да! Здесь под снегом такое чудо-юдо, которое ты не видел никогда в жизни.
   И Шкрябл метался с ветки на ветку, требуя по­казать ему, какие у чудища зубы, и требуя сосчитать глаза. Они с Ксёй друг друга стоили. Зверёк прижи­мал к голове уши, потому что в одно кричала Кся, а в другое -- Шкрябл.
   Наконец нераскрытых тайн в округе больше не осталось. Они остановились и, забравшись на ниж­нюю ветку какого-то дуба, перекусили.
   -- Поедем теперь на озеро, -- решил Зверёк.
   Ему очень хотелось посмотреть, что стало с боль­шим и печальным прудом, на который перед осенью всегда прилетали погостить утки.
   -- Ура! На озеро! -- Кся подпрыгнула и два раза хлопнула в ладоши. -- А что мы с собой возьмём?
   -- Шкрябла не возьмём. Он ещё очень маленький, наверняка ему нельзя в такие походы.
   Впрочем, бельчонок и сам хотел вернуться на свой маяк.
   -- Карту уже почти нарисовали, а у меня ещё ни­чего не готово. Чем я буду кормить гостей? Наверняка все уже видели сигнал с маяка и куча народу со всех концов леса уже в пути.
   Не дождавшись ответа, Шкрябл унёсся прочь. Он был жутко шебутной, но и жутко хозяйственный тоже.
   -- Возьмём удочку. Может, удастся половить рыбку, - сказал Зверек.
   Ходить на озеро без удочки так же нелепо, как отдыхать под вишнёвым кустом с закрытым ртом. Всегда есть шанс, что в рот упадёт сладкая, созрев­шая ягода.
   Они поплыли к дому. Зверёк залез в трубу и забрал оттуда удочку. Надо сказать, что в трубе у него хранилось много различных вещей. Зверёк любил вещи, - всё интересное так или иначе оказывалось в норе. Если, конечно, никому другому не принадлежало. И так же щедро он делился вещами, поэтому имущество у него не залёживалось. Он считал, что у каждой вещи должен быть хозяин, а он хозяин так себе, потому как всё время забывал что у него хранится. И еще - любые предметы, которые побывали в трубе у Зверька, неизменно становились чёрными, как ночь.
   Вот и удочку он достал такую чёрную, что ей мож­но было рисовать на снегу, и ещё захватил немного су­шёной ежевики, просто потому, что её не требовалось отмывать от сажи и можно было есть прямо так. Она же и так чёрная! Кроме того, её можно использовать в качестве наживки. Какая рыба не любит ежевики?
   Они отправились в путь, разглядывая по дороге следы диковинных животных. Кся напустила на себя деловой вид, нацепила очки, которые Зверёк когда-то ей подарил, и говорила:
   -- Это мурмурыбр, а это бурбукубр.
   -- Таких зверей не бывает, -- сказал Зверёк.
   -- Таких как я тоже не бывает, но ты же меня придумал, - возразила Кся. - Значит, я тоже могу придумать, кого захочу.
   -- Только придумывай не опасных, -- сказал Зве­рёк. -- У твоего бурбукубра больно уж большие следы. И, кроме того, с когтями.
   Дорога была длинной, и Кся устала. Она давно уже ехала на спине Зверька, несмотря на то, что они по-прежнему плыли в лодке. Отчего-то она думала, что так будет уставать меньше. Вцепившись пальчи­ками в шёрстку, она спрашивала:
   -- Когда мы уже дойдём до озера?
   -- Мне кажется, мы уже плывём по озеру. Смотри, ведь поблизости нет ни одного деревца, все они находятся далеко от нас.
   -- Но где же вода? -- и, осенённая неожиданной догадкой, прикладывает ладошку ко рту. -- Неужели замёрзла?
   -- Именно.
   -- Как же мы будем удить рыбу? Бедные мальки останутся без кормёжки.
   Нужно сказать, что рыбу в этом лесу удили по-особенному. Ели рыбу только большие звери, вроде медведей и лис, а мелкие, вроде Зверька, её подкарм­ливали. На удочке не было крючка, была только леска из прочного длинного вьюна. А к его кончику привя­зывалась наживка. На удочке не было крючка, была только леска из прочного длинного вьюна. А к его кончику привязывалась наживка. Если рыба съела наживку, рыбак радовался, с умилением смотрел сквозь толщу воды на рыбьи морды и позволял себе в награду тоже полакомиться вкусненьким. Зверёк сказал:
   -- Они наверняка спят зимой. Может быть, у них выпадает особенный, подземный снег, который засыпает их до самого верху. И они в нём спят, как будто под оде­ялом. А может, вода просто замерзает до самого дна.
   -- Я знаю, что мы сделаем!
   Кся соскочила со спины Зверька, пробежалась по краю лодки, наступив Зверьку на хвост. От волнения она этого даже не заметила.
   -- Мы закопаем ягоды прямо в снег! Как можно глубже, чтобы никто не нашёл. И непременно перевя­жем каждую ленточкой, чтобы рыбки знали, что это подарок. Угадай, что будет, когда придёт весна?
   Зверёк закивал и зашевелил усами. Ему эта идея нравилась.
   Они закопали в разных сторонах озера все ягоды, которые у них были, сначала просто ковыряя неглу­бокие ямки удочкой. На ленты пустили вьюн-леску. Потом Зверек решил проверить, как далеко до льда, и выкопал глубокую яму.
   -- Эге-гей! -- кричала сверху Кся.
   Лёд был слишком мутный, чтобы что-то рассмотреть. Тогда Зверёк приложил ко льду ухо и выставил вверх палец.
   -- Тише. Мне кажется, я их слышу.
   -- Кого? -- кричала Кся. -- Эге-гей!
   Кажется, ей просто хотелось покричать.
   -- Рыбок. Я слышу, как они плавают.
   -- Бедняги. Они же совсем не видят солнышка! Эге-ге-ге-гей!
   Она непременно хотела докричаться до рыбок, спят они или, может, при свете фонариков читают книжки.
   Зверёк слышал, как вздыхает огромная мас­са воды, как там творится какая-то своя, особенная жизнь, как каракатицы, вращаясь, создают водоворо­ты, как различные течения там, в темноте, перекре­щиваются и переплетаются, будто пряжа. Как кто-то большой шевелит у самого дна плавниками. У Зверь­ка на самом деле очень хороший слух! Он не отрывал ухо до тех пор, пока оно совсем не замёрзло.
   Кся сбросила вниз остатки вьюн-лески и спу­стилась по ней к Зверьку.
   -- Мы непременно должны что-то сделать. Надо пу­стить к ним хотя бы немного тепла и света. Смотри, какое яркое солнце! Так жалко, что оно не проникает туда, под воду.
   -- Сначала нам нужно дорисовать карту, -- про­ворчал Зверёк. -- Я хотел нарисовать там вместо озе­ра -- поле. То-то все удивятся весной! Пойдут искать поле, а там озеро...
   Но эта потаённая жизнь, происходящая подо льдом, по-настоящему заворожила Зверька, и он поддержал затею малявки.
   -- Где у нас любит гостить Солнце? -- спросила Кся и встала на голову. Зверёк знал, что, кроме того, что ей так лучше всего скучается, так лучше всего ещё и думается.
   Впрочем, думать-то тут как раз было нечего. Дру­зья переглянулись и хором сказали:
   -- На маяке!
   Шкрябл вовсю готовился к приёму гостей. В ство­ле сосны у него было просторное жилище, по кото­рому он носился, с грохотом сшибая хвостом полки в кладовых.
   -- Клянусь моим хвостом, если я хоть раз видел, как солнце присаживается передохнуть на мою со­сну, -- сказал он и почесал за ухом.
   Все втроём они поднялись наверх. Кся нацепила очки, чтобы ни за что не пропустить, если вдруг свети­ло приземлится на одну из покрытых снегом еловых ладоней, и старалась даже не моргать. Зверёк был на­строен менее оптимистично и думал, чем бы под­манить солнце.
   -- Пожар! -- внезапно заверещал Шкрябл.
   Кся подпрыгнула, очки едва не свалились с её носа.
   -- Где?
   Хвоя в одном месте слегка побурела и задыми­лась. Друзья уставились на этот дым, не зная, что предпринять.
   -- Может, это какая-нибудь букашка попала в беду и зовёт на помощь? -- предположила вниматель­ная ко всем Кся.
   -- Теперь там! -- воскликнул Шкрябл и показал на другую еловую лапу.
   Хвоя дымилась, корочка снега, которая её покры­вала, лопнула и капелью потекла вниз.
   Кся завертела головой, задымилось в третьем ме­сте.
   -- Тише, тише! -- сказал Зверёк. -- Это всего лишь солнечный свет, который...
   В этот момент запах гари коварно заполз ему в ноздри, и Зверёк громко чихнул. У него тлел кончик хвоста. От неожиданности он перекувыркнулся через голову и, оставляя дымный след, понёсся к ближай­шему сугробу. Кся уже была здесь, работая крылыш­ками и кепкой, как совком, она забросала Зверька снегом с ног до головы. Он высунул из сугроба голову и сказал:
   -- Скорее сними очки и спрячь их в шапку.
   Она так и сделала. Бельчонок со свистом носился вокруг, забрасывая снегом очаги пожара.
   Кся заглянула в шапку и ахнула:
   -- Смотрите! Смотрите! Оно в линзах. Господин Солнце, как вы туда попали?
   Трое зверят благоговейно обступили очки, из ко­торых на них смотрело суровое светило. Оно было не такое яркое, как на небе, и можно было разглядеть, что на голове у него высокий цилиндр, а под жёлтым подбородком -- галстук-бабочка. Солнце любило одеваться перед выходом в свет, и, кроме того, оно было волшебником, поэтому такой наряд ему подхо­дил.
   -- Так же как оно попадает в озеро в солнечный день, -- сказал Зверёк. -- Это от-ра-же-ни-е.
   -- А я думал, это их собственное солнце, под во­дой, -- сказал Шкрябл. -- А давайте возьмём очки и отправимся исследовать пещеру!
   Кся подёргала Зверька за хвост.
   -- Господин Солнце! -- сказала она торжествен­но. -- Вы, наверно, и не знаете, какие дела творятся в пруду, потому что вы там больше не отражаетесь. Он замёрз, вот какие! И все рыбы и подводные гады вынуждены всю зиму провести в полной-полнючей темноте. Представляете, каждый день ночь! Им там холодно и страшно. Мы оставили им ежевики, но они могут только смотреть на неё через лёд.
   Шкрябл и Зверёк утирали слёзы. А Кся взяла дву­мя руками очки и повернула их в сторону озера.
   -- Вот, посмотрите сами!
   И в этот момент что-то произошло. Зверята уви­дели, как воздух там, куда были направлены очки, на­калился так, что случайные снежинки тут же превра­щались в дождь. А на озере, как раз в том месте, где недавно сидел и прислушивался к подводному шуму Зверёк, лёд растаял и образовалась лунка, через кото­рую с удивлением выглядывали наружу рыбы. В зим­нее подводное царство проник свет, а такого не случа­лось ещё ни разу за всю его историю.
   -- Теперь мы можем заниматься подлёдной ры­балкой, -- сказал Зверёк, приставив лапку козырьком ко лбу.
   -- Ура! -- крикнул Шкрябл. -- А возьмёте меня с собой? Я страсть как люблю покормить рыбок, кля­нусь своими усами! Тем более что всегда можно по­просить их поднять со дна какие-нибудь интересные вещицы, вроде обломков кораблекрушения.
   -- Решено, -- сказал Зверёк. -- Отправимся завтра же утром!
   И принялся прикидывать в уме, какие из его чёр­ных вещей лучше выглядят белыми и согласятся ли рыбы для него как следует их выполоскать.
   А Кся бережно спрятала очки во внутренний кар­ман. Она сказала:
   -- Я хотела бы поговорить с Луной, а она каждый раз так высоко... может, она тоже захочет пожить не­много в моих очках?
   Талисман, глядя на сверкающий на вершине со­сны огонёк, осуждающе раскачивался на ветке.
   -- Ох уж этот Зверёк. Угораздило же его проснуть­ся в самые спокойные зимние месяцы и превратить их в самые шумные? Завтра он обязательно вляпается в какое-нибудь новое приключение.

Глава третья. О неожиданном знакомстве на озере, а также о всяких-разных желаниях

   Однако приключения отправились на поиски Зверь­ка и его друзей, решив, что при такой прекрасной луне ночью им не заснуть.
   Зверёк проснулся оттого, что кто-то к нему посту­чался. Ему снилось, что, пока он спал, кончилась зима и наступило жаркое лето, и над ухом весело танцуют мошки. Но когда дрёма улетучилась, мошки оберну­лись снежинками. По небу неслись распухшие, как откормленные коты, тучи, и там, высоко над ними, плыла луна в своём пушистом полушубке.
   Кто-то настойчиво стучал в дверь. Только вот не­задача: двери у Зверька не было. И ничего, похожего на дверь, не было тоже.
   Он вылез наружу, проехался на хвосте до края крыши. Единственная дверь, в которую можно так ко­лотить, была внизу, с навесным замком и давно уже отломанной дверной ручкой, которая на всякий слу­чай хранилась в трубе Зверька. Но и там тоже никого не было.
   У дома было два окна, одно из которых треснутое, засыпанное снегом крыльцо с тремя ступеньками. Вокруг дома - давно заросший, а сейчас погребённый под снегом, сад.
   Внутри явно кто-то находился, и Зверьку было страшно интересно узнать, кто. По водосточной трубе он перебрал­ся с крыши на карниз, заглянул в окно, но ничего не увидел: было слишком темно. Кроме того, с той стороны стекло заросло пылью. В другом окне то же самое.
   Как только Зверёк решил здесь поселиться, он, конечно, исследовал весь дом от погреба до крыши. Не каждый решился бы исследовать заброшенный тёмный дом в одиночку, особенно если там есть по­греб, но Зверёк всегда был авантюристом.
   "Кто-то родился там, пока я спал в печной трубе, - подумал он. - В таком случае, нужно нанести визит вежливости".
   Он вернулся в свою нору, достал припасённых сухарей с изюмом, снова спустился с крыши и откопал у восточной стены дома лазейку, позволяющую проникнуть прямо под дощатый пол, а оттуда через старую мышиную нору попасть внутрь.
   Сквозь пыльные окна едва проникал свет. Здесь маленькая прихожая с тремя лыжами и двумя пал­ками, с пустыми цветочными горшками, с лопатой, удобрениями и миской, из которой когда-то ела со­бака или кошка. За ней крошечная жилая комната с деревянной кроватью, из которой во все стороны тор­чали щепки, огромным шкафом с глобусом и книга­ми, и с развешенной от плафона до его створок пау­тиной. Здесь же был камин. Он показывал каждому входящему почерневшие зубы, а на языке у него были крошки недожёванных углей. Рядом валялась, как будто бы какая-то деталь, отвалившаяся от камина, кочерга. Декоративная её ручка в виде оленьей голо­вы бессмысленно смотрела в потолок.
   Что-то изменилось в комнате с того времени, ког­да Зверёк заглядывал сюда в последний раз. Словно вдохнули толику тёплого воздуха. На столе появилось несколько свечей, правда, незажжённых, а в пыльной вазе, всегда пустой и скучной, теперь стоял букет из сосновых лап.
   -- Эй, кто здесь есть? -- позвал Зверёк.
   "Есть здесь кто-нибудь!" он кричать не стал. Вез­де, даже в самом пустом месте, кто-нибудь да есть. Взять хотя бы духов Пустого Места, которых вроде как нельзя ни увидеть, ни услышать, но на самом деле они существуют. В любом случае на твой бессмысленный клич отзываться они посчитают ниже своего достоин­ства.
   А уж здесь-то явно кто-то был.
   И этот кто-то откликнулся. Он восседал на стуле, откинувшись на спинку. А услышав Зверька, зашеве­лился и зловеще выдохнул:
   -- Ухх...
   Это высокое и очень тощее существо, облачённое в халат и с непомерно большой головой. Зверёк хо­тел уже пустится наутёк, побросав сухари, но что-то в этом монстре показалось ему знакомым. А именно го­лова и два круглых глаза, которые загадочно блестели в тусклом свете.
   -- Так это ты, Ух?
   -- Я же сказал. Здесь есть Ух. Ты забыл, как меня зовут?
   Филин хлопнул крыльями, и халат сполз с него, будто кожура с яблока. Ух восседал на спинке стула и походил на стоящий на шкафу глобус, как родной брат-близнец.
   -- Нет, нет, что ты, -- поспешно сказал Зверёк. -- У тебя самое запоминающееся имя. Знал бы ты, как зовут бельчонка, с которым мы познакомились вче­ра... Во что ты играешь сейчас?
   -- Прямо сейчас или в данный момент? -- уточ­нил филин.
   Зверёк не знал, что ответить, и филин продолжил:
   -- Сейчас я играю в существо, которое здесь могло жить. Видимо, он из рода человечьего. А в данный мо­мент пытаюсь себе вообразить, как он жил и что мог есть на ужин. И какой любил кофе. И курил ли табак. Это довольно занимательно. Это, кстати, одежда, ко­торую я нашёл в шкафу.
  
   0x01 graphic
   -- Так это ты стучался? Но зачем?
   -- Ух! Это хорошая шутка, -- Ух строго посмотрел на Зверька и пояснил: -- Стучаться, когда ты уже вну­три. Я закрыл за собой дверь и решил немного посту­чать в неё клювом.
   -- Ты попал сюда через дверь? -- Всё время, сколько Зверёк жил в трубе, дверь была заперта.
   -- Как и все порядочные хозяева. От­крыл её ключом.
   -- А где же ты нашёл ключ?
   Филин смотрел на него пронзительно-круглыми глазами. Казалось, они могли просто взять и однажды укатиться от хозяина в разные стороны.
   -- Хо-хо! -- довольно сказал он. -- Ух. Я думаю, это ты хорошо пошутил.
   -- Где пошутил? -- Зверёк изогнул хвост и окунул в чёрную шёрстку передние лапки.
   -- Вы же рисовали карту. Я увидел там пещеру и решил поиграть в исследователя пещер. А разве вы её не осмотрели?
   -- У нас не дошли лапы, -- огорчённо признался Зверёк. -- Мы отправились с удочками на озеро.
   Он расстроился. Исследовать пещеру: что может быть интереснее? Хотя с озером тоже вышло неплохо, но всё же -- вдруг филин нашёл в той пещере настоя­щий клад?..
   -- Там кто-то потерял ключи. А может, спрятал специально. Я померил пещеру крыльями: туда впол­не мог залезть человек. Ещё там жил кто-то из породы водоплавающих крыс и ужасно намусорил. Он, видно, был художником, потому что на каждой стене грота фрески из рыбьей чешуи. Все художники неряхи, то ли дело мы, простые воображалы!
   Зверёк решил не расстраиваться. Кажется, ника­кого клада филин в пещере не нашёл. Ничего, кроме ключей. Он запрыгнул в кресло-качалку (которая тут же закачалась под ним, поскрипывая всеми сочленени­ями), принюхался к содержимому миски на столе. Она оказалась заполнена кедровыми орешками, а стакан -- талой водой. Ух на самом деле всё здесь устроил, слов­но хороший хозяин, и даже собирался позавтракать.
   -- Ух, я тебя попрошу, не топи, пожалуйста, печку. Иначе все мои вещи в трубе сгорят. Хочешь сухарей с изюмом?
   -- Клади их в миску... Не бойся за свои вещи. Моё воображение позволяет мне представить, как всё здесь наполняется теплом и треском огня в очаге. Не­зачем зажигать его на самом деле. Чтобы ты знал, в моём воображении у меня есть борода и я курю труб­ку. Я нашёл старую-старую фотографию мужчины с бородой, а трубочный табак не нужно даже искать -- он рассыпан везде.
   Когда половина сухарей была съедена (а из осталь­ной половины выковырян изюм), филин спросил:
   -- Ты не чувствуешь, как скучает дом?
   Зверёк огляделся и сказал:
   -- Здесь немного одиноко.
   Филин наклонил голову.
   -- Даже домовой покинул его. Остался только ты, маленький обитатель дымохода, но ты слишком мал, и, кроме того, спишь все зимние месяцы и один осен­ний. Каждый дом хотел бы своего жильца. Без него само его существование бессмысленно. Зачем нужны эти стены, если им некого защищать от непогоды? Зачем нужна песня ветра в трубе, если её некому слу­шать, уютно раскачиваясь в кресле качалке и укрыв­шись пледом...
   Зверёк взялся за подлокотник кресла и попытался его раскачать. Он растерянно подумал, что Талисман нашёл бы что сказать на эту тему. А он, маленький глупый Зверёк, сказать ничего не может.
   Филин выглядел маленькой печальной тучкой, отбившейся от стада и залетевшей через трубу. Он сказал:
   -- Ух решил поиграть в хозяина сегодня не про­сто так. Когда я нашёл ключи, я решил, что разогнать тоску этого жилища -- мой долг.
   -- Тогда я с тобой, -- решил Зверёк. -- Что нужно делать?
   Крылом филин вынул изо рта воображаемую трубку.
   -- Ты здесь уже давно и всех знаешь, а я только прилетел. Нужно позвать сюда как можно больше зверей, духов и ксей и устроить праздник. Поиграть в хозяев и гостей, по-настоящему зажечь свечи и по­просить этих несносных белок натащить из своих кла­довых побольше еды. А у кого-то, может, найдётся ба­ночка варенья... Можно здесь немножко прибраться, стереть пыль с подоконников и выбить коврики. Ты знаешь, что скоро середина зимы? У человеческого племени это великий праздник.
   -- Но ведь это всего на один вечер, -- возразил Зверёк. -- Завтра праздник кончится, и Дом снова бу­дет скучать.
   Сам того не осознавая, он начал говорить о доме с уважением, будто о живом существе.
   Филин сказал:
   -- Тут уж ничего не поделаешь. Каждый из нас один-одинёшенек и будет одинёшенек большую часть своей жизни.
   -- Как хорошо было бы, если бы сейчас исполня­лись желания, -- мечтательно произнёс Зверёк. -- Я, может быть, пожелал бы для Дома хорошего жиль­ца... Не таких маленьких, как мы, а самого настоящего человека.
   И в этот момент по крыше послышались семеня­щие шаги, и кто-то закричал в трубу:
   -- Зверёк! Эге-гей! Ты там?
   Зверёк сунул мордочку в камин и, чихая от пыли, закричал в ответ:
   -- Я здесь! Спускайся по трубе в дом. Хотя нет, зайди через дверь, а то испачкаешься.
   Дверь отворилась, и просунулась лохматая голо­ва Кси. Она с восторгом обозревала прихожую. Потом увидела Зверька и заверещала что-то про рыб.
   -- У рыб вывелись мальки? -- уточнил Зверёк.
   Кся замахала руками и забегала, роняя стаканы и вазы. Наконец она выдохлась, и Зверёк начал её по­нимать.
   -- Я только что с озера. Тебе обязательно нужно там побывать. Там такие чудеса творятся, которые не творились ещё ни разу с самого моего рождения.
   Конечно, то, что я появилась, это главное чудо за по­следнее лето, даже, может, не за одно, но там что-то экс-тра-ор-ди-нар-но-е. Пошли, сейчас же!
   -- Ты ходила туда совсем одна?
   -- Не одна. Я же очень маленькая, я никогда не ре­шусь ходить так далеко одна. Со мной была Матильда.
   Зверёк поглядел на тряпичную куклу под мыш­кой Кси. То был просто набитый сухой травой носовой платок. Сказал, показав на невозмутимую птицу.
   -- Это Ух.
   -- Ой! -- Кся сделала книксен. -- Я вас не замети­ла. Но папа мне много о вас рассказывал.
   Филин поклонился и разгладил крыльями вооб­ражаемую бороду.
   -- Так что, маленькая леди, всё-таки там произо­шло?
   -- Долго рассказывать. Я проснулась рано утром и решила сходить на озеро, посмотреть, не нужно ли что-нибудь рыбкам. А там... я такое не видела никогда!
   -- Тогда полетели, а то всё пропустим, -- решил Ух. -- Садитесь мне на спину. Время поиграть в ездо­вого дракона.
   -- Ты не сможешь лететь, -- сказал Зверёк. -- Там уже почти-почти взошло солнышко.
   -- У меня очень хорошая память, -- филин не лю­бил хвастаться, поэтому произнёс это так скромно, как только мог. -- Я полечу с закрытыми глазами. Следите только, чтобы нашу траекторию не пересека­ли какие-нибудь вороны.
   В мгновение ока они оказались снаружи и, подняв настоящую снежную бурю, поднялись к вершинам со­сен. С распростёртыми крыльями филин оказался по-настоящему большим, хотя нести сразу двух седоков ему оказалось едва по силам.
   -- Только не хватайтесь за крылья! -- закричал филин на лету. Зверёк схватился за перья на спине Уха, Кся зубами держалась за хвост Зверька, в свою очередь од­ной рукой придерживая шапку, а другой держа за по­дол куклу. -- И не больно-то выпускайте когти.
   Лунка была на месте, к ней вело множество сле­дов. Кажется, все окрестные звери теперь ходили сюда на водопой. Это была идеально ровная лунка с подплавленными краями, как будто на этом месте разводили большой костёр. Но Кся и Зверёк знали, в чём тут дело.
   Зверёк спрыгнул со спины Уха и осторожно под­крался к лунке, наступая в чужие следы. Молодые солнечные лучи исчезали там, в глубине, как будто золото и серебро ссыпали в бездонный горшок. Ему показалось, что он видит близко-близко какой-то придонный камень или корму лодки, которая затону­ла очень давно и уже обросла илом; и, что самое уди­вительное, она быстро всплывала ему навстречу.
   Кся взвизгнула и спряталась за спиной Зверька.
   Это оказалась никакая не лодка, а морда сома, настолько древнего, что на его надбровьях вывелись подводные грибы, и настолько большого, что на его усах, как на качелях, катались целые толпы озёрных чёртиков.
  
   0x01 graphic
   -- Это я и хотела тебе показать, -- пищала Кся. -- Когда я хотела покормить рыбок хлебными крошка­ми, оно всплыло и сказало мне...
   -- Здравствуйте, обитатели надводы.
   Голос всплывал к поверхности множеством пу­зырьков. Чтобы лучше слышать, Зверёк склонил мор­дочку к самой воде. "Ух! Ух! Что там?" -- спрашивал филин у всех подряд, даже у снежных сугробов.
   -- Приветствую и я тебя, большой сом, -- сказал громко Зверёк. Он продумал, не будет ли вежливее сунуть мордочку прямо в воду и говорить туда, но сом прекрасно его понял.
   -- Охохо. Это вы виноваты, что долгой ночью здесь так светло? Все подводные жители в смятении. Они ничего не делают, только водят хоровод вокруг столба света.
   Сом ударил хвостом по льду, и тот затрещал. Все, кто был на поверхности, подпрыгнули.
   Зверёк прильнул к воде близко-близко и увидел в чёрной глубине рыб, которые водили хороводы во­круг устремляющегося вниз светового водопада. Ког­да кто-нибудь ненароком заплывал в него, чешуя вспыхивала, и казалось, что там, по дну, рассыпаны драгоценности.
   -- Я прошу прощения, -- сказал Зверёк. -- Я не знал, что это так их напугает.
   Сом ощерил зубы в подобии улыбки. В зубах у него устроили домики какие-то существа, с рыбьими хво­стами, руками и крошечными сморщенными лицами. Они во множестве носились над его языком, делови­то заплывали в окошки прямо в зубах рыбы (каждый был отдельным домиком) и хлопали дверьми.
   -- Ничего страшного, малыш. Долгими зимами мы совсем не видим света, и всё, что у нас есть, это легенды о том, что когда-нибудь придёт весна и всё растает. Легенды, пересказываемые снова и снова... За то, что вы дали нам немного солнца зимой, мы вы­полним по одному вашему желанию.
   -- Желания! -- пропела Кся и подпрыгнула так высоко, что её волосы рассыпались из-под шапки, как солнечная рожь из дырявого мешка. Она больше не боялась.
   -- Рыбьи чудеса, -- медленно сказал Ух. -- Никог­да не думал, что у этих бессловесных существ могут быть чудеса. Как жалко, что я не могу взглянуть хоть одним глазком.
   В душевном трепете он даже позабыл про своё "Ух".
   -- Твоё желание мы уже исполнили, -- печально сказал сом Зверьку. -- Ты пожелал, чтобы желания исполнялись. И вот они исполняются.
   -- Как жалко, -- сказал Зверёк. -- Я хотел поже­лать что-нибудь для Дома. Хорошего хозяина, напри­мер. Дому так одиноко одному.
   Для себя он ничего не хотел. Его окружали чудес­ные вещи, а когда тебя окружают чудесные вещи, же­лать что-то для себя уже не хочется. Разве что, может, шарфик на шею, чтобы не мёрзнуть. Но если он по­просит Ксю, она с радостью свяжет. И куда более весё­лой расцветки, чем могли бы придумать рыбы.
   -- Вас осталось двое. Желайте, что хотите.
   Тёмные, словно затянутые илом, буркалы устави­лись на Ксю. Она была такая маленькая, что сом не мог смотреть на неё одновременно двумя глазами, по­этому посмотрел сначала правым, а потом левым.
   -- Пусть сначала мистер Ух загадает, -- застенчи­во сказала она и спрятала ручки за спину.
   Все посмотрели на Уха.
   -- Ух. Я хочу, чтобы дом, в трубе которого жи­вёт Зверёк, снова стал похож на дом и перестал ску­чать без хозяина. Пускай в него вернутся все, кто там когда-то жил.
   -- Исполнено, -- сказал рыб и плеснул хвостом. Всем тут же захотелось посмотреть, что же случилось с домом. Зверёк оглянулся, но трубы не было видно за деревьями.
   У них оставалось ещё одно желание, и Кся сказала:
   -- Исполните, пожалуйста, одно своё желание. Какое хотите. Вы же наверняка не можете исполнять свои желания, а только чужие! Все волшебники такие беспомощные, никогда не могут о себе позаботиться.
   Филин одобрительно ухнул, а сом сказал:
   -- Охохо, наземные обитатели. Знаете ли вы, что могут желать рыбы? Тем более такие старые и му­дрые, как я. Я ничего вам не скажу, потому что сам не знаю, каким образом будет меняться мировой по­рядок. Но ты права, маленькая кся. Спасибо тебе. И прощайте.
   И сом пропал в бездонной глубине, плеснув на­последок хвостом так, что в небо ударил целый фон­тан ледяной воды. Друзья с криками бросились врас­сыпную.
   -- Я люблю перемены, -- сказала Кся, когда всё успокоилось.
   А Зверёк решил, что всё это немножечко страшно и что не мешало бы устроить им с Талисманом совет.
   -- Ух! -- сказал филин. -- Поторопитесь! Игра в гляделки -- хорошая игра, но нам нужно лететь.
   Никому не потребовалось объяснений. Их жда­ло ещё одно чудо. Даже солнце с любопытством вы­глядывало из-за тучи. Зверёк попытался разглядеть, надело ли оно сегодня свой цилиндр или в честь об­лачной погоды взяло с собой зонтик, но ничего не рассмотрел.
   Возле дома ничего не изменилось. Только приба­вилось теней под крыльцом. А на заднем дворе, там, куда солнце уже не дотягивалось, они стали немного погуще. Даже по садику бродили тени, но на этот раз это были тени облаков.
   Они заглянули внутрь Дома. Вот жуть-то! Пустая тём­ная прихожая, тарелки и подсвечники на столе, под потолком в паутине запутался и тихо трепыхался под сквозняком мёртвыми крыльями мотыльков жуткий-жуткий ужас. Нет уж, он бы никогда не стал здесь играть. Кся спряталась за его спиной, укрылась хво­стом и выставляла наружу то один глаз, то другой, а то -- кончик носа.
   Зверёк посмотрел на филина и понял, что даже его фантазия сейчас работала с перебоями.
   -- Всё страньше и страньше, -- сказал он.
   На всякий случай прежде чем уйти они поискали под столом.
   -- Может, он придёт вечером? -- имея в виду хо­зяина, сказал Ух и положил связку ключей прямо на крыльцо. Там была целая россыпь их следов, и это смотрелось очень печально. Будто бы кто-то топтался на крыльце, не решаясь войти внутрь.
   Они расселись по ветвям большой осины и начали рассказывать истории про рыб, но их оказалось очень мало. Может, потому, что рыбы молчаливые и не лю­бят хвалиться своими подвигами. Кроме того, никогда не знаешь, что у них на уме. Только у Уха оказалась ин­тересная история о том, как он пытался поймать рыбу в лужицах дождевой воды, собирающихся под листья­ми папоротника. Он клялся, что видел там блеск че­шуи и рыбьи хвосты, и усы неведомых каракатиц.
   -- Это было в самом конце весны. Как раз начал отцветать папоротник, -- сказал Ух.
   -- Может, ты видел отражения неведомых небес­ных глубин? -- спросил Зверёк.
   -- Так и есть, -- печально согласился филин. -- Ничего, кроме земли, я там не наловил.
   А Кся объяснила, что это, скорее всего, её сороди­чи, маленькие морские духи, испарившиеся когда-то в тучи и теперь пролившиеся дождём совсем в другом месте, мечтали о родных краях, создавая цветные кар­тинки.
   Потом они начали придумывать истории про ста­рого сома, но и эта тема быстро иссякла, потому что он не захотел участвовать в ребяческих выдумках и уплыл, величаво махнув хвостом.
   Зверёк не уловил момента, когда в окнах впервые мелькнул свет. Но вот он мелькнул ещё раз и ещё. Как будто зажгли свечи. Даже Ух смог его увидеть: стем­нело уже достаточно, чтобы к нему вернулось зрение. Зимой всегда темнеет рано, и в этом смысле филины и совы любят зиму больше чем лето.
   Никто не заходил туда, и новых следов на снегу не появилось.
   Очень осторожно они перебрались на карниз окна и протёрли себе на обледеневшем стекле по дырочке.
   Там, внутри, блуждали тени человеческого роста.
   -- Что же мы наделали, -- сказал Ух. -- Это теперь дом с привидениями!
   -- Что значит -- привидения? -- спросила Кся.
   -- Это души умерших людей.
   -- Как страшно-то! -- запищала Кся и спрятала веснушчатую мордочку между ладоней.
   -- Теперь этому месту не знать покоя, -- продол­жил филин. -- Сюда вечно будут являться заблудив­шиеся души, греметь кастрюлями и заунывными го­лосами звать маму.
   -- Надеюсь, хотя бы дом теперь счастлив, -- ска­зал Зверёк.
   -- Ещё бы, -- важно сказал Ух. -- Ведь в нём те­перь что-то происходит и будет происходить, пока его стены не рухнут и пока крыша не зарастёт болотным мхом.
   -- Хорошо, что мы сделали для него кое-что хо­рошее, -- сказала Кся. -- Но всё же они немножечко жуткие.
   -- Немножечко? -- воскликнул филин. -- Ух! Да это самое жуткое, что я видел в своей жизни. Я никог­да не буду играть в привидений. Ни-ког-да-шень-ки.
   И вдруг одно из этих привидений появилось в саду прямо перед ними. Это был бородатый мужчи­на в очках и в старомодном пиджаке, сквозь который просвечивали деревья. Из уголка рта у него торчала трубка, точь-в-точь такая, какую воображал филин.
  
   0x01 graphic
   -- Я прошу прощения за внезапное явление, -- смущённо сказал прозрачный мужчина. -- Я слышал, кому-то из вас мы оказались недобрыми соседями?
   -- Я живу в печной трубе, -- вежливо сказал Зве­рёк, хотя по спине у него бегали мурашки, заползая даже на живот. -- Вы ведь не будете зажигать камин? Я только что повесил сушиться свой нашейный платок.
   -- Мы не чувствуем холода, -- печально сказал мужчина и затянулся трубкой. -- И нам не нужен свет. Поэтому не беспокойся, маленький зверёк.
   Он повернулся к остальным, оглядел их поверх очков. (Ух потом долго расстраивался, что его дедук­тивный метод дал трещину и он не предвидел очки; хотя стёклышко от них, которое валяется теперь то тут то там в его дупле, филин нашёл рядом с крыль­цом).
   -- Приходите сегодня вечером на пир. Готов по­спорить на остатки табака, которые никогда не конча­ются, что вы ещё ни разу не пировали с привидениями. И приводите с собой друзей. Мы теперь соседи, нам всем не мешает познакомиться.
   Он прислонился к карнизу и чуть не упал. Сму­щённо пригладил бороду.
   -- Это мой старый дом, и он ещё не совсем привык видеть меня таким бестелесным. Надеюсь, всё образу­ется.
   Бельчонка они не нашли, а Талисман сказал, что он ещё успеет пообщаться с призрачным человеком.
   -- Откровенно говоря, мы старые знакомые, -- сказал он.
   Поэтому друзья оставшееся до вечера время играли за домом в снежки и под конец набрали себе в спутники целое семейство снежных духов и одно­го беспокойного коряжника, который рассказал, что он так любит ходить в гости, что давно уже потерял в лесу свой пенёк.
   В дом они проникли через трубу -- Зверёк времен­но разобрал там пол -- и бородатый мужчина обер­нулся на шум в дымоходе очень вовремя, чтобы уви­деть, как все они, цепляясь друг за друга и поднимая целые тучи пыли, выкатились в гостиную. Мужчина отловил двух мальчишек и представил их:
   -- Это мои маленькие пострелята, Йен и Томми.
   Мальчишки были такие же прозрачные, как он сам.
   Снежные духи попадали с хвоста Зверька и перьев Уха, едва завидев блюдце с молоком. Друзьям был приготовлен целый стул. Ух уместился на его спинке, Зверёк и Кся -- на подушечке, которая позволяла им доставать до стола. Хозяин пододвинул себе кресло-качалку.
   Стало уютнее. Паутину убрали, окна умылись и теперь смотрели наружу ясными, прозрачными стёклами. Свечи горели ровным потрескивающим пла­менем, на столе нехитрое угощение в виде молока, жареной картошки, консервированных томатов, ма­ринованных грибов и лука-порея, а хозяин выглядел совершенно счастливым.
   -- Вы видите? Всё пока идёт очень хорошо. Я могу опираться о подоконник и класть руки на стол сколь­ко захочу.
   На листе газетной бумаги перед ним был рас­сыпан табак, и пальцы не спеша перемещали его в трубку.
   -- Ух! -- сказал филин, и его тень таинственно ко­лыхнулась. -- Но где же вы были до того, как оказа­лись тут?
   -- Мы были нигде... угощайтесь-угощайтесь. Да­вайте я положу вам картошки. Дети! Вы хотите ещё картошки?
   Мальчишки дружно помотали головами. Они ис­следовали засушенные листья между страниц книг и потрошили всё новые и новые фолианты в поисках спрятанного гербария.
   -- А где это -- нигде? -- упорствовал Ух.
   Призрак развёл руками.
   -- Никто не знает. Главное, что мы вдруг осозна­ли, что это "нигде" где-то существует, потому что мы были уже не там.
   -- Это вроде как ты живёшь в вещи, которая не су­ществует, но ты не знаешь, что её не существует, пока тебе об этом не скажет какая-нибудь сорока, -- про­пищала Кся.
   Призрак посмотрел на неё с интересом.
   -- Вроде того.
   -- Так вы все умерли? -- спросил Зверёк.
   -- Нет, что ты! Ребята выросли, а я постарел и из­менился. Моя жена осталась всё такой же милочкой. Она живёт с тем, настоящим мной.
   -- Значит, вы не настоящий? -- спросила Кся.
   Мужчина засмеялся.
   -- Мы -- привидения тех, кем были десять лет на­зад. Вроде как выброшенное в мусор старое пальто... Но мне хорошо с моими мальчишками. Они такие за­бияки, когда маленькие!
   Взошла луна. Филин и мужчина вели долгие бе­седы о каких-то сложных вещах, которые наполня­лись всё новыми и новыми смыслами тем больше, чем позднее становилось. Зверёк дремал на диванной подушке, и в кольце его хвоста калачиком свернулась Кся. Мальчишки давно уже спали на своих ни­зеньких лежанках. Бородатый человек курил, и вкус его табака менялся от вишнёвого к цитрусовому, а по­том вдруг стал похож на прохладный аромат морской соли, за ко­торым чудились штормы, мокрый песок и скользкие водоросли.
   -- Хорошо, когда ты прозрачный и никому не портишь здоровье, -- сказал он. -- Можно курить, сколько влезет. Думаю, уже поздно вам идти домой, да? Оставайтесь у меня. Места хватит всем. Знал бы я нынешний, какими интересными собеседниками мо­гут быть птицы!..
   Что-то урчало низко-низко, как будто бы какой-то зверь свернулся калачиком под подоконником и пытается уснуть. Стёкла вдруг звенели от налетевшего ветра. Бросив взгляд в окно, Зверёк обомлел. Сон слетел с него, как послед­ний кленовый лист под пронизывающим ноябрьским ветром.
   -- У вас случайно не было дома на берегу боль­шой-большой воды? Такой, что не видно конца? -- спросил он хозяина, и тот поднял брови.
   -- На берегу моря? Никогда. А почему ты спраши­ваешь?
   -- Там, в окне -- море!
   Все обратили взгляды наружу и действительно увидели его -- водную гладь среди деревьев, нака­тывающие волны, смёрзшийся снег, беспокойно шу­мящие стволы. Они высыпали на крыльцо, все, даже дети, мгновенно проснувшиеся при слове "море". Фи­лин, хлопая крыльями, пытался удержаться на мгно­венно обледеневших перилах. Да, это была самая на­стоящая солёная вода, кажется, крупинки соли можно разглядеть в сверкающей в лунном свете дымке.
   -- Ничего не понимаю, -- пробормотал мужчи­на. -- В жизни не видел ничего подобного. Неужели это озеро вышло из берегов?
   -- Мне кажется, сом нас обманул! -- закричала Кся.
   -- Мы же сами отдали ему одно желание, -- воз­разил Зверёк. -- Он мог пожелать всё, что захочет.
   -- Кроме того, он сказал: "Приготовьтесь к пере­менам", -- сказал филин. -- Нам нужно было запа­стись рыболовными сетями и лодками. Ух-ух!
   Они стояли и смотрели, как накатывают волны.

Глава четвёртая. В которой продолжаются рыбьи чудеса

   Море добралось до крыльца и осторожно пробовало на язык первую ступеньку. Мужчина притянул к себе заспанных сыновей, которые протирали глаза и, наверное, думали, что всё это им снится.
   Зверёк от волнения укусил себя за хвост. Всё во­круг в опасности! Что будет, если многочисленные малютки-зверьки проснутся от зимней спячки и обна­ружат, что они стали обитателями океана?.. Он сказал об этом филину, и тот повернулся к отцу семейства.
   -- Нам нужно лететь. Но что будет с вами? Вы за­берётесь на крышу?
   -- С нами ничего не случится. Мы же просто тени, уверен, тени есть и под водой. А вот дом очень жалко. Будет просто отлично, если вы сумеете его спасти.
   Перво-наперво они решили слетать к маяку. Тем более что там зажёгся тревожный огонёк. Словно большая красная звезда, он мелькал среди древесных вершин и помогал держать направление.
  
   0x01 graphic
   Ветер дул навстречу и то и дело сбивал их с курса. Задом наперёд летали синицы. Кся потом предполо­жила, что они, разбуженные среди ночи, забыли, ка­кой стороной вперёд нужно летать, но Ух объяснил, что маленькие птички пытаются лететь против ветра, который в два раза сильнее их.
   Снежные духи катались на льдинах и хором взы­вали о помощи. Многочисленные обитатели деревьев затаились в хвое. Все хотели знать, куда доберётся вода и когда же она схлынет. С луны тоже кто-то смо­трел. Было видно, как оттуда спустили верёвочную лестницу, и кто-то, спустившись на несколько ступе­нек, наблюдал за наводнением в большую подзорную трубу.
   Вскоре в полной водяных испарений ночной дым­ке показался маяк, однако это был не тот маяк. Этот был настоящий -- изящная башенка цвета слоновой кости, а вместо бывшей кроны -- ореол света от боль­шого, со скрипом поворачивающегося вокруг своей оси фонаря.
   А смотритель остался тот же самый! Шкрябл встретил их на верхней площадке, размахивая новень­кой фуражкой и издавая нечленораздельные вопли.
   -- Что-то случилось! Хорошо, что вы здесь!
   -- Где же лес? -- спросила Кся.
   Она цеплялась за шкурку Зверька, чтобы её не унесло ветром.
   Впереди бушевало бескрайнее море. Водная пу­стыня простиралась до самого горизонта, тут и там вырастали барханы-волны. Вновь и вновь они бро­сались на приступ маяка. Пошёл снег; да такой круп­ный, будто кто-то решил высыпать в океан несколько мешков риса.
   -- Лес просто погрузился под воду! -- верещал Шкрябл. -- Но зато вы посмотрите, во что преврати­лась моя сосна! Я теперь смотритель настоящего маяка, и вовсе не понарошку! А ещё у меня появилась капитанская фу­ражка. Я уверен, где-то внизу есть корабль, чтобы спа­сать утопающих и собирать сокровища с застрявших на рифах кораблей.
   К полуночи вода немного схлынула, но вместо привычного чернозёма под деревьями проглядывал скалистый берег с торчащими во все стороны острыми камнями. Кое-где лес сросся в сплошную монолитную скалу. Сосны съёжились, будто земля всосала их обратно, стволы их перекрути­лись и стали похожи на те, что растут по бере­гам северных морей, там, где с вершин фьордов мож­но дотронуться до луны, а вода бурлила между ними, вновь и вновь пытаясь раздвинуть каменные ладони.
   Кся уселась прямо на пол и спросила:
   -- Что мы теперь будем делать? Я надеюсь, мой несуществующий предмет в порядке?
   Она была до крайности растеряна. Зверёк ответил:
   -- Он на холме. С ним ничего не случится.
   -- Интересно, совы живут рядом с морем? -- вслух размышлял филин. -- Или мне придётся отращивать перепонки на лапах, как у утки?.. В любом случае, наверное, это будет не­плохая игра. Попытаться приспособиться в чужом ареале обитания -- что может быть веселее?
   -- Такая буря! -- с восторгом сказал Шкрябл. -- Утром мы должны пойти поискать обломки корабле­крушения.
   Зверёк выгнул хвост, что означало крайнюю сте­пень озабоченности. Усы его дёргались.
   -- Сначала мы должны докопаться до истины. Я хочу свой родной лес обратно.
   Бельчонок принялся заламывать лапки.
   -- Но здесь же весело! Мы могли бы поиграть здесь немного, а? Прежде чем вернуть всё как было?
   Всем стало ясно, что ему просто не хотелось рас­ставаться с маяком.
   Друзья провели беспокойную ночь рядом с бушу­ющей водой. Слава рыбьей магии, башня оказалась достаточно просторной, чтобы там, под крышей, ря­дом с горячим, как печка, фонарём мог поместиться даже немаленький филин. И даже не один, а, по под­счётам самого Уха, двадцать четыре штуки.
   -- Я буду дежурить всю ночь, -- сказал он. -- Вдруг что-нибудь изменится.
   Для маленьких зверьков же были отдельные ком­наты и уголки с круглыми окнами и подстилкой из хвои -- единственного, что осталось от древесного прошлого маяка.
   -- Я не очень люблю сов, -- зашептал Шкрябл на ухо Зверьку. -- Зачем вы его привели? Вдруг он сгры­зёт все мои орешки, а где же я найду новые?
   Но Ух услышал. С некоторых пор со слухом у него стало получше. Может, потому, что он поселил у себя на голове снежного духа, который нашёптывал ему всё, что вокруг говорится. Снежный дух взамен полу­чил возможность летать и поэтому считал себя боль­шим и важным духом, освоившим ездовых сов.
   -- Не бойся, маленький зверёныш. Я не очень лю­блю орехи. Зато обожаю маленьких бельчат. Они та­кие милые, что целиком помещаются ко мне в живот.
   Шкрябл прижал к мордочке усы и юркнул в ком­нату, а филин ещё долго хохотал над своей шуткой.
   Утром ничего не напоминало о лесном прошлом этого скалистого берега. Море успокоилось, оно мер­но вздыхало под тяжестью свинцового неба. Бельчо­нок проснулся первым и, вихрем пронёсшись по ком­натам, поднял всех остальных.
   -- Идём искать сокровища! И ракушки!
   На верхней площадке он смахнул с фонаря влагу, с серьёзным видом послушал, как жужжат механиз­мы, и робко приблизился к нахохлившемуся комочку меха.
   -- Мистер филин, вам нравятся ракушки?
   Ух приоткрыл один глаз.
   -- Мне нравится спать днём. Чтобы ты знал, я сова, а не жаворонок. Я люблю просыпаться с первыми сумерками, но к восходу уже предпочитаю быть дома. Если нет какой-нибудь новой увлекательной игры.
   -- Корабле... -- заикнулся Шкрябл.
   -- Искать обломки кораблекрушения -- это пло­хая игра, -- строго сказал Ух. -- Пусть в неё играют дневные пташки, которые не хотят отведать, как сла­док сон во время пасмурного дня.
   Наверху появился Зверёк, и Ух доложил:
   -- Всю ночь только вода и камни. Ничего больше.
   -- Вообще-то я здесь капитан маяка, -- заверещал, растеряв всякий пиетет, Шкрябл, но филин уже ус­нул. Было видно, как он утомлён. Кончики лохматых ушей, кажется, даже поседели.
   До самого низу вела витая лестница, по которой Шкрябл научился подниматься и спускаться за шесть целых девятнадцать сотых секунды.
   -- Нужно выяснить, откуда пришла вода, -- ска­зал Зверёк.
   Малютка Кся ехала у него на спине, зарывшись мордочкой в загривок. Она сказала, имея в виду море:
   -- Оно такое большое, но, может, оно тоже чего-нибудь боится? Все на свете чего-нибудь боятся. Жал­ко, я не взяла из несуществующего предмета свою страшную маску...
   Шкрябл переворачивал камни и под одним из них нашёл краба.
   -- Привет тебе, чужестранец, -- сказал ему Зверёк.
   -- Бп кхсч кткаар ррхвф, -- ответил краб и выка­тил на длинных усиках глаза.
   -- Ура! -- закричал бельчонок. -- Первый раз вижу настоящего иностранца. Я буду звать его -- Крвб.
   Кся нашла морского духа и попросила его побыть для них переводчиком. Морской и снежный духи -- родственники, поэтому если ты понимаешь одного, то можешь легко понять и другого.
   -- Он говорит "Привет и вам, чужеземцы".
   -- Мы не чужеземцы. Мы здесь живём, -- вежливо объяснил Шкрябл и попытался приблизиться к крабу, чтобы хорошенько его обнюхать. Но большие клешни немного его смущали.
   -- Он говорит так, потому что не знает, что тут раньше был лес, -- сказал Зверёк. Спроси его, откуда пришли все эти волны.
   Дух расположился между ними на мокрых кам­нях, целиком закутавшись в свой шарф из водорос­лей. Ему понравилось переводить.
   -- Он говорит, их позвала большая рыба. Большая и усатая. Кто-то отдал ей своё желание, вот она и за­хотела позвать сюда волны, чтобы вода больше не за­мерзала.
   Кся спрятала мордочку среди ладоней.
   -- Простите меня! Это я виновата.
   -- Не расстраивайся, -- сказал Зверёк и обнял её кончиком хвоста. -- Доброта иногда ведёт к новым приключениям. Ничего плохого в этом нет.
   Но на самом деле он не знал, как выпутаться из этого приключения. Где теперь искать сома? Озеро проглочено морем, и весь лёд там наверняка растаял.
   -- Вы загадывали желания? -- возмутился Шкрябл. -- А как же я?
   -- Тебя не было дома, -- сказала Кся.
   -- Я, наверное, был у мамы с папой, ел яблочный штрудель с грецкими орехами, -- бельчонок печально вздохнул. -- Не думаю, что если бы у меня было жела­ние, я не загадал бы поесть маминого штруделя.
   Они распрощались с Крвбом, и тот боком уполз в волны. Больше друзья его не видели. А морской дух присоединился к своим сородичам, которые стаями носились среди брызг.
   Они пошли дальше вдоль берега. Зверёк гадал, что же стало с домом. Его должно было поглотить море, хотя стены выглядели достаточно прочно, что­бы устоять. Вряд ли что-то случилось и с привидения­ми. Вот только свечи они больше не смогут зажигать, и вряд ли привидение-папа приготовит им ещё раз праздничное вечернее угощение.
   -- Нам нужно посетить Талисмана, -- сказал Зве­рёк. -- Я не знаю, что делать.
   Талисман висел на скрюченной ели, вгрызающей­ся корнями в скалу, похожий на небольшого осьмино­га. Кончики его кос касались теперь земли.
   -- Это ваших лап дело?
   -- Ясное дело, -- с гордостью ответил Зверёк. -- Как бы теперь вернуть всё обратно?..
   Талисман покачался туда-сюда.
   -- Статистика показывает, что только те, у кого есть лапы, могут наворотить делов. Хорошо, что у меня их нет.
   -- А то ты бы тоже наворотил делов? -- спросил бель­чонок, которому понравилось словосочетание "на­воротить делов". Ещё ему понравилось слово "ста­тистика", но он совершенно не знал, где можно его ввернуть.
   -- Я бы навешал вам подзатыльников, -- мрачно сказал Талисман.
   Зверёк рассказал ему про сома, и Талисман стро­го обвёл нарисованными глазами всю троицу. Хоть глаза его и не двигались, каждому казалось, что они смотрят именно на него. Правый, синий, казался вос­торженным, а левый, зелёный -- загадочным и спо­койным.
   -- Каждый из вас что-то пожелал?
   -- Ну, я пожелал, чтобы исполнялись желания...
   -- А я -- чтобы сом исполнил одно своё, -- пропи­щала Кся. -- Это всё из-за меня. Простите...
   -- Не извиняйся, -- важно сказал Талисман. -- Мне ещё не известно ни одного случая, чтобы доброта привела к трагическим последствиям.
   -- Но как же наводнение? -- воскликнула Кся. -- Все эти великолепные деревья погибли! И зверьки, которые зимовали в них, тоже куда-то делись...
   -- Ваши высказанные сому желания -- как зёрна, брошенные в землю. Они только-только дали побеги. Всё ещё будет меняться, и то, что вы пришли, чтобы запастись моей мудростью, наглядное тому доказа­тельство.
   -- А я пожелал яблочного штруделя, -- сказал Шкрябл.
   -- Он ничего не желал, -- поправил Зверёк. -- Он был у мамы с папой и кушал там штрудель... вместо него Ух пожелал, чтобы в доме завелись привиде­ния...
   -- Так-так, -- сказал Талисман Шкряблу. -- То есть у тебя ещё осталось желание?
   -- Не знаю... -- растерялся тот.
   -- Мы можем загадать всё обратно! -- воскликну­ли хором Кся и Зверёк.
   -- Вы должны сейчас найти этого сома. Попроси­те морских духов: они знают обо всём, что творится в море.
   -- Мы пойдём сейчас же, -- пообещал Зверёк. -- Как ты думаешь, мои запасы кусочкового сахара в трубе уже растворились?
   -- Моей мудрости недостаточно, чтобы ответить на твой вопрос, -- серьёзно сказал Талисман. -- Толь­ко Вселенная знает ответ.
   Они поспешили на берег, и скоро от одного мор­ского духа к другому передавалось такое послание: "Древнего Сома ждут на берегу возле маяка. Пусть он откликнется как можно скорее, запасы сахара под угрозой".
   Сом появился через сутки. Весь поросший илом и морской грязью, он плеснул хвостом, и белоснежный маяк до самой верхушки окатило водой. Услышав всплеск, звери высыпали наружу.
   -- Вы меня искали, -- пробулькал сом. -- Я прошу прощения, что задержался. Море большое, требова­лось много времени, чтобы добраться сюда с другого его конца.
   Был ранний вечер, ясное небо ложками размеши­вало в море свою небесно-голубую краску. Сом изряд­но взбаламутил воду около берега, нужно было на­клониться к воде совсем низко, чтобы разглядеть его печальную, облепленную моллюсками морду.
   -- Ты нас обманул, -- сказал Зверёк. -- Твоё же­лание слишком большое, смотри, что оно натворило!
   -- Да, ты прав, маленький зверёк. Я пожелал, что­бы к нам пришло море. Чтобы наше маленькое озеро растворилось в безбрежности и вода больше никогда не замерзала зимой, потому что мы устали проводить зимы в полной темноте. Я не знал, чем всё обернётся. Если что-то где-то появляется, значит, что-то где-то неминуемо исчезает. Море сдвинулось, переползло сюда, словно большая улитка, и, как только я это по­нял, я отправился на другой его конец, посмотреть, что же стало с теми местами, откуда вода ушла.
   Зверята ждали продолжения, а сом тяжело воро­чал под водой жабрами, словно никак не мог отды­шаться после долгого путешествия. Потом он продол­жил:
   -- Это ужасно. Морские малявки погибают в пере­сыхающих лужах, чудища выползли из останков за­тонувших кораблей и отправились на поиски пищи. Они наводят ужас на окрестные деревни и пытаются целиком поместиться в колодцы и вёдра, забытые се­лянами на улице, потому что их чувствительная кожа пересыхает. Там, где раньше стоял маяк, теперь огро­менная сосна, а его бывшего смотрителя уже третий день не могут снять с её верхушки. Я бы с удоволь­ствием вернул всё обратно, если бы мог, но увы.
   -- Ты всегда можешь попросить кого-нибудь зага­дать желание, -- сказал Зверёк.
   -- Не могу. Исполнение желаний -- это моя бла­годарность, а, кроме вас, я никого не благодарил уже столетия как два. Обычно о существовании нас, под­водных обитателей, вспоминают только когда на сто­ле заканчивается еда. И никто не спросит: светло ли нам там, в глубине? Достаточно ли корму? Какое нын­че дно -- илистое или так себе? Сколько подводного лука уродилось в этом году...
   -- Но ты не все наши желания ещё исполнил! -- встрял Бельчонок. -- То была моя сосна, и, если бы не я, мистер Солнце никогда бы не поселился в очках этой малявки.
   -- Правда? -- просиял сом. Просиял в прямом смысле: он выставил из воды свой необъятный лоб, и чешуя засверкала в солнечных лучах. -- Тогда я слу­шаю твоё желание, хвостатый малыш.
   Зверёк испугался, что Шкрябл сейчас попросит яблочный штрудель, и собирался уже запустить в слу­чае чего ему в рот комком водорослей, но бельчонок сказал:
   -- До чего хорошо жить в маяке. Но раз у этого маяка есть другой, настоящий смотритель, и он не умеет лазать по деревьям, я хочу, чтобы всё стало как раньше.
   И скалы застонали, вновь оборачиваясь сугроба­ми. На месте маяка снова стояла высоченная сосна, и её сородичи распрямляли свои стволы, вытягивались по струнке и даже стали чуточку длиннее, чем рань­ше. Море зашумело, забурлило и поползло обратно, откуда пришло. Сом сказал из его глубины:
   -- Запомните, лесные малыши. Что бы ни каза­лось вам несправедливым -- всё всегда находится на своих местах. Ничего неправильного в этом мире нет.
   -- Даже то, что орехи созревают только раз в году? -- закричал бельчонок.
   Но сом не ответил.
   Зверята побежали следом и увидели, как дом вы­плывает из морской пучины, словно огромная чере­паха, как каракатицы сигают с карнизов в воду, а из трубы выпрыгивают разноцветные рыбки. Зверёк бо­ялся, что вместе с отменой одного желания сом отпра­вит в никуда и гостеприимного призрака с сыновья­ми, но нет -- вот он показался на крыльце, выпутывая из бороды водоросли. Из карманов халата у него тор­чали морские гребешки.
   -- Курить мокрый табак -- что может быть про­тивнее? -- спросил он вместо приветствия. -- Мои мальчики хотели оставить вместо домашнего живот­ного морского чёрта, они к нему очень сильно при­вязались, но видеть каждый день небо, скажу я вам, гораздо куда более приятно.
   Лесные обитатели выбирались из своих укрытий на деревьях и спускались на землю, чтобы собрать оставленные морем ракушки. Они мастерили себе шляпки и прилаживали морские завитки к хвостам. На весь лес стоял весёлый гомон. Кто-то отыскал мор­ской рожок и наигрывал на нём весёлую мелодию.
   -- А я буду немножко скучать по морю, -- сказала Кся. -- Всё-таки было очень приятно сидеть на берегу и смотреть вдаль.
   -- Ух! -- ответил филин. -- Кусочки моря живут в ракушках, разве ты не знала? Можно слушать их и во­ображать себе столько воды, сколько захочешь.
   -- Правда? -- обрадовалась Кся и бросилась выта­скивать из-под коряги морскую раковину.
   Зверёк жалел, что весь замечательный снег, похо­жий на сахарную пудру, растаял. Куда ни кинь взгляд, везде голая земля и жухлая трава, которая раньше пряталась под сугробами. Он посмотрел вверх и уви­дел, что небо до самых краёв заполнено тучами.
   -- Кажется, будут снегопады, -- сказал призрак, тоже глядя в небо.
   -- Снег, будет снег! -- закричал бельчонок и принялся носиться кругами, кувыркаясь через голову, так, что его хвост походил на сошедший с ума солнечный зайчик.
   А Зверёк поспешил домой, в трубу, чтобы привести в по­рядок после наводнения свои вещи. Ведь скоро будет не до того: уже завтра все лесные жители будут играть в снежки, кататься с горки и проводить экскурсии для молодых снежных духов, которые только-только спу­стятся в лес вместе со свежим снегом.
  
  
   0x01 graphic
  
   Зверёк и Лунное окно
  
  
   Глава первая. В которой случается грохот, и друзья пытаются понять, откуда он взялся.
  
   Всё началось с ужасающего грохота.
   Словно от огромной белой лакированной чашки, из которой чаёвничает господин Солнце, отломилась ручка, и кружка эта со всем содержимым рухнула вниз. Может, разбилась, а, может, и нет.
   Зверёк проснулся с мыслью: "Что может грохотать в таком мягком и пушистом мире?" Он перевернулся на другой бок и уткнулся носом в собственный живот. Портить такую прекрасную дрёму -- ну уж нет!
   Но ему больше не спалось. Грохот затихал вдали; кусочек эха завалился в трубу и не давал даже сомкнуть глаз.
   Середина зимы миновала, воздух загрубел и оделся в корку морозца. Зверёк, как и многие зверушки в этот самый холодный месяц, впал в сонное состояние и целые дни проводил в норке. При таком раскладе он не прочь был вообще заснуть до весны, но Большой Сон что-то совсем про него позабыл. После того как море, словно огромная улитка, уползло в родные края, унося островки смёрзшихся звёзд, снег успел выпасть уже три раза, и о потопе напоминали только клочки водорослей, свисающие с еловых лап.
   Едва запахло рассветом, Зверёк отодвинул крышку от кастрюли, которая служила полом в его жилище, и спустился по дымоходу прямо в дом. Там уже не спали.
   - Что это так грохотало? - спросил он у призрака, отряхиваясь. С загривка и хвоста поднялись облачка сажи.
   Прозрачный мужчина почесал бороду, думая, не чихнуть ли ему, но решил, что сейчас не до таких глупостей.
   - Понятия не имею. Дети очень испугались. Томми провалился сквозь кровать.
   - Может, это он и грохотал? - спросил Зверёк.
   - Не думаю, - улыбнулся мужчина. - Скорее ты услышал бы как падает снег. Мы же не существуем! Следовательно, нас не должно быть слышно.
   Он два раза хлопнул в ладоши, и Зверёк действительно ничего не услышал.
   Сэр Призрак был в синем в косую клеточку халате. Из бороды его торчал гребень, который мужчина как раз пользовал, когда заявился Зверёк. Зеркало перед дверью всё ещё демонстрировало эту пышную бороду, хотя Призрак уже перед ним не стоял. Оно не понимало, как может несуществующий человек ходить, да ещё и расчёсываться. Недоумение это доходило до того, что иногда оно ни с того ни с сего вдруг начинало показывать вместо лица с седыми волосами, бородой и глубокими складками морщин мордочку кролика.
   Дети были уже на улице: через окно Зверёк видел Томми, который вышагивал вверх и вниз по стволу сосны и размахивал руками, что-то втолковывая стоящему под деревом брату.
   - Будешь завтракать? - спросил сэр Призрак.
   - Не знаю, - сказал Зверёк. - Мне не даёт покоя этот грохот.
   Но при виде бутылки с молоком, которую призрак достал из погреба в полу, животик заурчал и вытеснил волнующую мысль о ночном пробуждении. Молоко в бутылке, в отличие от ладоней прозрачного мужчины, издавало что-то вроде "буль-буль", и это были самые прекрасные звуки на свете.
   - Мне тоже, - признался сэр Призрак, хотя Зверёк уже не помнил, о чём шла речь. В его голове помещалось только что-то одно. - У меня такое чувство, что что-то в мире сдвинулось и сейчас не на своём месте. Вроде как, знаешь, твоя правая и левая лапки вдруг поменялись бы местами. Не сразу сообразишь, что не так, верно?
   Во всяком случае, молоко осталось прежним -- это Зверёк знал наверняка.
   Через полчаса крыша подставила ему свой румяный бок. Было солнечно и тихо. Морозец потрескивал в усах, сугробы настолько глубоки и пухлы, что хотелось вырыть в каждом по норе. Зверёк неуклюже вскарабкался на ветку примыкающего к крыше вяза. Такой способ путешествовать не очень-то был ему по душе, но единственная их лодка снова исполняла никому (кроме ворчливого Талисмана) не нужную роль гнезда на верхушке ели.
   Призрак снабдил Зверька важным заданием.
   - Пробегись по лесу, поспрашивай знакомых зверушек и духов, - сказал он, внезапно обнаружив гребень в своей бороде и вернувшись к зеркалу. - Не слышали ли они чего, не видели ли странностей. Мне не нравится, когда случаются вещи удивительней меня. Взять хотя бы ту историю с блуждающим морем и разговорчивыми рыбами...
   Он подумал и прибавил:
   - Может, правда, повода для беспокойства нет, и это всего лишь пролетел самолёт. Но проверить всё равно не мешает.
   Перво-наперво Зверёк отправился за Ксёй. Кто кроме неё так хорошо ладит с тайнами?
   По Ручейному холму взад и вперёд гуляли ветры. Снег здесь покрылся твёрдой коркой, позёмка, словно сердитая змеюка, бросалась в глаза и морозила слюну в уголках рта. Кустики смородины стояли без снежных шапок и даже без единого сухого листа. Чтобы обмануть могучую невидимую силу, отчаянным птахам, что решали пролететь над холмом, приходилось лететь задом наперёд, а иногда даже кверху лапками.
   Призрак говорил, что настал "холодный февраль". Что такое "февраль" лесные зверьки не знали, но что он холодный, сомнения ни у кого не вызывало. Шёрстка у Зверька стояла иголками в попытках уберечь тепло. Даже в самом слове "настал" чудилась какая-то страшная и беспросветная неотвратимость.
   Кся, похоже, не испытывала никаких неудобств. Она развлекалась, катаясь туда и сюда по замёрзшему ручью и закладывая лихие виражи. За спиной у неё развевался настоящий парус. Одну из своих курточек Для Дождливой Погоды она натянула на раму из гибких веток. Сама она была в пёстром коричнево-белом свитере с кузнечиками и шапке с помпоном, которые раньше Зверёк не видел. Кся связала их сама, используя пожертвованную сэром Призраком пряжу.
   - Ю-хуу! - пропела она, лихо подъезжая к Зверьку. - Хорошего утра! Чего такой грустный?
   - Ммм... мм.. - протянул Зверёк, напрасно пытаясь разлепить склеенные морозом зубки.
   - Малодушный? Не расстраивайся, это совсем не страшно! Я бы предложила тебе заняться экстремальным спортом, но боюсь, мой парус тебя не потянет... - Она на секунду замерла, вслушиваясь в мычание Зверька (помпон на шапке качнулся) и воскликнула: - Мелюзга?! Ну и что с того? Везде есть свои преимущества. Кроме того я ещё, может, вырасту!
   - Мммороз...
   - А! И всего-то? Зато смотри как весело!
   Она обвила крошечными ручками шею Зверька.
   - Даже в самой ужасной погоде можно найти что-нибудь доброе.
   Зверёк ответил:
   - Так холодно, что я не вижу ничего доброго. Доброта -- это когда тёплая вода, душистые ромашки и во-от такенные шмели.
   - Я тебе покажу доброту! - воскликнула Кся. Она взяла прутик, обхватила его двумя руками, будто огромную поварёшку, и с силой вонзила в снежный наст. Несколько движений, и на снегу уже красуется улыбающаяся рожица с усами и щеками точь-в-точь как у Зверька. - Вот она, доброта глубокой Зимы! Она нас так любит, что хочет обнять крепко-крепко, а мы думаем, что это мороз, и мёрзнем. Глупые!
   - Ну не знаю, - засомневался Зверёк. Он потрогал передними лапками улыбающуюся рожицу, рассеяно дорисовал ей ноздри. - Ой!..
   Наст внезапно поддался. Рожица расползлась на множество осколков, и Зверёк оказался по самый кончик хвоста в ледяном и пушистом. Снег залепил глаза и холодными пальцами заполз в уши.
   Наверху задорно хохотала и хлопала в ладоши Кся.
   - Он всё-таки сумел тебя обнять! Понял? Я была права!
   И унеслась танцевать на вершине своего холма, оставив Зверька выбираться из снежной ловушки. Ему стоило немалых трудов вспомнить, зачем он пришёл сюда в такую рань, когда малютка Кся одержима своими великими идеями и любой шаг сулит в лучшем случае купание в снегу. В худшем -- между твоими ушами всё-таки приделают парус.
   Однако маленькая лесная фея не внесла никакой ясности.
   - Я ничего не слышала, - сказала она, когда Зверёк всё-таки смог её догнать. - Не смогла бы при всём желании. Прямо подо мной, там, внизу, живёт бурундук. Он шумит, что твой гром. Особенно когда задевает щеками за стенки норы. Я слышу, как он ест семечки в меду и болтает с клопом по имени Циклоп, что живёт у него за левым ухом... Очень уж несносный бурундук.
   - Сэр Призрак очень беспокоится, - сказал Зверёк, и Кся мгновенно посерьёзнела.
   - Значит, нужно скорее выяснить, что всё-таки грохотало. Пошли-ка к Шкряблу, может он чего слышал.
   Множество звериных следов стекалось к нарисованной на стволе дерева карте. Птичьи -- такие, будто кто-то скрупулёзно рисовал их тонкой кистью; следы мелких зверушек и бублей-путешественников; за этими, как обычно, тянулась борозда от вещмешка. Какая-то рассеянная птаха забыла на кусте орешника лётную курточку из плотных листьев лопуха.
   Шкрябл уже проснулся.
   - А, друзья! Заходите, заходите! Мне прислали грецких орехов, и я как раз готовился выслушать от них историю о великом... нет, ВЕЛИКОМ путешествии. Послушаем вместе!
   Сэр Призрак как-то сказал, что дом любого бельчонка напоминает зелёный лабиринт при усадьбе какого-нибудь лорда, и Шкрябл не был исключением. Внутренности сосны изъедены ходами так, что можно с огромным удовольствием заблудиться, а потом найтись в самом неожиданном месте. Там и сям встречаются запасы, которые Шкрябл делает круглый год, чтобы потом о них забыть. На полу спальни действительно возвышалась горсточка орехов.
   - Глупый, - засмеялась Кся. - Их нужно пробовать на зубок, а не на язык! Орехи -- плохие собеседники, поверь мне.
   - Я и попробую, - довольно сказал бельчонок. - Но надо же поговорить! Они проделали такой долгий путь в когтях той сойки и, наверное, знают много интересного. Смотри, какие у них умные сморщенные морды!.. Только вот сегодня я их почти не слышу. Что-то приключилось с моими ушами. Всё время мерещится какой-то свист. Особенно наверху. Чем выше -- тем он громче! Такой - "фьююю, фьююю".
   Бельчонок сунул в рот два пальца и подул.
   Зверёк предположил:
   - Наверное, тебя оглушило утренним грохотом.
   - Каким грохотом?
   - Когда у самолёта отвалилась ручка, - бесхитростно сказал Зверёк.
   - Ага, - сказал бельчонок, как будто понял, о чём речь.
  
   Если бы на лесную опушку забрёл кто-то посторонний, вроде нас с тобой, читатель, он вряд ли бы что-нибудь заметил. Лес оставался таким же, как и был -- немного шумным, немного тихим, - но с приходом Ужасающего Грохота для живущих в нём зверей всё поменялось. Будто кто-то взял банку, в которой муравьи возводили себе муравейник, и хорошенько её перетряс. Наверху, среди крон, метались вороны. Из сугроба выплыло что-то колючее, беспрестанно фыркающее и одетое явно не по погоде: в пальто из почти истлевших сухих листьев. Зверёк с трудом узнал ежа. "Слишком рано для ежей", - подумал он. Правильно сказал призрак: мир словно... сдвинулся.
   - Доброе утро, - вежливо поздоровалась с ежом Кся. Тот надул щёки.
   - Какое уж тут доброе. Весь мир покрыт замёрзшей водой! Хорошо, что какой-то кролик услышал мои вопли под снегом и был столь любезен, что выкопал меня.
   Зверёк вспомнил своё внезапное пробуждение и почувствовал симпатию к ежу. Обычно при виде ежей никакой симпатии в нём не просыпалось -- а просыпалось желание схватить в зубки ближайшую еду и забраться как можно выше. Ежи слеповаты, и, чуя восхитительный белый гриб или фаршированное червячками яблоко, со всех ног несутся туда, не подозревая, что еда уже может кому-то принадлежать. Но это не всё! Ежи ещё и весьма неуклюжи. Наткнувшись на опешившего хозяина этой еды, они разворачиваются и... утаскивают её на спине. Разумеется, совершенно случайно. Все попытки докричаться до ежа или вернуть лакомый кусочек силой заканчиваются болью в лапках.
   Излишне говорить, что ежей мало кто любит.
   Этот ёж выглядел ежом себе на уме, то есть таким, у которого найдётся своё сердитое пыхтение для любой жизненной ситуации. Острый чёрный и блестящий нос его беспрестанно шевелился, пышные бакенбарды серебрились инеем. Ёж, а может, ежовая жена или мама, которые ещё не проснулись в своих норках под снегом, заплели их во множество косичек, чтобы шёрстка не свалялась во время спячки. Среди колючек на голове у него красовался кусочек плотной красной ткани, который сам собой с течением времени принял форму беретки с коротким гнутым козырьком.
   К подбородку ежа пристала шляпка гриба-маслёнка: он использовал её в качестве подушки, а сейчас задумчиво отцепил от колючек и принялся жевать.
   Зверёк благожелательно спросил:
   - Как тебя зовут?
   - Ёжин с Бажин.
   - С Бажин? Это что? Так звали твоего папу?
   Ёж довольно захрюкал.
   - Это, можно сказать, родовое прозвище.
   - "С Бажин" - значит "с болот", - зашептала Кся. - А Ёжин -- наверное, ёж. Ёжик с болот.
   - Я и сам уже догадался, - пробормотал Зверёк и спросил:
   - А где эти болота? Сейчас здесь только снег. А под снегом земля, такая восхитительная, с жучками, росой по утрам, в которой так приятно мочить лапки, с цветами кашки, пахнущими мёдом и... и...
   Всё-таки Зверёк очень соскучился по лету.
   - Я только что оттуда, - перебил его Ёж. - Ничего такого там нет.
   - Знаю, что нет, - грустно сказал Зверёк. - Но всего полгода назад так и было.
   Ёж уселся на задницу, отчего начал медленно погружаться обратно в снег. Немного подумав и расправив лапками кисточки на бакенбардах, сказал:
   - Мне это знакомо. История прямо как с моими болотами. Может, ты хочешь вступить в общество тоскующих по родным местам? В нём состоял я, да ещё один бумажный самолёт, который летел-летел, и наконец прилетел. Он сказал, что без полёта его жизнь не имеет смысла и, в принципе, я с ним согласен. Но самолёт прошлым летом запустил с сосны этот несносный бельчонок, новенький в нашем лесу, так что теперь я одинок. Впрочем, мне не привыкать. Без моих болот я одинок даже самым шумным весенним днём.
   Зверёк спросил:
   - Куда же они делись?
   - Это долгая история, - сказал Ёжин с Бажин. - И здесь слишком неуютно, чтобы её рассказывать. В округе открыты какие-нибудь заведения?
   - Заведения? - переспросил Зверёк.
   - Едальни. Помню, летом работала бобровая харчевня, где подавали пончики со смородиновым вареньем и салат из свежих берёзовых почек. Ещё можно было сыграть в кости с завсегдатаями-бобрами.
   - У сэра Призрака всем желающим наливают молока. Ещё у Шкрябла на маяке иногда можно попасть на яблочный штрудель. А в остальное время - просто погреться на солнышке. Мы как раз оттуда.
   Ёж тряхнул бакенбардами.
   - Да уж, не густо. Но если вам и в самом деле интересно, что случилось с моими болотами - коротко говоря, они просто пересохли. Это было ещё до моего рождения, но я всё равно по ним тоскую.
   - Очень-очень вам сочувствуем, - пискнула Кся, но Ёжин, кажется, её не услышал. Сопя и разгребая носом снег, он отправился восвояси.
   - Ему здесь понравится, - без всякой убеждённости сказала она и поплотнее закуталась в шарфик. - Нужно только распробовать. Зима - как кусочек сахара. Сначала чересчур сладко и жжётся на языке, а потом даже приятно.
   Друзья отправились своей дорогой, глазея по сторонам. Всё в мире встало с ног на голову, все направления вдруг утратили смысл, а обычных обыкновенностей, кажется, не осталось вовсе. Если представить мир огромными песочными часами, то вполне возможно, что ранним утром грохотала последняя упавшая из верхней их части в нижнюю песчинка. Теперь эти часы перевернулись, и олицетворяющая законы природы река внезапно понесла свои воды в другую сторону.
   Сойка на нижней ветке молодого дуба стрекотала слишком громко даже для такого необычного утра. Вокруг неё воздух трещал от напряжения, а слушателями выступали сидящие на ветвях сороки, снежные духи, вылепленная кем-то из снега рожица Йена, младшего призракова сынишки, и сам дуб, в силу присущего молодости любопытства выставивший покрытую корой ушную раковину.
   - Кошмаррр! - вещала сойка. - Кошмаррр и ужас! Летать стало невозможно. Небесные потоки сместились, ветры изменили направление, а где-то появилась большая-большая форточка, в которую засасывает всё на свете. Рано или поздно туда засосёт саму Землю. Знайте же, птицы, насекомые (в волнении она забыла, какое сейчас время года), ползуны и скользящие, летуны и летунчики, что теперь, если лететь с запада на восток, тебя будет сносить на девятнадцать градусов в сторону левого крыла. Я сама держала путь к тётушке, на ужиный холм, а вон где оказалась!
   Глазами-бусинами она скользнула по собравшимся и горестно уронила перо.
   - Если птахи не могут больше летать, это самая настоящая катастрофа! - воскликнула Кся, расстроенная до глубины души.
   - Не слышали ли вы утром что-нибудь подозрительное? - спрашивал у собравшихся Зверёк. Почти все отвечали, что слышали, но все показывали в разные стороны. Сороки не сказали ничего полезного, но утверждали, что тени на снегу - не менее странно, чем утренний шум.
   - Где это видно, - наперебой тараторили они, - что в одном месте снег темнее, а в другом светлее? Вчера такого не было!
   Один детёныш, непонятно какого рода и вида, живущий под корягой, так и вообще сказал, что бурчало у него в животе. Кся признала, что это вполне возможно.
   - Эти малыши, стоит их оставить без присмотра, вечно едят всякую гадость. Я знала одного зайчонка, который вечно набивал щёки землёй. Он говорил, что самой вкусной его угощали человеческие дети. Она, де, была в плитках и в смешных шуршащих и блестящих фантиках. Вот уж выдумщик!
   - Более беспокойной зимы ещё не случалось, - изрёк недовольный Ёжин, который тоже притопал на шум. - Сначала в мою нору кто-то залил солёную воду, отчего испортились запасы груш, теперь вот вся эта беготня...
   "Хорошо бы спросить у кого-то умного, - думал Зверёк. - Или хотя бы кого-нибудь, кто мыслит не так, как другие". Но Ух улетел навестить бабулю в морошковом овраге, а Талисман четыре дня назад погрузился в свою ежегодную медитацию и пробудет бесполезным, болтающимся на ветке куском дублёной кожи до начала весны.
   - Нам нужен свидетель, - сказала Кся, которой беготня по лесу тоже порядком наскучила. Ещё минуту назад она играла во всадника и ездового зверька, восседая у папаши на загривке и дёргая за усы, как будто за уздечку, а теперь повисла на его хвосте, обхватив всеми четырьмя конечностями. - Очевидец. Кто-то, кто не спал ночью.
   Ёжин фыркнул.
   - Скорее всего, сейчас он спит.
   И точно. Ни одна летучая мышь в гроте не отреагировала на попытки друзей их разбудить, ни одна из родственниц Уха не соизволила найтись ни в одном дупле, в какое ни заглядывали бы Зверёк с Ксёй. Летом можно набрать целое ведро зверят, насекомых и различных духов, которые бодрствуют ночью, стоит только пообещать им бутербродов со щавелем и черничным джемом. Сейчас же на зов могут сбежаться только волки, которые джемом явно не удовлетворятся.
   И тут Зверька осенило.
   - А Эхо ведь тоже очевидец?
   Кся, которая носилась вокруг, стряхивая снег с веток, замерла. Пуговицы на её пальто загадочно поблёскивали в рассеянном солнечном свете.
   - Вполне. Да только где ты его сейчас найдёшь? Оно очень быстро бегает.
   - Маленькая его кроха застряла в моей печной трубе.
   - Так чего же мы ждём? - спросила Кся. - Нужно бежать, пока оно не догадалось попросить у сэра Призрака оливкового масла.
   - Да нет, - засмеялся Зверёк. - Оно не такое уж большое. Я же говорю, кроха. Она просто заблудилась среди моих чёрных вещей и чёрных кирпичей в чёрном дымоходе...
   - Тогда оно запросто может спросить свечку или фонарик, - ответила Кся.
   На это Зверьку нечего было возразить.
     
   Глава вторая. В которой у сэра Призрака нежданно-негаданно появляется новая дверь.
     
   Крошка Эха была на месте. Она всё так же звучала в трубе, упруго отскакивая от стенок.
   - Теперь я понимаю, что ты имел ввиду, когда говорил про грохот, - сказала Кся, подбирая полы своих одёжек и отчаянно стараясь не запачкаться в саже.
   Зверёк понюхал Крошку Эха и фыркнул. В свою очередь он сделал открытие:
   - Смотри-ка! Оказывается, мы можем её не только услышать, но и увидеть.
   Крошка Эха извалялась в золе и стала заметной: любой из сыновей сэра Призрака сказал бы, что это шарик для тенниса, только очень непоседливый. Он как будто не мог прекратить выбивать из старых кирпичей пыль.
   - Нужно её во что-то поймать, - сказал Зверёк, глядя, как Крошка замерла на мгновение, а потом протяжно чихнула.
   Кся хлопнула в ладоши:
   - Я сейчас.
   Сдвинув крышку от кастрюли, она исчезла внизу и вернулась несколько секунд спустя, втащив за собой сеть.
   - Сэр Призрак пожелал нам удачи в охоте, - сказала Кся. - А в этой сетке он хранит лук и картошку. Интересно, зачем их хранить, если можно сразу съесть?..
   Они набросили сеть на Крошку Эха и притянули её к себе. Зверёк продемонстрировал самое страшное выражение мордочки, на которое был способен: наморщил щёки, приоткрыл рот и показал клыки.
   - Приведи меня к грохочущей вещи! - зарычал он.
   Но шарик безмолвствовал и только медленно вращался в импровизированном сачке. Было видно, какой он упругий, как блестят на нём отсветы проникающего в трубу солнца. Если присмотреться, можно заметить влажные ноздри, маленький рот, а ещё глаза, такие большие и выразительные, каких не встретишь даже у людей, только очень бледные.
   - Это же Эхо, - укоризненно сказала Кся. - Пожалей малыша. Он должен не вести к источнику звука, а наоборот, удаляться от него.
   - А ведь точно! - сказал Зверёк и посмотрел на Ксю с обожанием. Какая же она умница!
   Он вытащил сетку с Крошкой Эха на крышу и замер, пытаясь как-то понять намерения упругого шарика. Он качнулся, раз, другой, словно пытаясь поймать ртом снежинки. Наконец друзья увидели, что шарик в сетке совершенно определённо пытается направиться в сторону крыльца.
   Зверёк и Кся переглянулись. По другую сторону дома, то есть в противоположной стороне от крыльца, был грот, поляна и берёзовая роща - в общем, добрая половина леса. Но делать нечего. Они спустились с крыши, цепляясь за водосток, беспрестанно гудящий, будто старинный музыкальный инструмент, и направились в ту сторону. Когда нет тропинки, а есть только направление, идти куда-то довольно утомительно. Казалось бы, что может быть проще - шагай себе да напевай песенку, а нет! Думаешь каждую минуту: не сбился ли ты с пути?
   Перед ними вдруг появился Ёжин, который, кажется, искал место, где можно было уединиться и помечтать о болотах.
   - Опять вы, нарушители лесного порядка, - он был очень недоволен.
   Зверёк не мог ничего ответить, потому что держал в зубах сетку.
   - Осторожнее, - сказала Кся, - у нас в авоське частичка эха большого утреннего шума. Она может лопнуть, и тогда мы потеряем единственного свидетеля.
   - О, о! - сказал ёж. - Тогда я буду вас охранять, чтобы какой-нибудь снежный бурундук не вздумал полакомиться этой малышкой.
   - Только не подходи близко, - попросила Кся, выразительно глядя на ежовые колючки.
   Ёжин затопал впереди, воинственно сопя и иногда проваливаясь сквозь снежный наст. Крошка Эха металась в сетке всё сильнее, грохотала, задевая о деревья, словно над ними, далеко вверху, собрались грозовые тучи. Перебравшись через неглубокий овраг, друзья поняли что пришли.
   Зверёк выпустил Крошку Эха, и она с хлопком испарилась, прогремев где-то среди деревьев. Ёжин обнюхивал что-то большое, одним краем выступающее из снега и зарывшееся в него другим, и задумчиво топорщил иголки.
   Кся вскинула руки.
   - Что-то круглое! Грандиозно!
   Зверёк ни с того ни с сего подумал о ручке от чайной чашки, белой и похожей по форме на мышиное ухо, и сказал:
   - Это точно не деталь от сервиза.
   - К воронам не ходи, - подтвердила Кся. - Больше всего похоже на большую круглую дверь! Вон и ручка торчит!
   Они подошли ближе. Ёжин протянул лапу и поскрёб краешек предмета. Судя по звуку, это было дерево.
   - Так, говорите, оно с неба свалилось?
   Все трое посмотрели вверх, словно ожидая увидеть в небесной синеве круглое отверстие: может, оно раньше закрывалось этой крышкой? Но небо было голубым, с редкими белесыми прожилками, а лежащая перед ними дверь выкрашена в бледно-зелёный цвет. В некоторых местах краска облупилась, показав струганное дерево.
   Но дверь эта совершенно точно свалилось с неба. Тут и там валялись ветки деревьев, которые странная штука обломала в падении.
   Ёжин пренебрежительно фыркнул.
   - Что за шутки среди уток? Дверь есть, а дома нет.
   Кся отважно вскарабкалась на дверь и тут же обнаружила проржавевшие петли. Видимо, однажды они устали держать такую тяжесть и просто взяли, да отломались.
   - Нужно пометить её на карте, - предложил Зверёк.
   Кся со знанием дела ответила:
   - Двери просто так не валяются. Они должны кому-то служить. Затворяться перед нежданными гостями, пропускать жданных и музыкально звучать, оповещая хозяина об их приходе. Какой смысл в двери, если она ничего не закрывает? Если мы расскажем о ней Шкряблу, она так и будет лежать здесь до скончания веков и соответствовать карте. По мне так, если старые владельцы не объявятся, наш долг - найти ей новых.
   - Точно! - обрадовался Зверёк. - Давайте спросим у сэра Призрака!
   Поразмыслив, Кся прибавила:
   - Наверно, она отвалилась от летающего дома. Я слышала, такие бывают. Называются -- це-ппе-ли-ны!
   - Чтоб дома летали!.. - фыркнул Ёжин. - Тебе приснилось это в одном из твоих цветных снов, дорогуша.
   Но Кся не стала затевать спор. Гордо вскинув голову, она зашагала обратно, и скоро они со Зверьком уже сидели на подоконнике призрачьего дома (Ёжин предпочёл остаться снаружи, наедине со своим скверным характером).
   - Я бы не отказался от новенькой двери, - сказал сэр Призрак. - Говорите, она совсем круглая?
   - И совсем зелёная тоже, - подтвердила Кся.
   - Мальчики! - крикнул Призрак, и в окне показалась растрёпанная голова Томми. - Собирайтесь скорее. Мы идём за новой дверью. Возьмите с собой сушёных яблок, если вдруг проголодаемся.
   - У тебя закрыта форточка? - как бы между делом спросил Зверёк. - Одна сойка сказала, что ветры поменяли направление из-за того, что у кого-то открыта форточка.
   - Ох уж эти сойки, - вздохнул Призрак, надевая свою выходную шляпу. - Если бы всё в мире делалось по принципу "одна сойка сказала", мы бы жили в платяном шкафу и выращивали в карманах пальто гибискусы и розы.
     
   Следующий день начался под стук молотка и скрежет пилы.
   Зверёк выбрался из трубы и осторожно съехал на хвосте до края крыши.
   - Доброе утро, - поздоровался он.
   Сэр Призрак, насвистывая детскую песенку, прилаживал новую дверь к косяку, а сыновья поддерживали её с двух сторон, чтобы не укатилась. Проржавевшие петли Призрак снял, поставив новенькие, пахнущие маслом. Старая дверь стояла, прислоненная к стене. Томми показал на неё и сказал Зверьку:
   - Сделаем из неё ещё один стол.
   Сэр Призрак прибавил с улыбкой:
   - С некоторых пор мы перестали умещаться за одним. Знал бы ты, какие существа приходят из леса ужинать с нами поджаренной картошечкой в морошковой подливке!
   А Йен раскинул руки.
   - Вчера был один во-от с такими рогами! А в бороде, представляете, в бороде у него жили хомяки. Мы кормили их лапландским сыром.
   Обзаведшись новой дверью, дом стал более округлым. На карнизах лежал снег, сглаживая очертания, все углы стёрли снежные наносы. "Пожалуй, круглая дверь очень здесь кстати", - решил Зверёк. В доме с такой дверью непременно хочется погостить, выпить чашку кофе, травяной чай или ягодного морса. Наверное, предыдущие её владельцы, кем бы они ни были, были существами очень мягкими и приятными.
   Сэр Призрак отступил, чтобы полюбоваться работой. Борода у него была заплетена в короткую косичку, вместо привычного пиджака на плечах красовалась рабочая куртка, застёгнутая на все пуговицы, а на ногах - подбитые мехом высокие сапоги. Они погружались в снег так глубоко, что видна была только меховая оторочка, но когда он переступал ногами, было видно, что следов не остаётся.
   - Хорошо бы повесить вот сюда, над дверью, какие-нибудь яркие цветы в горшках, - сказал он, потирая руки. - Например, кустовые розы.
   Кся сидела на краешке трубы и болтала ногами, задумчиво глядя вверх.
   - Ночью была полная луна, - сказала она.
   - Её право, - Зверёк слепил снежок и бросил в Ксю, но не попал.
   Луна нимало его не беспокоила. Он гадал, где можно найти кустовые розы и как опознать их среди подснежников, колокольчиков и полевых маков, когда (если когда-нибудь!) те выглянут из-под снега.
   - А прошлой ночью луна была убывающая. Месяц! Я ещё подумала, какой, мол, неудобный гребень, всего с двумя зубчиками. Что-то странное происходит.
   - Опять странное? - ужаснулся Зверёк.
   - Всё ещё странное, - сказала Кся. Задорный носик её расстроено поник. - Я всю ночь смотрела на луну, и совсем не спала, но так и не разгадала загадку. Как так? Вчера - убывающая, а сегодня полная? Сейчас бы спросить Талисмана.
   - Талисман в нирване, - напомнил Зверёк.
   - Да, я помню, - Кся улыбнулась: - Как думаешь, он не будет против, если я привяжу к его косам банты? Всегда мечтала это сделать.
     
   К полудню лес укутал трескучий мороз. Зимнее бодрствование пошло шубке Зверька на пользу - когда он проснулся в начале зимы, шерсть была гладкой и короткой, теперь же отросла и топорщилась, почти как ежовые колючки, а тёплый подшёрсток скрипел, когда Зверьку вздумывалось потянуться. Правда, в зеркале или в начищенных блюдцах сэра Призрака он по-прежнему видел себя угольно-чёрным, но кто знает, может, под слоем сажи он побелел, как заяц-беляк?
   После обеда Кся вытянула Зверька на прогулку, на поиски новых странностей, за которыми даже не пришлось гоняться.
   Первым делом в глаза бросились птичьи следы - столько Зверёк и Кся не видели за всю жизнь. Путь друзьям пересекла ворона; она важно шагала в сторону сосновой рощи, держа в клюве пёстрый камешек. Зверёк спросил:
   - Извините, пожалуйста. Почему все птицы не летают, а ходят?
   - Леталка шломалаш, - хмуро прошамкала ворона. Она замедлила шаг, но не остановилась, так что Зверьку приходилось семенить то справа от неё, то слева.
   Вороны вообще довольно ворчливы. Кто-то полагает, что ежи - это вороны, у которых вместо перьев выросла колючая шкурка. Но зато эти птицы славятся умом. От них всегда можно получить внятный ответ на интересующий вопрос, без экивоков и странных шуток, которыми через раз сыплют другие умные птицы - совы и филины.
   - Неужели у всех сразу? - Кся показала мордочку из густого загривка Зверька.
   Ворона смерила её взглядом - сначала одним глазом, потом другим. Пожалуй, она попыталась бы склевать малявку, если бы клюв у неё не был занят. Вороны никогда не позволят себе выпустить изо рта вещь, которую уже считают своей, даже ради более лакомого кусочка.
   - Не у нас шломалаш. Шломалаш мировая леталка. Если поднячша высоко - ворона показала кончиком крыла в небо, - выше деревьев, то тебя зашошот.
   - Куда засосёт?
   - Кто его жнает? Отраштите шебе крылья и попробуйте. В какую-то небешную дыру. Там теперь дует очень щильный ветер. Приходится вот, - ворона развела в стороны крылья, - ходить как обыкновенные курицы.
   - И что же, - спросила Кся, - никто не жнает... то есть, не знает, что там?
   Ворона хрипло каркнула, не выпуская свою ношу из клюва. Камешек задорно сверкал на солнце.
   - Синицы жнают - они поднялишь высоко-высоко и пропали. Всегда подозревала, што у них не всё в порядке ш головой. Только вы их не шпрошите. Никто не вернулша.
   Зверёк попрощался с вороной, и они с Ксёй отправились дальше.
   - Внезапно пополневшая луна, а теперь ещё нелетающие птицы, - горячилась по дороге Кся. Она копошилась в шкурке Зверька и никак не могла успокоиться. Сугробные малютки-кси с визгами и смехом цеплялись за хвост Зверька и скользили по снегу, перебирая ножками; наша Кся никак на это не реагировала, хотя обычно не давала малюткам спуску, считая, что только она имеет право эксплуатировать хвост Зверька.
   Из-под корней одной из встречных сосёнок, словно бобёр из запруды, выплыл Ёжин. Красная шапочка была надвинута на глаза, наколотые на колючки коричневые листья делали его похожим на слоёный пирог. Зверёк пересказал ему последние новости.
   - Хорошо, что ежи не летают, - ответил Ёжин. - Если кто-нибудь запретит сопеть, вот тогда я буду по-настоящему волноваться.
   Кся сжала руки в кулачки.
   - Как ты можешь быть таким бессердечным? Птица без полёта - не птица.
   Ёжин фыркнул.
   - Так же, как и ёж без бажин, точнее, без болота - не ёж.
   Кся собиралась ещё что-то сказать, даже открыла рот, но промолчала.
   - Ко всему можно приспособиться, - продолжил Ёжин. - Это только кажется, что не можешь без чего-то жить, а потом ничего, привыкаешь.
   Он фыркнул и грустно побрёл прочь, жалуясь встречным корягам:
   - Вокруг вода, но она совершенно не мокрая. Куда это годится?
   Кся впала в глубокую задумчивость.
   - Может, он поэтому всегда такой сердитый, что потерял своё болото? Бедняжка.
   - Не думаю, - сказал Зверёк. - Мне кажется, ежи все со скверным характером. Поэтому они мало общаются между собой. Туда, где встречаются два ежа, например, в пасмурную погоду, может ударить молния.
   - Мы должны ему помочь, - сказала Кся. - Он же скучает! Можно выбрать ничейную полянку и натаскать из ручья в листиках воды... Или попросить у сэра Призрака большую кружку!
   - Один сом уже скучал по большой воде, - напомнил Зверёк. - Помнишь, к чему это привело?
   - Да, верно, - Кся совсем расстроилась.
   Несмотря на расспросы, до конца дня Зверёк и Кся не узнали больше ничего нового. На ужин они заглянули к Шкряблу, обеспокоенному, как и все. Впрочем, никто не мог вспомнить ни одного дня, когда бы он был спокоен.
   - Можете заночевать у меня, - сказал Шкрябл и признался: - Я ужасно боюсь. Хорошо, что я не белка-летяга... но вдруг нельзя будет скакать по веткам или кувыркаться через голову?
   Бельчонок устроил их у себя в дупле среди еловых лап. Одна из веток каким-то образом проросла вовнутрь древесного ствола, иголки выцвели до равномерно коричневого оттенка и совсем не кололись. В них было тепло и уютно: будто ночуешь в густой шёрстке кого-то большого и доброго.
   Зверьку снилось, как Ёжин, сам того не заметив, утащил на своих колючках луну, и теперь наверху темным-темно, зато лес освещён голубым призрачным сиянием, и тени перемещаются по снегу, прячась за деревьями от упрямо семенящего по рыхлому снегу ежа.
   "Он отправился на поиски своих болот", - подумал вдруг Зверёк. Это ужасно сложно - думать во сне, но у некоторых зверей получается. Правда, они всё равно почти ничего не помнят наутро.
     
   Проснувшись посреди ночи, Зверёк обнаружил, что Кся пропала, хотя гнёздышко из хвойных иголок ещё хранило тепло её дыхания.
   Луна сияла так, будто кто-то спустил её на верёвочке сюда, к самой земле. Снег сочился в ответ слабым голубоватым сиянием, совершенно не разгонявшим таинственные тени под кустами и в переплетениях хвойных ветвей. Морозный воздух отказывался течь в ноздри, и приходилось отгрызать от него по кусочку зубами. Казалось, весь мир заморожен в глыбе льда.
   По стволу Зверёк спустился вниз и обнаружил, что на него смотрит из-за дерева пара больших круглых глаз.
   - Кто здесь? - от испуга он сел прямо в снег.
   Глаза мигнули.
   - Тебе подсказать или догадаешься сам?
   - Ух!
   - Как хорошо, что здесь кто-то помнит старого филина с таким простым именем. Но боюсь, тебе придётся звать меня как-то по-другому. Я раздумываю между "Шлёп" и "Хлоп".
   - А мне старое имя нравится, - расстроился Зверёк.
   Филин сердито хлопнул крыльями, и в ноздри Зверьку ударил порыв ледяного воздуха.
   - Ух! Как я могу быть старым добрым Ухом, если не способен даже взлететь?
   - Как ты сюда добрался? - спросил Зверёк. - Насколько я помню, до твоей бабули немало хвостов.
   - Твоих - четырнадцать тысяч восемьсот девяносто шесть, - важно сказал Ух. - А моих в полтора раза больше. Но всё это неважно, ведь я изобрёл скользящие лапы.
   К ногам филина гибкими веточками и сухой травой были привязаны куски коры - по одному к каждой.
   - Если правильно махать крыльями, можно уехать довольно далеко.
   Вокруг птицы и Зверька поднялась снежная вьюга: то распахнулись крылья, а Зверёк покатился со смеху - Ух ехал задом наперёд, а чтобы не врезаться в зазевавшееся дерево и не зацепиться за кусты, просовывал голову себе под крыло.
   - Подожди! - завопил Зверёк, видя, что филин уезжает всё дальше. Он бросился в погоню. - Ты знаешь, почему все птицы разучились летать?
   - Там, наверху, дуют очень сильные ветра. Это небо - теперь самое пустое небо в мире, - сказал Ух. Он перестал махать крыльями и вздохнул, отчего перья на его груди затрепетали.
   - Мы с Ксёй хотим выяснить, в чём дело, - воинственно сказал Зверёк.
   - Не стоит ради нас рвать усы, - ответил Ух без особой убеждённости. - Играть в наземных жителей очень увлекательно. Кроме того, столько вкусного, оказывается, можно найти у земли! Я тут попробовал ивовые почки, мне кажется, с кленовым сиропом это будет просто объедение.
   Вспомнив, что выбрался искать Ксю, Зверёк спросил у филина, не попадалась ли ему малявка.
   - Кажется, я видел её силуэт на вершине сосны, - проухал он. - Что-то ночи последнее время стали слишком светлы. Если так пойдёт дальше, мне придётся охотиться с чёрной повязкой на глазах.
   Малютка и в самом деле нашлась на самом верху лесного маяка. Укутавшись в плед, она расположилась на припорошенной снегом лапе, в выемке, которую протопило для себя Солнце, и глазела на луну. Застенчивый ночной свет рисовал по её мордашке невидимой кисточкой, окуная её в голубовато-серебристые акварели.
   - А вот и ты! - сказала она, увидев Зверька. - Я кое-что хочу тебе показать.
   Зверёк расположился рядом с Ксёй. Звезды отсюда казались такими ясными, будто их только-только отполировали.
   - Там тоже живёт какая-то малявка, - сказала Кся. - Такая же, как я.
   - Где?
   Зверёк тоже задрал голову, но увидел только жёлтый круг, огромный, как никогда. У маленьких зверьков не такое хорошее зрение, как у ксей, мелких духов или крупных птиц, зато отличный нюх. Луна ничем не пахла, хотя что-то похожее на столе у сэра Призрака обычно пахло сыром.
   - Она спряталась. Стесняется, когда на неё смотрят сразу много глаз. А меня одну не стесняется, потому что я тоже не великого роста.
   Кся продемонстрировала Зверьку рассеянную улыбку.
   - Ей очень страшно. Смотри-ка, всю ночь жжет свет!
   - Почему страшно?
   Зверёк попробовал встать на задние лапки, но всё равно ничего не разглядел. Зато нос мгновенно замёрз.
   - Потому что она там одна. Может, её родители никак не вернутся с какого-нибудь праздника. Но сейчас она не плачет. Смотрит на меня и понимает, что она не единственная малявка на свете.
   Зверёк привык доверять чутью Кси и поэтому сразу поверил в небесную малявку.
   - Как же нам ей помочь? - спросил он.
   - Мы такие маленькие - как мы сможем помочь? Нужно ждать взрослых.
   Зверёк растерялся ещё больше. Среди лесных обитателей встречаются умники, вроде Талисмана, встречаются находчивые, как, например, Ух, непоседы, как Кся и Шкрябл, и даже самые настоящие упрямцы - например, Ёжин, который до сих пор помнит болота, где жили его предки. Но все они, на самом деле, малыши, и ничего тут не поделаешь. Если не можешь достать до луны, то жди того, кто может. Ведь даже море вспять повернул не Зверёк, не Шкрябл и не Талисман - а могучий и всеведающий сом.
   Пока он размышлял, глазки Кси закрылись - сон отыскал её даже здесь, накрыв своим чёрным цилиндром. Зверёк смастерил из пледа люльку, поместил в неё Ксю и, взяв в зубы этот драгоценный груз, отправился вниз, в дупло с уютным хвойным гамаком.
   Утром он попросил рассказать Ксю подробнее о малютке и о том, как она могла удержаться на совершенно круглой луне.
   - Луны на самом деле нет, - со знанием дела сказала Кся. - Это пустота, дырка в небосводе. А по ту сторону живёт малютка с мамой и папой, которых сейчас нет дома. Так что ей приходится целыми днями смотреть в окно и скучать.
   Зверёк мог бы списать это на детские фантазии, тем более что с фантазией у его дочки всё было в порядке. Не зря он собрал несуществующую вещь из стольких подчас самых неожиданных вещей! Как тут не проснуться фантазии? Но среди прочего там было и пёрышко от перьевой ручки, которое всегда означает честность и добрые намерения, так что Зверьку иногда казалось, что даже обыденность благоволит к маленькой Ксе, поворачивая своё громоздкое тело в угоду её выдумкам.
     
   Глава третья. В которой случается день нежданных гостей.
     
   Первое, что услышал Зверёк наутро, когда вернулся домой, был взволнованный голос Призрака:
   - Зверёк, это ты? Спустись к нам, у нас на завтрак шарлотка из консервированных абрикосов и всякие приключения.
   Почёсывая бороду, Призрак смотрел, как Зверёк выбирается из дымохода. Фартук топорщился на животе мужчины, а между пальцами остались следы муки. На столе исходило жаром готовое блюдо. У порога Зверёк увидел две пустые банки из-под абрикосов. Сэр Призрак ткнул пальцем с бороздкой сахарной пудры под ногтем и сказал:
   - Представляешь, эти банки лежали в погребе почти двадцать пять лет. Их закатали ещё в моём детстве! Пыль там настолько благородная, что даже я кланялся ей в пояс. Но сами ягоды прекрасно сохранились.
   Зверёк с удовольствием втянул ноздрями воздух, пухлый, горячий и ароматный. Сэр Призрак держал слово и не растапливал камин. У него была маленькая газовая печка, прекрасно подходившая для приготовления всяких вкусностей.
   - У нас был занятный гость, - заговорческим тоном сказал Призрак, но чуткий Зверёк уловил в голосе растерянность.
   Мужчина устроил Зверька на подушке в любимом кресле-качалке и начал рассказ. Ранним утром в дверь - да-да, в ту самую, большую, круглую и зелёную! - постучались. Свежеприлаженной ручкой-молоточком, из чего сэр Призрак заключил, что это не кто-то из зверят и мелких духов, а существо нормального, человеческого роста, и заранее приготовился к неожиданностям. Но то, что он увидел за дверью, превзошло все ожидания.
   Там стояла собака. Настоящая собака какой-то дворовой породы, только изрядно отощалая. Она покачивалась на задних лапах, наполовину утопших в снегу, а передние были трогательно сложены на груди. На шее красовался кожаный ошейник, красный, с пожелтевшими металлическими бляхами. Уши настороженно приподняты, из пасти свешивался язык, казавшийся в отражённом от снега лунном свете почти белым.
   - Что такое собака? - спросил Зверёк.
   - Это... такой зверь, - сэр Призрак взял карандаш и скупыми движениями набросал для Зверька собаку прямо на скатерти. - Но странность в том, что ходить он предпочитает на четырёх лапах и никогда не забирается далеко от людей. И уж точно никогда-никогда не будет стучать в дверь дверным молоточком.
   При виде сэра Призрака собака растерянно махнула ушами. Язык заполз в пасть, словно слизень под корягу, и животное бросилась наутёк, как ему и полагается, на четырёх лапах, через несколько секунд растворившись в подлеске.
   - Мне кажется, она растерялась не меньше меня, - заключил мужчина.
   - Очень странно, - признал Зверёк. - И больше ничего не случилось?
   Он забрался на подлокотник кресла-качалки и свесил хвост. Кресло вздыхало, будто живое существо, кренясь на одну сторону.
   - Мои мальчики с трудом дождались утра и отправились на поиски. Они хотели идти ещё ночью, но, несмотря на то, что они прозрачные и причинить им вред невозможно, я их никуда не отпускаю в такую темень. - Призрак бросил взгляд на улицу и прибавил: - Они, конечно, никого не нашли.
   Зверёк попытался представить себе диковинного зверя, но получалось что-то невразумительное с глупо висящим языком, с большими влажными глазами, с собирающейся на ляжках в складки шкурой. Конечно, такой нелепости не может существовать на свете!
   - Мы пробовали пойти по следам, - Сэр Призрак положил на блюдце кусочек шарлотки для Зверька и налил молока. - Сейчас их затоптали белки и всякие сухопутные вороны, но утром они были. Начинались от крыльца и кончались буквально через два десятка шагов. Как будто эта собака так усердно махала хвостом, что поднялась в воздух и улетела.
   Пока гость лакомился шарлоткой, Призрак задумчиво смотрел в окно, и заоконье отвечало ему столь же задумчивым взглядом. Набежали облака, даже, кажется, местами грозовые тучи, потому что стало совсем темно. "Может, будет большой-большой снег, - подумал Зверёк, слушая, как дом скрипит всеми своими старыми костями и сочленениями. - Заметёт все эти странности, замажет белой краской птичьи следы и заполонит метелью память о болоте в некоторых беспокойных головах".
   А потом дверь содрогнулась от удара. С полки для обуви посыпались катышки пыли, будто мышата, спасающиеся бегством с тонущего корабля, в прихожей задрожало зеркало, на столе запрыгала посуда. Призрак вскочил, сел на стул и снова вскочил.
   - Кто это там так стучит? Мои знают, что дверь никогда не запирается. Кроме того, Томми, например, любит пообезъянничать и проходит прямо сквозь неё...
   Он до того растерялся, что спрятал в нагрудный карман деревянную лопатку, которой накладывал шарлотку. Подкрался к двери и посмотрел в замочную скважину. Тени туч на снегу внезапно закачались, как будто это не тучи вовсе, а кто-то повесил над домом гигантские качели.
   - Теперь я понимаю, что ты чувствуешь, удирая из-под копыт какого-нибудь глупого лося, - сказал сэр Призрак Зверьку. Глубоко вздохнув, он распахнул дверь. Там на корточках сидел великан. Он был, по крайней мере, в пять раз больше Призрака. Гость раскачивался на пятках, положив ладони на колени.
   - Простите, - сказал он, с интересом и некоторым смущением уставившись Призрака.
   Великан был не один: рядом нервно топталась великанша. Зверьку были видны только её ноги. Обутые в высокие, отороченные мехом сапоги, они вытоптали перед домом солидную лужайку: там, где были заросли акации, теперь не осталось ничего. Кроме того, забор, на который опирался вьюнок, изрядно покосился.
   Великанша наклонилась и протянула к Призраку руки. Тот побледнел и начал мерцать, будто мираж в струях затяжного дождя. Пальцы, каждый из которых в обхвате был как молодая осинка, а цветом напоминал ножку ядовитого гриба, схватили его за борта жилетки. У женщины это получилось на удивление аккуратно, хотя стоило бы удивиться, что вообще получилось. Сэр Призрак запросто поглощал бутерброды с морошкой, но это единственное исключение: сквозь его тело преспокойно проходил даже ветер.
   Если не принимать во внимание размер, мужчина и женщина выглядели вполне обычно, но почему-то до того поразили Зверька, что он юркнул под вязаный чехольчик, которым накрывают чайник.
   - Где наша дочь? - спросила женщина. Она качала головой, грозя стукнуться о козырёк крыши.
   - Какая дочь? - сэр Призрак, болтаясь в пальцах великанши, как гроздь винорада, умудрился сунуть руки в карманы. Он оглянулся на Зверька, но увидел только, как ворвавшийся в помещение сквозняк играет бахромой скатерти. - Клянусь, здесь только я, да два моих сына, да всякие лесные зверята.
   - Дорогая, опусти этого господина на место, - великан коснулся локтя женщины. Он уже успел рассмотреть дом. Его огромный нос плавал туда и сюда, со свистом втягивая воздух. Было удивительно, что сэр Призрак не уплыл в ноздри, словно клочок тумана.
   Раздвинув лапами стежки чехольчика, Зверёк получил возможность хорошенько изучить гостей. Женщина была полноватой и походила на румяную булочку, за тем лишь исключением, что обладала манерами маленькой девочки. Из-под бровей, таких острых, что ими, казалось, можно было косить траву, смотрели зелёные глаза. Тело съедал неброский вязаный свитер, словно большой пыльный мешок, ниже - юбка до колен и сапоги. Плечи укутывал шарф из овечьей шерсти, но, в общем, она была одета совсем не по погоде. Мужчина казался очень солидным, с бакенбардами, в пиджаке и наручными часами, в пенсне, которым, наверное, можно было бы застеклить чердачное окошко. Подбородок его напоминал созревший абрикос. Губы, щёки и брови, кажется, выпекали в одной пекарне с булочкой-женой. К груди он прижимал чёрный цилиндр, который казался младшим братом призрачьего дома, особенно чуточку позже, когда этот цилиндр все-таки устроился рядом с крыльцом.
   - Я вам верю, - вздохнула женщина. Она крупно дышала, обшаривая глазами кухню, где занял наблюдательный пост Зверёк. - Прошу прощения. Наверное, мы ошиблись адресом. Ваша дверь очень похожа на ставню на нашем окне. У нас, знаете ли, круглые окошки. Да, точь-в-точь похожа. Но, конечно, это не может быть нашим домом. Вокруг столько снега! И эти кусты земляники... у нас в саду никогда не росла земляника.
   - Это не моя дверь, - признался сэр Призрак, задумчиво глядя на заросли дикой сливы, которые гостья обозвала земляникой. - Мы с сыновьями нашли её накануне... буквально позавчера.
   Он вновь оглянулся на Зверька, но Зверёк не показал из своего укрытия и носа.
   - Может, вы заглянете в гости и расскажете, что у вас стряслось? У меня тут ни разу за всю зиму не бывали люди.
   Со щёк женщины не сходила мертвенная бледность.
   - Прошу прощения, но нам нужно бежать. У меня там дочь, одна-одинёшенька! Как же мы могли так заблудиться?
   - Дорогая, - повторил мужчина и огромными ладонями, бороздки на которых какие-нибудь мелкие жители леса могли посчитать за овраги и каньоны, взял запястье жены. - Я полагаю, не нужно так поспешно отказываться от предложения этого господина. Посидеть и подумать никогда не бывает лишним.
   - Ты только и делаешь, что сидишь, пьёшь кофе с коньяком, куришь и думаешь неизвестно о чём, когда лучше бы взять ноги в руки и пошевеливаться.
   - Да, дорогая, - покорно сказал мужчина, - но иногда раскинуть мозгами не мешает. Особенно, когда беготня оказывается бесполезной.
   Видя, как два великана примеряются, как бы войти в дом, сэр Призрак замахал руками:
   - Стойте, стойте!.. У меня довольно-таки узкие дверные проёмы. Вам не слишком холодно? Может, я пододвину сюда стол и постелю на крыльце какой-нибудь ковёр, чтобы вы могли присесть? Коньяка у меня нет, но, возможно, его возместит горячий-прегорячий шоколад. Его ужас как любят мои дети, и это на самом деле самый горячий шоколад на десятки километров вокруг.
   Он вернулся в дом, схватился за голову, взял под правую подмышку спинку кресла-качалки, приподнял кресло, потом поставил его на место, согнал с ковра задремавший там мячик, наполовину сдувшийся и мягкий, как подгнившее яблоко, скатал ковёр, засунул его под левую подмышку и вернулся за креслом. Попытался облокотиться о шифоньер, от волнения провалился сквозь него и растерял всё, что было у него под мышками.
   Через несколько минут беготни туда-сюда, стол был накрыт. Подперев круглую дверь поленом, чтобы не закрывалась, сэр Призрак сновал с посудой и столовыми приборами. На плите уже закипал кофейник.
   Зверёк (который пропутешествовал вместе со столом через половину кухни и всю прихожую под свинцовое небо) решился вылезти из укрытия. По скатерти он спустился на кресло-качалку и устроился там под правым подлокотником.
   - Ой! У вас мыши! - воскликнула великанша.
   - Это лесной зверёк, - сказал сэр Призрак. - Он живёт в моей печной трубе. Мы очень хорошие друзья. Ну вот, кажется, всё готово.
   На столе волшебным образом появился тазик-сахарница и чашки, роль которых исполняли вазы для цветов (как раз для великанов). Все-все сладости, которые нашлись в доме, расположились в огромной тарелке, в которой обычно умещалась цельная селёдка, и ещё оставалось место под кружочки лука.
   Мужчины уселись друг напротив друга, а женщина примостилась слева от мужа, сложив руки ему на колени и беспокойно глядя в сонный заснеженный лес. Она и представить не могла, что это настоящая чащоба, и думала, что лужайку у дома гостеприимного хозяина давно пора постричь.
   Сэр Призрак разлил по вазам кофе, пододвинул поближе к гостям кувшин горячего шоколада и откинулся на спинку кресла-качалки. Оно накренилось назад так, что стала видна налипшая на полозьях грязь и увядшие листья ветхой осени, какой-нибудь из тех, которая случилась, когда Зверька ещё не было на свете.
   - Меня зовут Инга, - представилась женщина. - А это Патрик. Дело в том, что мы заблудились. Представляете, какова была наша радость, когда мы увидели знакомую ставню!
   - Где был ваш дом? - спросил сэр Призрак. Он достал из нагрудного кармана лопаточку для шарлотки и окинул взглядом внушительные плечи Инги и её мужа. - Я подозреваю, что где-то очень далеко. Может, вы из Швеции? Или из Литвы? Помню, как-то раз на вокзале в Вильнюсе я видел великана, который выступал со странствующей труппой...
   Патрик извлёк из серебряного портсигара сигару (толщиной с хорошее бревно!) и ткнул её кончиком в небо.
   - Вон там.
   - На каком-нибудь холме? - переспросил сэр Призрак. - Тогда дверь... ээ, ваша ставня могла с него скатиться, и...
   - Нет-нет, - поправил Патрик. - Прямо там, среди облаков.
   - Я давно говорила, чтобы он проверил пее-тли-и, - внезапно разрыдалась Инга. - Очень уж скрипят. Конечно, рано или поздно ставня должна была отвалиться! Я надеюсь, в полёте она не сшибла одного из тех прекрасных перелётных лебедей, чью миграцию так приятно наблюдать сверху?..
   Сэр Призрак переводил взгляд с одного гостя на другого. Потом посмотрел на лопаточку, будто та была полноценным участником разговора.
   - Вы не замёрзли? - спросил он. - Мне кажется, вы выбрали слишком уж лёгкую одежду для прогулок по зимнему лесу.
   Женщина замахала руками.
   - Терпеть не могу меха! Там у нас изо дня в день осень, поэтому такая одежда мне привычнее.
   - Да где же? - спросил Призрак. - Я никак не могу взять в толк!
   - Вы назвали бы это место - "на Луне", - сказала женщина, подняв на него глаза, такие круглые, что стала похожа на лягушку. - Только нет никакой Луны. Это светится наше окошко.
   Она обхватила голову руками:
   - Господи, как же там моя маленькая?
   А Зверёк захотел, чтобы Кся сейчас оказалась здесь. "Так страшно, когда родители подолгу не видят свою дочь", - подумал он, и даже - будьте уверены! - прослезился бы от этой мысли, если бы умел.
   Но Кся никогда не позволила бы себе заставить грустить Зверька. Она тут же появилась под вязаным колпачком для чайника. С носков крошечных сапог рассыпалась снежная крупа.
   - Представляешь, мы с двумя какими-то близняшками-неспяшками играли в летнюю ночь, - затараторила Кся. Её волосы были заплетены в бесчисленные косы и обёрнуты вокруг головы, так что голова казалась несоразмерно большой, а колпачок (в котором целиком умещался Зверёк!) неожиданно пришёлся как раз впору - как шапочка. - Слушали, как скрипит снег, и представляли каждый своё: я - как жужжат в траве пчёлы, а они - как шумят кроны деда-клёна и четырёх его братьев... У нас получилось настоящее лето! Потом ты меня позвал, и... а что, я и правда очень долго отсутствовала? Ничего удивительного, ведь я летала в лето - и обратно!
   Зверёк ответил:
   - Ты - недолго. Мы только вчера ужинали вместе! Но есть кое-кто, кто не видел маму и папу уже очень давно. Вот, кстати, эти мама и папа.
   Кся встала на ноги, а колпачок остался у неё на голове. Инга тут же забыла про слёзы и прикрыла ладонью рот:
   - У вас в чайнике кто-то живёт! Какой странный, однако, дом.
   - Ну а вы живёте в Луне, - парировал сэр Призрак, рассеянно наблюдая за Ксёй. - У кого из нас дом страннее? Хочешь тростникового сахара, дорогая?
   Кся упёрла в бока кулачки.
   - Сначала нужно решить проблемные проблемы. Кто-то страдает!
   Она оглядела гостей, ткнула пальчиком в женщину и сказала:
   - Те же самые глаза. Это ваша малявка смотрит по ночам в окошко и льёт слёзы, которые затем выпадают снегом. Зачем вы вообще оставили её одну? Разве можно оставлять таких малюток?
   Похоже, Кся не видела никаких различий между размерами сэра Призрака и его гостей. Если ты малявка, все кажутся одинаково большими.
   - Она плачет? - воскликнула Инга. - О господи!
   Патрик прикурил от газовой конфорки, сунув сигару в дом прямо через дверной проём, и печально сказал:
   - Каждый год мы с мамочкой отправляемся собирать отжившие своё воспоминания и мечты. Иначе они заполонят всё - так, что совсем не остаётся места для новых чаяний. Ничего не поделаешь, такова уж наша работа и делать её мы должны вдвоём. Когда-нибудь малышка подрастет и сменит нас на этом посту.
   - Но угораздило же нас заблудиться! - всплеснула руками Инга. Она почти не притронулась к кофе, только чуть-чуть к горячему шоколаду.
   - Теперь я понимаю, что произошло, - сказал Патрик. - Раньше наша малышка открывала и закрывала окошко строго по распорядку, проветривая свою комнату и весь дом. Это было её каждодневной обязанностью. Каждый день она приоткрывала ставню вот настолечко - мужчина слегка развёл пальцы. Сначала немного света просачивалось наружу. Потом ещё немного, и ещё. А потом...
   - А потом, - воскликнула его жена, рыдая, - распахнув окошко полностью, наша кроха одну ночь любовалась миром. Смотрела, как золотит земной горизонт закат, как перемигиваются космические окошки, и дети в них подают друг другу сигналы керосиновыми лампами и свечами.
   Патрик обнял жену за плечи и снова взял слово:
   - Любовалась тех пор, пока не приходило время снова затворять окно. У неё есть специальный календарик, регулирующий особый ритм, называемый "ритмом небесного светила". По нему мы и ориентировались, когда обычно возвращались домой. Каждое небесное окошко светит в своём ритме, номеров на этих домах нет, нет даже улиц, ведь они перемещаются по небу, как им вздумается! А теперь, по несчастливой случайности, ставня отвалилась, и мы заблудились среди звёзд.
   - Мы найдём выход! - воскликнула Кся. -- Нельзя оставлять малявку в беде. Ведь даже большая малявка - всё равно малявка.
   - Луна теперь видна даже днём, - сказал сэр Призрак. Глядя на гостя, он тоже закурил трубку, и, сплетаясь над их головами, ароматный дым столбом поднимался в небо. - А ночью она такая яркая, что свет просачивается даже сквозь закрытые веки. - Вы такие большие, и шагая по верхушкам деревьев, наверняка сумеете до неё добраться. Да, и можете забрать мою дверь... в смысле, вашу ставню. Вам она нужнее.
   - Если бы всё было так просто, - покачал головой Патрик. - Мы слишком долго бродили по Земле и её силы притяжения поймали нас в свой капкан.
   - Это вроде как с воронами? - подал голос Зверёк.
   - А что случилось с воронами?.. - спросила Инга и тут же спохватилась: - Ой, мышка разговаривает!
   - Все птицы в нашем лесу разучились летать, - пояснил Зверёк. Ему приходилось напрягать голосовые связки, чтобы докричаться до великаньих ушей. - Они говорят, что появились новые ветры, с которыми не может совладать ни одно крыло. Эти ветры подхватывают тебя и уносят к самой Луне.
   - Значит, у нас дома теперь один большой скворечник, - задумчиво сказал Патрик. - Надеюсь, эти птахи догадаются не трогать семена кофе, которые я разложил сушиться.
   - Может, вас получится отправить в космос на ракете? - вслух подумал сэр Призрак. Он повернул лопаточку для шарлотки так, что она и правда стала напоминать готовый к старту космический корабль.
   - На ракете? - заинтересовался Патрик. - Хмм... вполне возможно.
   - Только у нас здесь никто ракеты не запускает. Вам придётся пробираться на космодром, куда вас, конечно, тоже просто так не пустят. Шутка ли, такие большие космонавты? Под вас, наверное, придётся строить отдельную ракету...
   Когда речь зашла про ракеты, а потом потекла в каком-то и вовсе непонятном русле, Зверёк заскучал и отправился бродить по округе. Чуть позже его догнала Кся, и вместе они долго смотрели на виднеющуюся даже днём, даже сквозь тучи, Луну, которая казалась дыркой куда-то в морские глубины.
   - Надеюсь, ты там не мёрзнешь, сестрёнка, - прошептала Кся. - Мы обязательно придумаем, как вернуть тебе родителей.
     
   Глава четвёртая. В которой всё подходит к концу, в том числе и долгая зима.
     
   Лес как будто вымер. Словно большой железный молот навис над ним и заселил каждую полянку своей зловещей тенью. Все зверушки куда-то подевались, даже следы их вели в никуда: пропадали в кустарнике, скрывались под корягами, просто исчезали ни с того ни с сего. Ветки над головами с костяным звуком стукались друг об друга - так, будто были полыми.
   - Что случилось? - спросили друзья у какого-то сугроба с глазами. - Куда все подевались?
   - Спасайтесь! - прогудел сугроб - Надвигается ураган, он сметёт всё на своём пути. Сороки говорят, в Луну затянет весь лес, весь мир. Ищите укрытие! Только под мой пенёк не нужно лезть. Здесь уже нет места.
   Тучи набрякли осадками, они быстро затягивали дыры в своём одеянии.
   - Никакого урагана не будет, - убеждённо сказала Кся, и два древесных ствола стукнулись, не то опровергая, не то подтверждая её слова: "бомм!"
   Посмотрев вверх, Зверёк увидел комок перьев, восседающий на осине прямо над ними.
   - Ух! - радостно воскликнул он.
   - Ух, Ух, - добродушно подтвердила птица. - Вы чувствуете это?
   - Что чувствуем?
   Ух мог иметь ввиду всё что угодно. К примеру, как дрожит от напряжения, перегоняя по своим деревянным венам древесный сок, осиновый ствол, или как веселятся вдалеке, отправляя друг другу самолётики из засохших кленовых листьев, снежные приведения, такие крошечные, что в спичечном коробке у Призрака их уместится целая сотня.
   Ух выразительно взмахнул крылом.
   - Ты линяешь? - спросил Зверёк.
   - Свежий ветер? - спросила Кся.
   - Нет! То есть да! Но вы заметили, откуда он дует?
   - С Луны?
   - Хо-хо. Хорошая шутка, как раз по мне. Но нет, он дует с юга! Это тёплый ветер, первый весенний ветер, который добрался до наших краёв.
   - Весенний? - не поверил Зверёк. - То есть скоро распустятся цветы на всех вишнях?
   - Не торопись, молодой зверёныш. Не всё сразу. Для начала снег станет липким и мягким... Совершенно верно, когда приходит весна, снег становится липким! Из него можно будет строить дома, корабли и снаряды для катапульты из ивовых прутиков.
   У Зверька от изумления дёрнулась левая задняя лапка. Поверить невозможно! Только зима начала надоедать лесным жителям, а они, гости из лета, стали замерзать ночами, как всё начинает меняться. Неужели природа внемлет даже самым маленьким обитателям леса? Нет, в это решительно невозможно поверить.
   Зверёк справился со своим возбуждением и осторожно спросил:
   - А... мост до Луны можно построить?
   - До Луны? - изумился филин. - Какая странная фантазия! Но да, конечно можно. Хоть до Луны, хоть до самого солнца.
   Как мог, Зверёк пересказал филину события сегодняшнего утра: о странных гостях, что наведались к Призраку, и о чаепитии на крыльце. Ух подпрыгнул так, что едва не стукнулся головой о верхнюю ветку.
   - Вот это да! Великаны у Призрака дома! Интересно, им не нужен филин на шапку, вместо пера? Ну, на удачу, или чтобы умные мысли приходили... Я бы с удовольствием пожил на шапке у настоящего великана.
   - Ух, миленький, - воскликнула Кся. - Эти бедняги не могут попасть домой, а у них там осталась малышка, такая же, как я. Им срочно нужен мост до самой Луны, хотя бы и снежный.
   - Это можно устроить, - в голосе Уха появились деловые нотки. - Более того, это будет отличное развлечение на первые весенние дни! Мы начнём прямо от призрачьей хижины. Встретимся там. Мне нужно забрать из дупла свой мастерок.
   Зверёк и Кся отправились обратно, спеша донести радостную весть, и ещё далеко загодя увидели среди ветвей цилиндр Патрика. Великаны крались, как могли, аккуратно раздвигая деревья, и стволы вновь смыкались за их спинами: будто кто-то хлопал в ладоши. Если бы друзья посмотрели вниз, то увидели бы на фоне снега красную шапочку Ёжина с Бажин, который семенил перед великанами, возмущённо сопя.
   Впрочем, ёж сам их увидел и заспешил навстречу.
   - Кто эти двое, и почему они за мной ходят? - спросил Ёжин. - Слишком уж большие, чтобы быть моей тенью.
   Инга и Патрик выглядели изрядно смущёнными.
   - Но господин ёж, - пророкотал мужчина.
   - Это наша работа, - сказала Инга и всхлипнула. - Мы просто не можем оставить вас с таким грузом на сердце.
   - О чём это вы? - спросил Зверёк. Он залез на нижнюю ветку растущей здесь же сосны, чтобы удобнее было разговаривать с великанами.
   - Мои болота, видите ли, отравляют мне жизнь, - сказал Ёжин и сердито засопел: - Нет уж! Если из меня выжать мои болота, останется только пустая шкурка да дурацкие колючки. Ничего не останется, понятно вам?
   - Ваши болота, сэр, - сказал Патрик, опустившись возле ежа на корточки. Зверь разбух от гнева, надул щёки и выглядел не таким уж маленьким даже рядом с двумя великанами. - Ваши болота, сэр, это то, что уже никогда не вернётся в вашу жизнь. Разве вы не чувствуете, как изнутри вас щекочет ряска и как булькает в вашем животике болотная вода? Всё это осталось в ваших воспоминаниях, но никогда вы не увидите этого своими глазами.
   - Положим, так, - ответил Ёжин. - Но я не позволю никому отобрать наследие моего деда и прадеда, лучшее, что у меня осталось. Я могу в конце концов уйти на запад, туда, где много-много озёр, где деревья не вырастают даже до человеческого роста, а гниют и валятся под собственной тяжестью. Там мне всё будет по душе. Жужжание насекомых и сладкие муравьи!.. Да, да! Как только потеплеет, как только растает этот мерзкий снег, я уйду на запад...
   - Увы, не уйдёте, - терпеливо сказала Инга. Она стянула с головы шляпу и прижала её к груди. - Вы привязаны к болотам, которые были когда-то здесь, именно на этой земле. Ваши корешки прочно вросли в почву, переплелись с другими корнями, и болото, что внутри вас, мешает вам впитывать новые впечатления и радоваться каждому новому дню.
   - Мне кажется, они правы, - сказал Зверёк, свесившись с ветки. - За всё время ты ни разу не порадовался зиме. А ведь ты видишь её в первый раз и, похоже, даже не особенно мёрзнешь! Ты должен быть в восторге!
   - Как я могу быть в восторге! - воскликнул Ёжин и топнул левой задней лапкой. - Здесь же нет моих болот!.. Как я могу радоваться новому дню, если они идут вперёд, а не назад, в прошлое, и земля с каждым годом всё больше высыхает!
   Повернувшись, он побрёл прочь, неопрятный и грустный комочек цвета палой листвы. Великанская чета выглядела не менее потерянной. То, что они не смогли выполнить свою работу, сделало их ещё более несчастными. От всего этого, - решил Зверёк, - прямо сейчас должны пойти дожди.
   Он поспешил исправить ситуацию, передав Патрику слова Уха.
   Великаны переглянулись, и Зверёк почувствовал, что угроза быть замоченным дождём в конце зимы миновала.
   - Этот ваш филин, похоже, и впрямь кладезь идей, - сказал Патрик. Зверёк скромно умолчал, что идея, на самом деле, была его, тем более, что Ух сам бы додумался до снежного моста, если бы знал всю подоплёку этой истории. - Нам нужно начинать как можно быстрее.
   Уже у границы призрачьего сада их нагнал Ёжин.
   - Подождите... подождите... - пыхтел он, и когда на него обратили внимание, робко осведомился у великанов: - А вы можете оставить моё болотце при мне, но вытащить корешки, которые связывают меня с норкой под старой замшелой корягой, где не хотят селиться даже муравьи?
   Он поднял переднюю лапку и посмотрел сквозь пальцы, будто путы и в самом деле можно было увидеть.
   Супруги переглянулись. Патрик опустился на корточки (со штанин и из карманов его посыпались разномастные кси, задумавшие "зайцами" попасть на Луну) и нацепил своё пенсне, чтобы лучше видеть ежа.
   - Я бы оставил всё и ушёл, - продолжал Ёжин. - Как есть ушёл бы! Отправился путешествовать по далёким землям в поисках настоящего болота - такого, какое было в детстве у моего прадедушки.
   - Да, это мы можем, - сказал Патрик. Пенсне его загадочно сверкнуло, а левый глаз смотрел ласково и по-доброму; где-то там заблудилась первая весенняя зелень и жужжание насекомых. - Наверное, в вашем случае, господин ёж, это будет наилучшим вариантом. Мы с женой ошиблись относительно вас. Очень легко перепутать никому не нужные, трухлявые воспоминания, со светлой памятью о чём-то, без чего жизнь будет самой мрачной штукой на свете.
   Он выпрямился, и великанша Инга подала ему ножницы, которые извлекла из специального чехольчика на поясе.
   - Не бойтесь, господин ёж, - сказал Патрик. - Через секунду вы ощутите такую свободу, какой не чувствовали ещё ни разу в жизни.
   Не успел Ёжин опомниться, а Зверёк зажать на всякий случай лапками глаза Ксе - кто знает, что на самом деле на уме у этих странных великанов? - как лезвия ножниц взрыли снег у передних и у задних лапок ежа, едва не задев коготки.
   Ёжин изумлённо фыркнул. От испуга он даже забыл свернуться в клубок. Завертелся, проверяя, все ли его конечности на месте.
   - Ну как? - с интересом спросил Патрик. Он вернул ножницы Инге и одёрнул рукава пиджака. И это словно послужило сигналом. Все свидетели этой душераздирающей сцены (а таких набралось немало) подбежали к Ёжину, наперебой спрашивая: "Ну как? Ну как?"
   Ёж прислушался к ощущениям. Из колючек выступили его уши: круглые, покрытые мягкой короткой шёрсткой и совершенно беззащитные.
   - Удивительно! - сказал он наконец. - Никогда ещё не чувствовал такой свободы.
   Он огляделся, словно только теперь заметив, что стал объектом внимания половины леса.
   - Я могу добежать до горизонта и вернуться - и всё это до заката!
   Собравшиеся оживлённо загудели. Патрик с женой возвышались, словно две спокойные скалы.
   - Хотя мне и возвращаться-то уже не обязательно, - сказал Ёжин. - С вами было не так уж и плохо, но пора к родным болотам, где квакушки и комары, и водомерки, прогуливающиеся прямо по воде, нацепив себе на ноги специальные водные туфли. Где растут водяные груши и можно полакомиться морошкой прямо с куста.
   - Тише, тише, - с добродушным смехом сказал Патрик. - А то лес опустеет. Ты забыл сказать про гиблые топи и пузыри болотного газа, которые взрываются и днём, и ночью. И про пауков, чьи сети развешаны так густо, что среди них едва видно солнце.
   - Всё равно мне там понравится, - ответил Ёж и был таков. И всем показалось, что он перебирает своими коротенькими лапками по примятому снегу чуточку быстрее, чем вчера.
     
   Шкряблу не спалось - всю ночь он слонялся вокруг своей ели, задувая и вновь разжигая развешанные по веткам орешника фонарики из желудей. Он уже знал последние новости от Уха, и когда первый солнечный зайчик лёг на сугроб, бельчонок попробовал его лапкой и воскликнул:
   - А снег-то липкий!
   Работа закипела, когда Зверёк и Кся обнаружили, что вместо "хрумс-хрумс-хрумс" из-под ног и лапок раздаётся более громкий и радостный звук. А местами и вовсе что-то вроде "чавк-чавк". Подключив Шкрябла и непоседливых сыновей сэра Призрака, они оповестили всех знакомых и незнакомых существ, что, во-первых - грядёт весна, а во-вторых, что всех, кто хочет принять участие в новой игре, ждут у дома сэра Призрака.
   Собравшиеся взялись за работу. Великаны помогали как могли, помогал и сэр Призрак с сыновьями, хотя комья снега, бывало, проваливались сквозь ладони прямо на крутящуюся под ногами мелюзгу, которой только и оставалось, что с воплями и смехом бросаться врассыпную.
   Строить мост оказалось не так уж и легко, но очень весело. Дружно приветствовали показавшуюся в проплешине землю; нюхали и водили хороводы вокруг оставшегося с прошлого года листка чертополоха. Смеялись над очередной подснежной находкой - сонными мышами, которые тыкались мордочками друг другу в уши, пытаясь спрятаться там, как в норке.
   Постройка тем временем росла, вот она уже опирается на крепкие дубы, будто специально выращенные природой как опоры для чудесного снежного моста. Первый день перетёк во второй, а тот - в третий. Когда все отправлялись спать, Кся сидела на верхушке сосны-"маяка" и разговаривала с малышкой-великаншей. Укутавшись в шаль, она смотрела, как плывут облака. Кричала в небо, пытаясь узнать, голодная та или нет. Может, послать ей как-нибудь кулёк сушёных ягод?.. Но нет, малышка не выглядела голодной или истощённой, только очень грустной. Она с тоской вглядывалась в первозданную черноту, и кажется... нет, совершенно точно, видела малявку Ксю из Несуществующей вещи, протягивая ей навстречу ручки. "Мы уже почти сёстры, - думала Кся. - Как интересно. У меня никогда не было сестры. Если бы, ах, если бы мы были вместе, мы бы разговаривали о тысяче разных вещей!".
   На пятую ночь мост был виден отовсюду. Всё новые и новые существа сбегались посмотреть на чудо, и почти все принимали участие в строительстве. И вот, на седьмой день, поздним-поздним вечером, краешек моста, похожий на ноготь Снежной королевы, коснулся круглого окошка. Кся была среди тех, кто прилепил последний снежок, и стала единственной, кто, разбежавшись, прыгнул в объятья своей новообретённой сестрёнки.
   - Твои мама и папа сейчас придут! - закричала она.
   - Мне очень страшно, - пожаловалась малышка Ксе, и аккуратно, чтобы не раздавить крохотное существо, подставила ладони, чтобы снять её с подоконника.
   Кся просто захлёбывалась новостями. Ей казалось, что они знакомы очень давно.
   - А к сэру Призраку приходила собака! Она заблудилась, как твои родители, увидела круглую дверь и подумала, что это твои ставни.
   Малышка-великанша объяснила:
   - Да, сюда часто прилетают собаки, которым не с кем играть. Они засыпают в подворотнях или своих будках и видят меня во сне. А какие-то остаются здесь насовсем. Я с ними играю и угощаю кексами. Обычно они прилетают рано утром и стучатся в мою ставню. Но теперь ставня отвалилась, и они, наверное, стучатся к кому-то другому.
   - Нет! - воскликнула Кся и встала прямо на ладони великанского ребёнка на голову. - Нет же! Ставню принесут твои мама и папа!
   Сэр Призрак расстался с круглой дверью и вытащил из кладовки старую, прямоугольную.
   - Разве теперь всё станет как раньше, папа? - спросил младший сынишка, Йен. - Ведь раньше мы не знали, что в Луне живут такие замечательные люди. А теперь знаем, и всё-всё в мире поменялось. Разве можно после этого жить по-прежнему? Оказывается, есть столько вещей, о которых ты не подозреваешь!
   А Томми молча смотрел в окошко, где великаны, снаряженные всякими лесными гостинцами, спешили по мосту, и сэр Патрик нёс под мышкой круглую ставню.
   Призрак не придумал, что сказать, и просто ответил:
   - Там, на Луне, тоже о нас не подозревали, будь покоен.
   Зверёк сопровождал Патрика и его жену в их путешествии по мосту. Он сидел на одном его плече, а филин Ух - на другом. Был ещё Шкрябл, но он быстро утомился, заполз в нагрудный карман великана и сладко там заснул. Ветер дул так сильно, что, казалось, именно он вращает колесо мельницы под названием Время. Земля медленно уходила вниз. Фонарики на сосне непоседливого бельчонка мерцали теперь далеко позади.
   - Лучше будет, если вы проводите нас до середины моста, - сказал Зверьку Патрик. - Вам нужно будет сразу же отправляться в обратный путь, чтобы вернуться домой до рассвета. Эта конструкция долго не протянет. С первыми лучами солнца снег начнёт таять.
   - Что это были за ножницы? - приблизив мордочку к уху Патрика, спросил Зверёк. - Они из какого-то лунного железа?
   Патрик улыбнулся.
   - Самые обычные ножницы.
   - То есть обрезать корешки, которые цепляют тебя за землю и не дают убежать далеко от родных краёв, можно самыми обычными ножницами?
   - Я скажу тебе вот как - эти ножницы есть у каждого в голове. Чтобы ими воспользоваться, вовсе не обязательно видеть перед собой меня и настоящие ножницы. Достаточно просто помнить об их существовании. - И не давая Зверьку всё это осмыслить, он сказал: - Здесь мы расстанемся. Ну, прощайте. Как только я прилажу на место эту ставню, ты, мудрый филин, сможешь снова подняться в небо.
   - Погодите! - воскликнул Зверёк. - А как же моя Кся? Она ведь осталась там, у вашей дочери!
   Патрик пожал плечами.
   - Пускай погостит у нас. А осенью я принесу её обратно в своём нагрудном кармане или под шляпой - где ей больше понравится.
   Но когда они с филином и сонным Шкряблом спустились на землю, Кся уже была здесь.
   - Как ты мог подумать, что проведёшь лето без меня! - возмутилась она, дёргая Зверька за уши. - А с сестрёнкой я могу общаться, сидя в заброшенном гнезде на вершине сосны. Ты не поверишь: у них в лунном доме несколько круглых окошек, а за ними - вечная осень! А под потолком сушатся на нитках грибы и фрукты из разных миров, которые мы можем навестить разве что во снах. Но, во всяком случае, я теперь точно знаю, что они существуют.
   Так кончилась долгая Зима, самая первая в жизни Зверька. И Йен сказал истинную правду: ничего уже не станет по-прежнему. Каждое мгновение что-то меняется, поворачивается вспять, каждую минуту кто-то съедает кексы у тебя со стола, и каждую секунду что-нибудь происходит - даже когда кажется, что ничего не происходит. Такова суть жизни.
  
  
   0x01 graphic
  
   Зверёк и суета вокруг теней
  
   Глава первая. В которой начинается большая уборка.
  
   Ручейный холм сегодня полностью оправдывал своё название. Во все стороны с него неслись потоки воды. С урчанием они бурлили и закручивались водоворотом среди корешков смородины, откусывали по кусочку чёрной влажной земли, подбираясь всё ближе к сплетённому из веточек шару. Вот наконец легонько подцепили его, сдвинули с места и понесли вниз.
   Кся чихнула, когда вода попала ей в нос, вскочила, мокрая, растрёпанная, и тут же снова упала, потому что шар набирал скорость. Засушенные лепестки роз, ягоды шиповника, лоскуты ткани летали вокруг неё, а на голову вдруг приземлилась шляпка от жёлудя.
   - То, что нужно! - воскликнула Кся и звонко засмеялась.
   Весна! И природа намекает, что без неё, маленькой Кси, в хитром деле возрождения жизни не обойтись.
   Она сорвала с головы шляпку, спрятала её подмышку. Потом поймала вторую шляпку, положила обе в котомку на лямочке через плечо и пулей вылетела из несуществующей вещи.
   Лопух, из которого была сделана котомка, высок. Скоро-скоро придёт пора его заменить, но прежде нужно как следует поработать: воззвать к семенам и корням, что сидят глубоко в земле, рассказать им, что уже тепло и весенний дождик снова весело танцует на полянах по субботам.
   Кся считала это своей почётной обязанностью.
   Она пронеслась через лес, раскланиваясь с червями, хлопая по языкам зелёных лягушек, пока не нашла подходящую полянку с большим овальным камнем, который, должно быть, принесло море. Уселась на него и положила перед собой шляпки от жёлудя.
   Ужик по имени Нерях обвился вокруг старой коряги и выуживал длинным цепким языком сонных жуков.
   - Эй, Кся! Шшто делаешшь? - спросил он, отвлёкшись.
   Но Кся хранила торжественное молчание. Она огляделась по сторонам, подмечая тут и там одной ей ведомые детали. Посмотрела в небо цвета ситцевого платья в горошек из облаков, мелькающее среди голых ветвей с набухшими почками, и ударила в желудиные шляпки, словно в барабаны, так, что Нерях свалился со своей коряги и юркнул под корень.
   Ладошки Кси мелькали, словно две танцующих мошки. Она добилась нужного ритма и почувствовала, что луковицы растений, сидящих в земле, откликаются, подпевая ей тонкими, похожими на звон струны, голосами, и голоса эти крепнут с каждым ударом. Кся слышала особенную, весеннюю мелодию, мелодию роста. Она сама росла в этот момент, может, совсем незаметно, едва-едва, так, что даже Зверёк ничего не заметил бы, но малютка знала: она стала на год старше.
   - Они рассстут! Я вижжу, как они расстут! - воскликнул Нерях, показав голову из-под коряги, и точно - изумрудно-зелёная трава проклюнулась сквозь рыхлую землю, и даже там, где ещё лежал снег, ледяную корочку пробили острые её пики.
   - Так подпевай!
   - Я не умею, - стушевался ужик. Он был довольно стеснителен. - Я могу только шшшшш...
   - Тогда станцуй. Разве ты не чувствуешь ритм?
   - Я лучше просссто пойду домой.
   Он собирался уже ускользнуть, тихо, незаметно, как делал всегда, но Кся сказала:
   - А мой дом, например, унесло весенним потоком.
   - Какой ужжас!
   Нерях очень любил свой дом и не мог даже подумать, что его куда-нибудь унесёт. Он собрал всю свою ужиную волю в кулак и сказал:
   - Тогда я не осставлю тебя одну, маленькая Кся. Шшто мне делать!
   - Танцуй! Зови Весну! Представь что ты игла, и шьёшь для Весны зелёное платье!
   И ужик принялся танцевать, скользя по полянке, забираясь на свою корягу, нарезая круги вокруг камня, ныряя в овражек, откуда выпрыгивали маленькие зелёные кузнечики, и выныривая обратно. Там, где он проползал, трава начинала тянуться вверх с большим энтузиазмом, а кое-где даже показались влажно-зелёные листья подснежника.
   Услышав музыку, со всех сторон слетались и сбегались лесные обитатели. Бубли присаживались на свои вещмешки и, подперев кулачками подбородки, вслушивались в ритм. Один достал гитару с двумя струнами-паутинками и встроил свою музыку в общий мотив. Ресницы Кси взлетели вверх: она никогда не видела, чтобы в мешке у бубля нашлось хоть что-то полезное. Синицы, те, что погостив на Луне предпочли вернуться на Землю, весело прыгали по ветвям и щебетали. Прискакал Шкрябл и принялся приплясывать, с восхищением поглядывая на Ксю, а с ещё большим восхищением разглядывал круглый камень, на котором Кся восседала. Он решил, что это огромный морской орех и что он просто обязан его заполучить.
   Далеко в чаще закричал лось, и лесные малыши на миг затихли. Им показалось, что это ответила сама Весна. Музыка стихла, но рост уже было не остановить, каждый крошечный корешок стремился наверх, к солнцу, и каждое семечко в земле набухало, впитывая влагу.
   А Зверёк, который неуклюже прыгал с ветки на ветку, роняя хлопья снега, похожего на мокрую вату, почувствовал грусть. Кся живёт сегодняшним днём, она радуется мелочам, которые видит вокруг себя, будь то птичьи следы или смешные сонные муравьишки, он же постарается запомнить эту зиму и её холодные, но добрые объятья навсегда.
   - Прощай, Зима, - сказал он, расчёсывая усы. - И здравствуй, Весна!
   Этим утром он, проснувшись, почувствовал, что пора прибраться в норке. Он начал двигать квадратное и катать круглое, и обнаружил за потрёпанной (и чёрной) книгой про Муми-Троллей паучка.
   - А, это ты, соседушка? - пробормотал паучок. Он ещё толком не вышел из зимней спячки. - Зачем тебе эта суета? Это в тебе говорят инстинкты. Сопротивляйся им.
   Но Зверёк не мог сопротивляться, хотя и не знал точно, что такое инстинкты. Он с ужасом обнаружил, что с многих милых его сердцу вещей начинает отставать сажа. Чёрный палец с острым когтем, которым, бывало, Зверёк чесал себе спинку, оказался красной перьевой ручкой. Чёрный флаг, что иногда развевался над печной трубой охотничьего домика (это случалось, когда у Зверька было воинственное настроение), оказался наволочкой бежевого цвета с узором из крошечных цветов-васильков.
   Паучок был чёрным, поэтому Зверёк не обращал на него внимания до тех пор, пока тот вдруг не хрюкнул от смеха:
   - У тебя с хвоста слезла краска.
   Немногие знают, что паучки умеют смеяться, но это так. Более того, они довольно смешливые, и, бывает, покатываются над какими-нибудь пустяками. Многие люди путают их смех с мышиной вознёй и ругают ни в чём не повинную кошку, которая слыхом не слыхивала ни о каких мышах.
   Зверёк похолодел от страха.
   - И какого он теперь цвета?
   - Не вижу, - признался паучок. Он понял, что дело серьёзно, и поэтому перестал смеяться. - Здесь темно, а выползать на свет у меня нет никакого желания. Тебе придётся поймать и принести сюда пару светляков. После я ими с удовольствием позавтракаю.
   Отодвинув крышку от кастрюли, края которой уже блестели латунью, Зверёк быстро спустился в печь, где как следует извалялся в саже. После чего, убедившись, что его хвост совершенно точно принял естественный, то есть чёрный оттенок, вскарабкался наверх и подкрасил им как кисточкой и перьевую ручку, и флаг, и томик стихов, и даже паучка - на всякий случай. Последний, чихнув, приготовился выразить своё возмущение, но Зверёк уже выскочил наружу, где и услышал призывный грохот барабанов.
   И вот теперь, спустившись к Ксе, он сказал:
   - Нужно устроить генеральную уборку!
   Кся перекувыркнулась через голову. Тёплый свитер ниже колен, который она надела этим первым по-настоящему весенним утром, спутал ей ноги, так, что она приземлилась на попу, но всё равно воскликнула:
   - Отличная идея! Нам нужно сгрести в кучу прошлогоднюю листву, удобрить плодоносящие кусты, подрезать деревца, стряхнуть пыль с руин, причесать траву и сделать ещё тысячу важных вещей!
   Она вдруг прервалась и пристально посмотрела на Зверька:
   - Что это за пятно у тебя на пузе?
   - Сэр Призрак красит крыльцо, - буркнул Зверёк. - Наверное, испачкался. Про какие-такие руины ты говорила?
   Кся хлопнула в ладоши.
   - Как хорошо, что у тебя короткая память, а я - замечательный экскурсовод. Это же настоящая достопримечательность нашего леса! Ты готов отправиться в экспедицию?
   Конечно же, Зверёк согласился.
  
   Участие в весенней уборке приняли все без исключения. Стараниями лесных малюток прелая листва собралась в кучи, на верхушках которых танцевали лесные приведения. Какой-то маленький енотик брался то за одно дело, то за другое, пытаясь подсобить всем и сразу, но всё валилось из его неуклюжих лап. Даже почва сегодня была необычайно разговорчивой: это кроты гонялись друг за другом по подземным тоннелям, попутно вспахивая и рыхля и без того плодородный чернозём. Деревья трещали, разминая и вытягивая затёкшие корни.
   Послюнявив коготь, Зверёк поднял его вверх. Через какое-то время он раздосадованно покачал головой.
   - Весенним ветром и не пахнет.
   - Полный штиль, - подтвердил увязавшийся за ними Шкрябл.
   Зверёк обратился к Ксе:
   - Ты молодец, что разбудила весну, но южный ветер ещё где-то блуждает. Без него мы не сможем расчесать листву и привести в порядок травку.
   - И летучие насекомые ещё спят, - сказала Кся, созерцая в лужице, из которой каждую весну родятся комары, своё отражение. - Известно же, что они, махая своими крылышками, подстрекают ветер дуть сильнее.
   Друзья замолчали. Все знали, что проснутся пчёлы, шмели и жуки-бронзовки, только когда почувствуют, что по земле уже бродит ветер, несущий ароматы дальних стран и незнакомых земель. И загадку о том, что же случается раньше - приходит южный ветер или просыпается первая бабочка-лимонница - остаётся неразгаданной.
   Сэр Призрак и его сыновья, вооружившись граблями и тяпками, приводили в порядок сад. Задорный гомон мальчишек отвлёк друзей от мрачных мыслей.
   - Мы собрались к старинным статуям, - похвасталась Кся. - Вдруг у кого-нибудь из них отвалился нос или чешется спина? Тогда без нашей помощи не обойтись!
   - Не заблудитесь в зелёном лабиринте, - сказал сэр Призрак. - И передавайте привет Талисману. Я собираюсь его навестить сегодня вечером. Возьму стремянку, свою лучшую кисточку и хорошие краски, чтобы его узоры не потеряли цвет.
   - Южный ветер где-то заблудился, - пожаловался Зверёк, раздумывая, зачем брать к Талисману стремянку. - Он уже давно должен был прилететь. Сейчас проверим.
   Сэр Призрак набил трубку, раскурил её и выпустил кольцо дыма, которое зависло в воздухе, будто не зная, куда ему податься. Шкрябл, завопив, прыгнул через него, словно цирковой лев.
   - Ты прав, - сказал сэр Призрак. - Ветром и не пахнет. Без него природа не сможет по-настоящему проснуться и нас ждёт довольно тоскливое лето. Но давайте не будем паниковать. Возможно, он просто задержался, ведя в Атлантическом океане какой-нибудь кораблик к дому. Заходите вечером на первый весенний ужин, да не забудьте хорошее настроение. Если у вас на мордах и лицах будет написано такое отчаяние, он, возможно, решит, что лучше прилететь куда-нибудь в более жизнерадостное место.
   Зверёк попросил Шкрябла пощекотать ему пятки, чтобы взбодриться (тот с удовольствием исполнил просьбу), и компания отправилась в путь. К ним присоединился Томми, старший сын сэра Призрака. Его отправили собрать прутьев на веники. Томми, спокойный мальчишка, не такой резвый и шебутной, как его братец, прекрасно знал лес.
   - Без меня вы не найдёте ни руин, ни статуй, - сказал он, и действительно: Кся утверждала, что они идут не в ту сторону, но все вопросы отпали, когда заброшенный сад предстал перед ними во всём великолепии.
   - Вот это да! - воскликнул Зверёк. - Эти кусты растут так ровно!
   Зелёный лабиринт, статуи, фонтаны с каменными, обшарпанными бортиками - раньше всё это было под снегом. Строго говоря, лабиринт уже не был зелёным: живая изгородь из блестящего кизильника стояла слепая и безжизненная. Вкрадчивое движение воздуха, будто само по себе возникающее между стен лабиринта, волокло лесной сор и семена липы.
   - Их посадили люди, - сказал Томми. Он взял Зверька и поднял его повыше, чтобы тот мог как следует разглядеть сад. - Когда-то очень давно здесь не было леса, а была усадьба. Сейчас она разрушена до основания, но сад сохранился. Мой дед был садовником у влиятельного человека, последнего из древнего баронского рода. Но потом род прервался, и только потомки моего деда, то есть мы, по-прежнему сюда приезжали, селясь в старом охотничьем домике на окраине баронских владений.
   Кся и Шкрябл гонялись друг за другом вокруг белеющего в полутьме чащи куска мрамора.
   - Это нимфа, - сказала Кся, остановившись, чтобы отдышаться. - Мы с ней большие подруги! Это она позвала сюда лес. Поздоровайся со Зверьком, Нимфа!
   Понизив голос, Кся сказала:
   - Она довольно застенчива, но вообще-то, вы знакомились уже три раза. Просто кое у кого очень короткая память!
   С весёлым смехом она унеслась прочь и затерялась где-то в недрах лабиринта. Зверёк вежливо поздоровался с нимфой, мраморной женщиной с загадочными глазами. От старости и непогоды её постамент треснул.
   - Ох уж эта Кся с её фантазиями, - сказал Томми, проходя мимо. - Это просто статуя. Кусок камня и ничего больше.
   Но Зверьку показалось, что Нимфа подмигнула ему, когда он оглянулся чтобы посмотреть на неё в последний раз.
   В лабиринте было легко заблудиться, но Томми запросто проходил сквозь стены, а Зверёк бежал по верху стен, иногда перепрыгивая с одной на другую. Привыкнув к зимнему ландшафту, он с трудом узнавал знакомые места. Молодые, крепкие ели, почувствовав себя уверенно на оставленных человеком землях, вознесли свои кроны до небес, и каждую Зверёк совершенно точно видел, когда они проплывали здесь на лодке из сорочьего гнезда. Ни лабиринта, ни ажурных арок - ничего не было видно, только головы статуй, быть может, торчали из-под снега, сливаясь в своей белизне с белизной всеобщей.
   Шкрябл носился по лабиринту, кувыркаясь через голову и умудряясь зарисовывать что-то огрызком карандаша на обрывке газеты. Газет этих у сэра Призрака была целая кипа, и он легко расставался с ними, мастеря для всех желающих шапочки и бумажные кораблики.
   - Это место просто обязано быть на карте! - верещал Шкрябл. Было видно, что он окончательно ошалел от весны и открытий, которые она сулила. Карандаш его так и мелькал. Он зарисовал даже Томми, решив, что он тоже статуя -- статуя прекрасного мальчика с озабоченным и немного отстранённым лицом.
   - Вон там Талисман! - сказал Зверёк, увидев знакомое место. - Только где он?
   - Посмотри наверх, - посоветовал Томми, и только подняв голову, Зверёк увидел цветной ромбик высоко-высоко над землёй, а рядом -- белый отпечаток своей же лапы на коре ели. Снег прежде доходил едва не до середины ствола.
   Зверёк вскарабкался наверх и только теперь увидел, что Талисман не в духе.
   - Что случилось? Не выспался?
   - Я никогда не сплю, маленький зверь, - прогудел Талисман. - Но пока я странствовал по иным мирам, кто-то похитил мою тень.
   Поворачиваясь вокруг своей оси, Талисман зыркнул на Зверька своими разноцветными глазами -- сначала синим, потом зелёным. Намалёванная чьей-то рукой улыбка его была по-прежнему широка, но по тому, как грозно нависли мохнатые брови, по тому, что воздух вокруг него трещал, наполненный статическим электричеством, каждый сразу понимал, что к Талисману сейчас лучше не соваться.
   - Как можно похитить тень? - усомнился Зверёк.
   - Сам посмотри, - буркнул Талисман. - Я был бы рад оказаться неправым, но звёзды в момент моего рождения сошлись так, что я просто не могу ошибаться. Мне ведомо всё скрытое, а явное стремится разложиться передо мной на простые элементы, атомы и молекулы.
   Тень Талисмана должна была лежать на постаменте одной из статуй, девочки в переднике и старомодной шапочке, со сложенными за спиной руками. И Талисман был прав: Зверёк видел только карабкающуюся вверх мохнатую гусеницу, но не наблюдал ничего, хоть отдалённо похожего на ромбовидную тень. Он спустился вниз, обежал статую девочки в надежде, что тень у неё в руках, но увидел там только удочку, которую та прятала от белокаменных родителей, что вели тихий разговор по другую сторону от фонтана.
   Вернувшись, Зверёк ещё раз изучил место, куда должна была падать тень.
   - Что потерял? - спросила Кся, материализовавшись верхом на гусенице. У гусеницы тень была. У Кси -- тоже.
   - Талисманову тень, - шёпотом сказал Зверёк. - Она должна быть здесь, но её нет.
   - И правда, - сказала Кся посерьёзнев. - Может, она завалилась под корягу?
   Но под корягой тоже ничего не было.
   - Сэр Призрак собирался навестить тебя сегодня вечером, - сказал Зверёк, надеясь, что это улучшит настроение мудрого друга. Он наконец понял, зачем нужна стремянка. К Талисману теперь не так-то просто добраться!
   Талисман с неодобрением глядел в глубины лабиринта, где слышалось возбуждённое верещание Шкрябла и тяжёлый топот. Кто-то жил там, кто-то большой и не желающий показываться на глаза, и прямо сейчас отважный бельчонок гонялся за ним, пытаясь зарисовать.
   У Зверька не укладывалось в голове, что самый мудрый обитатель леса может быть таким растеряхой. Кся, видно, думала о том же самом.
   - Скажи, ты, конечно, знаешь, куда делась твоя тень? - спросила она, показав острый нос из шкурки Зверька.
   Талисман вздохнул.
   - Знаю, но не могу вам этого открыть. Видишь ли, я не должен вмешиваться в естественный миропорядок и потому моя судьба теперь - прозябать без тени. А летом крошечным букашкам-таракашкам будет на одну тень меньше, чтобы укрыться от жары. Если выдастся возможность перекинуться парой слов с сэром Солнце, шепните ему, чтобы поумерил свой пыл.
  
   Глава вторая. В которой маленькая Кся осваивает искусство полёта.
  
   Обратно Зверёк и Кся возвращались в глубокой задумчивости.
   Шкрябл предпочёл остаться в заброшенном саду, утверждая, что тот хранит какую-то тайну, и он должен непременно её разгадать. Он взахлёб стал рассказывать про чудо-юдо, которое живёт в лабиринте, про старого ворона, который руководит театром, но Кся прервала его, сказав, что у них есть важные дела. Томми тоже остался. Зверёк слышал, как тот напевал старинную песенку, срезая перочинным ножиком ивовые прутья. А иногда вдруг начинал завывать, как и полагается приведению, и покатывался со смеху, когда получалось кого-то напугать.
   Они зашли к сэру Призраку рассказать про Талисманову тень.
   - Это очень серьёзная пропажа, - сказал тот. Двор был почти убран, и теперь сэр Призрак занимался домом, вынося скопившийся за долгие годы мусор. - Пожалуй, захвачу с собой чёрную краску. Может, старого ворчуна пока устроит нарисованная тень. А вы, зверята, держите ушки на макушке. Вдруг представится возможность разгадать эту загадку.
   Он вытер о передник руки и подтолкнул к ним смущённого Йена.
   - Малыш хотел вам кое-что показать.
   Несмотря на всё ещё прохладную погоду Йен был в шортах, в сандалиях и в бейсболке, едва сдерживающей непослушные отросшие вихры. Он держал перед собой вертушку из цветной бумаги.
   - Это пропеллер, - сказал Йен. - Мы нашли его в сундуке.
   Он крутанул крыльчатку пальцем и важно прибавил:
   Я бегал с ней, когда был маленьким. Даже если нет ветра, нужно лишь посильнее разогнаться, чтобы она крутилась. Когда ветер услышит треск лопастей, он непременно придёт на звук.
   Зверёк и Кся переглянулись.
   - Нам очень-очень нужно, чтобы подул ветер, - сказала Кся, вскарабкавшись по штанине мальчишки и попытавшись повернуть пропеллер, взявшись маленькими ручками за лопасть. - Ох! Пожалуйста, пожалуйста, Йен, ты можешь его позвать?
   - Теперь я просто приведение, - сказал Йен. Он вдруг исчез, и Кся, держась за деревянную ножку, спланировала вниз. Лопасти едва-едва завращались и снова замерли, как только ноги Кси коснулись земли. Йен появился на крыльце и как ни в чём не бывало продолжил: - Но вы справитесь, я знаю!
   - А если на неё как следует дунуть? - спросил Зверёк.
   Сдвинув кепку на затылок, Йен почесал лоб.
   - Это тоже можно. Но и тут я вам не помощник.
   Зверёк набрал в себя столько воздуха, что шерсть на его загривке встала дыбом, и выдохнул облаком чёрной сажи. Кся в мгновение ока стала чёрной; она чихала и кашляла, но вертушка повернулась всего на два оборота.
   - Наверное, мне стоит как следует прочистить дымоход, - подал голос из окна сэр Призрак.
   - Ни в коем случае! - сказал Зверёк. Он не на шутку испугался. - Ведь тогда я перестану быть тем самым Зверьком, саламандрой из семейства куньих, и стану кем-то другим.
   Сэр Призрак подумал и согласился.
   - В таком случае, тебе нужно закрасить то светлое пятнышко на груди.
   Зверёк подпрыгнул и бросился через окно в дом, едва не сбросив с подоконника горшок с кустом острого перца. Он нырнул в камин и как следует вывалялся в золе. Сэр Призрак, уперев руки в бока, смотрел, как поднятая Зверьком пыль и сажа, клубясь, оседает на антикварной мебели, впитывается в ковёр, и даже консервированные яблоки на блюдце в центре стола из ярко-жёлтых становятся чёрными.
   - Простите, пожалуйста, - сказал Зверёк, выбравшись из камина. Он хотел отряхнуться, как после купания, но сдержался. - Я помогу вам убраться. Воспользуюсь хвостом, как метёлкой!
   Призрак махнул рукой.
   - У вас есть куда более важные дела. Без ветра будет совсем худо. Не проснутся летучие насекомые, а значит, когда придёт пора цветения, никто не опылит цветы и плодовые деревья. Так что найдите-ка способ его разбудить.
   Он покачал головой и пробормотал себе под нос:
   - Хотя я и не верю, что детские игрушки способны здесь чем-то помочь.
   Без жужжания пчёл и танца мошек в солнечных лучах было по-настоящему тихо и одиноко. Казалось, всё вокруг -- картинка на развороте одной из газет из чулана сэра Призрака. Хотя снега больше не было и травка, пробившись сквозь землю, щекотала брюшко, хотя почти на всех деревьях набухли почки и лес наполнился звуками, отличными от хруста снега, всё вокруг казалось каким-то ненастоящим, неполным, как будто художник, начав рисовать шедевр, бросил всё на полдороге, не изобразив самое главное -- движение.
   Кто по-настоящему старался создать весеннее настроение, так это сэр Солнце. Он посыпал землю своими лучами столь щедро, что трава во многих местах, едва проклюнувшись, уже пожелтела, а звери, не успевшие расстаться с густым подшёрстком, изнывали от жары. Зверёк и Кся перебегали от тени к тени, которых, казалось, становилось всё меньше, и просили каждого встречного подуть на вертушку.
   Наибольшего успеха достиг выводок мышей. Сначала у маленьких зверьков ничего не получалось, потому что все они дули в разные стороны, но после того, как Зверёк выступил дирижёром, взяв в лапки какую-то веточку, дело наладилось. Мышки стали дуть все одновременно и в одном направлении, заставив крыльчатку провернуться аж четыре раза. Однако Зверьку и Ксе очень скоро стало ясно, что даже так вертушка крутится едва-едва.
   Горихвосточка, которая дремала в тени одной из статуй, сразу принялась жаловаться:
   - Ах, я так страдаю! Если не прилетит откуда-нибудь свежий бодрящий ветерок, придётся лезть в воду, а я так не люблю, когда мои пёрышки мокрые!
   - Мы можем сами его позвать, - сказала Кся. Она думала, что если уж эта маленькая пичуга поёт такие звонкие песни по утрам, она сможет как следует подуть на вертушку. - Только нужно...
   - Ах, детка! - Горихвосточка выбралась из своего укрытия, вспорхнула на голову статуе, где её красый хвост засверкал в лучах заходящего солнца. Она закрыла лоб крылом и откинула голову назад, будто собиралась упасть в обморок. - Я и так зову его своими песнями каждый божий день, начиная с полуночи. Где он, мой милый, мой прекрасный друг с шапочкой цвета мёда?
   Кажется, птичка уже забыла, что речь шла о ветре. До самой ночи Зверёк и Кся уговаривали птаху подуть на вертушку, но та так и не поняла, что от неё требуется. В конце концов им пришлось отбыть восвояси.
   - Неужели все птицы такие недалёкие? - разозлилась Кся. Схватившись за лопасть вертушки, она помогала Зверьку её нести, но от этой помощи было мало толку, так как её ноги постоянно отрывались от земли.
   - Не все, - сказал Зверёк. - Есть одна, и она, вернее, он, очень даже далёкий.
   - Фазан? - встрепенулась Кся. Она слышала о прекрасных птицах, которые живут очень далеко, где-то за большой водой, а море принесло с собой большое и красивое перо, которое Кся торжественно вплела в свою несуществующую вещь.
   - Далёкий -- это значит, что фантазия его блуждает настолько далеко, что даже Шкряблу не угнаться. Он не поёт, но наверняка может изобрести какую-нибудь хитрую штуку, чтобы заставить вертушку крутиться.
   - Ух! - обрадовалась Кся. - Конечно, мы должны спросить у Уха! Как я сразу об этом не подумала!
   И они отправились филину, который, к общей радости, оказался дома. К изумлению Зверька, он не занимался ничем особенным, просто сидел, немигаючи глядя из своего дупла и изредка почёсывая голову.
   - Блохи? - сочувственно сказал Зверёк. - Попробуй изваляться в золе.
   На самом же деле Уху передалось всеобщее настроение, и он тоже затеял уборку.
   - Уборка должна начинаться в собственной голове, - важно сказал филин. - Всяких выдумок и причуд там скапливается столько, что начинает лезть из ушей. Ух! Видите, сколько я уже выбросил? Развернуться негде.
   По мнению Зверька и Кси обитель филина выглядела как обычно -- насколько вообще может быть обычным дом такого фантазёра и выдумщика.
   - Позаимствую у достопочтенного сэра Призрака несколько коробок и сложу их туда, чтобы потом передать великану или его прекрасной жене, - как ни в чём не бывало, продолжал Ух. - Может, они найдут какие-нибудь из моих старых идей... ух... интересными.
   - Нет-нет, - воскликнула Кся. - Нам нужны твои идеи!
   Зверёк и Кся, перебивая друг друга, рассказали про волшебную вертушку, и филин пришёл в восторг.
   - Ух! Ух! Испокон веков всё большое происходило от маленького. Но я вам здесь не помощник. Мои крылья широки, но даже они не способны заставить этот пропеллер крутиться так, чтобы родился ветер.
   Он озабоченно нахохлился.
   - Мы все на самом деле крохи в масштабах целого леса. Нужно, чтобы кто-то по-настоящему большой подул на лопасти.
   Зверёк подумал о чуде-юде, за которым гонялся Шкрябл, но решил, что оно точно не обрадуется новым гостям. Зато Кся мыслила более прагматично. Она воскликнула:
   - Медведь! Нам нужен настоящий медведь, и чем злее, чем больше и косматее, тем лучше.
   - Один вырыл берлогу за оврагом, - сказал Ух, - Пролетая там вчера ночью, я слышал, как ходила ходуном земля от его храпа.
   - Утром мы его навестим, - решил Зверёк, внутренне трясясь при мысли о встрече с огромным хищником. Но делать нечего, и Ух сказал совершенно верно: большие звери вершат большие дела, но иной раз только маленькие зверята могут их на это сподвигнуть.
   Зверёк отправился к себе в трубу и свернулся калачиком на чёрной подстилке из хвои и листьев, а Кся забралась на сосну-маяк, и, завернувшись в тёплый свитер, стала смотреть, как мерцают звёзды и как приоткрывается лунная дверца. Приближалось полнолуние, и она уже предвкушала, как всласть наболтается со своей названной сестрёнкой, дочерью великанов Патрика и Инги.
  
   Следующее утро выдалось облачным, но сэр Солнце взялся за дело с самого рассвета, окутав планету удушливым зноем. Казалось, лучи его пробивали даже самые плотные тучи, словно стрелы набитые пухом подушки.
   Спустившись по водостоку вниз, Зверёк был неприятно поражён желтизной свежей травки. Более того, даже листья сворачивались в маленькие сухие кулачки, уменьшая и без того тонкие, почти прозрачные тени. Дождя не было с последнего снегопада, который, если уж судить строго, тоже не совсем дождь.
   Он отправился к ручью и обнаружил, что ручей пересох. Только дно его ложа было едва-едва влажным, там барахтались несчастные водомерки и комариные личинки. Тогда Зверёк побежал на Ручейный холм. Обычно его слышно сильно загодя, но сегодня Зверёк услышал звон воды, только когда вскарабкался наверх. Родник больше не бил ключом, а сочился, и вода моментально испарялась, окутывая холм облаком пара.
   - Нужен весенний ветер, - сказал Зверёк оказавшемуся рядом ужу, которого, как он помнил, звали Неряхом. Нерях дремал под листом лопуха, свернувшись клубком и кожей впитывая висящие в воздухе капельки воды. -- Возможно, он принесёт дождь.
   - Дошшшдь? - встрепенулся уж. -- Где дошшдь?
   Зверёк поспешил убраться, чтобы не расстраивать несчастную рептилию.
   С Ксёй они встретились в овраге, забрав вертушку из дупла Уха, где оставили её накануне. Берлогу медведя отыскать было совсем несложно. Там явственно слышалась возня, эхом катились тяжкие вздохи, и после каждого из земли в страхе выныривали кроты и мелкие грызуны.
   - Проснулся, - прошептала Кся. - Попроси его подуть. Меня он слизнёт, даже не заметив, а тебя, может, послушает.
   Кся осталась перед логовом медведя - земляной пещерой, вход в которую частично прикрывали сухие стебли вьюна, а грунт хранил следы когтей. Она держала вертушку, прячась за её ручкой и со страхом глядя внутрь.
   Зверёк сам не испытывал ни малейшего желания лезть внутрь, но было ясно, что отсюда медведь их не услышит.
   Бесшумно ступая на мягких лапах, он вошёл в пещеру. Здесь было темно и прохладно, несколько ящерок и одна жаба сидели на камнях, охлаждая животики.
   - Шшш, - сказала одна ящерка. - Тишшше!
   - Шшшшш! - прибавила другая.
   - Квак, - сказала жаба. - Коль пришёл, сиди тихо. Если Косматый нас услышит, то всех выставит за порог. Или, чего доброго, проглотит. Хотя мы с подругами не вкусные. А вот насчёт тебя я не уверена.
   - Мне нужно побеспокоить медведя, - извиняясь, сказал Зверёк. - Иначе не будет никакого весеннего ветра, и цветы отцветут впустую, и не заплодоносит дикая вишня, и...
   - Даже вишня? - ужаснулась жаба. - Я, видишь ли, очень люблю вишню. Особенно ту, перезрелую, что падает прямо мне в рот. Что ж, ступай. Но про нас ни слова.
   Зверёк крался довольно долго, никого не встречая и чувствуя, как на загривок с потолка осыпается земля, как вдруг шум прекратился и кто-то грозно спросил:
   - Это кто там? Пошли вон!
   Зверёк вдруг обнаружил, что то, что он считал за продолжение пещеры, на самом деле открытая медвежья пасть, а сталактиты и сталагмиты - острые зубы, резцы и клыки.
   Представившись, Зверёк сказал вежливо, как только мог:
   - Не могли бы вы выйти и дунуть как следует в вертушку? Может, тогда ветер придёт в наши края.
   Медведь подумал и поднял переднюю лапу. Зверёк приготовился удирать, думая, что его сейчас прихлопнут, но Косматый вместо этого принялся тереть глаза.
   - Не выйду. Уходи.
   - Ну пожалуйста! - внутренне холодея, попросил Зверёк. Он ждал, что медведь сейчас разъярится, но тот сказал каким-то простуженным, сиплым голосом:
   - Не могу я выйти. Я стесняюсь. Моя тень пропала. Кто я без грозной чёрной тени? Просто мышь-переросток. Когда мой двоюродный дядюшка по маминой линии, потеряв нюх, наелся капусты, приняв её за выводок кроликов, вся косолапая семья покатывалась со смеху, думая, что большего недоразумения не может случиться с медведем. Но теперь... теперь я понимаю...
   Только сейчас Зверёк понял, что Косматый не простужен -- он плачет. И тут же откуда-то выскочила Кся. Она, конечно, не могла отпустить Зверька одного в логово хищника и пошла следом.
   - Не расстраивайтесь, господин медведь, - сказала она. - Всё образуется!
   Кся всегда была готова утешить горюющих, невзирая на размер когтей и зубов. Если ты горюешь, тебе не помешает всяческая помощь и поддержка - даже от такой малявки, как Кся, а Кся считала себя великой утешительницей. Однажды она смогла утешить дятла, который склевал одну букашку, а потом и свою знакомую букашку, которая сидела в его оперении и горевала, потому что думала, что, склевав её подругу, дятел больше не хочет с ней дружить. На самом деле, он просто не слышал её писк, потому как после тяжёлой дневной работы у него заложило уши.
   Медведь засопел, а Кся (она слабо светилась в темноте) взбежала по переносице и устроилась между глаз зверя, пытаясь обнять его своими коротенькими ручонками. Она затараторила:
   - В лесу живёт замечательный художник, бельчонок по имени Шкрябл. Он с радостью нарисует для вас тень ещё лучше, чем было, с огромным пушистым хвостом и закрученными рогами, с крыльями, как у бабочки, и усищами, как у муравья!
   Медведь вдруг разревелся. Слёзы полились вниз настоящим потоком, и Ксю смыло с его морды. Она сшибла Зверька, и они кубарем покатились прочь, едва не захватив с собой жабу и ящерок.
   - Вишь как слюной брызжет, - сказала жаба. - Страх, да и только! Повезло, что все живы остались!
   - Шшшживы, шшживы, - зашипели ящерки хором.
   Забрав вертушку, Зверёк и Кся убрались восвояси.
   - Кажется, у меня не очень получилось, - Кся выглядела подавленной.
   - Не расстраивайся, - сказал Зверёк. Он задумчиво грыз сорванный по дороге стебелёк. - Мы обязательно вернём этому медведю его тень. Вот только нужно сначала понять, куда все тени пропадают.
   - Сначала Талисман, - сказала Кся, - теперь вот... ой!
   Они со Зверьком одновременно увидели то, чего каким-то образом раньше не замечали. Возможно, виной всему жара, которая заставляет тебя мечтать только о глотке холодной водицы, а может, природная невнимательность лесных созданий. Добрая половина деревьев стояла без теней, а те, что оставались, создавали ложное впечатление, что друзья путешествуют по редкой лесополосе, а не пробираются густой чащобой.
   - Кто-то обустраивает себе гнездо, - предположила Кся. - Тени же, наверное, мягкие. А в тень Косматого любой может завернуться с головой, как в большой плед.
   - Если так, нужно поскорее найти этого инкогнито, - сказал Зверёк. - Целый лес без теней - настоящая катастрофа! Где маленькие зверята будут прятаться от свирепых хищников?
   - И где свирепые хищники будут таиться в ожидании маленьких зверьков? - подхватила Кся. - Круговорот жизни в природе будет нарушен, и всё сделается шиворот-навыворот!
   - Я привёл свидетеля! - сказал Шкрябл. Как всегда, он появился неожиданно и встрял в разговор, как будто был здесь с самого начала и даже ходил вместе со Зверьком и Ксёй в пещеру к медведю.
   С ним была сорока с живыми любопытными глазами, которые так и шныряли в поисках жучков с лакированными панцирями и аппетитных жирных червяков. Она изучила простой наряд Кси и пренебрежительно каркнула. Эта сорока считала, что у женского пола непременно должно быть какое-то украшение, хотя бы и нитка бус. У неё самой на шее была хлебная корка и серебристый дождик, которым украшали дом к Рождеству сыновья сэра Призрака.
   - Я видела, как ранним утром кто-то нёс скатанную в рулон тень, - рассказала она. - Я подумала, что может этот призрак из охотничьего дома раздаёт своё добро, но когда прилетела туда, меня попытались угостить компотом из сухофруктов! А я, знаете, хотела бы заполучить себе новый сервиз!
   Сорока возмущённо застрекотала.
   - Значит, кто-то нёс тень, - напомнил Зверёк.
   - Да, - подтвердила сорока. - Скатанную в рулон, как ковёр. Думаю, это была тень одного из братьев-дубов.
   - А кто это был, вы не видели?
   - Кто-то... - сорока задумалась, - не очень большой. Потому что он целиком спрятался за рулоном.
   Она раскрыла крылья и посмотрела на свою тень, которая повторяла каждое пёрышко её великолепного чёрно-белого наряда.
   - Кошмар! Тень - украшение любого живого существа и, особенно, любой птицы. Так приятно лететь и смотреть, как она скользит за тобой по земле!
   - Не бойтесь, звери и птицы! - провозгласила Кся. - Мы начинаем расследование!
   Но расследование сразу застопорилось, потому что больше никто ничего не видел. Все сидели по норкам и дуплам, но тут и там под палящим солнцем показывалась чья-нибудь мордочка, чтобы проверить, на месте ли тень. Кся предложила поговорить с сэром Солнце и попросить его умерить свой пыл, но едва она взяла очки, в которых привыкла видеть румяное личико небесного господина, как сразу их от себя отшвырнула.
   - Ой, жжётся! - воскликнула она, а потом с сожалением произнесла: - Сэр Солнце не настроен на разговоры. Он из-за чего-то сердится.
   Когда наступила ночь - как никогда внезапно, будто выключили свет, - Кся вновь залезла на сосну, называемую маяком, и смотрела, как выкатывается из-за горизонта круглое небесное окошко. Она набрала полные карманы вишнёвых косточек и кидалась ими в Луну, пока не выглянула другая малявка, с золотистыми глазами и светлыми непослушными волосами, забранными в хвост. Увидев Ксю, небесная малявка сказала:
   - Я скучала.
   И Кся повторила:
   - Я тоже скучала, и даже больше.
   После того, как часы в доме сэра Призрака показали три часа ночи, названные сестрёнки, обменявшись, как это у них, сестрёнок, водится, маленькими секретами, завели разговор о более важных вещах. План созрел быстро: всё-таки, лунная сестрёнка была дочерью великанов, которые истоптали тропки доброго десятка миров и всё-всё рассказывали дочке, развивая её любознательность и фантазию.
   Из круглого окошка лунная сестрёнка спустила две прочных верёвки. Она сказала, что папа привязывает ими свою небесную лодку, когда причаливают к дому, но сейчас они отбыли по какой-то надобности на другую половину Земли и вернуться только утром.
   Кся тем временем сходила за вертушкой и позаимствовала у сэра Призрака штакетину из забора. Штакетину она привязала между верёвками, так, что получились качели, и, усевшись на доску, поджимая ножки и вновь распрямляя, начала раскачиваться. Вертушку она держала перед собой, крепко обняв ручку двумя руками. Небесная сестрёнка смотрела сверху вниз и смеялась. Крыльчатка начала поворачиваться, потом закрутилась, и крутилась, по мере того, как всё сильнее раскачивалась Кся, быстрее и быстрее.
   В какой-то момент верхушки деревьев остались внизу, и Кся воскликнула:
   - Рассвет! Я вижу рассвет!
   Вертушка стрекотала, Кся вопила от радости, лунная сестрёнка подбадривала её сверху, а потом вдруг крикнула:
   - Ветер проснулся! Он приближается.
   Кся услышала грохот, как будто где-то с шумом падает вода, и увидела, как по небу несётся табун лошадей, и невесомая белая пена срывается с их губ и тает в воздухе. Хвосты их струились по воздуху как шёлк, а ноздри раздувались в предвкушении дождя, который совсем скоро оросит лес, ведь с ними, под копытами, плыли облака и тучи.
   - Так вот ты какой, весенний ветер, - крикнула Кся, а потом стрекочущий, бешено вращающийся пропеллер, лопасти которого превратились в размытый круг, сорвал её с качелей и унёс следом за небесным табуном.
  
   Глава третья. В которой Зверёк и его друзья ищут пропавшие тени.
  
   Зверёк проснулся оттого, что шкурка его намокла. Вообще-то Зверёк не слишком любил дождь, но после нескольких столь жарких дней даже пасмурная погода способна была привести его в восторг.
   Он выскочил из норы, обдав водяной взвесью соседа-паучка, и принялся самозабвенно выплясывать на кончике печной трубы.
   Вдруг кто-то заговорил рядом с ним.
   - Проссти пожжалуйста. Это тебя называют Зверьком?
   Зверёк посмотрел вниз и увидел обернувшегося вокруг трубы ужа.
   - Я видел, как рано утром, ещщё до дожждя, кто-то летал по небу, - сказал Нерях, качая чёрной с жёлтыми отметинами головой.
   - Наверное, ласточка, - предположил Зверёк. - Или шмель. Ветер вернулся в наши края, а значит, все летучие насекомые проснулись и принялись за работу!
   Он огляделся и сразу увидел танцующую мошкару, а у самой земли, возле неосмотрительно оставленной кем-то из призрачьей семейки галоши, уже полной воды, медленно летящего жука-бомбардира.
   - Не шшшмель и не ластошшка, - сказал Нерях, обеспокоенно высунув раздвоенный язык. - Мне показзалось, что это была Кщщя, и летела она на вертушшшке. Поэтому я и побессспокоил тебя, ведь ты -- её папа.
   - Кся? - изумился Зверёк. - Так вот, чья это работа!
   Его восторг сразу сошёл на нет.
   - Должно быть, ей пришла в голову какая-то идея и она, вместо того, чтобы дождаться утра или разбудить меня, сразу принялась за дело -- одна, наверняка подвергнув себя опасности.
   Не позавтракав, Зверёк отправился искать Уха. Филин как раз вернулся с ночной охоты и теперь чистил пёрышки, готовясь отойти ко сну.
   - Кся пропала, - сказал Зверёк. - Она улетела следом за ветром.
   - Охохо, - сказал Ух. Он не открывал глаз, потому что для ночной птицы было уже чересчур ярко. - А я-то подумал, что за новый вид летающих ксей? Думал, может, это кся тополиного пуха или семян одуванчика. А это, оказывается, наша затейница-Кся устроила новую проказу!
   - Значит, ты её видел?
   - Она едва не отправила меня в пике, - признался филин.
   - Пойдём, - Зверёк так и скакал вокруг него, - пойдём, нам нужно её найти! Ты же можешь лететь с закрытыми глазами, верно?
   Но не успел Ух сказать своё обычное "ух", как снаружи послышался стрекот бумажной вертушки, и Кся, целая и невредимая, приземлилась на ветку дуба.
   - Кся! - воскликнул обрадованный Зверёк. - Иди сюда, промокнешь.
   Он сказал так и понял, что дождь кончился и сквозь дыры в облаках снова светит безжалостное солнце. Выпавшая вода испарялась с листиков и травинок, словно задумала вернуться на небо и выпасть где-нибудь ещё.
   Забравшись в дупло и смахнув со лба пот, Кся сразу начала тараторить:
   - А мы с лунной сестрёнкой построили самые большие на свете качели! Весенний ветер на самом деле табун лошадей, которые носятся по небу! - восторг на её лице сменился озабоченностью, -- так внезапно, как это может быть только у ксей. - Я пролетела совсем рядом с сэром Солнце. Он очень расстроен. Он думает, что на земле его никто больше не воспринимает всерьёз, потому что многие деревья, и камни, и статуи, и даже некоторые звери с птицами перестали отбрасывать тени. Поэтому он старается в поте своего круглого жёлтого лица и направляет на наш лес столько солнечных лучей, сколько может.
   - Тени? - заинтересовался Ух. - Что такое "тени"? Весь лес только о них и говорит.
   - Это второй ты, что спит ночью, а днём следует за тобой, куда бы ты ни пошёл, - сказал Зверёк. Он удивился было, что это понятие филину незнакомо, но потом вспомнил что Ух -- ночной житель.
   - Вот оно что, - одобрительно ухнул филин. - Новая игра! Значит, теперь весь лес играет в эти самые "тени"? Что ж, я тоже могу поддержать вашу игру.
   Он нахохлился и трагично закрыл лоб одним крылом.
   - О нет! Кажется, мою тень похитил какой-то злоумышленник!
   Зверёк посмотрел вниз и ахнул. Рассеянного света, который проникал в дупло, хватило, чтобы разглядеть, что пухлая, мягкая на ощупь, почти идеально круглая тень филина тоже исчезла.
   Кся тоже это заметила. Она пообещала:
   - Мы восстановим справедливость и найдём твою тень, мудрый Ух.
   - Мудрый и игривый, - важно поправил Ух.
   - Мудрый и игривый, - подтвердила Кся.
  
   Вернувшись домой, чтобы позавтракать и придумать, что делать дальше, Зверёк и Кся наткнулись на сэра Призрака, потерянно расхаживающего по двору.
   - Сегодня у нас на повестке дня пропажа за пропажей, - сообщил он друзьям.
   - У кого-нибудь из ваших сыновей пропала тень? - спросила Кся.
   - Мы же прозрачные, у нас нет теней, - покачал головой сэр Призрак. - У меня был полный сундук замечательной шерстяной пряжи цвета колодезной воды, а также много кусков разнообразной материи, катушки ниток и несколько иголок в игольнице. Сегодня я хотел наконец обтянуть велюром пару кресел -- обивка на них совсем разлезлась -- и обнаружил, что сундук пуст. И ещё кто-то украл штакетину из моего забора.
   Кся, спрятав за спину ручки, шаркнула ногой.
   - Мы с лунной сестрёнкой смастерили из неё качели, чтобы вызвать весенний ветер. Извините нас.
   - Вот как? - обрадовался сэр Призрак. - Так вот кому мы обязаны этим освежающим дождиком? Что ж, штакетина за это -- небольшая цена.
   - Нужно непременно расследовать вашу пропажу, - сказал Зверёк. - Похититель мог оставить следы или улики. По ним мы узнаем, кто крадёт тени у лесных зверят.
   - Зачем ему мои нитки? - недоумевал сэр Призрак.
   - Чтобы сшить из похищенных теней ночную рубашку и колпак? - предположила Кся.
   Но никаких следов они не нашли. По словам сэра Призрака, крышка сундука была захлопнута, а поднять её мог только кто-то сильный и большой. Зверёк обнаружил, что одна из досок в основании сундука отходит, но туда мог протиснуться только кто-нибудь очень маленький, кто-нибудь, кому потребовалась бы вечность, чтобы опустошить немаленький ларь. Никаких следов больше не было, потому что сэр Призрак, перед тем как обнаружить пропажу, подмёл все полы и даже прошёлся с мокрой тряпкой по подоконникам.
   - Талисман просил вас заглянуть, - вспомнил сэр Призрак, когда устали ходить кругами вокруг сундука. Он поскрёб подбородок. - Кажется, он не слишком оценил тень, которую я ему нарисовал, зато теперь не проходит и часа, чтобы Томми не передал мне просьбу от одной из этих странных статуй нарисовать их портрет. Кажется, я прослыл среди них отменным художником. Что удивительно, ведь я был лётчиком, археологом и мореходом, но художником не был никогда. У судьбы отменное чувство юмора, правда?
   Зверёк и Кся согласились, а после, слегка расстроенные тем, что их расследование не продвинулось ни на шаг, отбыли к Талисману.
   Талисман встретил их шелестом кос, которые соприкасались друг с другом и с листвой, рождая мистический, похожий на шёпот звук. Призрак и правда постарался. Тень, нарисованная на остатках невысокой стены, сложенной из валунов, изобиловала полутонами и была расписана геометрическими узорами.
   - Видите ли, я постоянно раскачиваюсь. Сейчас, когда дует весенний ветер, по его прихоти, а прежде по своей воле. Я люблю воплощать свою жизнь в синусоидальных колебаниях, а моя тень, НАСТОЯЩАЯ тень, составляла мне идеальную пару. Эта же, как вы, наверное, уже смогли заметить, неподвижна.
   - Мы найдём твою тень, мудрый талисман, - сказала Кся, правда, уже без прежней убеждённости. Таинственная пропажа из сундука сэра Призрака выбила её из колеи.
   Они со Зверьком сидели на ветке сосны и смотрели вниз, на заросший сад, по которому иногда пробегал ветерок, заставляя лавровые кусты встрепенуться, а сонный стрекот кузнечиков на мгновение смолкнуть. Солнца было так много, что казалось, земля сейчас обратится в песок и отсюда и до самого горизонта настанет пустыня. Многие деревья и камни стояли без теней, и даже статуи. "Сэр Солнце думает, что на земле его никто больше не воспринимает всерьёз", - подумал Зверёк.
   - Конечно, найдёте, - сказал Талисман так, что Кся сразу ему поверила. - Я позвал вас, чтобы рассказать о своём давнем знакомце, вороне по имени Чернопёр. В последнее время он стал совсем незверим, что не удивительно, ведь он и раньше не любил шумных сборищ, а с приходом старости черты характера имеют свойство усугубляться. Чернопёр - художественный руководитель театра теней, единственного на весь лес.
   - Никогда не слышала о таком театре, - болтая ногами, сказала Кся.
   - Мало кто слышал. Чернопёр никого не зовёт на свои представления и устраивает их только для себя, втихомолку.
   - А кто играет в этом театре? - поинтересовался Зверёк.
   - Так тени и играют! - воскликнула Кся.
   - Вот именно, - сказал Талисман. - Чернопёр не привечает посетителей, но возможно, он что-нибудь вам расскажет о таинственных исчезновениях, потому что нет никого, кто знал бы о тенях больше. Он живёт на башне, оставшейся от старого дома.
   - Здесь нет никакой башни, - сказал Зверёк. - Это же лес!
   - Есть, - ответил Талисман. - Этот мальчик, Томми, уже рассказал вам про старую усадьбу. При ней была башня, которая, насколько я знаю, всё ещё цела. С этой башни барон обозревал свои владения, а Чернопёр в это время сидел у него на плече.
   Талисман качнулся, после чего сказал:
   - Но вы не найдёте её без проводника. Попросите Томми вам показать, уверен, он с радостью поможет.
   - У нас есть свой, лесной проводник, - сказала Кся. - Шкрябл говорил про какого-то ворона, который устраивает представления для одного себя. Наверняка он уже нанёс его жилище на карту.
   - Вот как? - удивился Талисман. - Чернопёру это не понравится. Очень уж любит он уединение.
   На обратном пути Кся, ехавшая на спине Зверька, сказала:
   - Этот Чернопёр и есть похититель теней. Ему же нужны актёры для своего театра! Талисман, наверное, впал в отчаяние, если решил открыть нам имя похитителя.
   - Мы это выясним, - шевеля носом в предвкушении раскрытия тайны, сказал Зверёк. Он чувствовал, что они как никогда близки к разгадке, хотя и не спешил так сразу обвинять старого ворона. Всё-таки нелегко поверить, что в их лесу, где испокон веков, несмотря на всяческие, случающиеся из года в год, приключения, царила доброта и миролюбие, завёлся всамделишный злодей.
   Возле сосны-маяка было как всегда оживлённо. С недавних пор это место стало точкой пересечения маршрутов многих мигрирующих птиц, а звери, новые в этом лесу или просто счастливые обладатели короткой памяти, завидев выкрашенную красной краской вершину, спешили к древней сосне взглянуть на карту, которая была уже настолько большая и подробная, что замкнулась вокруг ствола. Впрочем, Шкрябл не унывал и рисовал ввысь, совершенно не заботясь о соблюдении масштабов и "топографической правдоподобности", как сказал бы Талисман.
   Друзья услышали крик: "Берегись!" и бросились в разные стороны. Сверху упал камень, но камнем дело не ограничилось. Упала катушка из-под ниток и несколько сломанных спичек, а потом свалился и сам Шкрябл, который довольно ловко приземлился на все четыре лапы.
   - Что ты делаешь с моей трибуной? - с подозрением осведомилась Кся. Камень, который упал сверху, был тем самым округлым камнем, с которого Кся призывала Весну.
   Бельчонок, сидя на хвосте среди кучек хвои, почёсывал в затылке.
   - Я почти затащил его наверх, когда всё сломалось, - пожаловался он. - Филин Ух не стал мне помогать. Он сказал, что камень слишком тяжёлый и что лучше всего будет построить подъёмный механизм.
   Зверёк обнюхивал камень.
   - Это просто булыжник, - вынес он свой вердикт.
   - Не просто. Это морской орех, - поправил Шкрябл. - Доисторический морской орех.
   - Мы идём вызволять похищенные тени у старого ворона с башни, - сказала Кся. - Ты с нами?
   - Моя тень всё ещё на месте, - сказал Шкрябл. - Мы с ней бегаем наперегонки, и бегаем так быстро, что никакие злоумышленники просто не могут за нами угнаться.
   Он тут же продемонстрировал это, сбегав вверх и вниз по сосне. После чего умоляюще взглянул на Зверька и Ксю.
   - Ну как, поможете мне поднять камень?
   - Не раньше, чем вызволим тени других зверушек из подпольного театра, - твёрдо сказала Кся. - Кстати, где ты взял эту катушку? У сэра Призрака пропал ларь со швейными принадлежностями. Точнее, ларь-то остался, но всё, что в нём было, исчезло.
   - Я нашёл её под кустом крыжовника, - признался Шкрябл. Пока он смотрел на катушку, Зверёк накрыл камень своим пышным хвостом и бельчонок моментально про него забыл.
   Зверёк и Кся переглянулись. Кто-то смотал с неё почти все нитки.
   - Наверное, этот Чернопёр шьёт костюмы своим артистам, пленным теням, - предположила Кся.
   - Так мы идём или нет? - спросил Шкрябл. - Я-то уже давно готов!
  
   О башне за зелёным лабиринтом и садом статуй закрепилась дурная слава. Птицы, пролетая над покрытым бурой черепицей шпилем, не присаживались отдохнуть, потому как верили, что за стрельчатыми окнами живёт что-то большое, страшное и опасное.
   И поэтому лесные обитатели, увидев Шкрябла, спешащего к маяку с зажатым во рту клочком бумаги и карандашом, думали, что это какой-то другой бельчонок, не тот, что вошёл в башню и исследовал её вдоль и поперёк.
   А того, конечно, съели, не оставив даже косточек.
   - Я не видела на карте этой башни, - сказала Кся. - Неужели ты её не нарисовал?
   - А как же? - удивился Шкрябл. - Нарисовал. Но старый ворон сказал, что все обходят это место стороной и стараются его не замечать, поэтому её нужно нарисовать невидимыми красками. Я и нарисовал. И даже подписал: "Башня старого ворона Чернопёра".
   - Вот хитрец! - восхитился Зверёк. - Но мы не можем его не замечать, ведь здесь спрятаны все-все похищенные тени, из-за которых сэр Солнце чувствует, что он никому не нужен. И мы обязаны их вернуть.
   Двери у башни давно уже не было, а камни, составляющие проём, поросли густым зелёным мхом. Несмотря на то, что воздух снаружи был раскалён почти добела, внутри царила прохлада. Везде таились тени, но Кся, которая загодя запаслась светляками и складным сачком, не смогла поймать ни одной.
   - Почему они убегают? - в конце концов в сердцах сказала она. - Мы же пытаемся их спасти!
   А Шкрябл унёсся наверх по витой лестнице, прыгая через ступеньку и кривляясь.
   - Господин Чернопёр! - голосил он. - Господин Чернопёр! Я привёл друзей, которые хотят взглянуть на вашу коллекцию теней! Если хотите, они будут делать вид, что вас не существует... ой! Ой-ой!
   Зверёк и Кся бросились следом за бельчонком, но не нашли его. Для лесного зверька и маленькой феи башня была прямо-таки огромной: потолки терялись в вышине, окна находились на недосягаемой высоте, старинная мебель, покрытая пылью и паутиной настолько, что даже сэр Призрак не смог бы угадать её исходных форм, ютилась по углам. Чьи-то шаги эхом отдавались меж ярусами и перекрытиями, то и дело мелькало в осколках зеркал чьё-то отражение. Сквозняк волок чёрные перья и не менее чёрный пух. Друзья уже и рады были убраться отсюда восвояси, а Шкрябл всё никак не находился.
   Вдруг под сводами разнёсся хриплый кашель. Кся подпрыгнула и растеряла всех своих светляков, которые расползлись по углам. Зверёк сделал в воздухе кульбит и приземлился на все четыре лапы. Наверху, на кованой люстре, утыканной огарками свечей, сидел ворон. Длинный клюв его был обломан у самого кончика, оперение выглядело неопрятным и грязным, на когтях заметны следы болезни, но глаза смотрели зорко и строго.
   - Могу я вам помочь, господа и дамы? - спросил ворон, увидев, что завладел их вниманием.
   Зверёк хотел спросить, не этого ли ворона зовут Чернопёром, но Кся его опередила. Она подобрала с пола чайную ложечку из потемневшего серебра и швырнула ею в птицу.
   - Отдавай нам Шкрябла, - воинственно сказала она. Ложечка не долетела до ворона, упав на пол.
   - Рискну предположить, что так зовут этого несносного бельчонка, - сказал Чернопёр. Это, несомненно, был он. Откровенно говоря, Зверёк в этом не сомневался, но правила вежливости не позволяли ему обращаться к незнакомому ворону по имени.
   - Только мы, его друзья, можем называть его несносным! - обиделась Кся.
   - Что ж, простите, здесь я, конечно, не прав, - признал ворон. - Но не могу не заметить, что я непричастен к его исчезновению. Я прятался в чулане, надеясь, что вы подумаете, что меня нет дома и уйдёте, и слышал, как бельчонок сбежал через окно.
   Кся прислонила сачок к стене и вскарабкалась по нему, как по шесту, на подоконник.
   - Я вижу Шкрябла, - сказала она. -Улепётывает в сторону маяка. С чего бы ему нас бросать?
   - Здесь нет моей вины. Он вспомнил про какой-то морской орех. Очевидно, этот орех на самом деле не маленький, потому что он мгновенно вытеснил из крошечной беличьей головы и меня, и вас, и все остальные мысли.
   Ворон вздохнул.
   - Итак, чем обязан?
   - Простите за вторжение, - сказал Зверёк. - Меня зовут Зверьком, а эта маленькая воинственная леди - Кся из несуществующей вещи. Мы пришли прояснить судьбу некоторых пропавших теней.
   - У вас есть театр? - перебила Кся. - Театр, в котором играют тени?
   Ворон кашлянул, два пера на его макушке встопорщились.
   - Что ж, - сказал он, - прошу за мной.
   Он спланировал вниз и, цокая коготками, направился куда-то вглубь башни. Несмотря на впечатляющий размах крыльев, ему было трудно летать, поэтому он предпочитал ходить пешком, и ни одна сорока не посмела бы поднять на смех Чернопёра. Среди птиц о нём ходила поистине дурная слава.
   Башня эта когда-то была обжита, хотя Зверёк был в этом уверен, сэру Призраку, любителю чистоты и порядка, здесь не пришлось бы по душе. Хозяин-барон держал здесь личную библиотеку, ставил химические опыты в ретортах и пробирках, а на самом верху стоял направленный на Луну телескоп. Линзы давно уже выпали; одна из них закатилась в гнездо к Уху, ещё одна покоилась на дне пруда, и рыбы, в том числе мудрый Сом, наблюдали через неё за жизнью микроскопических рачков.
   Чернопёр провёл гостей мимо пустых рыцарских доспехов и оранжереи, растения из которой давно уже сбежали на волю, засеяв всё вокруг своими семенами и дав начало вековечному лесу, к раскрытому настежь стенному шкафу, за которым пряталась самая настоящая тайная комната.
   Здесь была устроена сцена, завешенная красными драпировками, и зрительский зал с одной-единственной ложей, напоминающей птичье гнездо. За зрительским залом прямо в стену вмонтирован подсвечник для четырёх свечей, и все они горели, делая бордовые драпировки ещё более бордовыми. Шерсть у Зверька встала дыбом, а Кся юркнула ему под брюшко.
   - Не бойтесь, - сказал Чернопёр, - этот огонь не кусается, я давно уже с ним знаком. Но помните: спички зверятам не игрушки. Это очень опасное оружие, которое может уничтожить весь лес, целиком. Особенно в такой жаркий день, как сейчас. Присаживайтесь, и я покажу вам то, что не видел ни один зверь на многие километры вокруг.
   - После этого вы отдадите нам тени, которые забрали? - спросила Кся, но ворон только грустно покачал головой.
   Он встал между подсвечником и сценой, дёрнул шнурок, свисающий с потолка, и занавес поднялся. Кся, падкая на всякие чудеса, ожидала, что в зрительский зал сейчас хлынут диковинные звери, но увидела только большой белый холст, на который немедленно упала тень ворона.
   - Я не люблю гостей, - сказал ворон, - и с тех пор как умер мой хозяин, а его наследники навсегда покинули эти места, предпочитаю одиночество любой компании. Моя главная страсть - театр, но я не намерен ни с кем ею делиться. Вы здесь для одной-единственной цели.
   Птичья тень на белом холсте вдруг изменилась. Теперь там полз, ворочая длинным хвостом, крокодил.
   - Чтобы забрать у нас наши тени, так же, как и всех этих несчастных существ? - сказал Зверёк, чувствуя, как дрожит рядом Кся. - Чтобы запереть нас навсегда-навсегда в темницу?
   Крокодил превратился в журавля и полетел к солнцу, которое представляло собой чёрный полукруг. "Неужели он украл тень и у сэра Солнце тоже?" - поразилась Кся. Облетев вокруг солнца, журавль спикировал вниз и обернулся жабой. Вдруг зазвучала музыка, и жаба, прыгая туда и сюда, принялась ловить мошек, а потом обернулась черепахой и нырнула в глубины океана, где быстро поплыла среди кораллов, таких же чёрных, как она сама. Происходящее на экране зачаровало друзей. Одни декорации сменялись другими, диковинные существа, о которых слыхом не слыхивали даже бубли-путешественники, охотились, играли, выпрыгивали из воды, выпуская фонтаны брызг, и ныряли под землю, а потом взлетали, расправляя прекрасные крылья. Иногда в этих движущихся картинках вдруг появлялся сюжет, и они становились сказками. Вот скучает у окна выдра-царевна. Вот лисица ходит на задних лапах, подражая человеку-охотнику, бесшумно кувыркается и резвится за его спиной. Музыка была то печальной, то весёлой, то заводной, а то такой, что хотелось заплакать.
   В какой-то момент Зверёк обернулся, чтобы посмотреть откуда она звучит, и увидел, что Чернопёр перебирает когтями струны лиры, а крылья... крылья как будто живут своей жизнью, и каждое перо играет свою роль, порождая тени.
   Зверёк толкнул носом Ксю, потом ещё раз, потому что та зачарованно смотрела на экран. Малявка ахнула:
   - Так это всё вы! Вы творили эти тени из вашей собственной!
   - Так и есть, - сказал ворон, закончив выступление. Он взял последний аккорд, проведя когтем по струнам. - Но вы бы не поверили мне, если бы не увидели всё сами. Я слышал об этих кражах, но непричастен к ним. Я никогда бы не стал отнимать у другого существа тень, потому как знаю, что без своей тени в одиночестве ты действительно останешься совсем один.
   - Простите нас, господин Чернопёр, - искренне раскаялся Зверёк.
   - Я не сержусь, - ответил ворон. - Вы делаете действительно важное и нужное для леса дело. Об одном только хочу попросить: не судите предвзято, когда поймаете воришку. Я не думаю, что он на самом деле хочет навредить. В мире гораздо больше добра, даже если оно выглядит как зло, но любое добро можно обратить ко злу, если относиться к нему не так как полагается.
   - Я ничего не поняла, - честно сказала Кся.
   - А я, кажется, немножечко понял, - ответил Зверёк. - Но не мешало бы уточнить у Талисмана.
   Когда Зверёк и Кся собрались уходить, Чернопёр вдруг робко сказал:
   - Раз уж вы здесь... Нельзя ли мне немного аплодисментов? Я привык быть наедине со своими тенями, но иногда они очень уж тихие.
   Зверёк и Кся аплодировали так, что от ветра, созданного их ладошками, потухли все свечи.
  
   Глава четвёртая. В которой несколькими загадками становится меньше.
  
   Добрались до родных мест друзья уже поздним вечером.
   Кся отправилась посмотреть какой ущерб несуществующей вещи нанесло весеннее половодье, а Зверёк завалился спать, забравшись к себе в трубу и раскрыв рот, так, что если вдруг какой-нибудь ночной жучок залетит в звериную нору, можно было съесть его, не просыпаясь.
  
   Зверёк проснулся сразу и вдруг, обнаружив, что по уши вляпался в какие-то мокрые неприятности. Везде, абсолютно везде была вода: она заливалась меж острых его зубов, холодные капли катились по языку, она же смочила шёрстку, заставив её слипнуться. Начав бить всеми конечностями одновременно, он почувствовал, что может держаться на плаву. Считая себя истинно сухопутным зверем, он никогда не заходил в воду глубже, чем было нужно, например для того, чтобы напиться.
   И вот теперь такая напасть. "Неужели океан вернулся?" - подумал Зверёк, прежде чем вода вновь залилась ему в рот. Он обнаружил, что находится совсем недалеко от берега, и принялся усиленно грести лапами и хвостом. Было уже почти темно, но он успел заметить, как кто-то удирает в заросли. Наверное, какой-нибудь пугливый грызун выбрался посмотреть, кто же взбаламутил идеально ровную гладь лесного озера.
   - Вперёд, к далёким берегам! - пропищал кто-то над головой, и Зверёк заметил, что у него на макушке, держась за ухо, катается кся водяной лилии в своём белом, едва светящемся наряде.
   - Не могли бы вы позвать мою Ксю, - попросил он. - Ксю из несуществующей вещи.
   Кся водяной лилии скорчила гримаску и исчезла. Зверька это не удивило. Многие лесные духи и всяческие кси завидовали его Ксе, у которой, как они считали, есть ручной зверёк.
   Он выбрался на глинистый берег, скользя и поминутно рискуя съехать обратно, и как следует отряхнулся. Он знал это место. Озеро, прозванное Круглым, занимало свой почётный угол на карте Шкрябла. Именно здесь нынешней зимой они с Ксёй подарили немного света обитателям глубин во главе с мудрым Сомом, что обернулось невероятным приключением.
   На Зверька уставился добрый десяток настороженных глаз.
   - Кто-то похитил меня из норы в печной трубе, - сообщил Зверёк таинственным ночным обитателям. И из воды на него тоже смотрели круглые рыбьи глаза. Жители озера хотели знать, кто побеспокоил их среди ночи.
   - На крыше дома этих дружелюбных приведений живёт Зверёк, - послышался чей-то голос.
   - Так я и есть Зверёк! - воскликнул Зверёк. - Не могли бы вы позвать мою Ксю? В нашем расследовании появились новые зацепки!
   Повисла тишина, а потом кто-то -- судя по голосу это была одна из сестриц-выдр - сказал:
   - Я знаю Зверька. Он юркий и быстрый, и ни за что не позволит застать себя врасплох. Правду я говорю, лось?
   Высоко вверху послышался влажный вздох, и Зверёк подумал, что это и в самом деле может быть лось.
   - Зверёк -- отличный парень, -- высунув морду из воды и смешно шлёпая губами, сказал карась. - Он подкармливал нас лесными ягодами. Мы зовём его Зверьком Приносящим Свет и ежевику.
   - Это всё я, - растроганный, сказал Зверёк. - Только врасплох меня застать всё-таки можно, когда я сплю или ем.
   - Так ведь Зверёк, он же чёрный как ночь, - сказала сестрица Выдра. - Скажи, лось?
   Снова утвердительный вздох. Все загомонили разом.
   - А я... - сказал Зверёк, и только потом посмотрел на своё отражение в воде. Рыбы брызнули от него во все стороны, сверкнув чешуёй и, очевидно, решив, что он хочет ими полакомиться.
   Мордочка, которую Зверёк привык видеть, исчезла. Её заменила рыжая наглая морда с пухлыми щеками и белым пятном по центру лба.
   - Ты, наверное, маленькая лисица, - сказал подкоряжник, ковыряя в зубах длинным пальцем. - Зовётся Фенек. Мне про них рассказывал один перелётный гусь.
   - Уши маловаты, - покачала головой сестрица Выдра. - Скажи, лось?
   Зверёк хотел попросить, чтобы рыбы позвали древнего Сома, который в своей мудрости наверняка опознает Зверька, но все они попрятались в ил.
   - Нужно отвести его к лисицам, - зашлёпал губами лось. - Если они опознают своего, значит это фенек.
   Собравшиеся загомонили. Никто не хотел идти к лисицам. Лисицы, вообще-то, не злые, но очень увлекающиеся создания. Они могут заиграть маленькую птичку или зверька до смерти.
   - Ух! Что здесь происходит? - вдруг раздался знакомый голос.
   Мелкие грызуны немедленно ретировались. Зверёк посмотрел наверх и увидел в свете луны нахохлившуюся, округлую фигурку.
   - Мы поймали маленькую чудо-лису, - сказала сестрица Выдра. Она не доверяла хищным птицам, поэтому отвечала с неохотой. - Она говорит, что она - Зверёк из печной трубы! Ты же знаешь Зверька?
   - Ух! Ещё бы я не знал Зверька. Долгой снежной зимой мы пережили вместе столько приключений, что и не счесть.
   - Значит, ты сможешь призвать свой совиный авторитет и подтвердить, что это не он?
   Зверёк хотел сказать, что это и в самом деле он, но, бросив взгляд на своё отражение, ничего не сказал.
   Все выжидательно уставились на Уха, даже лось повернул голову, правда, птицу не увидел, потому что филин сидел у него на рогах.
   - Ух! Мой авторитет не вызывает сомнения, и поэтому я забираю эту рыжую мышку с собой!
   Зверёк вдруг почувствовал, что его лапки больше не касаются мягкой травки, а земля стремительно удаляется.
   - Изображать Зверька - неплохая игра, - прогудел филин. - А изображать Зверька, если ты и в самом деле Зверёк - игра с двойным дном. Такие я люблю больше всего. Ух!
   - Так ты и в правду думаешь, что я тот самый Зверёк? - подал голос Зверёк. - У меня больше нет моей чёрной шёрстки, зато есть рыжая с белыми пятнами, и она мне совершенно незнакома.
   - Почему бы и нет? - спросил Ух. - Пролетая над озером, я мог угодить в петлю реальностей и попасть в другую вселенную, где шкурка у тебя другого цвета, и ещё множество возможных вероятностей. Представь, как будет весело их находить!
   - А я? Я тоже угодил в петлю реальностей? Я уснул в своей трубе, а проснулся в озере.
   Зверёк от волнения укусил себя за лапу.
   - Мы просто обязаны проверить, есть ли ещё мой дом!
   Заложив вираж, филин полетел в сторону призрачьего жилища так низко, что верхушки елей щекотали Зверьку брюшко. Он чувствовал себя как обычно, но был уже ни в чём не уверен.
   Труба оказалась на месте, а окна дома слабо светились. Ух, который предвкушал самое необычайное приключение в своей жизни, немного расстроился, зато Зверёк почувствовал себя спокойнее. И вдруг в голову ему пришла страшная мысль.
   - А вдруг моей Кси в этой вселенной не существует, и никто не создал Несуществующую вещь? - спросил он, и тут же увидел на Ручейном холме вертушку, лопасти которой чётко вырисовывались на фоне Безлесого холма - Летим туда!
   От ветра, который создавали крылья филина, вертушка лениво провернулась на два оборота. Она была воткнута в землю будто знамя. Ух выпустил Зверька, и тот побежал вокруг холма, крича: "Кся! Кся! Ты здесь?"
   Но отвечали Зверьку только подкоряжники, передразнивая его на разные голоса. Сныть-трава покачивала белой кучерявой головой. Несуществующей вещи нигде не было. Зверёк уселся на хвост и подумал вслух:
   - Нужно срочно её создать. Что там было? Ивовые прутики... или камышовые? А внутри? Опилки, скорлупки, сушёные ягоды...
   Зверёк с ужасом осознал, что если он соберёт Несуществующую вещь заново, это будет уже другая Несуществующая вещь, а значит, и Кся в ней будет жить другая.
   - Кто это там зовёт меня среди ночи?
   Кся вдруг появилась из колючего кустарника и, уперев руки в бока, посмотрела на гостей. На ней была ночная рубашка из паучьего шёлка, а на голове - шапочка-фонарик из ореховой скорлупки с живым светляком внутри. По крылышкам в его свете пробегали серебристые искры.
   Зверёк собрался было кинуться к ней и обнять, но вспомнил, что он больше не тот Зверёк, которого знала Кся. Сама Кся как будто сразу это поняла: она довольно долго вглядывалась, склонив голову на бок.
   - Ты что, выдернул волосы в носу? - спросила она. Пожаловалась: - Видишь ли, мою Несуществующую вещь унесло весенним половодьем, поэтому я живу теперь не на ручейном холме, а в зарослях крапивы и чертополоха.
   - Кси обычно смотрят прямо в сердце, и такие мелочи, как цвет шёрстки, не имеют для них никакого значения, - подсказал Ух.
   - Точно! Ты сменил шкурку! - воскликнула Кся. Она заплясала вокруг Зверька, разглядывая его со всех сторон. - Ох и хороший у тебя теперь загривок! А хвост! Ну не загляденье? Должна сказать, ты теперь совсем не похож на Зверька, которого я знала.
   - Мне нравилось быть просто Зверьком, - печально сказал Зверёк. - Снова нужно будет пачкать лапку в краске и прикладывать к дереву, чтобы Талисман определил, из какого я семейства?
   - Как это "из какого"? - Кся вытаращила глаза. - Ты Зверёк из рода куньих.
   - Но я больше не чёрный. Что, если я -- уже не я? Что если мои отпечатки тоже изменились? Может, это теперь копытца или появились перепонки между пальцами?
   Кся надолго задумалась.
   - Даже если ты вдруг отрастишь ласты и жабры, и будешь жить в колодце, ты всё равно останешься моим любимым Зверьком, - решила она.
   Зверёк рассказал Ксе, как ни с того ни с сего проснулся в пруду и стал объектом пристального внимания приозёрных обитателей - тех, что не спят ночью.
   - Это всё вода, - убеждённо сказала Кся. - Ты же никогда в своей жизни не мылся, а сам живёшь в печной трубе. Вода смыла с тебя сажу и угольную пыль. Ты всегда был рыжим.
   Зверёк подумал, что ощущать себя чёрным ему нравилось гораздо больше.
   - Нужно поскорее вернуться в трубу и доспать остаток ночи, - сказал он. - А утром я снова проснусь тем самым Зверьком, которого все знают.
   Кся нацелила на него указательный палец.
   - Сначала нужно выяснить, как ты оказался в пруду. Тебя похитили, это яснее ясного. Хотели похитить твою тень, но перепутали её с тобой. Ты чёрный - и она чёрная!
   - Ух! - сказал филин, о котором друзья совершенно забыли. - Дело приобретает иной оборот. Значит, кто-то топит тени в пруду. Интересно, зачем? Если это такая игра, то её смысл от меня ускользает.
   Кся сняла шляпу-фонарик и поднесла её близко-близко к Зверьку. На камни и цветок незабудки легла густая тень. Только после этого Зверёк вздохнул с явным облегчением. По крайней мере, его тень осталась такой же, как и была.
   - Мы должны вернуться к озеру и опросить свидетелей, - решительно сказала Кся.
   - Ух! - сказал филин. - Садитесь, прокачу!
  
   Возле пруда отнюдь не стало менее многолюдно, хотя близился рассвет. Тёмная вода была густой, как кисель, а камыши неуклюже качали вытянутыми головами. Кся и Ух приставали с расспросами ко всем подряд, но никто ничего не мог рассказать.
   - Видишь ли, - объяснила Ксе сестрица Выдра. - Ночью жизнь не мармелад. Те, кто бодрствуют ночами, заняты либо выслеживанием добычи, либо тем, чтобы как следует спрятаться от хищника. И нет никого, кто бодрствовал бы ночью просто так, от нечего делать. Ну, кроме маленького бестолкового енотика. С енотами никто из хищников не связывается, себе дороже, вот он и шатается по округе, помогая всем и каждому. Только толку от этой помощи чуть, сплошные неприятности. Возможно, он прямо сейчас кому-нибудь "помогает". Не тебе, Лось?
   Лось, который собирал огромными влажными губами мох у основания деревьев, покачал головой.
   Кся не собиралась сдаваться. Она всерьёз хотела заиметь хоть какую-то зацепку.
   - И вы не видели ничего подозрительного? Прям ничего-ничегошеньки?
   - Только мокрую лисичку-фенека с маленькими ушами, - сказала выдра. - Да вон она сидит!
   - Это и в самом деле Зверёк, - сказал Ух. - Только из параллельной вселенной.
   - Ох, ну простите, господин Зверёк, - сестрица Выдра сделала книксен. Она выглядела смущённой.
   - Я кое-что слышал, - вдруг сказал лось. Его речь была неразборчивой из-за набитого мхом рта. - Если прижаться ухом к самой земле, можно различить странный стук. В эту ночь стук был даже больше, чем в предыдущую. Скажи, Выдра?
   - Думаю, это кроты играют в шашки, - сестрица Выдра накрутила на палец ус.
   - Кроты предпочитают шахматы, - возразил Лось. - Кроме того, они не селятся рядом с водой.
   В эту секунду друзья тоже услышали стук. В мире, притихшем в ожидании рассвета, он был особенно громок. Это было ритмичное "тук-тук-тук", как будто из дырявого мешка высыпается горох.
   - Вперёд! - сказала Кся, и, припав к земле, забегала кругами. Она довольно быстро нашла место, где стук был громче всего. Это укромная, усыпанная листьями земляники полянка, спрятавшаяся за частоколом берёз.
   - Эй! - позвала Кся, и стук сразу стих. Довольно долго ничего не происходило, но лишь спустя какое-то время Зверёк понял, что всё уже произошло. Из-под каждого листика земляники, и даже из-под шляпки гриба, что рос у кромки леса, глядело по настороженной паре глаз.
   - Семка! - обрадовался он, узнав одну мышку. - Ты и твои братья-сестрички, вы помогали мне раскрутить вертушку. И пусть у нас ничего не получилось, это была неплохая попытка!
   - Я не Семка, - пропищала мышка, к которой он обращался. Она показала на другую мышку. - Вот она Семка.
   - А кто же тогда ты? - спросил Зверёк.
   - Не та, что помогала тебе дуть на вертушку. Нас очень много и мы все одинаковые.
   - Как тебя зовут, малышка мышка? - вмешалась Кся.
   - Семка, - поколебавшись, ответила мышка. - Мы все Семки.
   Кся выглядела озадаченной, а Зверёк заметил ещё одну странность: мышка, с которой он разговаривал, была в крошечном плаще из тёмно-зелёной ткани, с завязками на шее и даже маленьким капюшончиком, который в аккурат налезал на круглые ушки. Он огляделся и увидел, что многие мышки, словно подражая сэру Призраку и его сыновьям, носят одежду, и все разную. Кто-то щеголяет в камзоле, кто-то в сюрко, в платье или в дублете, чаще всего из зелёной замши, но встречались также синий хлопок и красная бязь.
   - Это вы стучите среди ночи? - строго спросила сестрица Выдра. Лось шумно вздохнул. У лосей посредственное зрение, и он хотел приблизить морду к какой-нибудь мышке, чтобы её понюхать, но боялся, что её засосёт к нему в ноздри. - Кошмар! Столько шума от горстки грызунов!
   Мышки засовещались, после чего Семка, та, что беседовала со Зверьком, сообщила заговорщицким тоном:
   - Это борьба за выживание.
   В самом центре полянки открылся люк, сделанный из сплошного деревянного колеса от старой телеги. Зверёк вспомнил, что оно валялось на заднем дворе сэра Призрака. Стук немедленно стал громче, появились и другие механические звуки - жужжание и скрипы.
   Зверёк и все остальные подошли к люку и заглянули вниз. Кся восторженно ахнула. Там был настоящий швейный цех. Станки из спичек и крошечных шестерёнок, и катушек разноцветных ниток, стояли рядышком, и мышки трудились там не покладая лапок, чтобы обеспечить каждую Семку приемлемой одеждой.
   - Да это же всё содержимое сундука сэра Призрака! - ахнул Зверёк.
   Так получилось, что в этот момент из-за горизонта выглянул сэр Солнце, предвещая очередной жаркий день, бросил первый луч света, и стало видно, что мышки не отбрасывают тени. Тени отбрасывала только их одёжка, но эти тёмные лоскутки на сочных листьях земляники выглядели жалко и одиноко.
   - Столько опасностей поджидает каждую маленькую мышку в большом мире, - сказала одна Семка, и другая подхватила:
   - Без теней мы беззащитны, вот и шьём теперь костюмчики, чтобы хоть как-то прятаться от лис.
   - От волков и ворон.
   - От соколов и сов.
   Ух, что сидел на ветке клёна в тени его огромных листьев, хрюкнул, и полянка тут же опустела, а крышка подземного убежища, на которой сверху росла всё та же земляника, с грохотом легла на прежнее место.
   - Простите, - сказал Ух, поёжившись под укоризненным взглядом Кси. - Не смог сдержаться. Эти мышки - просто умора!
   - На мой взгляд, они неплохо приспособились, - сказала сестрица Выдра. - Вишь как расплодились! Если бы их маскировка была неудачной...
   - О, она очень удачна! - возразил Ух, взъерошив перья у себя на груди. - Я не смог поймать за последние несколько ночей ни одной мышки, хотя прекрасно их видел. Пока я смеялся, они убегали.
   - Мышки-малышки! - позвала Кся. - Возвращайтесь, этот филин не испытывает желания прямо сейчас никого есть.
   Она ещё раз строго посмотрела на Уха.
   Мало-помалу маленькие носы любопытно высовывались из-под листьев.
   - Мы думали, что сундук сэра Призрака опустошил похититель теней, - сказала Кся. - Но всё гораздо сложнее. Уже два наших подозреваемых оказались добропорядочными жителями леса.
   Она обвела взглядом мышек, которые смогли побороть свой страх.
   - Воровать, конечно, плохо, но думаю, что сэр Призрак отнесётся с пониманием к вашей ситуации, если вы лично, хотя бы числом в три десятка, явитесь в его дом и попросите прощения.
   Семки пригорюнились, но общим писком выразили готовность отправиться немедленно.
   - Вторым подозреваемым были мышки, - сказала сестрица Выдра. - А кто был первым?
   - Ворон, который живёт на башне, - сказала Кся. - Видите ли, у него есть театр теней, и такой замечательный... Ой!
   Она наконец увидела знаки, которые подавал ей Зверёк, и вспомнила, что существование ворона нужно держать в тайне. Но было уже поздно. Мышки переглядывались, и куда не посмотри, одна Семка говорила другой:
   - Театр! Настоящий театр у нас в лесу! Сегодня же нужно попасть на представление!
   Мышки совершенно не умеют хранить тайны. Сэр Призрак, которому не хватало печатной продукции, однажды спросил, как звери обходятся без газет, на что Зверёк ответил, что у них есть мышки. И о спелом яблоке, упавшем в заросшем саду, к вечеру становится известно аж за Морошковым оврагом. Мышки настолько любят болтать, что даже хищники вроде Уха, поймав себе на обед грызуна, прежде чем съесть, выслушивают от него актуальные новости.
   - Что же я наделала! - причитала Кся. - Сегодня у Чернопёра будет аншлаг! И не только из мышей, скорее всего, придут и другие звери.
   - Конечно, мы придём, - сказала сестрица Выдра, и лось важно кивнул. - Ой, что бы надеть?..
   Мысли Зверька занимали более серьёзные вопросы.
   - Похититель тоже должен объявиться, - сказал он. - Ведь тень ворона, которая может превращаться в тени других животных, отличная приманка.
   - Ух, - сказал Ух. Ему давно уже требовалось быть в дупле, и наступивший рассвет лишил его возможности видеть. - Мне кажется, ваша игра подзатянулась. Представлять что-то, чего на самом деле нет - привилегия людей, а не лесных зверят.
   - Ух, миленький, твоя тень вернулась! - вдруг сказала Кся.
   И правда, круглая, пушистая тень филина была очень чётко различима на стволе берёзы. Она казалась темнее, чем прежде, и ещё более мягкой. Зверёк подкрался, чтобы её потрогать, и удостоверился, что его собственная тень куда менее чёрная.
   - Когда ты успел её вернуть? - спросил он.
   - Ну хватит с меня ваших скучных игр, - сердито сказал Ух и, вызвав настоящую панику среди мышей, улетел.
   Не успели часы в доме сэра Призрака пробить полдень, как Зверёк и Кся были на башне Чернопёра.
   - Это моя вина, - причитала Кся. - Теперь о вашем театре знают все, и вечером у вас будет полный зал. И даже если вы запрёте все двери, мыши всё равно найдут лазейку!
   Ворон задумчиво покачал головой.
   - Что ж, мне придётся выпустить больше билетов, чем обычно, - сказал он. Зверьку и Ксе показалось, что он не больно-то расстроен.
   - Есть куда более ужасные новости, - сказал Зверёк. - Похититель теней всё ещё не пойман, и нам кажется, что он очень захочет получить вашу тень.
   - Будет лучше, если вы закроете театр и на некоторое время улетите, - Кся умоляюще коснулась крыла Чернопёра. - Сэр Призрак говорит, на западе есть городок, человеческое поселение. Я слышала, там много-много башен, и обширные заброшенные мансарды, и...
   Ворон снова покачал головой, но озабоченности в его глазах не прибавилось.
   - Мне нужно разработать сценарий вечерней постановки, - сказал он. - Побеседовать со всеми актёрами и попросить их выложиться на полную. Ведь если что пойдёт не так, окажутся обмануты не только мои ожидания. Нужно чтобы никто из гостей не ушёл разочарованным.
   Цокая когтями по пыльным камням, он удалился.
   - Останемся, - решил Зверёк. - Похититель не будет медлить и появится уже сегодня вечером. Нам всего-то и нужно - ждать и быть начеку.
  
   К вечеру в башню сплошным потоком потекли звери и лесные духи. Посадочная площадка в верхнем окне ни секунды не была пустой; едва с подоконника успевала соскочить предыдущая птаха, как на посадку заходила следующая. И только воробьи игнорировали очередь, целыми стайками влетая в окно и вылетая обратно. Сэр Призрак, который очень легко нашёл с Чернопёром общий язык, взял стремянку, молоток и гвозди и споро соорудил над входом в башню вывеску: "Театр одного актёра и его теней ВОРОНА ЧЕРНОПЁРА!". И ниже - "ПЛАТЫ ЗА ВХОД НЕТ, но ПРИНОСИТЕ С СОБОЙ ЕДУ!"
   Пришли: сестрица Выдра в платье из мха в сопровождении ещё девятерых своих сестриц, уж Нерях, начистивший до блеска жёлтые отметины у себя на голове, Шкрябл с сумкой желудей, разномастные кси, снежный дух, который не растаял из чистого упрямства, паучок из трубы, который сплёл из паутины авоську и принёс в ней немного золы для Зверька; и ещё многие, многие другие. Прибыла даже делегация ежей с болот на западе, в одном из которых Зверёк и Кся с изумлением узнали Ёжина. Последний выглядел вполне довольным жизнью.
   Зал забился до отказа, так, что едва хватило места самому маэстро Чернопёру. Как судачили потом сороки, ворон вплыл в зал "в прекрасном фраке с блёстками и настоящей живой бабочкой на шее, в сопровождении целой плеяды актёров-теней. И каждый из них -- каждый! - сегодня был великолепен, а овации продолжались, пока у зрителей не начали болеть ладошки".
   - Должен выразить вам свою благодарность, - сказал Чернопёр после выступления, подойдя к Ксе и Зверьку, которые были не намерены оставлять свой пост, пока не поймают злоумышленника. - Я по-прежнему очень люблю одиночество, но благодаря вам понял: только публичный суд поможет сделать вещи, которые у тебя хорошо получаются, ещё лучше.
   Кся собралась расплакаться от умиления, но Зверёк вдруг спросил:
   - А где ваша тень, господин Чернопёр?
   Свечи горели повсюду, а за окном тлел закат, но ни одной тени не тянулось от лап и туловища ворона. Он распушил перья на хвосте и рассеяно сказал:
   - Это всё маленький енотик. Енот-полоскун. Он подошёл ко мне после представления и сказал, что моя тень слишком затасканная и пыльная. Он сказал, что Зверёк и Кся, то есть вы, затеяли грандиозную весеннюю уборку и что он помогает, как может, а именно: отмывает в пруду тени до их первозданной черноты.
   - И вы отдали ему свою тень? - холодея, спросила Кся.
   - Конечно. Он очень хотел помочь. Обещал постараться и вернуть её завтра перед следующим представлением, - ворон понизил голос и сообщил Ксе будто по большому секрету: - У меня сложилось впечатление, что это очень робкий енотик и он не хотел причинять никому беспокойства. У него есть собственная укромная заводь, которую он называет Енотовым затоном.
   - Спешим! - сказал Зверёк. Он пришёл в необычайное волнение.
   И они с Ксёй выскочили из башни и взяли курс на озеро, а Чернопёр остался беседовать с сэром Призраком и Ухом. Зверёк нёсся большими прыжками наперегонки с багровым закатом, а Кся цеплялась ему за загривок и вопила от страха и восторга.
   Енотовый затон представлял собой рукав пруда, вдающийся в густые заросли болотного кипариса. Воздух там был недвижим и спокоен, над стоячей водой меж островками ряски парили блуждающие огоньки. Невозможно представить, что кому-то из лесных обитателей понадобилось бы заглядывать в столь глухой уголок леса.
   - Смотри! - сказала Кся.
   Зверёк и сам всё увидел. На ветвях кипарисов, длящихся и длящихся параллельно земле, висели тени. С некоторых ещё стекала вода. До того чёрные, что отливали синевой, все они были аккуратно расправлены и тихо колыхались на ветру.
   Пойдя на звук весёлой песенки, Зверёк и Кся увидели енотика, который сидел на бревне и полоскал тень Чернопёра. Последняя принимала очертания то крокодила с зубами-треугольничками, то прекрасного журавля, то вообще какого-то невероятного чуда из чудес.
   Услышав как крадётся Зверёк, енот оборвал песню и испуганно обернулся, а потом уставился на Зверька и Ксю с немым обожанием.
   - Ой! - воскликнул он. - Я думал, это волки. Их тени сохнут вон там.
   - Так это всё время был ты? - спросила Кся. А Зверёк посмотрел налево, где на большущей ветке рядком висели пять волчьих теней.
   Енот озадаченно поскрёб между ушками. Он не мог взять в толк, что от него хотят, и поэтому ответил просто:
   - Ага, точно. Я всё время был мной.
   Он вскочил, предусмотрительно перекинув тень ворона через бревно.
   - Идёмте я покажу! Я столько всего перестирал, трудился днями и ночами! Конечно, работы ещё непочатый край, все тени основательно запылились за долгую зиму.
   - Весь лес думает, что тени ворует для каких-то тёмных дел злоумышленник, - сказала Кся.
   Глаза Енотика стали большими и испуганными.
   - Злоумышленник? Это точно не я! Я только хотел быть полезным. Вы все были такими занятыми, убирали листья, чистили пруд, расчёсывали травку. А я... я не знал чем помочь. А потом наступил в чью-то тень и испачкал лапку! И тогда я подумал, что лучше всего умею полоскать! Иногда я ворую у сэра Призрака одежду и стираю её в ручье неподалёку, но потом непременно возвращаю.
   - У медведя пропала тень, - сказал Зверёк. - Он до сих пор не вылезает из берлоги. И у Талисмана тоже.
   - Я помню медведя, - сказал Енотик, деловито сдёргивая маленькие, как носочки, мышиные тени и складывая их в плетёную корзину, которую, видимо, позаимствовал у сэра Призрака. - У него отличная, густая тень. Я потратил целых три дня, вычёсывая из неё репьи и колтуны, но вернул хозяину. Только я ничего ему не сказал, потому что, вообще-то, боюсь медведей, так что он, наверное, до сих пор думает, что тени у него нет. А талисман...
   Оставив корзину с мышиными тенями, зверь засеменил к норе, возле которой на гамаке из гибких ивовых прутьев лежала сложенная вчетверо прямоугольная тень.
   - Вы не могли бы отнести это ему? - попросил Енотик, робко водя длинными пальцами по полоскам на своей шкурке. - Он никогда не спит, так что я не могу вернуть её на место. Я слышал, что он очень сердит.
   - Талисман вовсе не такой, - сказала Кся, а Зверёк прибавил: - Кроме того, он и так знает, кто взял его тень. Ты можешь смело идти к нему, и он наградит тебя какой-нибудь мудростью.
   - Почему ты никому ничего не говорил? - спросила Кся. - Маленький енотик, ты навёл шороху на весь лес, и даже сэр Солнце начал думать, что его никто не воспринимает всерьёз.
   - Простите. Кто-то обязательно бы стал смеяться. За всю жизнь я ни разу не принёс никому пользы, только путался у всех под ногами.
   Енотик выглядел до того потерянно, что Зверёк, который хотел было пожурить, решил пожалеть малыша. Ведь и правда: маленький зверёк думал как всем помочь, и в конце концов нашёл дело себе по душе.
   - Значит, это я виноват, что все вокруг изнывают от жары? - спросил Енотик. - Но если я верну все тени, может, сэр Солнце спрячется за тучи и пошлёт нам немного прохлады и крошечный дождик?
   - Ты ни в чём не виноват, - твёрдо сказала Кся. - Мы немедленно пошлём весточку сэру Солнце, что светлее его от горизонта до горизонта никого не появилось. А потом мы со Зверьком поможем тебе начистить до первозданной черноты каждую тень в этой роще.
   - Нет, - подавшись вперёд, Енотик выпрямился. Глаза его заблестели. - Это моя работа. Я хочу приносить пользу, а у вас полно других дел.
   Потом подумал и сказал:
   - Только я очень робкий. Было бы неплохо, если бы вы рассказали всем, что любой желающий может почистить свою тень в прачечной у маленького Енота.
   Прачечная у маленького Енота! - воскликнула Кся. - Звучит здорово! Мы должны попросить сэра Призрака сработать тебе вывеску!
   Когда они уже собирались уходить, Енотик попросил у Зверька прощения за то, что окунул его в озеро.
   - Я хотел постирать твою тень, но перепутал её с тобой. Я так испугался когда тень, вместо того чтобы отмокать и становиться чернее, начала барахтаться и грести. Но твоя новая рыжая шёрстка идёт тебе ещё больше!
   Зверёк согласился, но вечером, прежде чем уснуть, как следует побегал по дымоходу вверх и вниз, чтобы наутро появиться угольно-чёрным, тем самым Зверьком, которого все знают и любят.
  
  
   Зверёк и как же рождается дружба?
  
   Эта история началась одним тёплым летним вечером, когда Звёрек сильно скучал, наверное, от безделья. Здесь надо отметить, что таким именем все в Лесу называли маленькое создание тёмно-рыжей, почти чёрной масти, с удлинённым тельцем, острой мордочкой, короткими ножками, маленькими ушами и длинным пушистым хвостом. Никто не знал, откуда он взялся, кто его родители, к какой породе зверей он относится. Мудрый Талисман (а про него своя удивительная история), с незапамятных времён висящий на сучке старой сосны, говорит, что сей детёныш похож на рыжую куницу, которую он видел в Лесу три года назад, и, скорее всего, это кунёнок, а чёрный - потому что живёт в печной трубе старого заброшенного лесного дома, поэтому весь вымазан в саже, и если его шерсть хорошенько помыть, то она будет рыжей. Несмотря на столь весомый довод, все звали этого малыша просто - Зверёк.
   Так и есть: от жития в трубе Зверёк сделался совершенно чёрным, и никто, даже он сам не мог вспомнить, какого цвета была его шкурка поза-позапрошлой весной. Во многом поэтому он был один-одинёшенек - много ли зверьков, которые живут в печноё трубе? Не с кем было почесать языком или соприкоснуться усами.
   Зверька это очень расстраивало, и он захотел найти себе друга. Тёплым летним вечером он решил отправиться на поиски. Со стороны пруда ветер принёс запах распускающихся лилий, и наш зверь, выбравшись из трубы подобно чёрному-чёрному дыму, слишком тяжёлому, чтобы подняться в воздух, потёк по проторенной им среди хвойной мелочи дорожке.
   Первой остановкой на его пути случилась полянка: зрачок, которым лес разглядывает небо. Оценивает погоду на завтра, например, или считает ворон. В радужке его, словно отражения солнечных лучиков, плясали травяные феи.
   - Как бы мне заиметь одну из вас в друзья? - поинтересовался Зверёк.
   Травянки зашептались, склонив друг к другу несоразмерно большие головы, а потом повернулись к Зверьку:
   - Мы тебя боимся.
   - Зачем это вам меня бояться? - возмутился Зверёк. - Вас даже съесть нельзя. Для моего животика от вас всё равно никакого проку.
   - Ну хорошо, - согласилась одна травяная фея, самая маленькая и похожая на лупоглазую речную живность - серебристо-зелёная, с крошечным ртом, резко контрастирующим с глазищами. Дрожа всеми своими тоненькими, как усики кузнечика, конечностями, она приблизилась к Зверьку. - Если ты не хочешь нас есть, мы, так уж и быть, будем с тобой дружить.
   - Тогда у меня есть замечательная игра, - сказал Зверёк, и скомандовал: - Стройся! Мы пойдём к озеру. Там, в камышах, рядом с бьющим из земли ключом, кроется какая-то тайна, и мы сегодня её разгадаем.
   Время было самое подходящее - Зверёк со своим импровизированным отрядом достиг озёрной окраины как раз, когда пятна света повсюду приобрели кроваво-красный оттенок.
   - Смотрите! - сказал он травянкам. - Сейчас зайдёт солнце, и оно проснётся. Уверен, у него там логово, или что-то вроде того.
   Травяные феи, сбившись в плотную кучку, затихли. Между толстыми стеблями камыша проглядывало озеро; казалось, что никакой воды там нет, и это всего лишь серебрится на паутине солнце.
   - А кто это такой? - спросила самая маленькая травянка - та самая, с которой у Зверька завязался на полянке разговор. Зверёк был очень рад, что она по дороге никуда не потерялась. -- Он не опасный?
   - Не опаснее, чем я. Но интересный. Может, это всего лишь большая земляная жаба.
   В этот момент стрекозы, сидящие на камышовых пиках, взлетели все разом. Зверёк встопорщил загривок, непонятное чудище наверняка его услышало, и сейчас нападёт, или начнёт улепётывать, расколов тихую гладь озера, но всё оставалось тихо. Она совершенно точно пряталась там, в камышах: тяжёлый будоражащий запах витал в воздухе.
   - Слышите? Там кто-то есть, и это точно не выходящие наружу болотные газы. Что, если кто-то из вас слетает и посмотрит?
   Не услышав ответа, Зверёк обернулся, и увидел только нарисованную на земляной проплешине, там, где только что толпились травянки, грустную рожицу.
   "Нам очень страшно", - словно бы говорила она.
   - Глупые малявки... - пробормотал он, и фыркнул себе под нос. - Подумать только! Сбежали. Вот какие друзья!
   Низко припадая к земле, он стал красться к камышам. Придётся всё делать самому. Существо тоже притаилось.
   Солнце юркнуло к себе в норку, словно за ним охотилась какая-то большая птица. Наступили сумерки.
   Зверёк уже видел, как блестит его мокрая шкура того-кто-прячется-в-камышах, как загребает под себя огромный хвост воду. Слышал, как щёлкают суставы на ногах, скрипят и кренятся стебли камыша, когда он задевает их боками.
   Неожиданно он поскользнулся на мокрой земле, и, шлёпнувшись на хвост, съехал вперёд, прямо в объятья таинственного зверя.
   - Ой! - вскрикнуло камышовое чудище неожиданно тонким голоском, а в следующий момент Зверьку пришлось уворачиваться от огромной клешни. Он увидел, как у самой головы закачался и беспомощно повис на соседях срезанный посередине камыш.
   Кисловатый запах тины стал почти нестерпимым. Зверёк сидел в мутной озёрной воде и растерянно вертел головой: он не мог поверить, что та осталась на своём месте.
   - Драка драка драка, - воинственно и неожиданно хрипло пробасил большой зверь, и попятился. Обе его конечности смотрели в сторону Зверька, и напоминали вороньи головы с раззявленными клювами.
   "Да, этот орешек так просто не разгрызть", - растерянно подумал Зверёк. - "Один скользкий панцирь и шипы! Даже ноги закованы в панцирь, а глаза -- на стебельках, и тоже могут в любой момент спрятаться. Съесть его я не смогу точно. Но может, хотя бы подружиться..."
   Голос чудища снова изменился на тонкий и пронзительный -- так внезапно, что Зверёк подпрыгнул.
   - А, это ты! Ну и напугал ты нас... Что-то долго шёл. Заблудился, бедненький?
   Наконец, он разглядел среди камышовых стеблей крошечную травяную фею -- ту самую, с которой разговаривал на полянке. Она восседала на голове чудища, устроив ножки там, где у него должны быть ноздри.
   - Как ты... - от изумления у Зверька округлились глаза и куда-то пропали все слова. - Что ты...
   - Вот он, твой камышовый житель, - весело сказала травянка. - Совсем и не страшный, правда?
   - Он не пытался тебя съесть?
   - Враки враки, - вставило чудище. На этот раз в его голове не было угрозы.
   - Съесть? - удивилась травянка. Свои волосы она забрала в растрепанный хвост, подвязав их какой-то травинкой, а в глазах танцевал и бесконечно множился болотный огонёк. - Он сидит тут в темноте совсем одинёшенек. Знал бы ты, как у него чешется спинка под этим панцирем!
   Травянка продемонстрировала щётку из колоска какого-то растения, которая действительно легко помещалась в просветы между грязно-зелёными латами существа.
   - Я -- теперь его доверенная чесалка! А он отгоняет от меня этих ужасных комаров.
   - Таки-таки, - удовлетворённо проворчало чудище и скатало в трубочку усы. Зверьку показалось, что он начал понимать этот странный язык.
   - Ты можешь отвести меня на мою полянку? - спросила малявка. - Уже поздно. Я одна боюсь, а мой новый друг не может отходить далеко от воды. Он усохнет и станет очень маленьким. Может, даже меньше меня.
  
   Зверёк сопроводил травяную фею на полянку, и отправился домой в тягостной задумчивости. Кажется, эти двое нашли общий язык. По всему выходит, что дружба -- непредсказуемая вещь. Она случается внезапно, и порой между самыми непохожими существами. Но как же, как же ему, Зверьку, заиметь себе друга?
   Ему стало грустно.
   "А может", - подумал вдруг Зверёк, - "Мне его придумать?"
   Это была вторая замечательная идея за целый день, и Зверёк хотел было пуститься в пляс, но сдержался, опасаясь, что та выпадет через какое-нибудь ухо. Ищи её потом в темноте... Как хорошо, когда идеи приходят так часто -- только успевай умещать в голове!
   Он старался нести свою идею до дома бережно, не отвлекаясь даже на любопытные запахи, которые лежали под встречными кустами, словно нападавшие с деревьев спелые плоды.
  
   Утром Зверёк решил не откладывать важное дело в долгий ящик, и даже свершить его перед завтраком. Он выбрался из своей вертикальной норки.
   .Запах влажной хвои заполнял лес до самого неба, и Зверёк с удовольствием в него нырнул.
   Лес хрустел под лапками, как хорошо высушенная береста. Так и хотелось откусить от него кусочек. Зверёк сглотнул слюну: вспомнив, что вчера он почти ничего не ел, он решил поискать себе пищу.
   Здесь, внизу, пахло потом какого-то большого зверя. Ночью здесь проходил олень, бесшумный и грациозный лесной гигант. Даже земля склонила пред ним спину, позволив оставить на себе следы.
   Зверёк обнюхал один из следов; попил скопившейся на дне влаги, всё ещё пребывая в глубокой задумчивости.
   - Выглядишь так, будто в твои прекрасные ушки залезли блохи, приятель.
   В соседнем следе воды не было. Зато там, раскинув ноги, восседал пузатый следух. Он был маленького роста и умещался в отпечатке копыта целиком. Руки, спина и голова у него поросли короткой коричневой шёрсткой, на животе встречались проплешины и лиловые родимые пятна. Нос настороженно втягивал воздух - весь в бородавках, похожий на кабаний пятачок, только гораздо длиннее, он будто бы жил своей жизнью. Никто не знает откуда появляются следухи, но отдельно от чьих-нибудь следов -- кабаньих ли, волчьих, или как сейчас, оленьих -- их никто не видел. Чёрные, маслянисто поблёскивающие глазки следух вперил в Зверька.
   - Вроде того, - сказал Зверёк, и почесал за ухом задней лапкой. - Скажи пожалуйста, куда ты деваешься, когда следы заметает листвой или размывает дождями?
   Следух засмеялся, да так, что всё его тело заколыхалось, а живот пошёл складками.
   - Так вот что тебя беспокоит! Судьба следухов? Ну-ну, приятель, ничего такого с нами не происходит. Мы духи следов, рождаемся вместе со следами и вместе с ними исчезаем -- пока где-нибудь кто-нибудь не оставит новый след.
   Зверьку внезапно стало интересно:
   - И выходить из них вы тоже не можете?
   Следуха, казалось, забавляла любознательность Зверька.
   - Можем. Любой дух может выходить из своего логовища и гулять по округе -- если у него в попе застряла колючка. У нас, следухов, колючки нет, и надобности скакать везде вокруг нет тоже. Всё дело в том, что мы очень лени-ивые.
   В подтверждение своих слов он протяжно зевнул.
   - Скажи-ка, добрый следух, - заискивающе спросил Зверёк, - а если я придумаю новую вещь, доселе никому не ведомую, в ней поселится дух? Такой же приятный, как и ты, только чуточку поподвижнее, а?
   Следух подавил новый приступ зевоты и взглянул на Зверька с неожиданной проницательностью:
   - Если ему понравится новое жилище, то почему бы и нет? Но сначала узнай, точно ли тому, кого ты хочешь заполучить в друзья, хочется пребывать "где-то", взамен того "нигде", в котором он сейчас находятся. Любите вы, лесные зверьки с колючкой в попе, без толку трудиться.
   - За этим как раз проблема не встала, - ответил Зверёк. Он махнул хвостом, разогнав курящийся над следами туман. - Ну, пока, добрый следух, пусть твой след как можно дольше будет различим.
   И Зверёк побежал дальше. Про еду он совершенно позабыл: план в голове оформился так чётко, что он мог бы взять и прямо сейчас нарисовать его когтем на земле.
   Для своей кси он сделает несуществующую вещь -- такую, подобной которой нигде на свете больше не сыскать. Даже за лесной опушкой, где за полями, холмом и огромным потоком, как говорят, начинается каменный лес, весь состоящий из чудес. С той стороны иногда прилетают голубые или жёлтые воздушные шарики, выглядящие, как лоскуты моря -- и Зверёк решил, что его несуществующая вещь будет немного похожа на эти шары.
   А в ней поселится какая-нибудь кся -- непременный и не всегда видимый глазу обитатель всего на свете. Кси прячутся под влажными листьями, несут стражу вокруг семейства опят, в каждом выстроенном ради забавы кем-то неведомым -- и покинутом шалаше до самого его разрушения живёт по своей собственной, шалашной ксе. В некотором роде травянки тоже могут называться ксями, так же, как и следух.
   Зверёк принялся за работу. Он навестил травяных фей и одолжил у них сушёных ягод и крошечных листочков трилистника. Когда они узнали о том, что он собирается сделать, то засуетились и поднесли Зверьку завёрнутый в лист подорожника медовый аромат.
   - Пускай твоя кся пахнет мёдом! Тогда она сможет повелевать пчёлами.
   Заявился он и к новому знакомому -- камышовому чудищу, и попросил его нарвать крепкого и гибкого камыша.
   - Где ты будешь её плести? - спросила малютка-травянка.
   Зверёк призадумался.
   - На моей трубе. Не знаю, откуда вы, маленькие духи, прилетаете, но там вас слышно лучше всего.
   Ночью закипела работа. Камыш Зверёк сложил в трубу, так, что получилась импровизированная ваза, а сам устроился на её краешке. В крошечных лапках упрямое растение сгибалось неохотно, но Зверёк заранее решил, что он куда упрямее любого растения.
   Но вот каркас готов, и как только Зверёк вплёл в него последнюю веточку, стало легче. Чем бы его наполнить?.. Несуществующая вещь должна быть поистине замечательной!
   У Зверька всё уже было приготовлено. Раздвинув стебельки, он сложил в получившийся плетёный шар лепестки цветов, свёрток-подарок от травяных малюток, два свинцовых шарика и старое ржавое кольцо, которые он нашёл когда-то в окрестностях под листвой, и ещё много-много мелочей, которые долгие месяцы копились в щелях между кирпичами его дома-трубы. Сколько влезло. Для друга ему ничего не было жалко.
   К утру он закончил, и взошедшее солнце запустило свои пальцы через прутики камыша. Глаза Зверька слипались, животик урчал: он точно знал, что если сейчас заснёт, ему будет сниться еда. Но заснуть прямо сейчас ему не давало одно: прямо перед носом высилась самая грандиозная идея, которую он воплощал в своей недолгой жизни. Она стоила того, чтобы не спать, а только смотреть на неё и смотреть, положив мордочку на хвост.
   - Что это так пахнет? Неужели мой новый дом?
   На вершине шара балансировала на одной ноге Кся. От неожиданности Зверёк свалился в трубу и услышал, как покатился вниз шар: будто осознал наконец-то, что он теперь тоже принадлежит этому миру. "Бом!" - гремел он, подпрыгивая на остатках черепицы, - "бомм!" Это свинцовые шарики гонялись друг за другом по окружности.
   Зверёк так испугался за несуществующую вещь, что провалился сквозь камень (который, напомню, когда-то был человеческим жилищем), и вылетел через отверстие, которое когда-то было лазом для кошки. Раньше его закрывала деревянная ставня, но теперь там разросся куст крыжовника, а от самой ставни остались только петли.
   Оказавшись, не до конца поняв как, на твёрдой земле, он спросил:
   - Ничего не сломалось?
   - Я цела, спасибо за беспокойство, - церемонно ответила Кся, складывая крылышки.
   Зверёк отыскал глазами шар и облёгчённо вздохнул. Он упал прямиком в гнездо козодоя, оставленное хозяевами, кажется, в то время, когда планета едва-едва вылупилась из яйца. Рядом стояла Кся.
   - Мог бы помыться, перед тем, как вызволять меня из небытия, - сказала она, глядя на Зверька и уперев в бока ручки. - Ты такой чёрный, просто ужас!
   - Если я помоюсь, меня не узнает родная труба, - смущённо сказал Зверёк и чихнул. Немного сажи забилось в нос.
   Кся была крошечная, но наряд с лихвой искупал размеры. Крылья расширялись книзу, как будто платье, а на голове -- шляпка из кусочка красной материи. Огромные зеленоватые глаза казались лепестками лилий, с них то и дело спрыгивали лягушата смеха, или, как сейчас, сердитости.
   - Приятно познакомиться, - пролепетал Зверёк, сражённый внешним видом и обаянием новорожденной кси. - я твой первый настоящий друг.
   - Друг? - переспросила с искренним любопытством Кся. - Когда это мы успели подружиться?
   Зверёк не нашёлся, что ответить. А малявка деловито вытолкала шар из гнезда, и, забравшись в него, покатила прочь, сопя и перебирая ножками. Дорогой она спросила уже знакомого Зверьку следуха: "где здесь у вас пресная вода", и следух ответил: "мой олень, в чьём следе я, как вы соизволили наверно заметить, восседаю, пришёл вот оттуда. Наверняка там водопой".
  
   Знаете ли вы, что такое "тягостные думы"? Это думы, которые приходится тянуть за собой, куда бы ты не пошёл. А весят они едва ли не больше тебя самого! Хоть язык на плечо высовывай, ей-богу. Тягостные мысли волочились за Зверьком, когда он побрёл к озеру. "Что же тогда за великая тайна эта дружба, если даже приложив, казалось бы, достаточные усилия, невозможно её заполучить?" - вопрошал он себя. Знакомые звери спрашивали друг друга: "точно ли это наш Зверёк, а не какой-нибудь слонопотамус? Если честно, слабо верится".
   - Представляешь, камышовое чудище, - сказал он, с треском вломившись в заросли на берегу. - Почему-то все от меня разбегаются. Наверное, я тоже когда-то в детстве убежал от мамы и папы. Просто я этого не помню... И вот теперь я один.
   - Враки-враки, - пробормотало оно не слишком уверенно. Ещё очень рано для всяких ужасов, и чудище отдыхало, похожее на ещё одну покрытую грязью кочку, погрузившись в воду по самые боковые шипы. Глазки поблёскивали откуда-то из щелей в панцире.
   Зверёк примостился рядом -- там, где не очень глубоко, - и печально уставился в своё отражение. Оно было мутным и каким-то рыжевато-белесым. Пятно сажи расплывалось от него во все стороны. "Если так дальше пойдёт, я стану совсем белым. Охотиться ночью будет куда труднее", - подумал Зверёк, но из воды не вылез, хотя тело уже начало неприятно холодить. Оброненные солнцем искорки сверкали на поверхности везде вокруг, но их было слишком мало, чтобы согреть весь водоём.
   Он не услышал, как тревожно зашептался, вздохнул камыш. А может, услышал, но принял это за игры ветра, который обожает прятаться в такой высокой траве, и охотиться там за своим же собственным хвостом. А потом вдруг всё перевернулось с ног на голову.
   А точнее, на голову им с болотным чудищем свалилась Кся.
   Своими крошечными кулачками она колотила панцирь, и в ответ раздавался гулкий звук: "бум! Бум!" Зверёк испугался, что сейчас из воды поднимутся огромные клешни, чтобы вступиться за своего хозяина, но чудище посмело лишь вытянуть один глаз из-под панциря, и тут же спрятать его обратно.
   - Я тебе покажу, как обижать моего папочку! - победно завопила Кся. Опешившему Зверьку она крикнула: - Беги, а я его задержу!
   - Главное, не сделай ему больно, - сказал Зверёк, выбираясь на твёрдую землю. Ряска оседала на хвосте и на боках, словно зелёные чешуйки. Но ему было не до мокрой шкурки -- его душил смех.
   - Ты будешь убегать, или нет? - разозлилась Кся. Чтобы удержать равновесие на скользком хитине, она схватилась за один из торчащих из панциря шипов. Чудище наконец получило возможность выставить оба глаза, чтобы получше разглядеть свою обидчицу. "Драма-драма-драма", - бубнило оно, и, кажется, пребывало в глубочайшем шоке.
   - Пожалуй, нет -- пропищал, давясь от смеха, Зверёк. - Смотри, как он тебя боится!
   - Правда? - с сомнением спросила Кся. Она ещё крепче вцепилась в шип, решив, что неведомого зверя пока не стоит отпускать на свободу.
   Со дна поднялась муть: посмотреть на такую поразительную победу примчалось целая стая головастиков.
   Суставы заскрипели, поднимая клешню; вода закипела и забурчала: "устроили, тут, понимаешь, посреди озера горную речку! Сплошные беспокойства!" Зверёк подумал, что не мешало бы перед ней потом извиниться: озёрная вода должна спокойно налёживать бока в своей земляной постели, а не волноваться из-за чужих прихотей. А потом испугался: "Как бы чудищу, при всей его доброте, не пришло в голову скушать эту нахальную букашку". Но в клешне был зажат жёлтый подводный цветок, и не простой, а с парочкой великолепных улиток, сияющих, как чёрные жемчужины. Этот цветок и подлетел к Ксе, которая сразу же растаяла:
   - Папа, смотри! Кажется, это чудище не такое уж и плохое. Может, оно и не хотело тебя убить.
   Конечно же, Зверёк согласился. И тут груз тягостных мыслей раскололся надвое и пошёл ко дну. Он почувствовал, что что-то установилось между ним и этой малявкой, какая-то ниточка протянулась от одного стучащего сердца к другому.
   Пожалуй, - решил Зверёк, - они вдвоём смогут придумать что-нибудь такое, что перевернёт лес кверху тормашками, так, что кроты заработают себе головокружение, обнаружив, что теперь по направлению к небу и луне придётся рыть не вверх -- а вниз.
   И Кся решила то же самое.
  
  
   Кто носил на шее Талисман
  
   I. Звенящий олень.
   То была зима, когда сугроб мог заглотить человека целиком, оставив на поверхности лишь шапку. Деревенька дышала вялым теплом печей, а в одном из домов, на самой окраине, нож с противным звуком вгрызался в расстеленную на полу оленью шкуру, вырезая необходимой формы ромб. Скатывающиеся с неё крупинки соли хрустели под лезвием.
   - Четак. Что же ты делаешь, Четак?
   В прихожую заглянула женщина. Симпатичная и светловолосая, повадками она напоминала лесного зверька. Она принесла мужу горячие травы и прижимала кружку к груди, словно драгоценный лесной дар .
   Четак поскрёб бороду.
   - Этот олень бежал от меня так быстро, что даже осиновые ветви не успевали хватать его за рога. Осины! А ведь я танцевал с осиновыми духами, помогал ноябрю стричь с них листву. И что же? И ничего! Олень презирает осину, он не точит об неё свои рога и не желает отведать коры, даже когда встречается молоденькая сладкая осинка. А эти глупые духи не сумели немного подержать его для меня за уши.
   - Ты и правда думаешь, что сможешь бежать так же? Четака-мотака, ты пропадёшь в стуже.
   Четак забрал у жены кружку, шумно и с удовольствием отхлебнул напиток.
   - Принеси мне ещё света, эта лучина вот-вот догорит.
   Из-под подола материнской юбки высунулась песочного цвета голова.
   - А что ты делаешь, папка?
   - Папка собирается подчинить себе могущественного духа, сынок.
   - Папка собирается подчинить мамку?
   Женщина зарделась, а Четак со смехом притянул сына к себе. Искупал его макушку в своей бороде.
   - Ты помнишь звонкого оленя, о которым все говорили? Этого противного зверя, наперекор мнению которого вынуждены были пойти когда-то, ещё до твоего рождения, мы с твоей мамой... Вчера ночью папка его выследил и убил. Ты уже спал, когда мы с этим товарищем вернулись. Видел бы ты, как я нёс его на плечах, охохо... Но для настоящего охотника убить зверя - очень мало. Нужно подчинить себе его силу. Я буду бегать так же быстро, как он, смогу чуять подо льдом рыбу и дремать после обеда, не обращая внимания на твою маму, так же, как этот зверь не обращал внимания на колокольчики, которыми обросли его рога. Я отправлюсь прямо сейчас и буду взывать к его духу, пока он мне не ответит.
   Ещё одно движение ножа, и талисман готов. Четак отрезал тонкую полоску кожи с самого краю шкуры и сделал из неё шнурок.
  
   - Возвращайся скорее, - сказала жена, стоя на пороге и грея руки. Она беспокоилась, но никак не могла понять, отчего. - Эта вьюга...
   - Я вернусь, как только заполучу вот сюда оленьего духа, - сказал Четак, поднимая перед собой огромный волосатый кулак.
   Надевая снегоступы, он вспомнил о своей привычке бормотать по делу и без:
   - Подумать только, если бы эта зверюга не провалилась под лёд, я бы её не догнал. Нужно будет отнести лучшие куски водяным шошмарам, и два копыта тоже.
   То был красивый олень. Белый, и коричневыми кляксами на боках у него были нарисованы сцены охоты и сельской жизни, сцены поклонения духам. Рога у него так разрослись, что оглушительно звенели в чащобе. Почему же они звенели? - спросите вы. Да потому что полностью были увешаны колокольчиками. За день до свадьбы девушки отправлялись с колокольчиками в лес. Если брак был благословлён предками, олень выходил им навстречу и склонял перед будущей невестой голову. Их там была добрая сотня, этих колокольчиков, и звенели они на весь лес, как тысяча соек. Впрочем, когда было нужно, олень мог передвигаться бесшумно.
   - Это глупое животное давно нужно было заколоть, - бормотал Четак, - Всего лишь пережиток прошлых зим. Настало время уже жить и по своему уму.
  
   Четак женился не по благословению предков. Вот почему он ненавидел оленя. Когда его будущая жена понесла в лес колокольчик, олень так и не вышел ей на встречу. А значит, предки не дали согласия на брак. Их помолвка должна была быть расторгнута, но Четак сказал себе: "Какого беса я должен слушать эту мёртвую падь? Этих стариков и старух, которые что хотят, то и вытворяют только потому, что уже мертвы?", и не согласился с волей предков. Ведь они с Юс любили друг друга с самого детства. И той же ночью сшили свои судьбы, пропустив нитку через кожу на уровне сердца.
   Что же делать? Духи свидетели этого союза, да и Боги наверняка всё видели через небесное окно, поэтому их отселили в дом на самой опушке леса, пустующий уже две зимы, с тех пор, как померла старуха Ломи, а столбик, отграничивающий деревню от леса, вырыли и вкопали перед этим домом. Так что молодожёны жили теперь не в деревне, а вроде как в лесу. Вроде как - дорогие предки, не гневайтесь, эти двое больше не с нами. Для новорожденной семьи мало что поменялось, разве что по ночам теперь совсем близко раздавался волчий вой.
   И Четак невзлюбил того оленя. Он выслеживал его почти пять лет, и вот простая случайность (и, конечно, долгие молитвы с обильными подношениями) наконец снизошла до того, чтобы встать на его стороне. Теперь каждая свадьба может быть по любви, а не по воле этих мёртвых маразматиков. Четак считал, что сделал большое дело. Может, теперь стоит развесить все эти колокольчики по фасаду, чтобы невесты приходили просить благословения к его порогу?.. Дом-то никуда не денется, а, кроме того, часто видеть молоденьких невест - к добру.
  
   Говорят, этот олень мог прыгать по сугробам, словно солнечный луч по облакам. Когда из какой-то вещи делаешь талисман, ты подчиняешь себе духа этой вещи. Чтобы ещё сильнее подчинить себе ловкость и неуловимость оленя, Четак не стал вешать талисман на шею, а сжал его в кулаке.
   - Откуда, в конце концов, они могут знать, будем ли мы счастливы или нет? - бормотал он себе под нос и поминал предков девяносто девятью нехорошими словами. - Мы счастливы. Не ссоримся даже из-за последней ложки каши. У нас идеальная семья, и сынишка, который станет великим охотником. Он переловил всех мышей в доме голыми руками, и даже соседи просят его на день или два, чтобы избавиться от грызунов!..
   Был полдень, но вряд ли можно было отличить его от раннего утра или сумерек. Небо сыпало через сито холодной снежной мукой. Лес стоял бесшумный и недвижный, как будто вырезанный из камня. Четак углубился в чащу. Это другая охота, и требует она отнюдь не чуткого слуха и напряжения мышц на ногах. Здесь нужна способность читать рисунки, что вытанцовывает по ветру пурга, наблюдать за перекрещивающимися так и этак древесными словами и делать выводы. А если тебе вдруг попадётся ворона - тогда вообще садись в сугроб и думай. Ворона - это всегда что-то значит.
   Кусочек кожи в кулаке нагрелся, и, кажется, будто держишь сгусток крови.
   Он услышал звон колокольчика и осклабился: он на верном пути. Повесил талисман на шею, чтобы освободить вторую руку и неспешно отправился в сторону, откуда доносился звон. На такой охоте спешка ни к чему. Минут десять пробирался через заросли рябины, пока не вышел на небольшую полянку. Источник звона был где-то рядом. Четак быстро огляделся вокруг, но не увидел ничего, кроме сорвавшегося с ветки напуганного тетерева. В тот же момент голова его стала тяжелеть. Он ощупал ее и понял, что из его макушки растут рога, пробиваясь сквозь капюшон.
  
   - Дед Кребет! Дядя Бубу! Бабка Олофея!
   Кто-то махал ему за буйно разросшимися кустами жимолости, махал и подпрыгивал на месте. Сопровождаемый треском веток, Четак двинулся туда и увидел молодуху, закутанную по самый нос в шерстяной плащ. Не понимая что происходит, он спросил:
   - Кто все эти люди, кого ты звала, молодка?
   - Мои дед, дядя и бабка.
   - Они все заблудились?
   Молодка засмеялась и сказала:
   - Да вот же они сидят. И ещё какой-то мальчик. Наверное, ты - Сокол, мой старший братик, который умер, когда мне было четыре годика.
   Четак огляделся и никого не увидел. На ветвях сидели снегири, где-то вверху затеяли ссору вороны.
   - Наверное, ты заблудилась, - решил он.
   - Хорошо, что я тебя встретила, - сказала девушка и затряслась крупной дрожью. Улыбка на её лице подпрыгивала и едва не падала с лица в снег. - Только я думала, что ты придёшь на четырёх ногах.
   Только тут Четак понял, что она отчаянно его боится. И вместе с тем очень радуется. "К чему такая смесь эмоций? - подумал он. - Это даже опасно. Человека же запросто разорвать может".
   Да, так бывает. Бах! И две половинки человека лежат. На этой стороне страх, на этой радость.
   Четак на самом деле испугался, что такую красивую девку разорвёт, и поспешно спросил:
   - Ну, чего тебе, чего?
   Молодка сложила руки на груди.
   - Скажи, мне можно замуж за Ургута.
   - Конечно, можно, - от всей широты души ответил Четак. - А кто это?
   - Он из семьи старика Кебеба. Корзинщика.
   - Ах, корзинщика, - сказал Четак, хотя никакого корзинщика вспомнить не смог.
   Тем временем девушка сломала веточку и набросала ею на снегу лицо молодого человека.
   - Это мой Ургут. Правда, хороший?
   - Но как же так? - удивился Четак. - Ведь видно же, что у него другая форма подбородка. Как можно жениться, когда у вас разные подбородки? На что будут похожи ваши дети? Ты подумала об этом, женщина?
   Девушка залилась слезами, такими горячими, что от её лица повалил пар. Четак вздохнул.
   - Рисуй мне, как выглядит его тело.. Рисуй форму уха, время года, под которым он родился. Зверя-покровителя и родовое растение. Только после этого я смогу тебе что-то советовать.
   Бабка у него была неплохой ведуньей, и, хотя она умерла, утащив всё своё шаманское наследство, все свои лазейки в мир богов и духов с собой, Четак многому от неё научился.
   - Я нарисую! - всхлипнула девушка и остервенело взялась за ветку.
   Когда она закончила, Четак уже знал, что ответить.
   - Это никуда не годится, - покачал он головой. - Соединять свои судьбы, когда твой родовой зверь - уж, а его - ласка... Да они же перегрызутся первой же ночью, и один из ваших родов останется без зверя-покровителя. А может быть и оба.
   - Но ты же вышел ко мне навстречу, - всхлипнула молодка.
   Только теперь Четак заметил у ней в руках колокольчик. И рога у него над головой, рога всё ещё были на месте. Он выставил перед собой руки и, сделав шаг назад, растворился в лесном сумраке.
   - Что я так на неё накинулся? - бормотал он, пробираясь через чащобу. Время было возвращаться домой, а он никак не мог найти своих следов, но везде натыкался только на оленьи. Будто бы звонкий олень всё ещё здесь и крадётся за ним по пятам. Хотя, может он крадётся за талисманом... - Весь этот мусор от бабки по материнской линии скопился в голове. Да, это всё он. Скопился и протух, как рыбья требуха...
   Вдруг над головой раздался голос:
   - Тебе вовсе незачем общаться с каждой молодкой.
   И тут же другой:
   - Со всеми не переобщаешься. Знаешь, сколько их в окрестных деревнях народилось?
   И третий:
   - Мы будем подсказывать тебе, кому брак принесёт счастье, кому нет. К кому нужно выходить навстречу, а от кого лучше прятаться в лесу, потому что шлейф его судьбы чёрен, как вороново оперение.
   - Да кто же вы? - воскликнул Четак. Он очень испугался и никак не решался поднять голову.
   Ответил скрипучий бас, такой, какой мог принадлежать только его деду, могучему Молдуну.
   - Ты носишь на своих рогах всё генеалогическое дерево и ещё спрашиваешь, кто мы такие?
   - И не только своё, - вставил кто-то другой, но Четак не уловил даже, мужской это был голос или женский.
   Он расплакался. Попытался снять талисман, но верёвка запуталась. Тогда он достал нож и попытался её перерезать, но кожа пропускала через себя лезвие и тут же срасталась обратно.
   - И что, вы теперь все будете на мне ездить?
   В сердцах он бросил нож в снег.
   - Ты теперь лесной дух. Живая легенда, которая приносит счастье и горе. Голос предков и их воля.
   Четак озлился.
   - Ерунда всё это. Вся ваша воля годна только, чтобы идти псам под хвост. И я тому пример. Я! Мы с Юс живём вместе уже пять зим и собираемся прожить ещё шесть раз по столько, а мой сын станет самым сильным, ловким и умелым охотником во всей деревне. На всём северном побережье! Весь в отца, который выследил и убил звонкого оленя.
   Ему никто не ответил. Четак поднял руку и потрогал тёплую кость, которая росла у него прямо из макушки.
   - В сущности, тот олень был уже очень старым, - пробормотал он и сел в снег.
   Снегоступов больше не было, больше не было и отделанных мехом сапог из оленьей кожи. Теперь он владел двумя массивными копытами, которые вряд ли получится так легко снять, чтобы попарить ноги в бочке с горячей водой и хвоей. Он сидел и смотрел на них до тех пор, пока не услышал в чаще тихое позвякивание колокольчика, и пока чей-то вкрадчивый голос не сказал ему, что нужно идти на звук.
  
  
   II. Глаза цвета талого льда.
   Есть одна история о том, как талисман впервые начал называться Талисманом. Он открыл глаза, словно котёнок, и понял, что он не просто комок непонятных чувств, а что есть ещё мир, в котором он занимает определенное положение.
   Точнее, всё началось с одного глаза. Но поначалу Талисман только слышал. Он слышал, как кто-то сказал:
   - Это древний талисман шлотов.
   То был мальчишка лет десяти, рукастый и белобрысый, как и все в этой отмеченной вечной печатью снегов местности. Казалось, на руках у него росла короткая белая шерсть, и это на самом деле было так. Весна и лето здесь были коротки, с дрейфующими по рекам льдинами, а сейчас как раз была зима. Зимой всегда одно и то же - как не встрепенёшься, не посмотришь в окошко - всегда стужа, в которую дубеет даже самая хорошая смола, так, что её не выковыряешь из бочки, как барсука из его норы.
   Мальчишка был сыном просмольщика, так что он неплохо разбирался в смоле.
   - А кто эти шлоты? - спросила Тумми, его маленькая сестрёнка. Даже дома она была в шарфике, и напоминала своей светлой головкой подсосновый гриб. Только смотрели по сторонам большие влажные глаза.
   Она всегда ходила в шарфике, потому что в доме изрядно задувало. В домах смольщиков всегда задувает - у них просто не доходят руки просмолить щели в собственных жилищах. Кроме того, требовала замены рама, которая практически уже вываливалась наружу. А из-за недавних событий папа вновь про неё позабыл, пересказывая всем историю про встречу с лесным зверем.
   Дети сидели в комнате и разглядывали отцовскую добычу.
   - Шлоты-глоты, - важно ответил брат.
   Папа поймал рысь, но она убежала. В сущности, он был доволен исходом встречи, так как был не на охоте, да и от рыси толку мало в хозяйстве. Разве что, раздобыть дочери эти самые смешные ушки, чтобы она могла играть рысь на детском христианском утреннике при церкви. Но, видимо, в другой раз. Эта рысь долго ворчала, карабкаясь от папы всё выше по стволу кедра, и обещала вернуться, а папа обещал в следующий раз взять с собой нож.
   - Я клял её на чём свет стоит, - мрачно произнёс папа. - Она должна была отсохнуть и отвалиться от этого кедра. По правде говоря, я не был уверен, что не обделался.
   А дело было так. Он шёл от резчика с запасом деревянных гвоздей, с новенькой ставней под мышкой (украшенной узором из еловых лап. Сейчас к еловым лапам прибавились ещё и следы когтей), и с бочонком черничного варенья. Дорога шла через пролесок, и с обеих сторон доносилось конское ржание. Когда ты слышишь конское ржание и собачий лай, это значит, что ты дома. Особенно конское ржание, так как от собачьего лая подчас бежишь в самую глухую чащу. Папа знал историю про человека, которого так донимал собачий лай, что в конце концов он сам опустился на корточки, и стал лаять. А потом погрыз индюшат, и его посадили на цепь.
   Так вот, папа шёл по пролеску, которым соединялись две деревни (в сущности, это была одна деревня, просто очень разросшаяся. В каждой имелось по постоялому двору, и если кому-то надо было в Юмяске, в Худиксвилле ему говорили, что до соседской деревушки не менее суток пути, и предлагали ночлег. И наоборот), нёс под мышкой ставню и насвистывал песенку, когда из леса вышла рысь. А тут же и собаки лают, и лошади... одним словом, папа немного растерялся. Так, что навсегда позабыл четыре ноты в своей любимой песенке. Рысь растерялась не меньше. Она сообразила, что забралась в какую-то неимоверную глушь, но была очень молода, и надеялась, что тут хотя бы можно наворовать цыплят. Ну, и перед папой пасовать она тоже не собиралась.
   Схватка была жаркой. Когти застревали в ставне, от ближайшего дома бежали с оглоблей, но проваливались в снег по самые пояса, а оглобля цеплялась за всё подряд; алый язык казался папе жерлом печи, а рысий загривок, зажатый в кулаке, жёстким, как болотная трава.
   А потом он каким-то образом умудрился оказаться сверху, и хорошенько придавить незащищённый, белый в крапинку живот коленом.
   - Если бы ты надавил посильнее, - сказал ему сын со знанием дела, - она бы отхаркнула желудок.
   А дочка сказала:
   - Хорошо, что ты сохранил черничное варенье. Я так рада, папа.
   В желудке рыси можно найти много всяких интересных предметов. Зимой они питаются веточками орешника, выкапывают и едят бутоны подснежников и красных карликовых маков. Маки распускаются и сияют внутри желудка, как маленькие солнышки, согревая кошачью кровь, а подснежники нужны, чтобы немного смирять её жар. Ещё, говорят, там можно найти цельного зайца, или выводок мышей.
   Когда жители окраинного дома доволокли свою оглоблю, рысь, обиженно рыча, была почти на верхушке кедра.
   Отец не знал, что с ней стало потом. Он отправился домой.
   - Папа, папа! Ты принёс мне костюм медведя? - вопила Тумми.
   Одежда висела на нём клочками, и напоминала свалявшуюся медвежью шерсть. Он поставил новенькие ставни в угол, отдал дочери бочонок с вареньем. Отдал сыну ромбик дублёной кожи, который от испуга отхаркнуло животное. И рассказал им про рысь, демонстрируя царапины на руках и на животе, пока они вновь растапливали затухший камин.
   Дом их был сложен из огромных замшелых валунов в сеточке плюща, как и каждый дом по соседству, а крыша из добротных древесных стволов. Из дерева были и две пристройки - стойло для лошади и сарай, которые были сделаны позднее, отцом отца Йена и Туммми (дом был построен его дедом). Летом плющ оживал, и превращал дом в зелёную кочку, а под осенними дождями он казался печальной усыпальницей, а вся долина казалась не веселее исполинского кладбища, по которому туда-сюда сновали кладбищенские собаки. Наверное, когда-нибудь здесь была гора, которую взяли и разобрали на жилища.
   Йен полагал, что знает в доме каждый уголок. Ведь здесь так мало места! Две крошечных комнаты, прихожая с печью, которая прогревает весь дом и чердак, где можно было, спрятавшись среди старых одеял, слушать таинственные звуки из дымохода. Но Тумми знала куда больше. Когда брат с сестрой играли в прятки, Йен далеко не сразу находил сестрёнку, а она всегда знала, где он находится.
   - Ты не понимаешь, - восторженно говорила ему Тумми, и размахивала руками. - Он огромен. Наверное, до того, как я родилась, я гадала, каким будет моё новое жилище - как собачья конура, как мышиная норка, или как птичье гнездо. Но уж точно не представляла себе такого огромного дома!
   Долгими зимними вечерами, когда вьюга старалась втиснуть своё тело в печную трубу, чтобы немного согреться, они часами сидели возле камина, и смотрели, как догорающие поленья стреляют искрами из-за плохо подогнанной печной дверцы. Тумми считала, сколько искорок вырвалось наружу, и говорила:
   - Я пойду их потом искать. Найду их все до единой, где бы они не спрятались!..
   А по утрам они шли гулять и считали искорок-белок. Тумми смотрела в небо и ловила ртом снежинки. По утрам снега обычно было мало, не смотря на то, что всё вокруг затянуто низкими облаками.
   - Братик, - звала она, - потряси для меня дерево. Вон ту осинку. Пожа-а-луйста!
   Йен с разбегу врезался плечом в ствол, а Тумми, зажмурившись и обратив лицо наверх, ждала снегопада.
   Сейчас, глядя на добычу отца в руках брата, Тумми сказала:
   - Это такая заплатка. Если рысечка вдруг продырявит шкурку, она сможет её залатать. Папа, ты видел у неё швейный набор?
   - Конечно, - с уморительной серьёзностью ответил отец. - Висел на шее.
   - Это амулет, - сказал тихо Йен, и папа кивнул:
   - Наверняка бедняга уже сложил кости в какой-нибудь лисьей норе. А хорошо выделанную оленью кожу трудно переварить.
   Весь вечер Йен рассматривал талисман. Сколько ему лет? Какому богу с помощью него поклонялись? Вряд ли Богу-отцу, потому что на крест там нет даже намёка. Теперь, с пришествием христианства, все древние боги повымирали, а духи остались бродить только по закоулкам легенд. Так говорят. Но христианство пришло, а полудикие сказки остались полны таинственными шорохами, матутами, которые спускаются с гор и живущими в ручье привидениями. "Интересно, плачут ли они, зная, что их нет?" - думал Йен, - "Горюют ли о тех временах, когда им покланялись?.."
   Сестрёнка быстро потеряла к талисману интерес. Она вновь и вновь задавала отцу бесконечные вопросы - а были ли у рыси детки, какое конкретно на дороге от одной деревни к другой это дерево, не могла ли рысь укрыться в дупле и подождать там до её, Тумми, прихода. Йен тоже слушал. Он трогал оставленные желудочным соком зверя отметины, и не мог отделаться от ощущения, что там, в клочке кожи, таится что-то очень древнее.
   Утро мальчик вновь посвятил талисману. Он гладил разморившиеся края, ощупывал кожу. Она казалась ему тёплой и живой, как будто всё ещё являлась частью какого-то животного. Иногда, если достаточно долго держать палец, можно ощутить, как напрягаются его мышцы.
   - Что ты делаешь? - спрашивала его сестрёнка с уморительной серьёзностью, но брат молчал.
   - Это и мой талисман тоже. Папа принёс его нам обоим. Я обязана знать!
   Йен поднял голову. Лицо его выражало глубокую задумчивость.
   - Ты слышала что-нибудь ночью?
   Сестрёнка помотала головой.
   - Я смотрела сны про рыбок. А что? У нас под домом собачка опять вывела щенков? Правда? Не обманываешь?
   Она вскочила, уже готовая лезть под пол, чтобы поскорее отбить живые комочки шерсти у зимы, и устроить им тёплое местечко.
   - Да сиди ты, не суетись. Нет, не собаки. Ты не слышала стука копыт? Прямо здесь, в коридоре?
   Девочка потрясённо замолкла. Сложила губы трубочкой.
   - Но я всегда так крепко сплю!
   Ночами слышался стук копыт где-то совсем рядом. Тумми, которая очень хотела его послушать, дождалась полуночи, отчаянно протирая глаза и напевая себе под нос песенку, но всё равно уснула, так, что когда в коридоре снова застучало брату пришлось её будить.
   Брат и сестра были не единственными, кто слышал шум. Ночь выдалась беспокойная: чуть позже пришёл папа со свечой, и водил ею по углам и над лицами сонно моргающих детей.
   - Вы слышали что-нибудь необычное?
   По правде говоря, внезапный визит отца, и возникший в связи с этим шум и яркий свет пугал детей куда больше, чем скрип под неведомым, но немаленьким весом досчатого настила.
   - Да, - отозвался Йен. - Это, наверное, гуляет талисманов дух.
   - Может, он был лошадкой, или оленем, - прибавила Тумми. Её было почти не видно под одеялом.
   Папа вращал глазами. В доме было довольно холодно, и он кутался в овечью шкуру, которая, вкупе с торчащими во все стороны волосами, делала его похожим на хитрого волка из сказки.
   - Дайте мне этот клочок шкуры, я завтра же...
   - Что, папа? - спрашивал Йен.
   - Отнесу его в церковь. Они утверждают, что могут справиться с любыми духами и приведениями. Вот и пускай попробуют.
   - Но папа! - сказал, окончательно проснувшись, Йен. - Он не сделает нам ничего плохого, и его совсем не нужно бояться.
   Конечно, ему не хотелось так скоро расставаться с единственным посреди долгой зимы увлекательным событием. Это тебе не мыши под полом, и не возня печных громил в дымоходе, к которым оба ребёнка привыкли ещё с рождения. Кроме того, ни ночные звуки, ни сам талисман вовсе не казались пугающими.
   - Не отдавай нашего талисманчика в церковь! - сказала Тумми, в голосе её слышались слёзы. - Они сделают из его копыт себе туфли.
   Вечером Йен спрятал талисман в тайное место, в щель между камнями рядом с кроватью, где они с сестрой хранили разные секретности, в том числе большого жука-носорога, который давно уже отбросил все лапки и превратился в красивую, но хрупкую игрушку. Он боялся, что отец сейчас начнёт обыскивать комнату.
   - Пожалуйста, папа! - сказал он.
   Отец опустился между кроватями, и обнял детей.
   - Дети, я же за вас беспокоюсь. С тех пор, как не стало вашей мамы, я обещал себе заботится и за неё тоже... Ну хорошо, на самом деле мне тоже хочется посмотреть, что из всего этого выйдет. Но помните, я буду настороже. И со мной - топор вашего деда, с которым он ходил бить ромулян.
  
   - Смотри. Если положить его между ладоней - вот так! - кажется, что он дышит.
   - У него же нет носа.
   - Дурочка. Он дышит через кожу. Как рыбы.
   Они по очереди щупали и передавали друг другу кусочек кожи. Девочке казалось, что он шевелится у неё между пальцами, и от волнения руки её вспотели. Не смотря ни на что, талисман не внушал ужаса, а наоборот, успокаивал и вкусно пах травой. Может, поэтому его и съела рысь.
   Тумми сказала:
   - Давай нарисуем ему глаза. У меня есть краска. Может, так ему будет немножечко веселее?..
   У сестрёнки была голубая и коричневая краски. Точнее, она была у папы, для того, чтобы покрывать свежепросмолённые участки крыши, но Тумми, как любая правильная женщина, считала, что знает, как лучше распорядиться вещами.
   Брат посмотрел на сестрёнку и счёл, что это неплохая идея.
   - Я нарисую ему глаза, точь-в-точь как у тебя, - сказал он.
   Когда в доме появился и начал расти маленький зверёк по имени Тумми, и одновременно не стало мамы, Йен целыми днями сидел и наблюдал за повадками сестрёнки. Отец думал, что сын заболел; он сам был не в себе после того, как ушла жена.
   - Что мне с тобой делать, - говорил он Йену. - Был бы ведун, да ведуна наша земля уже не в силах выносить. А к святошам, к этому ромулянскому выкидышу, который всем улыбается и точит за спиной нож, у меня не лежит сердце. Ты помнишь кожемяку-Южина, такого кудрявого, с бородёнкой? Ты ещё просил меня разрешить тебе поездить "на козлике", а он катал тебя на плечах?.. (Йен не отвечал) Наверняка помнишь! Так вот, один святоша подошёл сзади и подло срезал с его шеи кольца предков. Все одним махом! Юж потом не нашёл и половины бусин. О, как он бранился!.. Тебе бы он не показался козликом тогда, только бурым медведем, у которого из-под носа увели еду. А через три дня, когда он пошёл немного поразмяться и помочиться на стены церкви, с доровяного склада у них скатилось бревно, и убило его насмерть!.. А ты говоришь - святоши. Не-ет, этим я тебя не отдам никогда...
   На самом деле, если болячка и была, то гной из неё выпустила сестрёнка. Он любовался "маминым" подбородком, и рассеянной привычкой перекладывать мелкие бусинки-пуговички из одной горки в другую, так же доставшуюся от матери. Ему даже казалось, что это мама, оставив больное чахоткой тело, переселилось в новое, казалось до тех пор, пока не проявилась туммина индивидуальность. А глаза у неё с самого детства были вот такие. Два хрусталика льда, согретые внутренней теплотой, и оттого слегка подтаявшие по краям. Не мамины и не папины, её, Тумми, собственные.
   Сестрёнка притащила красок, и следила из-за плеча, как Йен разводит их талой водой, как мастерит из конских волос кисть, затаив дыхание, следила за появлением первой надбровной дуги.
   - Посмотри на меня... - командовал Йен. - Да не вертись же!
   Наконец, мальчик обмакнул кисть в голубую краску, и одним движением нарисовал зрачок. Он получился точь-в-точь как настоящий, слегка размытый по краям и похожий не то на луну в ореоле облаков, не то на потопленный в озере драгоценный камень.
   Он отодвинулся, чтобы посмотреть на результат, и нахмурился. Помещался только один глаз. Кусочек кожи оказался слишком маленьким! Конечно, можно было нарисовать ещё и нос и краешек чёлки, но носы у него никогда не получались.
   - Братишка! - Тумми обняла Йена за шею. - Ты ещё никогда так красиво не рисовал!
   - Я хотел нарисовать два.
   - Брось. Он теперь может видеть, - она закрыла один глаз ладошкой, посмотрела на брата, и засмеялась. - Как будто куда-то подглядывает. Если он будет смотреть двумя глазами, кто-нибудь может заметить.
   Она повернулась к лежащему на столе кусочку кожи, и сказала:
   - Господин Талисман! Мы надеемся, тебе понравится у нас дома. А чтобы тебе было всё-всё видно, мы повесим тебя вот сюда, рядом с окном. Папа сказал, что не будет тебя трогать!
   А Йен подумал, что не мешало бы нарисовать и ухо.
   Он не знал, что Талисман и так прекрасно всё слышит.
   Когда окончательно стемнело, а Тумми закончила мастерить в глиняном котелке завтрак, в облаке снежной пыли явился папа.
   - Опять метель, - провозгласил он.
   Он долго смотрел на разрисованный Йеном талисман. Йен подумал было, что ему перепадёт за растраченную краску (свалить всё на сестру у него не возникло и мысли), но отец сказал:
   - С таким взглядом оно просто не может причинить никому вреда. Чем бы оно ни было.
   И ушёл ставить ужин в печь. Талисман они пристроили на подоконник, чтобы он мог смотреть в окно, когда захочет.
   Тумми уснула у папы на руках, ещё в гостиной, и он отнёс её в кровать. Она всегда засыпала быстро, будто бы, вычерпав до дна дневные впечатления, торопилась в странствие по своим разноцветным снам. Йен же, напротив, подолгу пытался успокоить в голове события минувшего дня.
   Пурга улеглась уже за полночь, судя по тому, как заскрипел дом, прямо к ним на крышу. Недалеко - "вууу, вууу", - выли, остывая, камни дымохода. Папа храпел в своей комнате, сестрёнка что-то бормотала во сне. Все издавали звуки, мальчик, завернувшись в одеяло, думал, что он, да ещё талисман, наверное, единственные, кто не шумел совсем. Но нет, вот послышался осторожный перестук копыт, будто бы тают сосульки и барабанят водяными пальчиками по стеклу. Йен представил, как некто осматривается в узком проходе между двумя комнатами.
   На этот раз шаги были осмысленнее. Стены уже не вздыхали оттого, что кто-то задевал их плечами, и папин храп не прерывался.
   Мальчик лежал с закрытыми глазами, и улыбался себе, думая, как он перепугался бы, если б копытами у них в прихожей стучал кто-то другой. Потому как это существо, кем бы оно ни было вызывало ощущение чего-то родного и доброго. Будто бы какой-то старинный, выдуманный чуть ли не в колыбели приятель карабкается по свитому из грёз канату наверх, к дремучей полуночной яви.
   Вот сейчас он возле печки. Наверное, проверяет, сколько искр сбежало оттуда за вечер. Скрипит на своих разболтанных петлях печная крышка... Вот тихо-тихо переставляет стулья. Вот принюхивается к молоку, оставленному в блюдце возле печки для домового духа.
   А вот он уже здесь. Стоит на пороге, и покачивается на своих неуклюжих ногах: вправо-влево, вправо-влево. Йен перестаёт дышать, и из глубин памяти всплывает, как отец учил его ловить силком птиц и подкрадываться сзади к жирным усталым голубям.
   Совсем рядом окно, в которое совсем недавно стучалась пурга, и дёргала за ставни, словно за уши. Слышно, как скрипит на стекле снег, отваливаясь целыми пластами.
   Минута, две минуты тишины. Тумми вытягивает руки под подушку, волосы её скрипят, как едва ставший на реке лёд. Из-под лавки выглядывает сладкая дрёма, сначала просто смотрит вокруг кошачьими глазами, потом вспрыгивает на лавку, и трётся шёрсткой о нос мальчика. Ночной гость её нисколько не смущает, она сама ночная гостья той же природы, и скоро ей понадобится в другой дом, где ещё не спят.
   И тут грохот и звон стекла переворачивает весь дом. Йену мерещится, что тот балансирует на крыше, опираясь на печную трубу, а с полок валятся чашки и миски. "Нужно будет собрать отломанных ручек", - думает он, просыпаясь. - "Целая коллекция отломанных ручек, что может быть лучше!"
   Сестрёнка взвизгнула. В соседней комнате папа свалился с кровати. Йен садится на лавке, и видит, как в комнату через разбитое стекло вползает зима. Как она передвигает предметы и загоняет своим дыханием в помещение миллионы искорок-снежинок.
   Папа врывается с бешеными глазами, следом вползает топор грозного предка. Им в такой тесноте даже не размахнуться. Оглядывается, и видит, что с детьми всё в порядке, а не в порядке только с окном. Прислоняет топор ручкой к стене.
   Йен вскакивает с кровати.
   - Может, большая сова заблудилась в снегопад, и попала к нам в окно, - говорит папа, хотя совы нигде нет. Да и снегопад уже иссяк.
   - Талисман пропал, - говорит Йен.
   Папа хмурится. Он голый по пояс, в одних ночных подштанниках, и царапины, которыми его наградила рысь, алеют в полумраке.
   - Хочешь сказать, эта зверюшка за ним вернулась? Вот уж не думал - не гадал... Надо было позволить тем ребятам прибить её оглоблей.
   - Ой! - воскликнула вдруг Тумми, и мужчины подпрыгнули. - Смотрите, как красиво!
   - Отойди от окна, тебя продует, - сказал отец, хотя девочка куталась в одеяло.
   Но сестрёнка не обратила на его слова никакого внимания. Она смотрела в окно, и ледышки зрачков покрылись свежим инеем. На миг Йену померещилось, что именно её лица касалась вчера его рука с кистью, и оттенок голубой краски был в точности такой же.
   Пурга иссякла, и установилась спокойная тихая погода со свежими сугробами. Где-то наверху пробиралась через заносы луна, и древесные стволы казались фиолетовыми, будто бы их кто-то нарядил нарядным светом к празднику середины ночи. Древние, глубокие тени прорезали каждую впадину, и казалось, на дне каждой копошится, занимается своими повсеночными делами, пирует или пляшет маленький народец из сказок.
   - Там же так здорово! - сказала она, и сделала попытку забраться на подоконник, не отрывая взгляда от окна. В одеяле это было не так-то просто. - Я думаю, то была не сова и не рысь.
   Она посмотрела на отца и на брата, сказала:
   - Была жива мама, она, может быть, разрешила мне побегать босиком по снегу.
   Папа растерянно поскрёб ногтями грудь.
   - Может быть, дорогая. Может быть.
   Он не стал сразу закрывать ставни, а только укутал дочь вторым одеялом, и посадил её на подоконник, чтобы она могла ещё немного полюбоваться ночью.
  
   III.Сэр Оливер и Романтическое Одиночество
   Сэр Оливер был иностранцем, но Талисман прекрасно ориентировался в окрестностях. Это была его родная земля. И сколько бы там времени не прошло, она совершено не менялась.
   Лорд-странник возил все свои талисманы на шее, и Талисман был ему за это благодарен. Отсюда, да ещё с высоты лошади, можно было отлично изучать мир. Всё лучше, чем пылиться в чьём-нибудь сундуке долгие десятилетия. Сэр Оливер же в минуты одиночества смотрелся в нарисованный глаз и восклицал:
   - Ах, если бы найти красавицу с такими глазами!
   Затем он делал правильный вывод:
   - Невозможно, чтобы художник извлёк столь волшебный образ из головы. Такой долгий грустный взгляд хочется встречать своим, влюблённым во веки веков. Я разгадал это сообщение, этот крик о помощи на лоскуте кожи. Я найду тебя, и спасу, какая бы беда тебе не угрожала.
   Единственный глаз вовсе не задумывался грустным. Просто кое-где подтекла краска. Счастье, что он, дух, сумел уберечь остальное, защитив от влаги и выветривания доступными ему чарами.
   - Ты опоздал примерно на полтора столетия, - хотел бы ответить Талисман. - Полтора столетия назад девочке исполнилось шестнадцать, и ты пришёлся бы весьма кстати. Я немного знаком с её отцом. У неё хороший отец! Вряд ли он отдал бы дочь за такого странствующего безумца, как ты.
   - Я же лорд!
   Талисман скрипнул волокнами. Иногда привычка сэра Оливера читать мысли и разговаривать с неодушевленными предметами, вроде болтающихся у него на шее побрякушек, просто выводила из себя. Ему место в застенках инквизиции, не иначе.
   - Не разговаривай со мной. Может, тут ещё есть традиция хранить топоры прославленных предков.
   Лорд тут же угомонился, и принялся услаждать свой взор приземистой, характерной для этой области мира архитектурой, а Талисман вновь стал размышлять о том, что более безалаберного хозяина у него ещё не было. Как его только носит земля?..
   Нужно сказать спасибо Оливеру хотя бы за то, что он показал ему (и всей той куче призраков-паразитов, что путешествуют в складках одежды, в вещах, в многочисленных талисманах лорда) мир. Они познакомились на одном базаре, где запахи благовоний и пряностей вели непостижимую войну друг с другом.
Этот базар располагался прямо во дворе сэра Оливера, и финансировался, когда в дырявом его кармане находилась лишнее песо (это был очень небогатый лорд, а в Испании их было в то время просто пруд пруди). А остальное время не финансировался, а существовал как-то сам по себе. Сэр Оливер очень любил базары и предпочитал вкладывать деньги в любимое предприятие.
   Вот так всё и случилось. Лорд остановился возле одного из прилавков, вокруг, словно пчела, с томным жужжанием вился торговец.
   - Изволите интересоваться? Всего несколько грошей, и этот прекрасный, дошедший до нас с другого континента и из другого времени, расписанный дикарями-туземцами амулет станет вашим.
   - Нет! - сказал Талисман, взглянув на своего возможного будущего хозяина. - Возьмите лучше орешков в сахаре.
   - Извольте, - сказал сэр Оливер, - Конечно же, я его беру.
   Орешками он не интересовался.
   Итак, теперь, спустя по пять лет после судьбоносной встречи, они в стране долгой зимы в самом разгаре долгой зимы. Просто замечательно.
   Нет, на самом деле замечательно. Талисман заскучал по родным местам, особенно после того, как в каком-то диком месте на него наступил и два дня таскал на копыте слон. Лорд мёрз, из его рта вырывались облака и тучи пара (должно быть, после полудня пойдёт снег), но был вполне счастлив.
   Господин вёл на поводу нервного тонконогого скакуна, больше похожего на гигантскую охотничью борзую даже привычкой держать под брюхом хвост. Это был отличный конь, породистый, но с рождения знакомый с лордом, и потому слишком неуверенный в своём будущем.
   Сэр Оливер забросил все дела и посвятил себя приключениям. Возможно, здесь сказался богатый итальянский фольклор и множество сказок, которые буквально висели в воздухе, ожидая, пока их расскажут, возможно, что-то другое... в любом случае - каковы шансы у обычного трудяги-работяги в этом огромном скучном мире отыскать хоть что-то интересное?.. Но приключения, как ни удивительно, находили и находили его, едва он ступил за порог собственного дома. Возможно, дело в том, что он видел приключение там, где никто другой его не видел. Однажды они попытались совершить восхождение на гору, существовавшую только в воображении лорда, и действительно, некоторое время карабкались по воздуху, до тех пор, пока кто-то снизу их не окликнул, и сэр Оливер не спросил: "Как он попал внутрь горы?" Хорошо, что падать было невысоко.
   Сюда, в долгие снега, их привела идея отыскать настоящее романтическое одиночество. Кто бы объяснил, что это значит?
   - Там, где я родился и вырос, - рассказывал лорд всем, кто готов был его слушать, - одиночества нет и в помине. Вокруг тебя всегда полно людей! Люди, люди, люди... они что-то делают, шебуршатся в земле, казявки-малявки... А так хотелось бы побродить по абсолютно пустому базару, вдоволь попримерять на себя различные штуки-дрюки, и чтобы никто не совал тебе в лицо ломти дыни или орехов в сахаре. Но нет, конечно же, вы правы (хотя ему никто и не возражал), это не романтическое одиночество... Его нужно искать там, где холодно и большую часть суток темно. У меня с собой маленькая ложечка, чтобы попробовать, и небольшая кадка, чтобы немного увезти с собой.
   Там, где чёрная земля начала покрываться удивительнейшим снегом, и появились первые приземистые домики, сложенные из едва обработанных камней, дорогу им заступил дюжий стражник.
   - Позвольте приглашение.
   - Что за приглашение?
   - Вы из далёких земель. Вам нужно приглашение, чтобы путешествовать по дороге, идущей через славные земли льдов и фьордов..
   - Как вы догадались, что я из других мест? - зачем-то обрадовался лорд.
   - Я совершенно вас не понимаю, - признался страж. В его голосе удивительнейшим образом сочеталась смесь брезгливости и раболепия. Господин на скакуне походил не то на разбогатевшего бродягу, не то на владыку, берущего пример с черепахи и таскающего всё своё имущество с собой. При этом он поглядывал на дорогу, ожидая, что по ней вот-вот приедет на спинах рабов, или же сам по себе прекрасный замок. - Что это за язык, так похожий на крики птиц, сошедших с ума во время первой весенней капели. Французский?
   Сэр Оливер подумал: "А ведь я тоже совершенно не понимаю их языка! Просто удивительно, что у нас получается изъясняться."
   - Я из Италии, - сообщил сэр Оливер, и показал на отпечатки копыт за своей спиной. - Если вы пройдёте по следам, вы увидите, что они тянутся от самой жаркой и самой говорливой земли на свете.
   - Приглашение! - потребовал страж более настойчиво. И тоже показал кончиком копья на отпечатки копыт.
   - Эта дорога что, кому-то принадлежит?
   - Она проходит по земле фьордов и плавающих айсбергов. У нас здесь есть разные богатства, и эти богатства принадлежат только нашему королю.
   "Вот оно что", - подумал Оливер. - "Они боятся, что я похищу их романтическое одиночество среди фьордов и сталкивающихся в ущельях льдов. Что же, это веский довод, чтобы меня не пускать!"
   Он попытался объясниться:
   - Но я еду по дороге. Эта дорога ползёт в вашу сторону, и пока я еду у неё на спине, я часть этой дороги. Где это видано, чтобы, позволив змее втащить половину своего тела через порог, за вторую бы потребовали приглашение?
   Стражник посмотрел на свою сторожевую башню, и затряс головой. Махнул копьём, мол, проезжай, и сказал что-то нелицеприятное в спину. Но сэру Оливеру послышалось:
   - Счастливого пути.
   На самом деле, нам не дано узнать, что же требовал от лорда стражник. Сэр Оливер ведь тоже совсем его не понимал! А те слова, которые слышал наш лорд, имели на самом деле совершенно другое значение. Может, суровый воин всего лишь вышел поздороваться, или узнать цель визита. Но для Оливера разговор состоялся таким, каким мы видим его на этих страницах. Сэр Оливер мнил себя неплохим знатоком языков. Вот Талисман - тот прекрасно знал, что хотел от его господина стражник, но его точку зрения мы оставим за рамками рассказа.
   У сэра Оливера была походная тетрадь. Она болталась на шнурке, притороченная к седлу, и перо скрипело над ней по каждому удивительному случаю, на котором лорду удавалось поприсутствовать. Вот и сейчас, он открыл тетрадь, и записал: "За следы иностранцам в Стране Долгой Зимы приходится платить приглашениями. Кто бы знал, что это такое, и где их брать? По дорогам можно ходить бесплатно. Я думаю, я сумею провести немного следов контрабандой, так как приглашениями я не запасся, а если платить наличностью, песо в моём кошельке не хватит даже, чтобы дойти до лесной опушки. Я исхожу из самого хорошего варианта, так как не знаю, тарифицируются ли конские следы, или только человеческие. Конечно, можно попытаться допрыгать на одной ноге, но пока я научу прыгать на одной ноге моего драгоценного скакуна, минует как минимум пол дня, а мне нельзя терять столько времени."
   Сэр Оливер заложил страницу духом-отшельником. Талисман не знал, видит ли его хозяин всех этих бесплотных существ, но он определенно мог с ними как-то взаимодействовать, например, беря, и закладывая страницу в книге. Возможно, он думал, что это дубовый листик, или полоска бумаги, неведомо как оказавшаяся на одежде.
   Талисман ехал не один, а в компании целого вороха сородичей. Лорд любил амулеты, и в каждом уголке мира, где бы ни побывал, непременно находил торгующую нашейными или назапястными украшениями лавку. Даже те, которые были простой безделицей (а таких было большинство), путешествуя с сэром Оливером, обретали какое-то подобие разума. Сама их природа вещей сходила с ума от обилия впечатлений.
   Здесь была нитка с мышиными зубами, был крошечный фонарик на шнурке, "пятнадцати секунд горения которого, - как рассказывал сэру Оливеру торговец, - хватит, чтобы выбраться из любого подземелья"; был винтик первой железной дороги, завалившийся случайно в прошлое (так Талисману объяснил дух-хранитель этой замечательной вещи). Молчаливый призрак обитал в деревянных чётках; он любил медитировать, восседая на плоской шапке лорда, где лучше всего принимается солнечная и астральная энергия, ожерелье из перьев населяло целое семейство птичьих духов, которые постоянно ссорились из-за встреченных на дороге хлебных крошек, хотя сами их подобрать не могли. Даже в большом деревянном распятии, в котором астральные существа задерживаться не любили, кто-то жил: на его перекрестии катались бедствующие морские чертенята, которые пересели туда, когда сэр Оливер проезжал пересыхающее соляное озеро на границе с Францией.
   Люди выглядывали из дверей посмотреть на неожиданного гостя. Румяные, как пирожки, детишки высыпали на крыльцо, и сэр Оливер махал им рукой в перчатке. От их улыбок снег вокруг покрывался хрустящей коркой. Мужчины носили бороды или обширные усы, женщины - заплетённые во множество кос волосы; вторые были одеты в длинные бесформенные одежды, которые отлично сохраняли тепло, а первые - в штаны и просторные накидки, которые не стесняли движения.
   Сэру Оливеру повезло найти постоялый двор, где он вдоволь выпил вина, и пообщался с местными. Они запомнились ему грохотом голосов, таким, как будто где-то рядом грохочет водопад, бесконечными расспросами и смехом. Кажется, все эти суровые мужчины даже не вслушивались в смысл того, что он пытался им отвечать, одно звучание его голоса приводило их в буйное веселье.
   Однако его накормили каким-то жёстким горячим мясом, а коня до отвала - сеном. В конце концов сэр Оливер понял, что романтического одиночества в душах этих суровых бородатых мужчин нет и в помине, и стал прощаться.
   К вечеру, как раз когда он вышел наружу, все дома неожиданно окутались дымом. Камень стал крупной чешуёй, а крыльцо - коротеньким хвостом наподобие черепашьего, только с шипами-выступами. Один за другим эти существа направили тупорылые морды кверху, и победно выдыхали столбы чёрного дыма, а иногда даже искры.
   - Это драконы! Или саламандры... - закричал сэр Оливер. - Они заманили всех людей к себе в желудок, и теперь переваривают их, медленно сжигая желудочными соками. Коварные саламандры!
   Под притороченными к седлу коня дорожными мешками он отыскал меч. Обнажил его, и с боевым кличем бросился на ближайшее чудовище. Брызнули искры, сталь загудела в руке лорда. Чешуя казалась непробиваемой, и даже на стыках, там, где одна чешуйка ложилась на другую, получался только бессильный звон металла.
   - Так ты их не победишь, - сказал Талисман. Он плясал и прыгал на шее сэра Оливера, словно сам совершал боевой танец. И если бы у него были какие-то человеческие чувства, а также желудок, то его давно бы уже вырвало.
   - Точно! - сэр Оливер хлопнул себя гардой по лбу, и скривился. Это было больно. - Я должен уничтожить их изнутри. Поразить в самое пламенное сердце!
   - Кто там? - раздался голос, и со стороны хвоста отворилась дверца.
   - Истребитель драконов из страны, где драконов давно уже истребили! - закричал прямо в лицо хозяина Оливер. В голове мелькнула мысль, что неплохо было бы представиться полным титулом, но наверное, в другой раз, а сейчас достаточно и сокращённой его версии самой важной, которую, к слову, сэр только сейчас себе придумал и присовокупил к титулу, - Великий тушитель саламандр всея Огненной земли!
   - Польщён высоким званием моего спасителя, - прогудел хозяин (для Талисмана это звучало как "Вы сломали мой забор"). - Вот в этом сугробе были рассажены маки, а теперь там только отпечатки ваших ног.
   - Не нужно цветов! - воскликнул лорд.
   Мужчина был крупнее сэра Оливера на целую голову, и шире в плечах, но сэр Оливер проскочил у него под мышкой, потрясая побрякушками на шее и руках, будто тетерев своим свадебным оперением, с мечом наперевес бросился вглубь дышащего теплом кишечника. Откуда-то выглянула и с ойканьем забилась в угол женщина, разбегались из-под ног детишки.
   Кишечник кончился неожиданно быстро, и прямо у сердца. Оливер сразу понял, что это оно. Меч вонзился по самую рукоятку, брызнула огненная кровь, а железо раскалилось так, что сэр Оливер отдёрнул руку, и сунул палец, который больше всего обжёгся, в рот.
   Все талисманы на его шее разом закачались, призывая: "беги же оттуда! Уноси ноги!".
   Хозяин появился с обоюдоострой секирой, настолько огромной, что застрял в проёме. Он прорычал что-то незваному гостю; сэр Оливер не понял ни слова, но понял, что они ни сулят ничего хорошего. Он бросил меч и ретировался в окно, откуда вывалился, едва не пришибив коня.
   - Они сделают из тебя скаковую отбивную, - сказал лорд, и пихнул коня в задницу. Конь заскользил, упёршись всеми четырьмя копытами, и целиком скрылся в сугробе. - Ума не приложу, чего они так переволновались? Я же их спас!
   Сэр Оливер нырнул следом, и оказался внутри сугроба. Он немного подышал, чтобы стенки не были такими рыхлыми, погладил по морде опешившего коня, проследил, чтобы ничто не выдавало их укрытия, и уселся прямо в центре.
   - Какая удобная вещь этот снег! - сказал он себе. - Здесь они меня ни за что не найдут. Может, стоит захватить с собой ещё и кусочек зимы?.. Буду разбивать её в своих походах по пустыне вместо шатра, и прятаться от скорпионов, и этих настойчивых предводителей караванов, которые всё время стараются мне что-нибудь продать, а я не могу удержаться, и покупаю, покупаю, покупаю...
   Он прислушался: не топчется ли кто там, наверху? Но всё было спокойно. Уже достаточно стемнело, и никто не горел желанием покидать брюха своей саламандры. "Должно быть, они ручные", - сказал себе сэр Оливер.
   Он открыл свою походную тетрадь, и записал: "Ручные саламандры. Так как спать на снегу в Стране Долгой Зимы очень холодно, местные жители используют вместо жилищ медлительных саламандр, в брюхе у которых обустраивают себе тёплое местечко."
   (Если походную тетрадь сэра Оливера когда-нибудь опубликуют, она будет лучшим путеводителем и справочником путешественника... для итальянцев. Для всех остальных, во всяком случае, самым весёлым).
   Он с досадой заметил, что чернила почти затвердели на холоде, и спрятал чернильницу за пазуху, чтобы та немного отогрелась.
   Ситуация представлялась безрадостная. Там, наверху, задницы всех саламандр уже обклеены афишами с его изображением, и стоит его голове показаться над сугробом, как она неминуемо станет трофеем какого-нибудь заросшего волосами местного жителя.
   Сэр Оливер откопал в седельной сумке свою трубку и кисет табаку с перцем (этот табак у него на родине продаётся под слоганом: "Такой горячий, что воспламеняется сам!"), набил трубку, и предался раздумьям. Талисманы уныло повисли на его шее. Все, кроме одного, который продолжал раскачиваться, словно припас где-то в укромном местечке немного центробежной силы.
   - Это ты, мой драгоценный Талисман? - спросил сэр Оливер, и выудил из груды украшений нужное. - Ты хочешь что-то посоветовать своему бедствующему хозяину? Знай же, что я вверяю тебе свои потроха и свою душу, коль она у меня ещё есть, и доверяю тебе без остатка.
   Талисман помолчал. Ему было, что сказать хозяину, но у него не было рта. Только единственный глаз.
   - Как жалко, что ты не можешь мне рассказать, что у тебя на уме, - расстроился сэр Оливер. - Но может, ты сможешь подмигнуть? Хотя постой! У меня же есть чернила, и есть перо.
   Он достал чернила, и дрожащей рукой вывел на клочке кожи кривую улыбку.
   - Ты улыбаешься, потому что знаешь, как мне помочь, - обрадовано сказал лорд, и принялся выводить губы.
   - Если бы ты мог нарисовать мне нёбо, диафрагму и язык, я бы даже спел тебе балладу, - хмуро сказал Талисман.
   И сэр Оливер, что удивительно, услышал.
   - А что такое диафрагма? - спросил он.
   - Такая... - откровенно говоря, Талисман и сам толком не знал, - вроде как змея, которая ползает у тебя в брюхе и управляет твоими лёгкими.
   - Змея! Я могу нарисовать змею. Значит, она внутри тебя?
   - Она внутри тебя. Я - всего лишь подражательство. Мираж в пустыне, снежный человек, построенный руками людей.
   Сложно было путешествовать с сэром Оливером, и не перенять его патетический тон. Бывало, духи его спутники общались между собой в такой возвышенной манере (особенно склочные морские чертенята), чтобы хорошенько высмеять своего хозяина, но никому не приходило в голову, что эти манеры и многие словечки сэра Оливера уже стали частью их натуры.
   - Я могу нарисовать её на обратной стороне, - любезно предложил лорд. - Или сделать из папье-маше, и посадить на клей...
   Талисман секунду подумал.
   - Нет. спасибо. Я всего лишь хочу тебе сказать, что отсюда ты можешь прорыть проход, и выбраться в безопасном месте.
   - Подкоп! - обрадовался сэр Оливер. - Помню времена, когда я и другие прославленные лорды, будучи мальчишками, находили бархан посимпотичнее, и изрывали его насквозь сетью переходов, и целым десятком комнат. Мы играли в разбойников. А потом из нашего логовища совершали набеги на идущих с базара служанок, дабы отбить у них сыр, фрукты, и вкусную пахлаву... Всё до тех пор, пока наш вертеп не становился прославленным логовищем зла и отец не посылал конюха его разрушить.
   В снегу оказалось копать куда веселее, чем в песке. Он не стремился одновременно сделать подкоп в тебе, осыпаясь за шиворот, в голенища сапог и отвороты рукавов. Сэр Оливер нашёл среди своих вещмешков удобную лопатку, и работал ею, стряхивая со лба пот. Позади, глядя, как растёт между ним и удаляющимся хозяином стена снега, храпел скакун.
   В конце концов, сэру Оливеру пришлось копать уже в обратную сторону, чтобы забрать лошадь. Снег некуда было девать из пещеры, и даже если хорошенько его утрамбовать сапогами, и конским крупом, он занимал слишком много места.
   Теперь с каждым взмахом лопаты становилось всё темнее и темнее. С чавканьем позади них вырастали ледяные сталактиты, а под ногами вдруг показалась промёрзшая до самых корней земля и замечательный подснежник с хрупкими ледяными лепестками.
   - Пора рыть наверх, - решил лорд, и сбил лопатой выросшую перед самым носом сосульку. Перед конским носом вырастали сосульки побольше, и конь знакомился с ними, отламывая кончик зубами или проводя по ним шершавым языком.
   К тому времени, как они выбрались на поверхность, наступила ночь. Неба среди деревьев совсем не было видно, его замещала бездонная чёрная дыра, без звёзд, луны, комет и прочих украшательств, которым принято висеть там, наверху, с наступлением темноты. Деревня затерялась где-то во взбитом молоке зимы.
   - Какой хороший, всё же, был меч, - вздохнул сэр Оливер.
   Но он не привык долго горевать о вещах, хотя большую часть его жизни составляли именно вещи. Он сказал:
   - А теперь мы отправимся на исследование новых земель. Снежный покров здесь не тронут, посмотрите-ка, ни одного следа, и быть может, здесь никогда не было людей. А я чувствую, что уже близок к тому, что ищу.
   Он взобрался на коня, и обнажил меч. Это был такой же меч, как и тот, что остался в саламандровом брюхе. В оружейном наборе, который лорд получил у придворного оружейника, их было шесть, и сэр Оливер мог ещё сломать или потерять меч ещё целых три раза.
   Талисман затосковал о былых временах. Он был здравым и рассудительным духом, но в некотором роде ему был присущ восторженный человеческий взгляд на вещи. Это взгляд слегка поплыл, но, в сущности, не изменился. И эта капля чернил в кружке кристально-чистой воды, эта крохотная часть человеческой души, как подозревал Талисман, изменила его навсегда.
   Сейчас он видел перед собой снега, и вспоминал каменный дом где-то немного западнее, вспоминал тот замерший мир за окном, мир, всё несовершенство которого было съедено метелью. Вспоминал, как впервые среди его немыслимых для человека чувств появилось нечто, под названием зрение.
   - Смотри же, какая красота! - сказал сэр Оливер.
   Он не обращался ни к кому конкретно, но все духи выбрались из своих укрытий, посмотреть. Они видели поднимающийся от земли холод, повисший на дереве лоскут солнечного света, рваный и неопрятный, глазастого шептуна, выглядывающего из своего дупла. Красивым они нашли разве что то, как шипел и таял мороз, соприкасаясь с корой молодой берёзы, только-только пробившейся через толщу снега и полной внутренней энергии. И только Талисман видел то же, что и его хозяин.
   Они выбрались на небольшую полянку, зажатую со всех сторон деревьями. Где-то наверху мерцал золотистый свет, будто бы кто-то забыл на ветвях лампу, только вот источника у него не было. Льдинки, намёрзшие снизу на сосновые стволы, сочились задумчивым голубоватым сиянием. Медленно падал снег, казалось, эти снежинки летели из беззвёздной пустоты, из перевёрнутого колодца над головой целую вечность. Кто-то глядел на них из дупла на ближайшей берёзе. Там, где кончался всякий свет, и солнечный, и бледно-голубой, мелькали большие тени, будто бы там, среди деревьев, кружились в танце таинственные лесные существа.
   - Странное дело, - сказал сэр Оливер, и сел в снег. Ему не хотелось нарушать тихую торжественность, этого места, поэтому он сказал, едва шевельнув губами: - Здесь нет одиночества, здесь есть ты, мой доблестный скакун, есть вы, талисмановы духи, есть лесные зверушки... но всё же я его чувствую. Оно где-то совсем рядом.
   Он обернулся, и увидел, как падающий снег зависает в воздухе, как будто натыкается на невидимую преграду. Его становилось всё больше, и вот уже обозначился силуэт ребёнка в маленькой смешной шапочке и длинными, до плеч, а может, до пояса, волосами. Амулеты качнулись, впадая в свою обычную дрёму, и только Талисман едва не свалился со своего шнурка: эта фигура существовала только для человеческого зрения. Остальные же видели просто снег.
   - Ты меня искал? Ты меня нашёл!
   Женский голос лился словно бы ниоткуда. Он гармонировал с тишиной и кастаньетами из древесных ветвей, которыми ветер где-то наверху выводил свою странную музыку.
   Девочка наклонилась к сэру Оливеру, и показала язык, само собой, невидимый, который тут же обозначило несколько снежинок. Сэр Оливер забыл, как вставать с сугроба (точнее, он и не знал, ведь каждый ребёнок, живущий там, где каждую зиму можно поиграть в снежки, знает, что чтобы выкарабкаться из глубокого сугроба нужны определенные навыки), он смотрел на гостью снизу вверх, открыв рот.
   - Снежная дева, ты ли то чувство, которое возникает, когда поздно ночью остаёшься последний, способный держаться на ногах, в обнимку с наполовину полной бутылкой вина? Ты ли то чувство, которое возникает, когда смотришь на появляющиеся и исчезающие в море паруса? Ты ли то чувство, когда ты просыпаешься, видишь за окном пожелтевший кактус и понимаешь, что пришло время надеть дорожную шляпу?
   Девочка рассмеялась. Стряхнула со своих рукавов снег, отчего они сделались невидимыми.
   - Да, и там, и там, и там я есть. Почему же ты ищешь меня именно здесь?
   - Это уже неважно! - в восторге воскликнул сэр Оливер. - Ведь я тебя здесь нашёл, а значит, я искал в правильном месте! А теперь я присоединю тебя к своей коллекции диковин, чтобы доставать, когда заскучаю где-нибудь в глуши, возле костра. Я могу предложить тебе поселиться в мешке, в который я собираю перья птиц со всего света. Он достаточно просторный, и там очень уютно. Или, может, достаточно обычной лабораторной склянки?..
   - Вовсе нет, - девочка всплеснула руками. - Ты такой настойчивый, что я просто не могла не показаться тебе на глаза. Но ты всё не так понимаешь. Я и так всегда с тобой. Я одна, но успеваю побывать везде, с каждым путником и каждым возлюбленным, проводившим свою мадмуазель до дома, и теперь предающим луне свою тоску. Просто создай мне условия, и я вернусь. А теперь, - она хихикнула, - я, пожалуй, пойду, пока ты не упрятал меня в мешок с перьями.
   Сэр Оливер только успел открыть рот, чтобы попросить её немного задержаться, или, к примеру, узнать, что это за условия. А девочка по имени романтическое одиночество превратилась в снежный вихрь, и втянулась ему в рот, вызвав приступ кашля.
   Весь следующий день у сэра Оливера хрустел на зубах снег. Он не мог говорить, стоило ему открыть рот, как оттуда выпадал снежок. Но взгляд его посветлел, там появилась жажда новых приключений и открытий. Он сказал: "Бвя ввя бявявя", и Талисман понял, что впереди их ждёт поход к самому северному на свете океану, где обитают диковинные медведи белой окраски, и можно покататься на льдине.
   А Талисман впал в глубокую задумчивость. Что это, что прячется внутри каждого человека, что осязается только его чувствами, но не просветлёнными шестьюдесятью девятью чувствами духов и магических существ? И много ли их на свете? У него есть только одно человеческое чувство, но что он узнает, если вдруг получит остальные?..
   И жизнь представилась Талисману куда более загадочной штукой.
  
   IV.Собиратель диковин.
   На этот раз всё началось с магазина редкостей. Талисман закинул шнурок на торчащий из стены гвоздь (конечно, при помощи ловких рук хозяина магазина), и обвёл долгим взглядом помещение. Здесь собрались статуэтки из эбонита, часы самых разных форм и размеров, блестящие ложки и кофейник, похожий на слона с поднятым вверх хоботом. Лежали колоды карт, альбомы с марками и монетами, словно старые фолианты об изгнании ведьм или траволечении, золотые цепочки и изделия из дерева. За окнами - тесный переулок, в который иногда втискивались машины. Дверь открывалась, впуская постоянных покупателей и чокнутых коллекционеров - за неделю всего раз восемь, или около того.
   Талисмана так часто покупали и продавали вновь, что он считал это вполне сносным способом путешествовать.
   Это было не самое популярное место, но именно здесь появились одновременно два человека, которые вновь раскрутили почти остановившееся колесо событий. Вернее, появилось даже три, но третий не играл в судьбе Талисмана никакой роли.
   Сначала дверь открылась, чтобы впустить мальчишку лет семи-восьми в сопровождении мамы, потом - маленького человечка в смешном длинном пальто и шляпе. Хозяин мгновенно проснулся: казалось, он не видел такого количества посетителей с самого открытия магазина.
   Мальчик с мамой принялись рассматривать коллекцию фарфоровых солдатиков, а хозяин рассказывал их историю, и предлагал выпить чаю из витринных чашек.
   - Возможно, у вас будет больше посетителей, если вы будете поить их чаем, - вежливо сказала мамаша.
   - Да, я планирую со временем превратить это место в кафе, а весь этот хлам использовать, как антураж...
   Мужчина в шляпе был коллекционером; хозяин его прекрасно знал, и обменялся с ним кивками. Таких ребят лучше не трогать и не донимать разговорами. Они сами прекрасно знают, за чем пришли. Коллекционер отодвинул шляпу на затылок, и оглядывался по сторонам.
   Малышу наскучили солдатики. Он подошёл к мужчине в пальто, и спросил:
   - Простите! А что вы ищите? Если монеты, то они вон там! Там есть даже одна с африканским диктатором.
   - Пётр, не приставай к дяде, - прикрикнула мама.
   - Монеты мне не интересны, - ответил мужчина, и наклонился к мальчику. Ему было уже далеко за сорок, а может, и за пятьдесят. Обезьянье лицо светилось хитрецой, большие очки то и дело сползали на кончик носа. - Я ищу что-нибудь необычное. У тебя свежий взгляд, мой дорогой. Что, как ты думаешь, здесь самое необычное?
   Мальчишка огляделся, и ткнул пальцем на стену, где рядом с ловцами снов висел простенький амулет.
   - Вон та вон штука.
   Мужчина поправил очки, разглядывая талисман.
   - Ты любишь украшения?
   - Украшения для девочек, - сурово сказал мальчонка. - А это для воинов. Может, там есть даже следы крови.
   Мужчина уважительно кивнул. Только что ему улыбнулась большая удача. Будь он один, он даже не посмотрел бы в ту сторону. Конечно, вряд ли кто-то из нас прислушается к мнению о деле нашей жизни маленького мальчика, но этот человечек считал, что умеет подмечать знаки свыше.
   Он подозвал торговца. Тот снял амулет, показал его поближе, продев обе руки в петлю ремешка, и разведя их в стороны.
   - Старинная штука. Ему лет тридцать, не меньше. Кожа неплохо выделана, и рисунок хорошо сохранился. Правда, похоже, его начали, но не закончили. Историю отследить вряд ли удастся, но я вам скажу, он явно не из России. Может, из Америки. Пережиток шестидесятых, дети цветов любили такие штуковины. Одним словом, две тысячи.
   Мужчина поторговался, и скинул восемьсот. Мальчик с мамой уже стояли в дверях, и мужчина помахал им рукой.
   - Спасибо, что помог, мой дорогой!
   - Всё для вас! Вы не пожалеете, - ответил мальчик неведомо из какого контекста выдернутой фразой.
   Мужчина пошёл домой, размышляя о мелочах, которые могут запросто двигать крупные вещи. Он был художником, и прекрасно знал, как небольшая деталь может испортить или полностью преобразить рисунок. Одинокие снежинки таяли на голых запястьях. Небо над головой было низкое и серое, отчего Грибоедовский канал казался полным какой-то грязной ваты. Из метро выползали сонные граждане. Суббота, одиннадцать утра, и для работающего, а сегодня отдыхающего народа ещё несусветная рань. Скрипели дворничьи лопаты - снег валил всю неделю, и дворники, разгребая тротуары, возводили из него настоящие замки.
   Мужчина жил в трёхэтажном доме на четвёртом этаже. Если точнее, то в просторной мансарде под самой крышей, где прохладно летом, и ужасно холодно зимой, если не включить два обогревателя и не заклеивать окна. С потолка вечно валился всякий мусор, не важно, голуби ли устроили на козырьке очередное заседание, или как сейчас, грохотали своими досками экстремалы-сноубордисты. Они скатывались по крыше и пропадали с глаз долой во дворе, где была свалена нереальных размеров снежная гора.
   Усевшись за стол, мужчина первым делом вскрыл коробку из магазина и достал лупу. На него смотрел чудовищно увеличенный голубой глаз.
   - Вы странный коллекционер, - вдруг сказал амулет. - Все коллекционеры, которые мне встречались, охотились за какой-то малозначительной чушью, вроде марок. Кому вообще нужны эти марки?
   Мужчина медленно отложил лупу. Глаз смотрел прямо на него. Не в потолок, не в пространство перед собой, как всегда бывает с нарисованными глазами - он-то художник, он знает!
   - Я охочусь за тайнами мироздания, - сказал он. На всякий случай негромко, чтобы не услышали сноубордисты. - И покупаю их в магазинах редкостей.
   - Я старинный тотем, - представился Талисман. - Я изучаю людей.
   - Людей! - обрадовался человечек, и затряс головой. Талисман решил, что совсем недавно он носил бороду: слишком уж характерное движение делает рука, поглаживая подбородок и пытаясь пригладить торчащие во все стороны невидимые волосы. - Меня зовут Ярослав. Я изучаю окружающий мир.
   Он подумал, передвигая по столу одну из пяти грязных чашек. Этих чашек было три чёрных, и две белых, и ещё примерно столько же отмокало в мойке. Если на столе нарисовать чёрные клетки и половину закрасить фломастером, этими кружками можно играть в шашки. Прибавил:
   - Мне кажется, люди ужасно банальны.
   Талисман сказал важно:
   - Я был знаком со множеством людей. Они достойны того, чтобы путешествовать вглубь них, как вглубь Великой пустыни, в поисках великих открытий и прекрасных миражей. Я открыл, что обладая человеческими чувствами, можно ощутить нечто, сравнимое с дуновением от крыльев взлетающих мотыльков. У меня есть всего одно, но мне его хватает, чтобы удивляться вновь и вновь.
   - Надо же, - покачал головой человечек. Стянул и бросил на стол шляпу. - Точно так же я сегодня возблагодарил судьбу, когда моя новая диковина вдруг заговорила. Воистину, наш мир скучен только для слепцов!
   - Мы как пингвин и нерпа, встретившиеся на границе между льдиной и водой. Пингвин пытается говорить о бесконечности океана, нерпа - о величии плавучих льдов, - мудро заметил Талисман.
   - Ты мудр, - сказал Ярослав, и сверкнул из-под очков искоркой веселья. - Что же, мы можем приблизить друг друга к цели.
   - Мне нужны человеческие чувства. Ты можешь их мне нарисовать?
   - У тебя уже есть пара.
   - Это был глоток из кувшина, который я теперь во что бы то ни стало хочу допить до конца.
   - Это очень хорошая метафора для того, у кого нет языка, - сказал человечек, и захихикал.
   - Я хочу себе язык. Как у кошки. У одного из моих хозяев была кошка, и язык служит им неплохую службу.
   Маленький человечек трясся от хохота, и Талисман сверлил его взглядом.
   - Ты представляешь, как ты будешь выглядеть с постоянно высунутым языком? Это будет выглядеть очень несерьёзно. И всем будет казаться, что ты их дразнишь.
   - Я растеряю свой авторитет?
   - Об авторитете придётся забыть. Это очень серьёзное слово, и с высунутым языком оно никак не ассоциируется. Я могу нарисовать тебе нос, чтобы ты мог чуять. Не проси, пожалуйста, волчий или лисий, ты же не хочешь выглядеть монстром из детских сказок.
   - У животных тоже есть ощущения вроде запаха остывающих углей, который пробуждает воспоминания? (легко догадаться, от кого из своих предыдущих спутников Талисман нахватался таких выражений).
   Человечек уже успел сбегать за красками, и набрать в баночку воды, и теперь рассеянно выводил что-то кисточкой в воздухе. Одна из чёрных чашек наполнилась кофе, и теперь истекала паром.
   - Конечно. Медведь, который укладывается в спячку, разговаривает с мамой-медведицей через постель из опрелой хвои и листьев. Он чувствует в хвойном запахе её запах, ощущает её тепло, и засыпает. Я не знаю, как это называется. Думаю, сами медведи это никак не называют.
   Талисман сокрушённо вздохнул.
   - Ну вот, даже звери... а мы... мимо нас, духов и призраков, проходит целый мир. Нарисуй, о, пожалуйста, нарисуй мне ещё какое-нибудь человеческое чувство.
   Человечек сказал:
   - Давай-ка подумаем. С обонянием нет проблем. Зрение у тебя уже есть, я всего лишь дорисую тебе другой глаз. Про вкус мы с тобой уже говорили, от него придётся отказаться. Осязание... увы, но руки я тебе не нарисую никак. А если и нарисую, толку от них всё равно не будет. И как у тебя со слухом?
   - А что с ним?
   - Ты меня слышишь. Интересно, как?
   Талисман ответил, не раздумывая.
   - Бестелесный народец может слышать. Иногда мы слышим больше, иногда меньше, и часто слышим то, что не слышат другие. Заблудившиеся звуки. В пустом доме, например, можно услышать, как пламя пожирает свечной воск. Или отзвуки голосов прежних жильцов. Но в основном мы слышим то же, что и существа из плоти и крови.
   - О, - сказал человечек. - О. Вот, значит, где точка соприкосновения между вашим миром и нашим. Вот мы и нашли дверку как раз моего размера. Осталось только подобрать к ней ключи.
   Он надолго затих, а когда вновь посмотрел на Талисмана, над его чашкой уже почти прекратил подниматься пар.
   - Три из пяти - тоже очень неплохо. Когда я закончу, думаю, ты будешь доволен. Правда, что такое "допить кувшин до конца", всё равно не узнаешь, но поверь мне, тебе будет чем заняться. Разнообразие запахов - это так увлекательно!
   Он засмеялся своим странным мышиным смехом. Обмакнул кисть в воду.
   - В какой бы традиции тебя нарисовать? Может, майя? Продавец говорил, что ты из Америки... Или тебе больше по душе европейская мозаичная живопись? Разрисовать тебя в индийских традициях, или сделать из тебя тотем африканских племён? Я могу подправить то, что уже нарисовано... не знаю, кто это рисовал, но нарисовано достаточно небрежно. Особенно рот. Когда это рисовали? Десять лет назад? Пятнадцать? Краска будто бы почти не выцвела...
   - Около двухсот. Я берёг своё лицо, как мог. Будет лучше, если ты оставишь всё, как есть, просто дорисуешь недостающее.
   Таким образом Талисман обзавёлся вторым глазом - пытливым и зелёным, по размеру куда меньше предыдущего, потому что большой бы там не уместился; и носом, который человечек срисовал с картины какого-то итальянского художника, отчего тот получился массивным и внушительным, не смотря на то, что был поменьше оригинала.
   - С таким инструментом любопытства тебе будет не занимать, - сказал мужчина, отодвинувшись от стола. - Значит, ты хочешь нащупать своими новыми усиками то, что мы стараемся закопать в себе поглубже? Учти, чувствовать это - прерогатива тех, кто привык ограниченно ощущать мир с самого детства, и не пытался проникнуть за пределы этой ограниченности. Вот я наделён пытливым умом, и меня они посещают сравнительно редко.
   - Хотя бы увидеть их проявления.
   Человечек рассмеялся.
   - Я подкину тебя к студентам в общежитие. Там ты чего только не насмотришься.
   Перенеся талисман на мольберт и закрепив лупу на специальном штативе, Ярослав волосяными линиями подвёл ноздри.
   - Ну как? - спросил он, когда закончил. Потянулся за кружкой, и поднёс её к мольберту. - Это кофе. Я пью растворимый, а зерновой пахнет куда лучше.
   - Мне нужно привыкнуть, - сказал Талисман. - Для этого понадобится десяток-другой лет. Спасибо тебе.
   Ярослав критически разглядывал свою работу.
   - Чего-то не хватает.
   Он порылся в коллекции своих диковин, разложенных по разномастным шкатулкам и коробочкам, и выудил настоящий волчий клык. Он закрепил его нитками, так, будто этот клык торчит из-под верхней губы Талисмана.
   - Теперь ты как никогда похож на древнюю диковину.
   Он откинулся на спинку стула, и принялся ковыряться деревянным концом кисти в зубах.
   - Через чувства мы осознаём мир. В сущности, это инструменты, которыми мы проявляем всё, что нас окружает, из небытия. И чем больше у тебя инструментов, тем больше граней этого алмаза тебе откроется. Я всего лишь исследователь, водолаз который устал плавать над Мариинской впадиной, и хочет погрузится в неё поглубже. Расскажи мне о себе. Кроме этих двух у тебя есть другие чувства?
   - Шестьдесят девять. К сожалению, я не смогу тебе их нарисовать. Но ты был прав, мы можем сделать кое-что с твоим слухом.
   Ярослав утопил кисть в остывшем кофе.
   - Итак, с чего мы начнём, учитель?
   - С ужина.
   - А потом?
   - А потом с завтрака и обеда. Тебе нужно от них отказаться. Это то, что поддерживает твои собственные чувства. Они как верёвка, которая не пускает тебя дальше определённого радиуса.
   - В тебе мудрость столетий, - подобострастно сказал человечек. Подобострастность ему удавалась, как никому другому, но в глазах не угасала шутливая искорка. Талисман в очередной раз подумал о сложности людей. Они - как дома, которые они возводят, от фундамента до крыши, и они же люди, которые населяют их, зажигая в одном окне горе и отчаянье, в другом ссору, а в третьем - радость и гирлянды на новогодней ёлке. Зачем же ему возвращаться к строительству муравейников?
   На самом деле мудрости никакой в Талисмане не было. Пока художник трудился над его глазом, он собрал совет из рассветных приведений, маленького шапошника, который жил за паутиной и питался эманациями умирающих мух и старого мудрого крылана, который пятнадцать лет назад застрял в трещине в стекле. Он спросил их, что они думают по поводу странного человека.
   - Все люди, которые мне попадались, были странными, - прибавил Талисман. - Но этот один из самых необычных.
   Насчёт голодания его надоумил именно крылан. Он сказал:
   - С тех пор, как я питаюсь только тем, что таскают мне эти безмозглые приведения, да противным запахом корицы, мои чувства значительно обострились. Страшно подумать, что бы я ел, если бы застрял головой наружу. Может быть, воробьиные перья.
   А шапошник прибавил:
   - А ещё он становится ворчливее год от года. Если бы он застрял головой наружу, на подоконнике бы каждое утро находили голубей, умерших от скуки и уныния.
   Но это была хорошая зацепка.
   Голод продолжался два дня, а утром третьего Талисман разбудил человечка и сказал:
   - Слушай. Сейчас вон туда, у ножки кровати, упадёт солнечное пятно. Сосредоточься на этом месте, и слушай.
   Ярослав медленно кивнул. Он значительно ослаб, и чтобы не упасть, облокотился о подоконник.
   - Они звенят, - сказал он.
   Солнечные зайчики падали с солнца с тихим "дзынь", будто где-то звякал маленький колокольчик.
   Человечек помолчал. За время голодовки он перемыл все чашки, и сидел дома, практически не выползая из пижамы. Он казался себе ещё меньше и меньше.
   - Когда я служил на танкере, и в японском море нас почти две недели не пропускали через границу, обратно, домой, у нас кончилось продовольствие. В конце концов, япошки сжалились и прислали креветок и рыбы, но до этого мы ничего не ели несколько дней. А там тоже был рассвет! И по палубе плясали солнечные зайчики, и на волнах тоже... Может быть, мешал шум моря, но мне кажется, я должен был что-то услышать. Тем более мы старались сидеть без движения, чтобы сэкономить силы.
   Талисман свешивался теперь с настольной лампы. Он сказал:
   - Многие вещи сложно заметить, если не указывать на них специально. Про меня тебе сказал мальчик.
   Мужчина тряхнул шевелюрой. Сейчас в каждой его черте проступили годы, ясные, как никогда.
   - Я не настолько ещё стар, чтобы не услышать голос, который вдруг, в пустом доме, сказал бы мне "привет".
   - У вас есть технические средства, - Талисман повернулся к старенькому магнитофону. - Попробуй записать мой голос, и ты увидишь, что произойдёт. Попробуй поставить на запись нашу беседу, и при прослушивании ты сочтёшь себя лишившимся рассудка, потому что ты разговаривал с никем.
   Человечек покачал головой. Искорка иронии ушла из его глаз. Он посмотрел на солнечные блики, теперь рассыпанные везде и всюду, и сказал:
   - Почему я не догадался раньше? Они ведь даже выглядят так, как будто должны звенеть.
   - Теперь можешь позавтракать. Этот звук ты будешь слышать теперь всегда.
   - Я в порядке. Ещё рано. Я хочу ещё звуков.
   Глаза Ярослава горели теперь лихорадочным интересом. Он оглядывался так, как будто видел здесь всё впервые.
   - Что же. За плитой у тебя полный угол мышиных костей. Послушай, как они гремят.
   - Почему гремят? - растеряно спросил человечек. Он действительно слышал странный стук за плитой: "кнок-кнок-кнок".
   - Даже будучи мёртвой, эта материя всё равно остаётся живой. Она пытается, как это... организоваться во что-то другое, в новую форму жизни. Может, ей это удастся, но пока не получается. В мире есть такой закон: ничего не пропадает зря, всё старое рано или поздно превращается во что-то новое.
   По стенке мужчина добрался до ближайшего стула. Ноги дрожали, словно пытались что-то станцевать вопреки хозяйской воле. Несколько минут он сидел молча, потом сказал:
   - У меня стена сшита толстыми серыми нитками.
   - Ты совершенно прав.
   Талисман слегка растерялся. Он не ожидал, что человечек дорос до того, чтобы видеть такие детали.
   - Когда-то здесь стояло два дома. Как раз здесь, где ты сидишь, видимо кончалась стена одного и начиналась стена другого. А может, был маленький проулок... Потом архитектор соединил их в один.
   Ярослав засмеялся.
   - Взял огромную иголку, и сшил?
   - Конечно, нет. В материальном мире - руками строителей... но у всех творцов длинные руки, которые они могут протянуть до мира тонкого, а здесь не кирпич и дома, а ткань и декорации. И действовать нужно швейными принадлежностями.
   - Шов довольно грубый. Да ещё и обмёточный.
   - Не придирайся. Он архитектор, а не швея. Главное, он сделал своё дело. Если бы он мог видеть результаты своего труда с той позиции, в которой мы с тобой сейчас находимся, и действовать здесь, а не там, он мог бы в одиночку перекраивать города.
   Ярослав улыбнулся.
   - Резать и шить гораздо легче, чем строить.
   - Всё правильно! - сказал Талисман. - А потом всё это можно просто раскрасить. Нарисовать окна, двери, что ещё вам, людям, нужно...
   - Замечательно. Просто замечательно, - хрипло сказал человек. Талисман чувствовал, как тяжело поднимается его грудная клетка. Он забеспокоился.
   - Тебе пора обратно. Тебе нужно что-нибудь съесть.
   - У меня что-то сейчас кусок в горло не лезет. Я должен посидеть и подумать.
   - Нельзя думать. Нити, которые привязывают тебя к твоему положению в мире, сейчас тонки как никогда. Я слышу, как они гудят от натуги. Лучше не спрашивай, что стало с теми, кто таким вот образом "потерялся".
   Но человечек не спрашивал. Он смотрел в одну точку, и светил бледной улыбкой, будто уличный фонарь. Прошло время. Талисман предпринял ещё одну попытку:
   - Посмотри на свои настенные часы. Ты их слышишь?
   - Нет.
   - Ты их не слышишь, потому что ступил за предначертанный тебе круг. Слишком далеко высунулся из своего гнезда. Здесь время идёт иначе, а может быть, и вообще в другую сторону. Механические предметы находятся в самом центре круга, сейчас это ось, вокруг которой вращается человечество. Если не вернёшься сейчас, ты не сможешь пользоваться своим проигрывателем, не сможешь позвонить по телефону или включить телевизор. А рано или поздно не сможешь даже открыть дверь.
   - Плевать, плевать! - человечек взглянул на Талисман с тенью эмоций на дне взгляда. Талисман наблюдал, как она медленно поползла вверх. Будто темнота, медленно выбирающаяся с наступлением сумерек из колодца. - А кто это там, в углу? Мне так это нравится!
   - Ты не сможешь быть в таком состоянии вечно.
   - Я тебе завидую. Видишь суть вещей, ничем не приукрашенную, не пропущенную через призму чувств. Вечно наблюдающий, вечно спокойный и беспристрастный... я искал пути стать тобой.
   Он загрустил, сложив руки на коленях и разглядывая запястья. А потом сказал:
   - Мне нравятся лакричные леденцы. Получается, я не смогу чувствовать вкус лакрицы?
   - Ты не сможешь даже развернуть фантик.
   - Они у меня в коробке, - забеспокоился человечек. Может, мне стоит заранее отвинтить крышку? А древности и диковины вроде тебя? Я уже не смогу ими восхищаться?
   - Вряд ли ты сможешь вообще употреблять это слово. "Восхищаться".
   - Всё ясно, - сказал Ярослав, и обхватил голову руками. - Я ещё не готов. Меня держит лакрица и старый хлам, о боже! Ну вот, я уже здесь. Уже готов что-нибудь перекусить. Ты рад?
   - Если то, что ты собираешься перекусить, как-нибудь пахнет, то да. Я готов возобновить своё обучение.
   - Я собираюсь выпить молока. Сомневаюсь, что его запах произведёт на тебя впечатление. Не лучше ли тебе начать так же, как и я - со слуха?
   - Что такого я могу не услышать? - высокомерно заметил Талисман. - Мне нет нужды голодать. И вряд ли ты сможешь указать мне на что-то, что я не слышу.
   Человечек добрёл до холодильника, касаясь кончиками пальцев стены и словно опасаясь, что она может порваться. Достал бутылку молока, и выпил её почти целиком прямо из горла. За окнами ручейки непрерывно сигналящих, сочащихся раздражением пробок стекались в одну большую реку, которую торопливо, по светофорам переплывали пешеходы.. На Исаакиевском звонили колокола.
   Человечек не собирался отходить от холодильника. Он достал кусок сыра, и грел его между ладоней. Жизнь возвращалась в его глаза.
   - Слышать ты можешь всё. А вот слушать... Ты слушал когда-нибудь музыку?
   - Конечно. Это набор звуков, призванный задать ритм. Иногда там есть слова, отягощённые какой-то бесполезной, однообразной информацией, иногда нет. Не понимаю до конца, зачем он людям. Может быть, чтобы синхронизировать как-то свой ритм... заставить сердца биться вместе. Но опять же - для чего? Это загадка.
   Талисман задумчиво покачался на своём шнурке. Ярослав улыбнулся.
   - Что же. Думаю, я смогу тебя удивить.
  
   V. Талисман и его способы познавать мир.
   Сегодня! Наконец-то! Первый раз -- зимой!
   Томми скатился вниз по перилам и нырнул, словно в прохладную воду, в суету сборов. Точнее, всё было собрано ещё накануне вечером, но всё равно, не посуетиться как следует перед большой поездкой -- значит лишить её половины очарования.
   Папа пил кофе; удивительно, как это он не заполняет крошечную чашку своей бородой. Мама делала им в дорогу бутерброды. За окном -- настоящая ночь, казалось, воздушный шарик её ни в одном ещё месте на планете не проколол лучик света.
   - С добрым утром! - хором сказали все трое. И улыбнулись друг другу, только мама прибавила:
   - Вот сейчас отправлю вас и пойду досыпать. Я не досмотрела один занятный сон.
   - Буди брата, - сказал папа, стирая кофейные усы салфеткой. - Завтракаем и выезжаем.
   И Томми, набрав полную грудь воздуха и обратив лицо в сторону лестницы на второй этаж, с удовольствием крикнул в нутро сонного дома:
   - Йеен! Йен, крошка! Мы едем в лесную усадьбу! Поднимаю свою задницу, иначе останешься дома!
   В ответ послышался грохот; он нарастал, казалось, все сочленения, все стропила и перекрытия дома проверяют, не заржавели ли за десятилетия из суставы -- это младший брат выскочил из постели, и на ходу влезая в дорожные штаны, скатывается по лестнице.
   - Так-то лучше, - удовлетворённо сказал Томми.
   Большое приключение началось.
   Ни разу ещё они не выезжали в лесную усадьбу посреди зимы. Летом -- да пожалуйста, хоть на весь сезон, но потом навесной замок защёлкивал до новых тёплых деньков мальчишеские сердца. Так и приходилось -- всю зиму жить без сердец. Знали бы вы, как это тяжело. Как мучительно иногда чешется грудная клетка!
   Поэтому когда рождественский лютефиск в холодильнике подошёл к концу и отец вдруг неосторожно предложил съездить проведать лесной домик, прогремел взрыв. Всё равно как если бы он попробовал закурить в гараже и стряхнул пепел в канистру с бензином, даже, может, сильнее.
   И вот теперь в скрипучем, но надёжном "форде" они стремительно удаляются прочь от цивилизации, минуя заправки, многочисленные пригородные озёра, которые, если посмотреть на них на карте, напоминают всякие внутренности из учебника по анатомии. Кажется, это из их глубин медленно, степенно выплывает рассвет.
   Ехать часа три -- это если летом. Зимой на дорогу уйдут все пять; они утекают, словно мелочь из карманов на ярмарке. Мальчишки ели, пялились в окна, дремали, привалившись друг к другу, вновь прилипали к окошкам. Наконец, отец объявил, что цель близка, и действительно -- вот вроде бы знакомая опушка, но её совсем-совсем не узнать, там, где когда-то было поваленное над оврагом и зелёное от сырости бревно, россыпь крошечных луж с лягушками, которые смешно разбегались от грохота автомобильного глушителя, теперь только сугробы. Указатель тот же самый, только обзавёлся пышной снежной причёской и стал похож на подтаявшее мороженое.
   Дорога шла в какую-то отдалённую лесную деревушку, ездили по ней нечасто, и то и дело приходилось пускать в ход лопаты.
   - Здесь машину придётся бросить, - сказал папа. - Дальше пойдём пешком.
   У них с собой: баллоны с газом, тёплые сменные вещи, мороженая рыба и мясо. У них на ногах: подбитые мехом сапоги до колен, а на голове -- шапки с пумпонами. У Томми с голубым, у Йена с малиновым, а у папы -- с коричневым. В общем, жизнь по-прежнему прекрасна.
   То один брат, то другой вставали на цыпочки, забирались на пеньки, брёвна, словом, куда только можно, вытягивали шеи, пытаясь первыми разглядеть крышу усадьбы. Первому это удалось отцу, и пока малыши пыхтели за спиной, пытаясь выкорчевать из снега ноги, он тихо ухмылялся в бороду, радуясь, что победил в мальчишеском споре, в котором даже не принимал участия.
   Вот, наконец, повернулся ключ в замке (его прятали почти на виду, в нише над дверным проёмом, на случай, если дом вдруг понадобится кому-то из охотников, или кто-то заблудится в лесу. Отец на такой случай всегда оставлял на столе карту с указаниями, как добраться до дороги и в какую сторону по ней идти, чтобы выйти к ближайшему посёлку), и дом встрепенулся, скрипнул мышцами, стряхивая с боков и с загривка снег.
   По внутренностям, холодным и пока что почти неприятным, жадно забегали лучи карманных фонариков. Отец разулся, сунув ноги в тапочки и надеясь, что шерстяные носки помогут сохранить тепло до того, как дом достаточно протопится. Втащил баллоны, раздвинул тяжёлые шторы на окнах, впуская немного зябкого света. Складывалось впечатление, что лучики его возвращаются после войны -- редкие, хмурые, иные хромые или какие-то калечные.
   - Здесь кто-то был! - вернулся с докладом Йен.
   - Знаю, - ответил отец, - Ключ лежал не там, где я его положил. Чуть-чуть правее.
   - Они оставили записку!
   - Да? И что же там?
   - Том читает. Томми, читай вслух!
   - Тут и чита-ать-то нечего, - растягивая слова, сказал Томми, поворачивая бумагу то так, то сяк. Это клочок из папиной усадебной тетрадки, в которую он записывал всё, что касалось лесного домика: начиная с того, во сколько в начале мая встаёт и заходит солнце, и кончая звериными тропами, которые он нашёл возле крыльца и сожалений о разбитой чашке, которой нужно найти замену. Эта тетрадь хранилась на антресолях, вместе с ручкой, в которой давно засохли чернила, и карандашом. - Это карта.
   - Карта? - младший брат протянул руки. Он обожал всяческие карты и головоломки. -- И ты мне ничего не сказал!.. Дай посмотреть, а?
   Расположившись прямо на полу, ребята принялись изучать бумагу, обдавая её, будто драконы пламенем, паром изо рта.
   - Это не что иное, как карта нашего дома, - наконец, провозгласил Томми, а Йен накинулся на него с криком: "Это я первый хотел сказать!"
   Помещение тем временем преображалось. Затрепетал над газовой горелкой огонёк, его тут же принялся высиживать, точно большая клуша своё потомство, пузатый чайник. Из поленницы в прихожей отец извлёк охапку дров, старая зола выпорхнула из камина, точно стая летучих мышей, и из больших, как петарды, охотничьих спичек родился настоящий огонь, который прежде всего захрустел обёрткой из газетной бумаги.
   Мужчина с любопытством сверкал очками в сторону мальчишек. Кто же такой был у них в гостях, что вместо привычной записки с благодарностями оставил карту?..
   - Папа, тут крестик, - дрожащим от возбуждения голосом сказал Йен. - Если представить, что вот это крыльцо, а вот это камин, а это -- мамина ваза для ромашек, крестик получается где-то в дальней комнате. Папа, в нашей дальней комнате спрятана тайна!
   За прихожей, в которой могло уместиться всё, что угодно душе -- от дровницы до шкафа с сушёной полынью против моли и целого набора осенних сапогов, следовала гостинная, она же кухня. Степенно, будто городская барышня, она угощала тебя запахами картошки и рыбы в кляре, которую жарили здесь на протяжении десятка лет, предлагала присесть на минуточку в кресло-качалку - подлокотники и пол вокруг неё темнели пятнышками от табака - и спроваживала дальше, в комнату такую мягкую и уютную, что кажется, в ней можно заснуть даже прислонившись к стене. Хрустальная люстра росла прямо из потолка, как сталактит в пещере. Справа большой диван, на котором спит отец, а прямо по курсу, как огромный айсберг, выплывающий из тумана голубых обоев, двуяъярусная кровать. Всё застелено разноцветными, но всегда приятно пахнущими одеялами. Ведь на них падали, вдоволь набегавшись по полянкам, накупавшись в озере и вспотев, всласть полазавши по деревьям. Как такой запах может быть неприятным?..
   Там ещё много мелочей, все их выдуло из голов ребят новой, будоражащей мыслью. Вся дальняя комната представлялась им террой инкогнитой, неизведанной, дикой землёй, полной приключений.
   - Держите меня в курсе, - крикнул отец, когда дети бросились к двери. -- Подавайте сигнал каждые двадцать секунд и рассказывайте обо всём, что видите.
   Хлопнула дверь, и сразу раздалось:
   - Здесь большой плюшевый заяц. А у него иней на ушах!
   - Здесь кто-то сидел на кровати! Смотри-ка, отпечаток на одеяле.
   - Здесь на окне пауки почти сплели нам новые занавески!
   - А обогреватель заржавел...
   - И солярки нет!
   - Дурачок, папа же всю её слил...
   - Смотри, птичьи перья!..
   - Здесь мои машинки! Может, их кто-то трогал, мы с Томми сейчас проверим отпечатки пальцев...
   - Здесь половица скрипит сильнее, чем летом. Я зуб могу дать, что летом она скрипела меньше...
   - Давай свой зуб! Скрипела она точно так же!
   Из отцовского рюкзака появились банки с фасолью, а из тюкзака Тима -- с кукурузой. Чайник закипает, а значит, время ставить на его место сковородку и готовить обед. Дети скоро проголодаются: независимо от времени года воздух здесь обладает способностью щекотать желудок, возбуждая аппетит.
   После продолжительной возни дети появились в дверном проёме с одинаковым на двоих немного растерянным выражением на лицах.
   - Там ничего нет, - сказал Томми, и плюхнулся на один из стульев.
   Стулья здесь выглядели так, как будто их застали в момент побега из дома -- у одних заплетаются ноги, как у новорожденных оленят, другие уже трутся линялой обивкой о подоконник.
   - Просто абсолюшеньки ничего, - подтвердил Йен.
   - Ничего значимого, - подхватил старший брат. - Новшеств полно, но кому взбредёт в голову ради них рисовать карту?
   - А вы бы их заметили, если бы карты не было? - спросил отец, и вышел в морозный январский день, чтобы набрать в кастрюлю снега и натопить из него воды для похлёбки.
   Дети переглянулись и пристыженно промолчали. Кто бы мог подумать, что чтобы найти столько чудесных вещей им понадобится какой-то клочок бумаги?..
  
   - И всё-таки, - сказал Томми, расправляя на подушке тетрадный лист. - Всё-таки. Кто же это нарисовал?
   Он занимал нижний ярус кровати, в то время, как младший братик безраздельно властвовал на верхнем. Отцовская кровать была уже разобрана, но самого его не было -- отправив детей спать, он устроился с книгой и чашкой кофе в кресле в гостинной, отпивая немного того, немного другого - чуть кофе, чуть книги, немного ночи и скрежета еловых лап по стеклу.
   - Это какой-то бродяга решил нас разыграть, - сонным голосом сказал Йен.
   Отчего-то Томми знал, что всё вокруг младшего сейчас заливает настоящее море, океан с блестящей водой, какая, может быть, есть где-то возле исландских берегов, и уносит его на летающей яхте. Йен пристраивает на голове капитанскую фуражку, спрашивает у кого-то, сильно ли проржавело днище. Яхта парит в свинцовом небе, и только тень скользит по серым волнам, иногда вспрыгивая на комья льда, и следом за тенью якорь, который никто не удосужился поднять, с грохотом колет льдины на более мелкие куски.
   Он почти всегда откуда-то знал, какие сны снятся брату, и даже мог иногда составить ему в них компанию. Сейчас, когда он, да и Йен, подрос, такое случается всё реже.
   - А помнишь, папа когда-то рассказывал про погреб? -- ни с того ни с сего вдруг спросил Томми.
   - Нет у нас никакого подвала, - пробормотал Йен.
   Прошлая, а может, позапрошлая атлантическая зима увлекала брата на гребне своих волн -- кажется, с каждой секундой он становился всё моложе.
   - Это было ещё до твоего рождения, - зачем-то сказал Томми, хотя совершенно точно Йен уже был на свете. - Папа говорил, что туда давно уже никто не спускается. Потому что он совершенно без надобности, в прихожую и в гостинную прекрасно поместится всё, что нужно: вещи хоть на всё лето, продукты.... а в шкаф в прихожей - так и вообще половина страны! Ещё он говорил: "Бог знает, в каком состоянии там перекрытия?"
   Йен спал.
   Кажется, во всём мире было только два источника света -- жёлтая полоска перед приоткрытой дверью от папиной лампы, да голубой ночник в их комнате, который Томми повесил рядом с собой, чтобы ещё раз посмотреть дневную находку. Вдруг на ней проступят водяные знаки, или тайна потеряет бдительность и поддастся пыливому взгляду...
   Томми хотел ещё что-то сказать, но передумал. Вместо этого он выкарабкался из глубин ватного одеяла, скормил ноги тапочкам и вышел в гостинную.
   - Помнишь, ты говорил про погреб?
   Папа хотел спросить "что тебе не спится", или "тише, не разбуди брата", но запнулся уже на первом слоге. Кивнул:
   - Говорил.
   Он сменил очки для чтения на свои обычные, а инструмент с блестящими, будто стрекозиные крылья, стёклышками убрал в чехол. Книга улеглась на колени, словно большой чёрный кот.
   - А что, если карта на самом деле указывает на что-то под нами? - с жаром сказал Томми. Он испугался, что отец в свойственной ему манере пожурит его за фантазии, за пустое сотрясание воздуха, и прогонит спать, но тот, к удивлению мальчика, слушал внимательно, и даже запустил в бороду обе ладони. - Может, человек, который её нарисовал, спустился в подвал, и спрятал клад там?
   - Почему нет? Не хочешь это проверить утром?
   - Ни за что! - воскликнул Томми.
   И умчался будить Йена.
   Люк оказался под ковром в гостинной. Тиму показалось, что утопленная в дерево железная ручка ещё хранит тепло чужих ладоней. Дальше -- винтовая лестница в темноту. Отец взвесил в руках керосинку: фонарики остались в карманах курток.
   - Пойду первым, посмотрю, как лестница и стены.
   - Туда же спускались совсем недавно, -- хором взмолились дети. - Нашь гость. Всё в порядке с этой лестницей.
   - Обещаю проверить стены -- и сразу обратно, - хмыкнул отец. - Даже смотреть, что там за клад, не буду.
   Часы отсчитали полторы минуты, а может, и вовсе сорок секунд, когда над люком показалась папина голова. В волосах запутался иней и паутина. Лампу он оставил внизу, так что мальчишки, подгоняя и подзуживая друг друга, трогали ногами ледяные ступени с полным ощущением, что лезут в полный золота сундук.
   - Я и забыл, сколько там у меня всего, - сказал им вслед папа, и растерянно почесал затылок.
   Стены здесь укреплены досками, а низкий потолок подпирали, точно колонны, древесные стволы. Между ними низкий столик с красным от ржавчины и живого света станком -- тисками -- рядом какие-то незаконченные поделки из дерева. На врезаных в стены полках глиняная утварь, в которой давно уже развелись колонии грибов и коричневого мха. Всё это как будто вморожено в зимний воздух; до одури пахнет землёй.
   Рядом со станком стояло что-то, что выбивалось из общего фона. Небольшая круглая коробка, в которой папа хранил швейные принадлежности, и которую Томми иногда брал (естественно, без спроса), чтобы спрятать в неё какого-нибудь занятного жука.
   Никто даже не заметил пропажи.
   - Нашли, - прошептал Йен. Не смотря на тёплую ночнушку, он подпрыгивал на одной ноге и явственно мёрз. Странно, что в этой же ночнушке он не мёрз над Атлантическим океаном. Возможно, всё дело в капитанской фуражке. Любой, надевший её, становится капитаном, а капитана не волнуют такие мелочи, как холод.
   Они схватили клад, фонарь, и поспешили покинуть негостеприимное место. Любой ребёнок знает -- когда его где-то нет, там исчезает даже солнечный свет и жизнь прекращает свой безудержный галоп, но это место, казалось, существовало всегда, и будет существовать, когда крышка люка встанет на своё место.
   Коробку они водрузили на стол в гостинной и открыли в торжественном молчании, словно опасаясь, что там может оказаться какой-нибудь редкий, и без сомнения драгоценный звук.
   - Что это? - первым спросил Йен.
   - Какая-то безделушка, - ответил отец, но, видимо, спохватившись, что может испортить сыновьям впечатление от находки, прибавил: - Но может, он хотя бы старинный...
   - Ты даже не представляешь, какой, - ответил Талисман.
   - Ай! - воскликнул Йен.
   - Ой, - сказал Томми. - Кто вы?
   - Странник поневоле и исследователь человеческой сути, - печально сказал Талисман. - Не могли бы вы меня куда-нибудь повесить? Смотреть на вас снизу вверх не слишком-то комфортно.
   Отец осторожно поднял волшебную вещь за шнурок; он смотрел на неё с таким выражением, с каким смотрят на подброшенного на крыльцо котёнка -- будто ещё не до конца для себя решил, как к ней относиться.
   Зато дети были в восторге. Четыре горящих глаза смотрели, как отец осторожно привязывает шнурок к оконной ручке. Вот так так! Чудеса существуют!
   - Это ты рисовал карту? - спросил Томми.
   - Мой предыдущий учитель. Он принёс меня сюда, упрятал в подземелье и нарисовал карту, чтобы меня можно было найти... Прежде чем продолжить свой поиск я поведаю вам одну вещь. Вы готовы слушать?
   - Может, стоит отложить до утра? - промямлил папа, но дети зашикали на него с двух сторон. Ему наверняка казалось, что он спит, или что-то вроде того.
   - Ну, ладно, - папа положил свои огромные ладони на столешницу. - Я понимаю, что зимней ночью в домике посреди леса не может происходить ординарных вещей. Но, по моему мнению, неординарным следует хоть немножко прятаться. Всё-таки, говорящая вещь -- это не кусок чёрного хлеба, и даже не рассыпанные по полу кофейные зёрна.
   - Так он и прятался, - воскликнул Йен.
   - Мы сами его нашли, - прибавил Томми.
   И отец сдался.
   - Я учился слушать, - доверительно сообщил Талисман. Круглые глаза смотрели то на одного брата, то на другого, то куда-то между ними. По спинам мальчиков под пижамами струился пот, нагретый за день воздух трепетал вокруг масляного фонаря и казалось, от резкого движения он мог разрешиться грозой. - Всю свою жизнь я находился рядом с вами, странные, непостижимые существа, именующие себя людьми. Более того, принять эту самую форму мне помог человек, а каждый последующий из моих учителей как-то помогал моему поиску. Я обнаружил, что у людей не совсем схожие с нами (Йен тотчас же поднял руку) чувства. Более того, их всего пять, тогда как у всех разумных духов, ками, ксей и призраков... да, малыш, что ты хотел узнать?
   - А вы на самом деле существуете? - застенчиво спросил Йен.
   - Конечно существуем, - царственно ответил Талисман. - Не только я, но тысячи других форм жизни, которые остаются и навсегда останутся за гранями вашего восприятия.
   Дети не могли понять, откуда звучит его голос. Гримаса на "лице" Талисмана не менялась, и Томми подумал, что голос вполне может существовать только в их головах. Или, может, его выцеживает из себя, как что-то чужеродное, простой и логичный окружающий мир: движение кофе в папиной чашке, стук сердец, потрескивание остывающих в камине углей, иней на стёклах, и даже вялый, непонятно откуда взявшийся мотылёк, ползущий по стене, имеет к голосу непосредственное отношение.
   - Так вот, я выяснил, что люди, комбинируя свои куцие способности, могут получать что-то совершенно новое, что-то... прекрасное. Они называют это разными словами, один из людей, с которыми я путешествовал, посветил свою жизнь собиранию таких ощущений. Он умер, пытаясь заполучить в свою коллекцию "трогательные воспоминания о былом".
   Йен посмотрел на Томми, Томми посмотрел на Йена, и лишь папа зашевелился, как будто именно эта часть истории Талисмана чем-то его тронула.
   - Не так давно, - продолжил Талисман, - один человек начал учить меня человеческим чувствам. Один из моих глаз, а ещё нос и моя способность наслаждаться музыкой -- его работа. Но я глубоко ошибался, полагая, что заполучив к своим сорока ещё четыре-пять, как-то продвинусь в понимании людей. И тогда я понял: не особые органы чувств заставляют их по-особенному ощущать окружающий мир, нет! Всё дело в количестве этих органов. Чем их меньше, тем впечатлительнее они становятся, тем больше заостаряются. И здесь, в этой коробке, ещё раз повторю, я учился слушать. Вы спросите, что?
   - Что? - послушно спросил Йен, и Талисман, повернувшись к нему и, обозначив на стекле чёрную, как будто отпечаток ноги на вулканической земле, тень, изрёк:
   - Я слушал, как, отсчитывая неизмеримо малые величины, вылезают из земли грибы. Как играется сама с собой потерянная в этом подвале тобой, старший мальчик, игрушка и бормочет недоделанная тобой, хозяин дома, берёзовая маска. Как слепые черви точат свои проходы, как наверху, в доме, заснувшем до весны, происходят какие-то первозданные, непостижимые процессы. Я сумел заглушить все остальные свои чувства, заткнуть их, вроде как пробкой бутылку, и только и делал, что вслушивался. Какие ещё сюрпризы преподнесёт мне окружающий мир?
   - Что, вы сидели в этой коробочке в абсолютной темноте? - вмешался Томми.
   - И совсем ничего не кушали? - прибавил Йен. Он взобрался с ногами на стул рядом с отцом и грыз оставшийся с ужина бублик с кунжутом.
   - Абсолютно, - подтвердил Талисман. - И... в это сложно поверить, но какие-то звуки начали меня пугать, от каких-то восторг поднимался во мне, как будто вода во время половодья. Раньше никогда такого не было, я просто слышал -- и всё. Тогда я понял, что я на верном пути. Теперь, когда я достаточно услышал, пришло время присоединить к слуху зрение, и вы, два человеческих детёныша, можете мне помочь в её осуществлении.
   - Вам нужно, чтобы мы нашли вам такие же очки, как у папы? - наивно спросил Йен.
   - Нет-нет. Просто чтобы вы дали мне увидеть то, что стоит увидеть. Чтобы вы показали мне что-то очень красивое. У вас, детёнышей, свежий взгляд на такие вещи.
   Братья озадаченно переглянулись, а потом посмотрели на отца, который скромно сидел за столом, сцепив руки. Как же быть? У них здесь нет прекрасных лугов, величественных водопадов, скал, которые дырявят небо своей макушкой. Чтобы попасть на центральные улицы мегаполисов с неоновыми вывесками, с потоком ярких, как лампочки в новогодней гирлянде, машин -- или на европейские улочки, которые часто изображают на открытках, с булочными, на витринах у которых свежий хлеб в корзинках - требуется лететь на самолёте, или не одни сутки ехать на поезде.
   Отец почувствовал замешательство сыновей, и сказал:
   - Я бы, например, хотел посмотреть, как меняется местами сезоны. Интересно увидеть, как начинают расти сосульки, или как желтеют с краёв листья. Как будто блины на сковородке. А наилучший пост наблюдения -- здесь, прямо за окном.
   - Ура! - сказал Томми, и приник к стеклу, так, будто надеялся продышать там отверстие.
   - Я доверюсь вашей мудрости, - важно сказал Талисман. - Век людей короток, но вы часто видете и ощущаете то, что недоступно другим существам. Я попрошу вас отыскать для меня какой-нибудь вяз, или осинку. А ещё лучше старую сосну, чтобы под корнями её прятались маленькие чёрные мохнатки, а между лап резвилась по вечерам мошкара.
   - Но это мы уже совершенно точно отложим до утра, - сказал папа, и одним махом допил кофе. - Отыщим именно такую, как заказывали. Правда, дети?
   Йен уже вовсю зевал; он снова был одной ногой на палубе своего летающего корабля, остатки бублика с кунжутом казались ему далёкими берегами или кромкой закатного солнца, а то, что происходило сейчас вокруг, было куда менее чудесным, чем подступающий сон.
   - Обязательно, - негромко сказал Томми. - Можно мы возьмём твой блокнот, и ещё цветные карандаши? Составим новую карту до самой сосны, и летом принесём туда мамин сливовый пирог с апельсиновой цедрой. Ведь вы, господин Талисман, тогда, наверное, уже вдоволь налюбуетесь на пейзаж, и вам захочется что-нибудь понюхать?..
   Ведь все знают -- ничто не пахнет столь же приятно, как пирог с апельсиновой цедрой.
  
  
   Палочный человечек
   Овраг стелился по краешку селения, словно мама-кошка, свернувшаяся вокруг котят.
   Жили в этом селении семьи, в которых было много детей. И один из мальчиков -- наш герой -- полагал, что этот овраг является самым таинственным, самым интересным местом на земле. И не без основания: что ещё может занять маленького пострелёнка в деревне, где три десятка домишек, заборы, грушевые деревья -- но и только.
   Вот почему малыша тянуло к оврагу. Он ходил туда гулять -- когда один, а когда с мамой. И представлял, будто земной шарик на самом деле огромный апельсин, а здесь надрез в его упругой кожуре. Соком были листья, что устилали овражье дно, сглаживая неровности.
   Кто может жить в прошлогодней палой листве, в проталинах зарождающейся весны?
   Наш мальчик, к примеру, откопал там деревянную, с ручками-палочками фигурку.
   -- Привет, -- сказал он. -- Ты кто?
   И получил ответ:
   -- Я человечек.
   Мальчик пожал плечами и сказал:
   -- Что-то ты очень маленький для человечка.
   Человечек как будто бы обиделся.
   -- Я, может, просто мало ел, -- сказал он. -- Обычно я питаюсь землёй. Но сейчас это не земля, а, знаешь ли, хляби от оттаявшего снега.
   Мальчик засмеялся и сказал:
   -- Я буду звать тебя палочным человечком!
   Палочный человечек смотрел на мальчика снизу вверх и хмурил брови, а мальчик разглядывал крошечное, с наморщенным лбом личико.
   -- А из какого сорта древесины ты сделан? -- спросил он.
   --Уж точно не из того, из которого делают зубочистки, -- ответил палочный человечек. Если принимать во внимание его острый язычок, то на зубочистку он как раз был похож больше всего. Или, если угодно, на маленькую шпагу.
   Человечек осведомился:
   -- Ты знаешь, что нашёл меня не просто так, а с определённой целью?
   Мальчик запыхтел, будто паровоз.
   -- Да нет. Я нашёл тебя просто так. Вон там, наверху, на скамейке сидит моя мама, и я вывел её погулять.
   Относительно всего вокруг у малыша имелось своё мнение. Нет, конечно, вопросы "Что?" да "Почему?", как и любой мальчишка, родителям он задавал, но исключительно для общего развития.
   Палочный человечек засопел, но спорить с малышом не стал. С первого взгляда понятно, что перед ним самый упрямый малыш на земле.
   -- Кто же тебя тогда сделал? -- спросил тем временем мальчик. -- Какая-нибудь старая колдунья?
   -- В самое яблочко, -- проскрипел человечек. -- Ты знаешь, что по этому оврагу когда-то текла медленная, важная река?
   Малыш этого не знал, но, чтобы не выглядеть глупышом, важно кивнул. Палочный человечек продолжал:
   -- Водились здесь лягушки, водомерки, комары... на самой глубине, в иле, рыбы, а над водой -- выпи и призраки. А потом пришла колдунья. На том берегу реки она увидела очертания домов и подумала: вот то, что мне нужно.
   -- Что за колдунья? У неё была борода?
   Малыш хихикнул в кулачок, и палочный человечек строго сказал, втайне довольный, что наконец-то сумел увлечь рассказом малыша:
   -- На самом деле здесь нет ничего смешного. Она действительно была стара, и у неё не было детей. Колдунья эта хотела, чтобы река проводила её в последний путь. В общем-то, так и случилось, но прежде она смастерила меня.
   -- Ты был её ребёночком? -- спросил малыш.
   Человечек ответил печально:
   -- Я просто составленный из палочек человечек. Колдунья наказала: "Приведи ко мне малышей, чтобы хотя бы по ту сторону жизни у меня были дети".
   И исчезла под водой. Течением меня вырвало из её рук и прибило к плотине, которая некогда преграждала путь реке. Скажи, вот ты бы полез в воду, чтобы меня выловить?
   Малыш ещё раз изучил палочного человечка: гладкое дерево без коры, палочки-ручки. Сказал:
   -- У меня есть игрушки.
   Человечек сказал:
   -- У детей того времени игрушек не было. Но никто не пришёл. В деревне на той стороне реки жили только лесорубы, а им деревянные куклы не интересны. Так я и лежал здесь, пока река не заболотилась и не пересохла... Когда пришла вторая волна поселенцев и застучали молотки, поднимая обрушившиеся стропила, от реки остался лишь овраг.
   -- Тебя никто ни разу в жизни не находил? -- спросил малыш.
   Палочный человечек сказал:
   -- До тебя никто. Но может, это и к лучшему. Ведь в прежние времена меня никто бы не смог даже взять в руки -- как ты сейчас. Чёрная вода была глубока, и даже свет блуждающих огоньков не доставал до дна.
   Малыш засунул в рот большой палец, что означало глубокую задумчивость. А потом великодушно сказал:
   -- Если хочешь, я заберу тебя домой! У меня соглашение с котом, согласно которому я могу брать его в руки только раз в день, а мне очень хочется почаще держать на руках кого-то живого.
   Палочный человечек как будто сначала не поверил: сморщившись, личико его потемнело ещё больше. А потом осторожно сказал:
   -- Власть колдуньи всё ещё удерживает меня. Я же не привёл ей ни одного малыша!
   Мальчик поворошил ногой листву.
   -- Что там, под этими листьями?
   -- Ил и песок. И скелеты рыб.
   -- Давай, я сделаю вид, что утонул. Мама будет ругаться, если я испачкаю курточку, но зато у меня будешь ты. Мы сможем ходить сюда гулять хоть каждый день -- кроме тех дней, когда у дедушки день рождения, ведь тогда мне надо возглавлять стол. Дедушка всегда говорит, что я там, за столом, самый главный.
   Они решили попробовать. Малыш раскопал яму, стараясь производить как можно больше шума, чтобы мама наверху подумала, что он играет, а не занимается чем-то серьёзным: родители всегда уверены, что серьёзные дела они умеют решать куда лучше малышни. А потом лёг и как смог забросал себя листвой. Наступил полумрак.
   -- Здравствуйте, тётя колдунья! -- сказал малыш. Листья лезли в рот, хотелось кашлять и чихать. -- Я встретил вашего палочного человечка.
   Малыш прислушался, но ничего особенного не услышал. Только недалеко шуршало какое-то проснувшееся от зимней спячки насекомое.
   -- Вы ищете настоящих, живых детишек, чтобы усыновить их, но у меня уже есть мама. Наверное, вам очень одиноко, и я пришёл вас проведать.
   Хотя вся вода ушла давным-давно, слизняки и улитки засохли и превратились в землю, пахло сыростью. Лёжа на спине, малыш рассказывал, что подружился с палочным человечком и как он хочет показать ему свою комнату, познакомить с мамой и дедушкой. Сквозь листья сочился неровный свет. Чтото упиралось под лопатки, и нет-нет да и посещала мысль: вдруг это ведьмины кости?
   И вдруг эти кости разревелись. По-настоящему. Они плакали, тряслись и кололись даже сквозь одежду. А потом возник голос, тихий и робкий:
   -- Ты говоришь о нём, как о моём настоящем сыне.
   Ни жив ни мёртв малыш ответил:
   -- Я думал, он и есть ваш сынишка. Ведь река пересохла, а он до сих пор верно вам служит. Он любит вас! Да и внешне, наверное, похож: такой же тонкий и костлявый.
   Малыш затаил дыхание, выслушивая ответ, а потом завопил, срывая с себя покрывало из листьев:
   -- Тебя отпустили! Отпустили погулять! Только завтра днём мы зайдём проверить твою маму. Она говорит, что к тому времени успеет уже соскучиться.
   Он взял палочного человечка под мышку и принялся карабкаться по склону, даже не позаботившись отряхнуть со штанин песок. А человечек молчал, слушая как под массой древесины, в такт пробуждающейся весны, делает первые осторожные удары сердце. Такое же, как у его нового друга.
  
   Как маленькую птичку весь лес обсуждал
   Жила на свете одна птичка, которая мечтала побывать во множестве мест. Она не была перелётной - перелётные птахи следуют своим инстинктам. Инстинкты, как верёвки, тянут их из одного места в другое, следом за солнцем, за уходящим теплом, прочь от лап мороза, что закупоривает пруды и заставляет дым валить из труб, а пар - изо рта. Это была просто странная птичка. Странная - от слова странница. Сегодня она здесь, завтра там. Потому-то её никто не понимал. Мышка-полёвка спрашивала у ежа: "Чего хочет эта птичка? У неё нет дома, семьи и птенчиков тоже нет". "И в спячку она не впадает", - возмущался ёж и надувал щёки, как свойственно ежам.
   Птичка эта была маленькая, с острым клювом, красной шапочкой и красной же грудкой, с цепкими лапками, которые позволяли ей лазать по коре и доставать из расщелин насекомых. И, в общем-то, ничем не примечательная. Разве что любопытством. Везде ей хотелось заглянуть, со всеми поболтать. Попытаться склевать самую большую гусеницу и посмотреть, кто живёт в тёмной глубокой норе. И так каждый день, каждый день на новом месте. В общем-то, кроме любопытства у неё ничего не было. Даже распорядком дня - и тем пренебрегала.
   Иногда она спала по ночам, укрывшись в густой дубовой листве, поближе к стволу. Иногда, напротив, днём пряталась в высокой траве и дремала там, пока не наступали сумерки. И тогда она просыпалась и с удовольствием проветривала крылья на ночном холодке. Глаза у неё как крошечные икринки, и ночью всё казалось одинаковым и очень чёрным. Чёрные деревья, такие, что не отличишь одно от другого, даже вода - чёрная! Захочешь сесть на травинку, а потом окажется, что это камыш, который так и норовит искупать тебя в пруду. А оттуда смотрит какое-то чудо-юдо, разевает рот и шевелит плавниками.
   "Привет! - чирикает птичка. - Извините!"
   Она зажмуривается, бьёт крыльями и, поднимая тучи брызг, взлетает. Ночью, конечно же, страшно, но ещё и страшно интересно. Неизвестные создания выползают из своих нор, шевелят многочисленными ногами и чистят пёрышки. Летучие мыши кажутся удивительно гладкими, когда касаются тебя в полёте крыльями. Вороны становятся дырами в полотне ночи. Сидит на суку такая дыра в форме ворона, закрывает звёзды, и только по движению клюва можно понять, что это ворон и есть. Птаха проносится над их головами, трепеща всеми пёрышками от страха, а вороны переговариваются хриплыми голосами:
   "Чего эта дневная пигалица забыла в такое время? Это время только для нас, больших страшных птиц, которые знают, что ночные мотыльки самые мясистые, как раз для наших клювов", - проговорил один ворон.
   "И для соловья", - отвечал другой.
   Первый сказал:
   "Я давно ему пытаюсь втолковать, что песни его лучше подойдут к дневной поре или к закатной. Там у него будет более благодарная публика, чем мы".
   Тем не менее право соловья вести ночной образ жизни никто даже не думал оспаривать. Соловей честно спит днём и просыпается от гудения ночных стрекоз. А эта птица - ни то ни сё. И днем глянешь - сверкает своей малиновой грудкой, и ночью надо ей скакать по веткам и ронять на головы спящих семена-вертолётики.
   Третий ворон вмешался:
   "Я слышал, эта же птаха летала вчера в предрассветный час: самый мрачный и тихий, когда даже соловей не решается петь. Самого сыча она напугала так, что тот теперь заикается. Икает, то есть. Вместо "ух, ух" говорит "ик! ик!".
   Вороны замолчали. Только перья, возмущённо топорщась на головах, выдавали их отношение к этой маленькой птице.
   Днём тоже не до сна. Высоко в небе клин журавлей начинает свой полёт. Птичка видит их и захлёбывается от восторга. Такие большие! Такие гордые! Вот бы с ними улететь. Она устремляется вверх, каждую секунду ожидая, что проткнёт клювом облака. Но едва она оставляет позади макушки лесных великанов, как порыв холодного осеннего ветра подхватывает её и сносит прочь.
   Журавли уже далеко. Птаха сидит на верхней ветке осины, провожает их, поворачиваясь то одним, то другим глазом, пытаясь разглядеть, не пойдут ли где на посадку. Вот бы долететь и расспросить обо всём, что видели они в дороге.
   Смену сезонов она видит впервые, и всё, даже самая малюсенькая мелочь, которой не было вчера и которая вдруг настала сегодня, её восхищает. Вода в лужах холодная и сладкая, по утрам она покрывается корочкой льда. Наступает зима. Первый снег в этом году выпадет и сразу почувствует, что природа уже его заждалась. Помурлычет немного, устраиваясь на листьях увядших папоротников, похрустит да уснёт до весны. Вместе с ним уснёт и ёж в своём доме под трухлявым пнём. Ещё до снега у ежа всё готово к зиме. Пол устлан листьями уходящей осени, кладовые набиты ранетками и желудями. Со спокойной душой он укладывается, забывая снять с иголок последнюю партию грибов. В его доме пахнет опилками и сушёными грибами, личинки светлячков ползают по стенам и слабо-слабо светятся, создавая атмосферу уюта и тепла.
   Когда на пень присаживается отдохнуть лесник и раскуривает трубку, старое дерево скрипит до самых корней, паучки отваливаются с потолка и падают ежу в постель, но он в полудрёме только переворачивался на другой бок. Спать ещё долго, и нужно использовать это время с толком. Некогда думать о такой мелкой помехе, как лесник. Даже если он в плечах два аршина. Даже если у него борода до пояса, а пальцы такие, что могут гнуть железо.
   После лесника на пенёк усаживается птичка. Она прыгает, стуча коготками по коре, но ежу уже всё равно.
   "Ты спишь, спишь, спишь?.. - чирикает она. - Выгляни, выгляни, посмотри, какой чудесный снег!"
   Нет ответа. Птичке стало холодно, и она распушила перья. Нигде не осталось приветливо шуршащей листвы, в которой можно укрыться даже от сильного ветра. Деревья стоят голые, как огрызки яблок, и такие же тёмно-коричневые. Только ели остались зелёными, да ещё накинули на плечи снежные косынки, но ели - такие создания, что никого к себе и близко не подпускают. Колючие, ууу...
   Но птичка не унывает. Она прыгает по снежной шапке на пеньке, а потом оборачивается и рассматривает свои следы.
   В это время мимо снова проходит лесник, на этот раз с маленькой внучкой. Увидев птичку, дерзко чирикающую посреди мрачного леса, лесник останавливается. Поглаживая бороду, он говорит девочке:
   - Посмотри-ка вон туда. Видишь? Это очень необычная птичка.
   - Наверное, совсем ещё птенчик, - говорит девочка. - Да, деда? Такая же бойкая, как я!
   - Вовсе нет, - отвечает старик. - Эти птахи выводятся из яиц в середине весны, а живут только до зимы. Так что эта птичка - старушка. И жить ей недолго, до холодов.
   Хотя я лесник, но ни разу не видел, как она откладывает яйца. Но когда сойдёт снег, их можно обнаружить в траве, такие маленькие, как фасолины. А высиживает сироток солнце. Оно растапливает на скорлупе лёд, а потом растапливает и саму скорлупу.
   - Бедная птичка, - расстраивается девочка. - Что она успеет сделать за одно лето? Только чуть-чуть погреться на солнышке.
   Старик смотрит на внучку с хитрым прищуром, а потом показывает на пенёк.
   - Здесь, под корнями, живёт ёж. Ему уже пять лет, это поживший и солидный зверь. У него полный гардероб шляп из шапочек жёлудя, и есть даже одна выходная, из ружейной гильзы, которую я как-то здесь обронил. Но эта птичка видела гораздо больше, чем он. Смотри, какая непоседливая! За день она успевает побывать во множестве мест.
   Девочка взяла старика-лесника за руку.
   - Знаешь, деда! Давай откроем сегодня в какой-нибудь комнате окно да насыплем семян. Может, она заглянет и к нам в гости?..
   А птичка, поддавшись настроению, которое несли с собой порхающие снежинки, кружилась вокруг угрюмых дубовых стволов, беспокоя сон лесных обитателей.
  
  
  
   Про Волчонка, который подружился с мальчиком
   Однажды волчонок подружился с мальчиком. Они часто вместе бродили по лесу. Один раз, ранней весной, когда расставались на опушке и стали договариваться о следующий встрече, мальчишка сказал: "Ты говорил, твоя стая уходит вслед за дикими козами на восток. Через сколько мы встретимся? Через неделю? Через две?..". Волчонок указал носом на молодую ёлочку, чахлую после суровой зимы, и произнёс: "Я не знаю, что такое неделя. Встретимся здесь, когда в тени этой ёлки сможет укрыться семейство лис из двух взрослых и трёх детёнышей. Вот когда я вернусь".
И мальчик стал ждать. Он несколько раз в день мерил шагами тень деревца. Иногда тень была широкая и короткая, как лужица, оставшаяся после дождя, иногда лежала на траве едва видным длинным росчерком, но всё ещё недостаточно длинным или недостаточно полным. И однажды, спустя месяц и четыре дня, когда ёлочка подросла и опушилась, тёплым ранним утром мальчик нашёл в её тени волчонка, тоже подросшего и окрепшего.
"Считать время днями и неделями гораздо удобнее", - сказал тогда мальчик.
"Зачем что-то считать? - удивился волчонок. - Если можно смотреть, как растёт трава или падают листья? Они всегда точны и никогда не обманывают. Эти цветы распускаются ровно, когда кроличий молодняк начинает выбираться из норок, а вот эти ягоды наливаются цветом, когда болотные птицы снимаются с мест и летят в теплые края на востоке".
   И мальчик задумался. А где всему этому можно научиться? Наверное, у волков есть своя, звериная школа, решил он, и нам, людям и зверям, надо уметь слышать и слушать друг друга. Тогда жизнь на земле будет намного богаче и интересней.
  
  
   Призрак осени
   Человек распахнул дверь, щурясь, ступил наружу. И застыл. В лицо будто плеснули ледяной водой.
На улице властвовал туман. Плотный, как сгущённое молоко, он забивался под одежду, маслянистыми каплями оседал на ресницах.
- Вот тебе и осень, - пробормотал Человек, растерянно поправляя на плече гитару. Ещё вчера он недоумевал по поводу тёплой солнечной погоды в октябре. Вот... дождался.
Часы показывали шесть утра. Угораздило же остаться ночевать в студии. Пол ночи проворочался, не в силах заснуть, и собрался под утро идти домой... зачем?.. всё равно днём сюда возвращаться.
Но ничего, дома хоть имеется завтрак.
Он нырнул в туман. И едва не полетел кубарем по ступенькам - из-под ног с "мявом" рванулось что-то маленькое и лохматое.
Подняв с земли упавшую гитару (хорошо, что в чехле), Человек обернулся. К стене жался котёнок, белый с чёрными ушами. И весь мокрый.
- Фу... ну и напугал же ты меня!
Человек подхватил существо, засунул за отворот куртки. Котёнок удивлённо высунул голову наружу.
- Считай, что мне страшно идти одному, - серьёзно объяснил ему Человек. - Сейчас же ваше время. Кошачье.
Впереди ничего не видно, но он помнил дорогу наизусть. За три года протоптал в высокой колючей траве свою тропинку, петляющую меж деревьев и проходящую мимо старого развесистого дуба. Вот он и дуб. Человек пристально вгляделся во мгу в ожидании увидеть очертания гаража. Каменная постройка, сложенная здесь, наверное, еще во времена пещерных людей, одним углом застревала в стволе дуба так, что рыжий камень и бурая кора в какой-то точке стали одним целым.
Что за чёрт... вот же он, памятный дуб. Шелестят скрученные ветки, похожие на каких-то мелких зверьков, маслянисто поблёскивает на листьях роса. А гаража нет. Неужели сбился с дороги?.. Шёл на шум ветвей не того дерева?.. Да нет, великан в округе один. Человек представил, как дерево перебежало на новое место, покачиваясь на изломанных лапах, и неуверенно хихикнул.
Котёнок спрятал голову под куртку. Затих, перестал даже дрожать.
   - Эй, ты там живой? - Он тихонько придавил тёплое тельце к груди, и в следующий момент острая боль, помноженная на шестнадцать коготков, заставила Человека согнуться и едва не провалиться в чёрный колодец у ног. Совсем забыв о наглом зверьке, он смотрел на глубокий провал, в жидкую темень которого водопадом низвергался туман, на присыпанные буро-жёлтой листвой морщинистые камни.
   Раньше его здесь не было.
Мяукнул за пазухой зверёк. Вокруг зашевелились какие-то призрачные силуэты, вздыбили загривки из листьев, сплели из вьюнов причудливые плети. В какой-то миг ожили, и вот уже на него нацелились десятки немигающих взглядов.
Человек никогда не видел столько кошек в одном месте. На дереве, за спиной, справа и слева - хвостатые тени, а эпицентром странного, невозможного живого круга оказался он.
Осмысленные взгляды со всех сторон. Именно взгляды, ничуть не испуганные, ничуть не звериные.
   "Что ты здесь делаешь в наше время, человек? - вопрошали десятки вертикальных зрачков. - Мы ждали тебя.... Настал твой черёд делать выбор".
Голос возник в мозгу, тихий журчащий голос. Человек качнулся, взгляд заметался в панике. И остановился на большом рыжем коте, сидящем по другую сторону колодца.
- Какой выбор? - попятился Человек. - Зачем?
"Не бойся. С тебя не убудет, - обнадёжил кот. - У тебя есть то, что нужно нам. Наш сородич".
Котёнок показал мордочку из отворота куртки. И тут же спрятался обратно. Человек почувствовал, как забилось в панике маленькое тельце.
- Зачем вам мой кот?
Пришло ощущение, что вокруг разворачивается какой-то странный сон.
"Дело не в нём. Дело в тебе".
Он ждал продолжения, но рыжий кот молчал. Молчал и сверлил его взглядом.
- Что вы хотите с ним делать?
"Алтарь перед тобой".
Взгляд скользнул к тёмному провалу.
- Я не живодёр...
"Просто представь, что у тебя есть хвост. Невидимый, чтобы не мешался. И совершенно ненужный. Как это, по-вашему, называется - рудимент. Ты бы отдал его, чтобы мы тебя отпустили?"
Человек покачал головой. Повторил:
- Я не живодёр. Я просто уйду... ладно?
Он проклял себя за невольный трусливый вопрос. Сдвинул брови - чего здесь бояться? Говорящих кошек? Развернулся, стал выбираться из круга, лавируя меж неподвижных хвостатых теней.
"Выбор даётся всего раз. Ты уже не сможешь вернуться в свой мир"
- Что за чушь... - буркнул Человек.
И застыл, не в силах поверить глазам. Сырые "многоэтажки" превратились в яркую, праздничную рощу, разбросанные пустые бутылки и пачки из-под сигарет стали папоротником, а осенние лужи слились в озеро, зажатое в узкой расщелине.
Осенний лес купался в дожде. Дождь разметал последние клочья тумана. Деревья возбуждённо шумели. В такт лесной музыке на деревьях покачивались не то гигантские жёлуди, не то какие-то экзотические фрукты. Вялый, но всё ещё густой папоротник качался под каплями. Озеро как бы кипело, яркие лодочки-листья чудом уворачивались от падающей с неба воды.
Спину сверлили жёлтые глаза.
"Ты останешься здесь. Уже не сможешь вернуться".
Речь была едва слышна за шумом дождя... или шумом в голове? Зато в груди поднималось ликование, смешанное с лихорадочным поиском нужных слов - как он раньше жил в серости, жил без этого великолепия?..
   - Ну и ладно, - ломким голосом сказал Человек. Поправил на плече гитару. - Меня там ничего не держит. Всё, что мне нужно, со мной.
Кот молчал. И лишь когда мягкий ковёр из листьев просел под сапогом и о губы разбились последние капли дождя, чистые и прохладные, Человека догнал затихающий голос.
"Что же... может быть, этому миру ты подходишь больше. Здесь осень - это праздник жизни".

Конец?
Для этого Человека - да. Он выбрал свой путь. Но что, если на распутье он пошел бы другой дорогой?..
------------------
"Выбор даётся всего раз. Ты уже не сможешь вернуться в свой мир"
- Что за чушь... - буркнул Человек.
И застыл, не в силах поверить глазам. Перед ним сияла под каплями росы опушка. Дикая. С пожелтевшей, но настоящей, не втоптанной в землю сапогами и шинами, травой. Воздух звенел от странных криков, не понять, птичьих или звериных, а в воздухе витали какие-то незнакомые, будоражащие сознание запахи.
- Где я? Что вы от меня хотите? - выдохнул он.
"Я уже говорил".
   - Здесь... кто-нибудь живёт?
"Тебя интересует, есть ли здесь люди? Есть, но возможно ты будешь искать их всю жизнь".
"Я могу умереть здесь в полном одиночестве, - с содроганием подумал Человек. - Буду в исступлении молить небо вернуть меня обратно, или рыскать среди деревьев в поисках кошачьего круга".
Он попятился.
- Я... я лучше вернусь.
- Ты готов отдать нам часть себя?
Котёнок под курткой задрожал сильнее.
- Я не живодё...
Человек запнулся. Дикий лес без людей наползал, уже пустил жёлто-зелёные ростки в нормальный, привычный мир. Скрылась под папоротником дорога. Чахлые городские деревья заметно выросли, подстраиваясь под гордого древнего соседа, их ветви рвали в клочья туман.
- Хорошо...
Он достал животное, маленький комочек страха. Рыжий кот смотрел бесстрастно, только когда тельце исчезло в колодце, чуть заметно дёрнул хвостом.
- Всё? - чужим голосом спросил человек. Внутри росло странное, непостижимое чувство потери.
"Обернись".
Котёнок сидел в двух шагах. Недвижный, как все остальные, только стегает по бокам хвост. Жёлтые глаза смотрят насквозь, и от этого взгляда внутри заворочался холод. Поднялся к груди, попытался объять нечто, но вместо этого заполнил лишь пустоту.
"Он теперь один из нас. А теперь возвращайся. Твой выбор сделан".
Голос затих, растворялись в белом мареве деревья, туман и хвостатые силуэты с жёлтыми глазами, а человек всё лихорадочно шарил внутри себя, искал, чего же не хватает, что он оставил на поживу этим равнодушным жёлтым глазам...

- Ты что, дрых здесь всю ночь?
Студия медленно наполнялась звуками. Пришли люди, забулькала кофеварка, кто-то наигрывал на синтезаторе простенький мотив. Стоящий у окна барабанщик, не дождавшись ответа, оглянулся на гитариста. Тот рассеяно прохаживался по заставленной аппаратурой комнате, задевая то один, то другой инструмент. Иногда останавливался и грел озябшие руки дыханием.
Неужели кошачий круг ему только приснился? От холодного взгляда до сих пор мурашки между лопатками. Исчезающее в чёрной дыре маленькое тельце...
Барабанщик вновь отвернулся к окну.
- Снег идёт. Вот тебе и осень.
Деревья... да что там деревья, даже многоэтажные "свечки" сгибались под порывами ледяного ветра. Небо оделось в золу, словно там, наверху, много дней назад был пожар, мимо окна проносились редкие колкие снежинки.
- С утра такой туман был.... А сейчас... эх, недаром поют, что осенью весь мир умирает. Остаётся только мокрое, холодное равнодушие. Умирает даже что-то внутри тебя...
- Человечность.
Гитарист сел на подоконник, взгляд его задумчиво скользил по захламленной улице.
Полные до краёв мусорные баки оккупировали кошки. Облезлый белый котёнок с чёрными ушами как раз тянул какую-то рыбную труху, фыркал, когда ветер швырял в нос колючие снежинки.
- Что?
- Да, ничего. Я понял, почему мы перестали быть собой. Как можно оставаться человеком, если твоя душа роется в помойках и мокнет под дождём?..
  
  --
   Блуждающие по сну
  
   Незаметная черта, за которой кончаются возделываемые человеком земли и вступает в права лес, осталась позади. Тропка прикрылась листьями, молодая поросль цеплялась за отвороты одежды, лезла в карманы. Максим, светловолосый мальчуган лет одиннадцати, выломал прутик и принялся сосредоточенно отсекать с встречных кустов торчащие во все стороны листья. Девочка, идущая следом, увернулась от взлетевшего прута и чуть не уткнулась носом в клубок колючих кустов.
- Максимчик, прекрати! Ещё в глаз ткнёшь! Если не себе, то мне - точно.
Максим показал язык.
- Ты мне не мама, Ёлка.
- Я старше, - возразила девочка.
- Подумаешь, на год, - буркнул Максим.
Дети приехали с родителями в деревню погостить у своей бабушки. И тайком, пока никто не видит, отправились осматривать лес, который виднелся невдалеке за полем.
   Только здесь густой дух леса окончательно выбил из одежды запах машины и городских улиц.
- Эй, вы двое! - кто-то хрипло крикнул у них за спиной. - Что вы тут делаете?
Дети вздрогнули, Максим напрягся, но, увидев спешащего к ним от деревни мальчишку, тут же расслабился.
- А, привет, Дик.
Дик, новый друг и единственный ровесник, встретившийся в деревне, догнал их. Йола скривилась, глядя на заплатанную куртку и торчащие карманы, однако мальчуган оказался не по годам серьёзным.
- Здесь нельзя гулять одним... и вообще гулять. Опасно.
Он был так уморительно серьёзен, что девочка не смогла сдержать улыбки.
- Это всего лишь сказки, - беспечно отмахнулся Максим. Сестра перевела насмешливый взгляд на него.
- Кто бы кулером жужжал, Максимчик. У тебя коленки дрожали, когда бабушку слушал...
Дик вышагивал рядом, вертя на пальце брелок в виде перочинного ножика, и рассеянно вслушивался в спор. Ребята углубились в чащу, деревня скрылась за густой зеленью.
- Она говорила так страшно, подвывала, как в том фильме про мертвецов, - начал было оправдываться брат, но увидел, что улыбка сестры стала шире, и огрызнулся: - Ты сама, Ёлка, с открытым ртом сидела.
Йола собралась что-то возразить, но поймала встревоженный взгляд Дика.
   - Это все эти сказки, правда?
Мальчишка пожал плечами.
- Может, и нет. Я и сам здесь часто гуляю. Но мама говорит, мы здесь все свои. А вот чужих лес не любит. Десять лет назад сюда браконьеры приезжали.
- Зверей стрелять - это подло, - дёрнула щекой девочка.
- Только никого они не убили, - сказал Дик. - На следующий же день умотали обратно. В мокрых штанах. Деревня потом неделю воняла.
Йола от таких подробностей состроила гримаску, Максим захихикал; Дик помахал сложенным ножиком.
- А у одного вообще крыша поехала. Его так здесь и бросили, до сих пор где-то шатается.
Смех оборвался. Йола переглянулась с братом: она вспомнила пыльную дорогу на пути к деревне, линялую кочковатую ленту где-то между шумной автострадой и безмятежной сельской глубинкой. Родители пошли на разведку, дети в пикапе остались один на один с жарой и полупустой бутылкой минералки. Внезапно девочка вскрикнула. Максим подавился насмешкой, во все глаза уставившись на
нечто, отдалённо напоминающее человеческое лицо: на щеке, прижатой к стеклу, выделялись синюшные вены, зрачки в блеклых глазах плавали свободно, как листья в грязной осенней луже. Потом это исчезло и появилось со стороны Максима, зашлёпало по стеклу ладонями, губы что-то шептали бессвязно и жутко.
Когда вернулись мама с папой,
нечто уже скрылось в паутине лесных тропинок, а дети всё ещё старались унять предательски стучащие зубы.
- А кого они там встретили, эти браконьеры? - спросил с любопытством Максим. - Медведя что ли?
Дик снисходительно на него глянул и прокашлялся.
- Ну да, белого. Прямиком с северного полюса. Вам что, не рассказывали?
Йола выпятила губу.
- Ну,... бабушка говорила, что лес проклят и что сюда ни ногой. Но она такая древняя, не знает даже, что такое компьютер! А что за проклятие?
Дик поколебался, потом махнул рукой.
- Да, чепуха. Я сам в него не верю. Говорят, здесь нельзя засыпать.
- А то что? - с напряжением в голосе спросил Максим.
Сестра хихикнула, хотя самой стало жутковато. Слова Дика затронули в сердце какие-то струны, листва зашуршала под ногами резче.
- А то вылезет какая-нибудь тварь из этих твоих комиксов, и...
Максим сказал насуплено:
- При чём здесь комиксы? Ты бы лучше эти свои японские мультики вспомнила. Я их, во всяком случае, не смотрю.
Сестра тут же надулась.
- Мне кажется, нам пора возвращаться, - с тревогой в голосе проговорил Дик. Дети беспокойно огляделись.
Лес вокруг стал совсем диким, тропа расплелась, как коса, на многочисленные тропки. Ветки уже не ласково касались, а цеплялись за одежду, больно хлестали по лицу. Солнце показывалось сквозь просветы крон всё реже. Все чаще приходилось спотыкаться о кочки и замшелые пни.
- Мы и так уже забрели слишком далеко.
Он зашагал обратно. Йола заметила:
- Тебе не кажется, что мы пришли с той стороны? Я по солнцу смотрела.
- Глупая Ёлка, солнце же тоже движется, - сказал Максим просто, чтобы что-то возразить.
Очень скоро они поняли, что заблудились. Вначале безуспешно попытались найти тропу, потом пошли в направлении, указанном Йолой, но бросили это занятие, когда на пути встали непролазные заросли ежевики. Дик даже влез на высокое дерево, но взгляд убегал по пористому зелёному ковру до самого горизонта. Когда просветы между кронами заполнились чернотой, Йола уселась прямо на землю и заявила:
- Никуда я больше не пойду. Давайте отдохнём хотя бы немного.
Максим плюхнулся рядом. Запахивая на себе куртку, он нащупал в кармане сотовый телефон.
   - Как я мог про него забыть! Надо позвонить маме!
   Но после набора номера в трубке послышалось: "абонент временно недоступен или находится вне зоны действия..."
   Дик выудил из кармана сигарету и, под неодобрительным взглядом Йолы, закурил. Он больше походил на затравленного волчонка - по ту сторону глаз плескался страх, а кулаки беспрестанно сжимались и разжимались. Максим верно истолковал причину страха.
- А что будет, если здесь уснёшь?
Дик вздрогнул, дёрнул щекой, взгляд стал осмысленным.
- Ничего. Просто старые сказки. Помогите мне собрать для костра ветки.
Однако Йола заметила, что движения Дика стали порывистыми, а зажечь спичку ему удалось только с пятой попытки.
Через десять минут мир сжался до треска костра, густого тепла и жёсткой подстилки из сухих листьев, щепок и репьёв. Йола уснула сразу. Максим, убаюканный ночным стрекотом цикад и треском горящих веток, клевал носом. Сквозь дрёму он увидел, как в широко распахнутых глазах Дика играет пламя костра, как смялась под напряжёнными пальцами сигарета.
   Равнодушный утренний свет заставил разлепить веки. Подкралась сырость, защипало под рёбрами. Максим приподнялся, с одежды на потухший костёр скатились капельки росы. Зола и угли выглядели старыми и были совсем холодными на ощупь, как будто огонь здесь горел около недели назад.
В стороне раздался крик Йолы:
- С ума сойти! Меня хоть выжимай!
- Зато теперь ты и правда на ёлку похожа, - съязвил Максим, отряхивая штаны. - С нами ничего не случилось?
Дик протирал глаза и озабоченно озирался:
-
Ни фига себе не случилось! Вот простужусь в самом начале каникул.... Считайте, что повезло, - он заметно успокоиться. - Осталось только найти обратную дорогу.
- Мама с папой волнуются, - задумчиво сказал Максим. - Всю деревню, наверное, на ноги подняли, они это умеют. Нас сейчас все ищут...
Дик покачал головой.
- Все наши до колик в животе боятся заходить в глубь леса.
- Значит, выберемся сами, - уверенно сказала Йола. - Прикинемся зомби, и... и покажем им, что значит верить старым сказкам!
Вокруг всё застыло, не колыхнулся ни один листок, ни одна травинка. Утро залило деревья холодным свечением, будто над землёй повесили огромную электрическую лампу. Стрелы света пробивались сквозь полог листвы, дробили лес на лоскуты. Словно, пока ребята спали, сменили декорации, и один лес заменили другим - фарфоровым.
Тишина. Птицы здесь, наверное, имеют обыкновение спать до полудня.
Дик вспомнил направление, они двинулись гуськом, перебегая по мокрой земле с одного светлого пятна на другое. По сторонам, из переплетений таинственных растений и паутины, смотрел мрак. Ликующий крик Йолы заставил вздрогнуть.
- Смотрите, следы шин!
В сыроватую землю врезался рельефный след, по сторонам примялась трава, виднелась расплющенная шляпка гриба.
- Повышенной проходимости, - со знанием дела заметил брат.
- Недавно только проехали, - радостно сказала Йола.
- Куда проехали? - уныло спросил Дик.
Йола проследила взглядом и остолбенела. След заворачивал влево, где ощетинились иглами нетронутые кусты.
- Да он один! - добавил Максим, - кто-то проехал на одном колесе, как в цирке?..
- Скорее, прополз, - ещё более убитым голосом сказал Дик. - Я, правда, таких больших змей не встречал...
- Ну, уж нет!
Йола решительно вломилась в заросли. Курточка затрещала под колючками, на голом запястье появилась алая полоса, но девочка с упрямым видом исчезла в зарослях.
- Йола, погоди, - сказал Максим. Но с места не сдвинулся.
Шорох затих. Мальчишки переглянулись, собрались уже было окрикнуть, как закачались кусты, и в близлежащую лужу выкатилась автомобильная покрышка, подняв тучи брызг. За ней гордо прошествовала девочка, отряхивая испачканные землёй руки.
- Ну, что я вам говорила?
- А где машина? - наивно поинтересовался Максим.
- Значит, катили без машины, - беспечно сказала сестра. - Кто-то баловался. Ну, всё, идёмте домой, я уже есть хочу.
- Это не так просто, - хрипло сказал в стороне Дик. - Мы всё-таки попались.
Он смотрел наверх, где сквозь жидкое, почти молочного цвета, небо проглядывало два солнца.
- Где это мы? - услышала Йола свой шёпот. В тишине он прозвучал оглушительно.
Дик заговорил, не отрывая взгляда от фантастического видения.
- Всё-таки правду говорят, в этом лесу нельзя спать, иначе попадёшь в другое место. В страшное место. Хотя мало кто там был. И не все возвращались обратно.
- Отсюда можно как-нибудь выбраться? - в голосе Максима слышались едва сдерживаемые слёзы.
Дик опустил взгляд.
- Это как... вроде продолжение сна, что ли. Все попадают в одно место - в голову тому, кто уснул первым. Или к нему в сон, не знаю, как правильнее. И выбраться оттуда можно только одним способом - убить его, первого. Только тогда можно снова очнуться в нормальном мире.
- А как же тот, кто умрёт? - напряжённо спросил Максим.
- Никак, - пожал плечами Дик. - Он тоже... ну как это? Оживает. Это же вроде как сон. Я, правда, во сне ни разу не умирал, не знаю.
Слова застыли в паутине между стволами. Повисла гнетущая тишина.
- А кто из нас первым уснул? - озвучил повисший в воздухе вопрос Максим.
- Я - только через три часа после вас, - сказал Дик, - держался до последнего, как на войне.
Брат с сестрой уставились друг на друга.
- Наверное, я, - голос Максима прозвучал сдавленно, как будто на шее сомкнулись невидимые руки.
Йола через силу улыбнулась.
- Спасибо, Максимчик, но нет. У меня прямо глаза слипались.
Девочка повернулась к лесу, её взгляд скользил по ровным стволам, словно водомерка по воде. Деревья вытянулись в струнку, будто гвардия перед госпожой, словно в ожидании.
Максим сказал в гулкой тишине:
- Мы найдём другой способ. Он ведь должен быть, правда, Дик? Дойдём до края леса... пусть это будет даже край мира.
Они просто двинулись в неизвестность, без направления: когда изнутри грызёт цель, усидеть на месте просто невозможно.
Максим ойкнул, нога утонула в широком отпечатке, наполовину заполненном водой. Повсюду были следы ног, иногда еле заметные, иногда чётко вбитые в почву.
- Это не мой сон, - сказала Йола, - точнее, не только мой. Здесь раньше... было много людей?
- Наверное, - скупо сказал Дик. - Мать и бабка много рассказывали, только я думал, это сказки. Браконьеры, до них вроде цыганский табор по окрестностям шатался... не знаю, были ли они в лесу. А в войну здесь партизаны укрывались. Говорят, они знали здешний секрет и заманивали в лес немцев. Мой отец, когда мальчишкой был, даже автомат нашёл. Ещё раньше... уж не знаю. Но много здесь народу побывало. Это - факт. Вполне могли столько натоптать.
- Но сейчас - никого, - задумчиво сказала Йола. - Либо поумирали, либо ушли, как те браконьеры.
Дик при этих словах со звериным упорством двинулся вперёд, только затрещали кусты. Максим помедлил.
- Идём, Ёлка. До края леса ещё идти и идти.
Силы говорить остались только у Максима, он вдохновенно вещал, вызывая у сестры слабую улыбку.
- Даже если не найдём край леса, здесь можно жить! Жить как в книжке, дикарями, построить сначала шалаши, а потом большой дом... готовить еду на костре, удить рыбу....
Прошло около трех часов. Были забыты голод и усталость. И было уже не понятно, что трещит - не то ветки снаружи, не то нити, удерживающие разум от падения во тьму.
- Что это?
Максим остановился возле зарослей,
среди блестящей травы была заметна одна травинка, особенно прямая. Он схватился за антенну, на пальцах остались следы ржавчины. Мальчик взвесил в руках старый радиоприёмник. Повернул ручку громкости, и дети затаили дыхание.
Максим нервно хихикнул, глядя на застывшую с напряжённым лицом сестру.
- А ты что ожидала? Что он заговорит?
- Да ну тебя!
Йола выхватила у брата приёмник, собралась уже было зашвырнуть в кусты, но радио вдруг ожило. Там что-то тихо-тихо говорили, непонятно на каком языке, но явственно. Голоса пробирал до костей, ощущение такое, как будто ребята поймали волну с того света. Хотя, "тот свет", может быть, был как раз здесь.
- Ты что-нибудь понимаешь? - напряжённо спросил брат. Йола покачала головой. Всё, что она понимала сейчас, это то, что радио заговорило именно у неё в руках.
Девочка дрожащими руками положила приёмник на землю. Голоса в пластмассовой коробке тут же затихли.
Наверное, они уже начали сходить с ума. Вокруг никого живого, но вдалеке иногда мелькали призрачные силуэты, похожие на мотыльков, летающих у фонаря. Они скользили сквозь деревья, все разные и какие-то пугающе-неестественные. Сколько не вглядываясь, дети так и не смогли понять, то ли это обитатели этого мира, то ли петляющий в лучах света туман.
Всё чаще попадались следы деятельности людей. Поляна, полная пеньков со свежей смолой, старый, прогнивший шалаш. Под ногами звякнул медный котелок, неподалёку нашлась ложка, такая тяжёлая, что могла бы сойти за лом.
Дик заметил странный солнечный зайчик довольно высоко на дереве. Слазил, вернулся с пыхтением. В руках его блестел старый компас. Девочка попросила выбросить находку - единственная стрелка неизменно указывала на неё.
   - Хватит, мне все это уже изрядно надоело. Надо еще раз попытаться дозвониться до родителей.
   Йола бесцеремонно сунула руку в карман куртки брата и вынула мобильный телефон. И сразу же раздался телефонный звонок. Негромкий, но все от неожиданности вздрогнули.
   Йола нажала кнопку ответа. Из громкоговорителя послышалось скрипучее вещание:
   - Ты должна сделать это, мы ...
   Девочка в ужасе, как будто у нее в руках оказалась ядовитая змея, отбросила от себя телефон.
- Там дом! - крикнул внезапно Дик.
Деревья раздвинулись, давая разлиться свету. Даже не дом, а его руины блестели рыжеватыми кирпичами; некоторые раскрошились, другие ощетинились острыми, как когти хищников, сколами. По стене карабкался мох, окна и двери зияли провалами. Лучи солнца, попадая в них, замирали, испуганно глядя в темноту. Крыши не было, над стенами сплели руки-ветки деревья, которые беззастенчиво лезли внутрь и торчали из окон.
На крыльце ребята увидели давно остывшее кострище. Рядом валялись ружья, моток верёвки и хищные зубастые капканы.
- Здесь никто не живёт, - сказал безразлично Максим, - пошли дальше...
- Нет! - резко сказал Дик.
В дверном проёме возникла тень. Свет упал косо, и Йола вскрикнула. Максим открыл рот, но не смог выдавить ни звука. Появившийся человек сильно клонился на бок, словно знак вопроса. Удивительно, как он вообще мог ходить - живот разворочен, края раны чёрные и гнилостные, лицо застыло в гримасе ужаса и боли.
Максим и Йола одновременно пискнули. В памяти всплыл душный салон машины, пыльная обочина, тёплая бутылка минералки и заросший волосами безумец, грязные отпечатки на боковом стекле. То же лицо....
Под болотными сапогами хрустнуло ружье, посыпался сор со ступеней. Руки человека потянулись к детям. Не сговариваясь, они побежали. Захлестали по лицу ветки, из-под ног брызнула грязь. Дети ныряли то во тьму, то в свет, как будто бежали по шахматному полю; оборачиваясь, они видели или смазанный светом, или укрытый тенью горбатый силуэт. Вечность спустя, они остановились, чуть не повалившись друг на друга. Дик, выронив ножик, приложил обе руки ко рту и согнулся в кашле. Йола схватилась за его локоть. Макс, тихонько всхлипывая, упал на колени и уцепился за ближнее дерево, как будто собрался при первых признаках опасности за него спрятаться.
- В-вроде убежали, - выдавил Дик сквозь кашель.
- Зачем ты его сюда притащила? - выкрикнул с истерическими нотками Максим.
- Это не я, - девочку всё ещё колотила дрожь, но она нашла силы обидеться. - Я и сама испугалась!
Дик высвободил руку. Поднял с земли палку, его взгляд не отрывался от зарослей, где зашевелились вдруг листья. Максим вздрогнул и зарыдал.
- Я хочу домой!.. Верни меня к маме, слышишь, Ёлка!
- Как, Максимчик?! Я же не супермен из этих твоих комиксов...
Разгорающийся конфликт Дик.
- Есть только один способ вернуться... Я уже говорил... Старый радиоприемник..., мобильник в её руках разговаривает. Да и компас указывает...
Максим с издевкой произнёс, вытирая глаза:
- Может, твоим ножиком?
Йола ойкнула, большими глазами глядя на мальчишек.
   Дик задумчиво посмотрел на девочку и, толи в шутку, толи всерьез, сказал.
- Ножом нельзя, им же и убить можно... в смысле, кровь будет. Помнишь, мы обрыв проходили?.. Можно столкнуть. Там водопад и быстро затянет на дно.
- Она плавать умеет....
Йола потерянно озиралась, взгляд перебегал с одного мальчика на другого. Говорили они так, будто её уже нет, даже не спрашивали - пойдёт ли она, страшно сказать, на... на это.
А они всё говорят, с каждой секундой взгляды их становились всё равнодушнее, а голоса дрожали всё меньше.
Йола воскликнула со слезами в голосе:
- Вы ещё этому меня отдайте!
- А что! - воодушевлённо проговорил Максим. И замолчал, испуганно глядя на Дика. Тот сглотнул, бледность пробилась даже сквозь броню хладнокровия. Одновременно пристыжено они посмотрели на Йолу. Девочка спросила:
- Что он тут делает? Да ещё в таком виде! Мы с братом видели его нормальным.
- Как же, нормальным, - буркнул Максим. - Псих!
Дик облизнул губы.
- Н-не знаю. Хотя... он ведь уже раньше был здесь.
Максим спросил сиплым голосом:
- С теми охотниками, ведь верно?
Дик кивнул, не поднимая глаз. Йола попятилась, пока в спину не упёрся ствол дерева. Голос зазвучал на высокой ноте:
- Вы видели его грудь? Они застрелили его, чтобы выбраться из леса. И вы... вы хотите сделать со мной то же самое?
- Ёлка, - Максим поднялся, отряхнул штаны от хвои и протянул сестре руку, - мы найдём другой способ вернуться. Так ведь, Дик?
Дик не ответил, стало вдруг слышно, как колотились его зубы. Секунда - и брат с сестрой увидели то, что увидел он. Сквозь деревья, кусты, выходили со всех сторон фигуры - человеческие, но это облегчения не приносило. Ребята были в ужасе: они не могут быть настоящими, не могут двигаться с такими ранами и уродствами...
Фигуры подступали в абсолютной тишине, под ногами не прогибалась трава, не хрустели листья.
- Посмотри на их глаза! - услышала Йола.
Глаза - единственное живое в этих тенях. Они перебегали с одного подростка на другого, во взгляде читались эмоции, невысказанные слова, даже скорбь. В глазах неведомо как держался разум, словно вода в разбитой чашке.
Призраки остановились, разом, как по команде, плотным кольцом вокруг детей. Впереди тот охотник. Сейчас, в компании себе подобных, он уже не казался таким впечатляющим. Глаза такие же живые, а не подёрнутые плёнкой безумия, как у того, кого они видели из машины.
- Кто вы такие? - выдавила Йола.
В ответ - молчание. Сомкнутые рты и живые взгляды.
- Кто это? - тихо спросил Максим.
- Хозяева леса, - хрипло ответил Дик. - Они все умерли... за то, чтобы другие выбрались отсюда.
- Не просто умерли, - в горле девочки встал комок, она сглотнула. - Посмотрите на эти раны! Их убили свои же товарищи.
- Что они от нас хотят?
- Ждут, - одними губами сказала Йола, - ждут прибавления в своих рядах.
Из ловушки было очень легко выбраться. Вонзить ножик, что валялся у ног Дика, в грудь хозяйки сна, и всё исчезнет, мальчики снова окажутся дома. Вот только Йолы с ними не будет. Будет пустота, тело без разума.
Дик и брат это понимали. Как и понимали, что другого шанса вернуться домой у них, возможно, нет. Плечи ребят сдвинулись, закрывая девочку от оживших кошмаров. Дик отшвырнул ногой нож в сторону.
Охотник шагнул к ним, качнулся и протянул ладонь.
- Ёлка... - тревожно проговорил Максим.
Девочка раздвинула их, без страха шагнула навстречу охотнику, к протянутой руке. Каждый из этих призраков уже познал цену человеческой жизни, шагнул за черту, которую нельзя переступать, каждый был дверью в другой, нормальный мир. Только вот открывалась эта дверь не каждому...
   И тут вдруг Йолу осенило.
- Они меня не тронут! Они хотели сказать об этом по мобильнику, через старый радиоприемник. Я же тоже вроде как хозяйка леса... - Она повернулась к Максиму и Дику с улыбкой на губах, - хотя и несостоявшаяся. Спасибо вам за это.
Руки девочки и охотника соприкоснулись - и мир упал, завертелся где-то внизу, утонул во тьме опущенных век, в полумраке раннего утра и затхлого запаха леса.
   Сквозь треск догорающего костра зевнул Дик. Что-то буркнул себе под нос просыпающийся Максим. Йола знала: им сегодня снился один и тот же сон.


   По ту сторону холста
  
   Выходной день подошёл к концу и казался самым мрачным пятном в жизни Анны. Сначала разбушевалась мама, буквально из-за ничего, и Анна выскочила из квартиры, хлопнув дверью. На неё даже обидеться по настоящему нельзя - не поймёт! Потом друзья умотали на природу без неё. Могли бы позвонить по мобильнику... Ах да, она же сама его отключила, чтобы мама не звонила.
   Сплошная невезуха!..
Темнело. Она сидела на качелях и грустила. Вокруг одинокого, неровно горящего фонаря, вились мошки. Анне все время казалось, что огромный жёлтый глаз ей подмигивает. Но сейчас от этого становилось только тоскливее.
У подъезда дома напротив крутился котёнок. Царапал лапой закрытую дверь, иногда умильно задирал голову к окнам - не видит ли кто оттуда его старания? Окна отвечали равнодушным молчанием.
Анна нехотя встала. Пусть хоть одним терзающимся на свете станет меньше.
- Ну, ты чей, чудо?
Котёнок уставился на неё восторженными оливковыми глазами. Прижал уши, не от страха, а от восхищения, что у него появился такой большой и значительный друг. Анну это позабавило.
- Я такая же маленькая как ты, дурачок!
Котёнок мотнул головой и шмыгнул в открытую девочкой дверь. Но направился не вверх по лестнице, а вниз, к неприступной железной двери подвала.
- И чего тебя туда понесло? Всё равно же заперто....- недовольно буркнула Анна.
   Спустившись следом, она потянула за ручку двери. Неожиданно та приоткрылась, и котёнок проскочил внутрь.
Девочка присела перед щелью, с надеждой вглядываясь в темноту - не мелькнёт ли пушистый хвост. Мелькнул. И даже сверкнули круглые, как монетки, жёлтые глаза.
Она распахнула дверь шире.
- Ну, всё! Я иду искать. Кис-кис....
Она выловила в кармане джинсов зажигалку. У всех подростков, наверное, есть этот атрибут взрослости.
   Танцующий язычок пламени осветил грубые камни пола, похожие все вместе на морщинистую слоновью кожу. Свисающие с потолка клочья паутины зашевелились при приближении огонька. Из темноты выплыл стол со свечой в запачканном восковыми слезами подсвечнике и краешек медной тарелки.
Значит, это не просто подвал. Здесь кто-то живёт!
Анна почувствовала себя неуютно. Отступила, пытаясь нашарить дверную ручку.
   - Есть здесь кто?
Хоть бы новый знакомый мяукнул....
   Кстати, а почему бы ему тут не жить? Зажигает по ночам, когда одиноко, свечку, лакает воду - откуда у бедного котёнка молоко! - из блюдечка...
Забавная мысль сразу прогнала все страхи. Девочка запалила свечу.
   Нет, здесь точно кто-то живёт! И этот подвал, точно древнее дома. Каменная кладка выглядит солиднее рыжего кирпича наружных стен. Так же как шляпа викторианского джентльмена солиднее её собственной легкомысленной кепочки.
Несколько стульев вокруг стола, кресло. Книжный шкаф, такой приземистый, что напоминает присевшего на корточки минотавра или ещё какое мифическое существо. Что самое интересное - с книгами!
Котёнок спокойно восседал на книжной полке и умывался.
Напротив решётчатого оконца, через которое сейчас видно только грязное небо в оправе кленовых листьев, обнаружился камин, чёрный от гари, с белой бородкой золы у основания топки и прислонённой к нему витой узорчатой кочергой.
Он-то здесь откуда?!
Около окна - мольберт с чистым холстом в раме, на столе стаканчики с кистями и карандашами.
В подвале что же, живёт художник? Судя по паутине и по толстому слою пыли, он давно уже здесь не появлялся.
Анна когда-то посещала художественную школу, но из-за того, что та находилась далеко от дома, ушла из нее через несколько месяцев, так ничему, к своему стыду, и не научившись. Но тяга к рисованию осталась. Самый сокровенный ящичек письменного стола, запираемый на ключ, периодически пополнялся изрисованными альбомными листками.
Ещё на столе обнаружились краски. Совсем не засохшие масляные краски в тюбиках. Анна подошла к книжному шкафу, взяла с полки книгу, сдула пыль, чихнула.... Ну точно, по теории и практике изобразительного искусства.
- Где твой хозяин, а?
Котёнок лениво прошествовал по полке шкафа, спрыгнул на стол. Как будто специально подтолкнул лапой стаканчик, кисти посыпались на пол.
Девушка улыбнулась.
- Я совсем не умею рисовать.
Котёнок укоризненно мяукнул.
- Ну ладно... немножечко умею, - призналась Анна. - Уговорил, попробую.
Девушка вдруг ощутила некий азарт...
Краска в мерцающей пляске свечи ложилась удивительно ровно. Сначала хаотичные, а потом всё более точные и уверенные, мазки кисти сплелись в нечто осмысленное. Было такое ощущение, что какой-то невидимый художник водил её рукой. Небольшая поляна, покрытая зелёной травой. Ель вгрызается корнями в монолитный крутой склон горы. Эта картина врезалась в память ещё с прошлого лета, когда она с родителями ездила за грибами.
Анна подумала и, выбрав среди хаоса тюбиков и туб скромные акварели, дорисовала луну. Получалось, что самое удивительное, совсем неплохо.
Время словно бы уснуло. Когда встала из-за мольберта, за оконцем уже давно горели фонари. Картина нашла себе место у стены, напротив камина - забирать с собой было как-то... неправильно, что ли. Кроме того, Анна была уверена, что ещё сюда вернётся.
- Пора мне, - вздохнула она. - Не хочешь со мной? Мама, конечно, не больно тебе обрадуется, но мы её уговорим.
Она подхватила котёнка на руки, открыла дверь.
- Ай!
Гибкое тельце скользнуло обратно в темноту, а на запястье осталась длинная царапина.
- Ну и... оставайся, - обижено сказала Анна вслед.
   На следующий день подвал встретил её полыхающим камином. Тёплый свет преобразил комнату, набросил вуаль таинственности. Анна растеряно замерла на пороге. Получается, вернулся хозяин?
Она ждала, боясь пошевелиться.
На спинку кресла с приветственным мявом вспрыгнул вчерашний знакомый.
- Уж не ты ли меня ждал? - с недоверием спросила девочка. - Натопил-то как...
Котёнок спрыгнул и принялся заискивающе тереться о ногу.
- Ну ладно. Прощаю вчерашнюю царапину. Так есть здесь кто кроме тебя или нет?..
Она тщательно обшарила комнатушку. Заглянула в каждый угол. Никого.
Вчерашняя картина выглядела перед первобытной магией огня как живая. Раньше Анна ни за что не поверила бы, что сможет так нарисовать. Кажется, даже ель ветвями качает.... Хотя, надо немного подправить....
Кисточка не встретила шершавого холста. В какой-то момент Анна поняла, что рука уже находится там. По ту сторону картины. Прохладный горный воздух щекотал пальцы. Анна подалась вперёд. Рама распахнулась, словно пасть гигантской рыбины, а потом вновь стала маленьким окошком уже за спиной. Камин теперь горел за рамой.
Под ногами шершавая колючая трава и хвоя. Ствол ели - массивный и величественный. Кажется, на нем покоится вся небесная твердь. И огромная луна над головой.
Что же это такое? Ноги подкосились. Анна медленно опустилась на колени, провела ладонью по траве и уколола палец. Слизнула кровь, заворожено следя, как ныряет в пучину тумана холм.
   Реально ощутила терпкий, горьковатый запах ночного воздуха.
Магия? Сон?.. Да, скорее всего, сон. Однако слишком уж настойчиво маленький хвостатый зверёк теребил коготками джинсы.
- Как, и ты тоже сюда попал? А я думала, это всё мне снится....
Котёнок был совсем не расположен к шуткам. Он жался к ногам, вздыбив шерсть на загривке.
- Не бойся, волков тут нет. Ну, во всяком случае, я их не рисовала.
Она подхватила на руки котенка, шагнула к раме, и, через миг, лица вновь коснулось тепло очага. С одежды сыпались на пол опрелые хвоинки.
Сердце бешено колотилось. Как здорово бы было сейчас нарисовать морской берег, прогуляться по песку. Или поплескаться в воде. Сначала в одиночку, а потом позвать друзей. Вот они обалдеют! Или лучше гремящие, звенящие и шипящие джунгли с красивыми разноцветными попугаями.... А что если попробовать нарисовать человека? Он тоже оживёт? Станет говорить с ней....
Анна думала об этом, уже водя карандашом по новому холсту. В памяти стояла картина из старого деревенского дома. Её прадед - могучий бородач-лесничий - смотрел там почти со всех портретов. Вот и сейчас с каким-то отстранённым удивлением она наблюдала его воплощение на полотне. Трубка в мозолистых пальцах. Лес за окном, ружья у стены. Карандашный набросок обрисовывался красками, преображался на глазах, с пугающей скоростью чернобородый охотник обретал объём и жизнь. Она закончила работу, когда тени клёнов за оконцем стали длиннее своих хозяев, а от солнца остались лишь красноватые отблески на стёклах. Под оглушительный стук сердца девочка устало опустилась на стул и закрыла глаза.
- Кхе-кхе. Привет....
Нет, голос шёл не с полотна. За столом на стуле грузно восседал бородач с холста.
- Наконец-то, - он с нескрываемым удовольствием потянулся. Захрустели суставы. - Долго же тебя ждать пришлось. Вот только кота зря сюда притащила. Не люблю я их, уж прости.
   Котёнок, кстати, тоже не питал к леснику тёплых чувств. Он, выгнув спину и поджав уши, недружелюбно смотрел на "чернобородого".
- Кто ты такой?
- Ты ж меня нарисовала, - добродушно хохотнул бородач.
- Почему ты ожил? - попробовала зайти с другой стороны Анна. - И вот эта картина...
.
- Да потому что... кхм, не мастак я в таких делах. В объяснениях. И не спрашивай больше. Я только полено, которое ты превратила в деревянную фигурку. Как полено может знать больше мастера?
- И всё же. Я ничего не понимаю.
Бородач расплылся в улыбке.
- Чудеса возможны. Просто они не для всех. Для меня чудо, что я возродился. Для тебя... ну, понимаешь сама. Картины и всё такое. Ох, мудрёное это дело. А кто другой пройдёт и не увидит. Пока носом не ткнёшь, во всяком случае,... кхм....
Наступила неловкая пауза. Анна смотрела на него с открытым ртом. Охотник вертел в пальцах прядь смоляной бороды и ухмылялся.
- Ну ладно. Моё почтение, - он неуклюже поклонился, - приходи в гости. По лесу погуляешь. Вот только животину оставь. У меня собаки.
- Подожди! Как тебя зовут?
- Да как хочешь, - отмахнулся он. И через мгновение слился с нарисованным силуэтом.
   Подвал... нет, зала с камином стала ей вторым домом. Как только она бралась за кисть, новые сюжеты возникали в голове, а когда готовая картина занимала место рядом с остальными, не оставалось ничего, кроме усталости и безмерного счастья. Всё больше "новорожденных" людей заходили на огонёк. Продрогший смотритель маяка грел у камина руки, девочка из Райского сада восторженно смотрела в окно на городскую улицу. Иногда Анна сама переступала раму и попадала в чужие миры. Например, чтобы поглазеть на мост, над которым кружат ангелы, или к русалке на болота. Правда, в других мирах почему-то не нравилось её хвостатому другу. Впрочем, котёнок тоже никому не нравился, почему, толком никто объяснить не мог. Только девочка из Райского сада обмолвилась с грустной улыбкой:
- Он милый, но слишком "настоящий" для нас.
   Анне очень хотелось поделиться с кем-нибудь своей радостью. И вдруг шанс подвернулся. На улице она встретила неуклюжего рыжего паренька, с которым учились в одном классе.
- Артур! - обрадовалась девочка.
- Привет!
- Пошли что покажу.
Она подождала, пока Артур спустится следом за ней по ступеням
к двери подвала. Дёрнула за ручку. Потом ещё, и ещё. Дверь не поддавалась.
- Почему закрыто?! - она в отчаянии пнула дверь ногой. Та отозвалась глухим протяжным гулом.
- Это подвал, - заметил Артур. - Поэтому и закрыто, чтоб не лазили всякие. Ты что, в диггеры податься решила?
- Да ну тебя!
Она выскочила наверх, вытирая рукавом выступившие на глазах слезы.

...Да нет, такое присниться не могло. Ведь даже на пальцах остались следы краски. Анне до одури хотелось туда, в тихий райский уголок.
Во дворе Артур что-то обсуждал с двумя одноклассницами, задумчиво смотря на её окна. От их взглядов девочка укрылась за занавеской. Хорошо, хоть не смеются, - подумалось ей. - Скорее беспокоятся. Но эта мысль не принесла облегчения. Почему-то вспомнилось, как Артур робко пытался подружиться с ней в четвёртом классе. Девочку это тогда здорово позабавило.
Она прождала до вечера и опять отправилась к подвалу.
Дверь поддалась сразу, даже охотно и без натужного скрипа. Внутри ничего не изменилось. Мяукнул котёнок. Наверное, заждался, бедненький. Всё так же горел камин, бросая кровавые отблески на шесть полотен. Ждал её и очередной холст.
На сегодня, простите, невоплощённые идеи.
Она сняла со стены полотно с русалкой, направилась к двери.
- Анна!
Рядом со своей картиной, похожий на чёрного медведя, стоял лесник. Но девочка уже выскочила
из подвала.
Что что-то не так она почувствовала ещё на нижних ступенях
лестницы, едва захлопнулась дверь. Рама треснула под пальцами. Анна одним махом оказалась наверху, под лучами заходящего солнца. И остолбенела.
Заросший пруд
на холсте расплывался, съёживался, словно бумага от поднесённой к ней зажженной спички. Почернела и превратилась в пепел русалка на прибрежных камнях. Девочка попыталась задержать в руках оставшиеся лохмотья картины, но те осыпались пылью сквозь дрожащие пальцы.

Она не заметила, как снова оказалась под елью, у скалы, с котенком на коленях. Взгляд потерялся где-то в тумане. Можно ли это считать убийством? Ведь она хотела всего лишь показать картину маме и друзьям... Да какая разница! Русалка была живой! И самой весёлой из всей пятёрки живых образов, вышедших из-под кисти художницы.
Котёнок зашипел. Коготки прокололи джинсы и впились в кожу. Девочка обернулась.
Первый раз она видела их всех вместе. Четыре пары осуждающих глаз.
Девочка из Райского сада. Ангел с последней картины - беловолосая девушка со сложенными за спиной крыльями (с ним, вернее, с ней Анна доселе не разговаривала, только заворожено следила за полётом) - смотрел грустно и сурово.
- Простите...
- Уже не исправить, - глухо сказал лесник. - Я ведь пытался тебя предупредить. Мы хотим жить. Просто жить. Ты дала нам жизнь - за это спасибо. Но...
- Но ты можешь легко её отобрать, - проскрипел смотритель маяка.
- Я не хотела,... не знала. Я и сейчас не
понимаю, почему так получилось.
После недолгого молчания девушка-ангел с сожалением произнесла:
- Это только начало. Ты и дальше будешь пытаться вытащить нас в тот мир. Большой и жестокий. Всё равно ничего не получится. Мы существуем только здесь. В твоём мире. Другого для нас не дано. Ты этого не поймёшь.
Анна хотела возразить, но девушка-ангел резко распахнула крылья.
- Не отрицай. Мы часть тебя. Мы чувствуем твои метания.
- И поэтому ты останешься здесь,
в этой картине - подвел черту лесник. - Насовсем.
Повернулся к парящей в воздухе
, освещённой светом камина раме. За ним последовали все остальные.
Это приговор? Вот и вся благодарность за то, что она их нарисовала?..
Анна вскочила, бросилась, было следом, но что-то гибкое обвило ногу. Из груди вырвался крик боли и обиды. Морщинистый корень ели прочно держал ее за лодыжку.
И это
творение тоже против создателя!
Злость сменилась отчаянием, когда она увидела, как исчезает в
светящемся окне девушка-ангел.
- Постойте! Ну, постойте же! Ведь вы хотите, чтобы я рисовала и дальше!
Девушка-ангел задержалась. Бросила, не оборачиваясь:
- Ты и так будешь рисовать. Просто не сможешь остановиться. Это уже стало частью тебя. Тебе принесут холст и краски.
   ...Анна не сразу почувствовала, как ослаб и бессильно отпустил лодыжку корень. Около ели она увидела котёнка. Ну да, точно, он же куда-то делся после того, как её творения пришли объявить свою волю.... Наверное, спрятался за деревом.
Взгляд упал на корень, что удерживал её только что. Сейчас омертвевший и недвижный. На коре красовались свежие полосы от когтей котенка.
Анна встала, боясь потревожить даже травинку, осторожно освободилась от
петли. Туман беспокойно зашевелился, тревожно завыл в ветвях ветер, но больше ничего не произошло. Хвостатый зверёк словно этого и дожидался. Деловито направился к прямоугольнику врат, потешно дёргая хвостом и тряся лапами.
Что там говорила девочка из Райского сада? "Он милый, но слишком "настоящий" для нас..."
   Она не стала срывать полотна, кидать их в огонь или рвать на части. Даже не оглянувшись, выскочила со зверьком на руках за дверь подвала. И вздохнула спокойно, только когда лица коснулись лучи заходящего солнца.
Она знала, что всегда может вернуться. Спуститься по грязной лестнице со сбитыми ступеньками, потянуть за холодную ручку.... Только вот будут ли ей там рады?
И права оказалась девушка-ангел. Она не сможет теперь перестать рисовать.
Как-то вечером Анна вернулась из магазина с холстом и набором масляных красок. Она же писала картины ТАМ. Значит, сможет и ЗДЕСЬ, просто надо приложить чуть-чуть больше усердия.
   Кисть двигалась не так гладко, не так чисто ложились краски, и часто приходилось подолгу исправлять испорченные участки холста. На эту самую странную и самую важную в своей жизни картину она потратила чуть больше месяца.
Котёнок всё время сидел рядом. Пожалуй, только он один смотрел на неё с пониманием. И вот однажды поздно вечером она отступила от холста и окинула критическим взглядом самое большое творение в её жизни.
Камин отбрасывал яркие кровавые блики на шесть полотен, висящих или стоящих вокруг. Хмурый лесник, ель под луной, русалка, распустившая по болотам паутину своих волос. Маяк в сердце шторма и его седоусый хранитель, Райский сад, мост и ангелы...

- Добро пожаловать! Этот мир тоже ваш, - сказала Анна. - Вот теперь вы по-настоящему свободны!
  

   Ночники
  
   Кирюша просыпается, когда ночь улеглась на крышу дома и свесила хвост на окошко.
   Из подкроватя Кирилл умеет выныривать сам - всё-таки достаточно большой.
   Подкровать - очень приятное место. Там его мир. Дождавшись, когда эти беспечные Большиши засыпают, он погружал руки под подушку, просачивался через многочисленные упругие поверхности в тёплую темноту. Возводил из неё песочные замки, населял их говорящими жабами и Большишами размером с ладошку. Выжимал облака, и пускал в получившихся лужах линкоры и огромные парусные фрегаты.
   Сейчас он вынырнул не просто так - маленькие люди вообще очень мало что делают без причины. Это Большиши всегда бестолково толпятся, громко разговаривают, зачем-то плачут или смеются над какими-то серьёзными, совсем не смешными вещами. (Сам Кирилл смеялся над тем, над чем и нужно - над всякими глупостями). Поэтому он и прозвал дядь и тёть Большишами - самым глупым прозвищем на свете.
   Ему нужно хорошенько подумать. О папе и о маме, и о той грозовой туче, что нависла над их домом.
  
   Карандашом воображения Кирилл рисует события вчерашнего вечера.
   Его рано отправили спать, плотно затворили дверь в комнату, но Кирилл не закрывал глаз. Смотрел на другой конец комнаты, где на спинке кресла сидела тень вороны. Плоская, как будто вырезанная из картона, - какой и должна быть тень. Сама птица, которая днем сидела за окном на дереве, давно улетела, а тень вот осталась, как никогда чёткая в рассеянном свете фонаря на улице. Она переступает лапами, вот длинный клюв скользнул вниз и принялся теребить обивку кресла. Наверное, утром там будет дырка и торчащий пух, за который мама отчитает его, Кирилла. Ни за что не поверит, что сделала это воронья тень.
   Тени часто путешествуют без своих хозяев, но Большиши почему-то об этом не знают. Не замечают, что ясным днём можно насчитать куда больше теней, чем тех, кто их отбрасывает. Иногда случаются очень смешные вещи: например, в разгар лета по раскалённому асфальту вдруг начинают кружиться тёмные комочки - не сразу в них узнаёшь тень пурги, когда снег набивается в капюшон и за воротник и стоит открыть рот, как он тоже будет полон снега...
   Разглядывая воронью тень, Кирюша пытается отвлечься от скандала на кухне. Медленно, болезненно страшные звуки угасают, ощущение такое, будто вытаскиваешь из-под ногтя колючку. Сначала очень больно, а потом приходит облегчение и только ноет ранка.
   Какое-то время слышно только, как папа недовольно ходит туда и сюда.
   Приоткрывается дверь, пропуская жидкий свет из коридора, и в проеме обозначился знакомый силуэт. К нему в комнату вошла мама, опустилась на краешек кресла, скрипнула обивка, и тень вороны взмахивает крыльями, чтобы раствориться среди других теней.
   Сквозь приспущенные веки он смотрит на её глаза. Но вместо глаз чёрные провалы, отделённая от мира хрупкой роговицей морская бездна.
   Эту бездну он начал видеть в глазах Большишей какое-то время назад. Тогда Кирилл смотрел с мамой кино про подводный мир, а потом перевел взгляд на маму и увидел ту же картинку в её глазах. Он жутко перепугался. Родители ходят вокруг с пустыми глазами, в глазах вместо белков и зрачков зелёные водоросли и стайки мелких рыбок. У стариков на скамейках, у водителей трамваев - у всех один и тот же пустой взгляд. Как будто море взяли и разлили по человеческим головам. Только у малышей взгляд нормальный.
   Мама встаёт, ладони скользят по платью, поправляя непорядок, и Кирилл слышит, как плещется у неё в голове вода.
   Снова приоткрывается дверь, сквознячок шевелит на голове Кирюши волосы. Исчезла. Квартира утихает, и медленно, как будто большая глыба, накатывает и подминает сон.
   Камень у озера лижет руку влажным языком, и Кирилл, радуясь этим прикосновениям, опирается двумя руками и залезает на него целиком. И мама кричит:
   - Ну-ка слезь сейчас же! Ты же испачкаешься.
   - Не испачкаюсь, - говорит Кирилл. - Мама, а для чего этот камень здесь лежит? Почему он не уплывёт?
   - Что ты там кричишь? Я не знаю. Слезай!
  
   И вот теперь он выныривает обратно, к спящему миру, чтобы хорошенько подумать. Размышляет о больших людях, о Большишах, таинственных существах, среди которых приходится жить.
   Часто между мамой и папой на пустом месте вспыхивал огонь раздора, и тогда хрупкий мир лопался, как мыльный пузырь. Пространство вокруг становилось плотным и колючим, как будто бы Кирилла закутывали в одеяло колючей стороной.
   Тогда единственным спасительным местом оставалось пространство под кроватью в его комнате, где Кирилл скрючивался, обнимал руками колени и слушал, как на кухне или в другой комнате бушует гроза. Они закрывали дверь, но он всё равно прекрасно слышал. Стёкла звенели в тон их крикам и звон этот походил на тонкое хихиканье, а в форточку врывались и катали по полу предметы и катышки пыли какие-то дымящиеся существа.
   Кирилл спускает с кровати ноги, пол приятно холодит пятки. Одежда висит на спинке стула, штаны и майка, которые мама приготовила ему на утро. А одежда сейчас нужна - он собирается наружу. К Ведьме.
   Ведьма эта выглядит совсем не по-ведьмински. Ну, то есть она не старая. И волосы у неё из носу не торчат.
   Ведьма живёт за парком, в старом деревянном доме с мансардой. Они с мамой часто встречали её, гуляя в парке. Иногда одну, иногда в компании.
  
   - Ну и мода пошла, - морщится мама, и пихает папу локтем в бок. - У молодёжи. Не, ну ты смотри, как одеты! Что это? Крашеная, джинсы драные, мымра какая-то...
   Отец смеется. Наклоняется и говорит Кирюше на ухо:
   - Видишь? Тётя ведьма!
   - Ну, может и не ведьма, - с сомнением говорит мама. - Не наговаривай на людей.
   Но Кирилл уже не слушает. Он заворожено смотрит на женщину, разглядывает короткую стрижку и крашеные в красный цвет волосы, из-за чего она была похожа на клубничное мороженое.
   Кирилл заглядывает в ее глаза и не видит там ни рыб, ни зеленых водорослей. Зрачки яркие, цветом напоминающие свежую траву. Кирилл силится понять, почему у всех взрослых глаза пустые, а у неё - полные какого-то восторга. Даже походка не как у всех, такая, как будто эта тётя вот-вот оторвётся от земли и упорхнёт.
   - Ведьма, - зачарованно повторяет Кирилл.
  
   После ночного скандала всё вокруг ещё пропитано склизким холодом, нервно подёргивающимися тенями. Кирилл вязнет во всём этом, как муха в варенье. Раздвигает руками воздух, за дверью тёмный коридор, похожий на глотку чудовища. Сереет на вешалке папина куртка, почему-то очень страшная без хозяина. Свет на кухне не горит.
   С сандалиями в руках Кирилл возвращается в комнату. Под кроватью, там, где смыкаются сон и явь в тёмном водовороте, двигается одно из сегодняшних его созданий. Увидев, что Кирюша обратил на него внимание, прекращает возиться и впирает в него жёлтые глаза со звёздочками зрачков.
   Кирилл поманил создание.
   - Пойдёшь за мной. Будешь меня охранять. Хорошо, Ночник?
   "Ночников" хорошо видно, если проснуться среди ночи. Они возятся под кроватью, иногда перебегают в тень под столом. Или ползают по карликовой пальме в горшке. Днём они тают до внезапных звуков, до прикосновений к волосам, к затылку или тыльной стороне рук, и следуют по пятам до следующей ночи.
   Ноги влезают в сандалии, Кирилл идёт к окну, а позади, зашуршав сползшей на пол простынёй, из-под кровати выбирается Ночник.
   Всю первую половину ночи ему снились лисы, и Кирилл совершенно не удивляется, увидев под простынёй длинную любопытную мордочку. Выбравшись, лиса тут же поднимается на задние лапы и становится ростом с Кирилла. Совсем маленькая лисичка.
   Этот Ночник будет теперь ходить все время за ним, и когда Кирилл снова нырнёт в постель, чтобы просочиться в свой диковинный мир, Ночник нырнёт следом.
   У Большишей тоже бывают Ночники. Но не у всех. У мамы и папы их не было - Они во время сна не проваливались в подкровать, а словно бы оставались парить над ней. В начале лета, когда они с мамой и папой ехали в поезде на море, он вдоволь насмотрелся на спящих дядь и тёть. Их Ночники сворачивались в ушной раковине, или глубоко во рту, то выгоняемые дыханием наружу, то вновь заползающие внутрь.
   Днём он часто встречал на улице других детей. Серёжка жил там, где, как он сам говорил, стояли пожарные машинки. Он всё время таскал с собой большой жёлтый экскаватор и давал им поиграть, но вот Ночника у него Кирилл ни разу не видел. А когда спросил, Серёжка поднял руку и постучал кулачком по лбу Кирилла.
   - Ты чего. Не придумывай. Этих нету. Давай лучше играть в мою машину...
   Но глаза у него ещё на месте. Никаких рыбок. Зато у Серёжкиной бабушки - пустые и поросшие водорослями.
   В доме напротив жила Лиза. С Кирюшей она не заговаривала - стеснялась, хотя их мамы постоянно болтали о каких-то пустых делах. Только поглядывала на него, смущённо пряча глаза. За ней всё время ковылял каменный великан с добрым лицом. Его голова раскачивалась где-то над кронами деревьев, руки едва не задевали натянутые по столбам провода. Когда он шёл через сквер за своей хозяйкой, вокруг него с щебетанием кружились стаи воробьёв, а собаки, поджав хвосты, отбегали прочь. Кирилла очень интересовало, как такой ночник помещается под кроватью, и почему Лизе всегда снится только он, но подойти к ней и заговорить у него так и не хватило духу.
  
   Уже возле подоконника Кирилл вспомнил про Друга, ещё одного своего постоянного дневного компаньона. Из-под стола появляется тайная шкатулка, коробка из-под железной дороги, где мальчик хранит все свои сокровища. Достаёт оттуда Друга-из-музыкальной-коробочки. Пальцы шарят по гладкой поверхности, кнопочка нажимается с некоторым усилием, и одна грань коробочки расцвечивается синими и зелёными огоньками. Наушники тонут в ушах. Провод слишком длинный, Кирюша скомкивает его и запихивает вместе с коробочкой в карман штанов.
   - Эй, - звучит в ушах хриплый голос. - Опять ты что-то задумал, недоносок мелкий.
   Он умный, и сыплет постоянно какими-то диковинными словами. И вовсе не злой, хоть голос у него грубый.
   Кирилл лезет в карман чтобы посмотреть, какое у Друга настроение. Впрочем, так сразу никогда не понятно. Он улыбается тебе нарисованной там точками улыбкой. Или напротив, хмурился. Глаза тоже точками, ушей нет совсем, однако Друг слышит и понимает абсолютно всё.
  
   Они познакомились несколько дней назад, совершенно случайно. Кирилл просто сунул в уши наушники-пуговки, как это делал папа, и стал тыкать кнопки рядом с экраном.
   - Привет, - проговорил хриплый голос, - ты меня слышишь?
   - Слышу, - зачарованно отвечает малыш.
   - Клёво, - без особого интереса говорят в наушниках. - А сколько тебе лет?
   - Четыре... Я маленький ещё.
   - Да ничего. Я тоже не очень-то здоровый лоб. Ты меня ещё перегонишь, я ласты склеил довольно рано.
   - Склеил ласты, - повторяет Кирилл и смеётся. - Дядя, ты что, пингвин? Будем дружить?
   - А куда же я денусь? - вздыхает голос. - Тока сныкай меня поглубже, а то батя отнимет...
   Он такой смешной. Рассказывает всякие истории, из которых Кирюша понимает разве что совсем немного, и сам же над ними хохочет. В другой раз говорит о чём-то грустном и мечтает о бутылке какого-то "виски". Кирилл рассказывает о своей семье, о маленьких приятелях, которых встречает на улице, и Друг, вроде бы, слушает. Только иногда переспрашивает о каких-то незначительных, на взгляд Кирилла, вещах. Какая у его мамы грудь. Большая, или так себе. А как она одевается. А может ли он, Кирилл, в силу своего роста, заглядывать под юбки девчонкам...
   - Твой батя мужик что надо, - однажды замечает он. - Пихает сюда ко мне классную музыку. Металлику. Или Ганзов. Было клёво, кстати, услышать их последний альбом.
  
   - Тебе что? Уже надоели предки? - бурчат в ушах. - Похоже, они и вправду чудовища. Даже я ушёл из дома в шестнадцать, и ни годом раньше.
   - Нет.
   - Ага. Значит по бабам собрался?
   - К ведьме.
   - Я и говорю. - усмехается Друг. - Не рановато?
   - Уже ночь, - резонно возражает Кирилл.
   - Ладно. Давай кроме шуток. На кой она тебе сдалась?
   Кирилл не знает, как объяснить. Он говорит:
   - Может быть, у неё есть глаза моих мамы и папы. Она же ведьма. Так говорит папа. Может, у неё где-то хранятся их настоящие глаза. Наверное, она их украла, налила через уши воду из озера, и запустила рыбок. И они теперь постоянно кричат друг на друга. Вода булькает, и это мешает им слышать друг друга.
   - Эй, - сквозь рваный электрический шум пробивается беспокойство. - Ты хорошо подумал своим фисташковым мозгом? Не знаю, что там за ведьма, но уверен, что глаз твоих родичей у неё нет.
   - Нет есть, - поджимает губы Кирилл. Когда надо, он, как и все дети, может быть достаточно упрямым.
   - Ну ладно, - сдаётся Друг, хотя в его голосе звучит сомнение. - Может быть. В конце концов, людей в плеерах ведь тоже не бывает?.. И всё равно. Было бы у меня что-то большее, чем голос, я бы тебя хорошенько высек...
  
   Подоконник широкий, можно хоть лежать, хоть сидеть, спустив ноги на ту сторону. Сейчас пластиковые окна приоткрыты, и Кириллу ничего не стоит распахнуть их полностью. Он стоит на подоконнике, дышит полной грудью, глаза купаются в бархатной и немного колючей тьме. Ветви колышутся, и кажется, будто там опустилась на ночлег стая диких гусей. Мимо, натужно жужжа, пролетает огромный ночной жук. Где-то справа над забором парит одинокий квадратик чьего-то окна. Может быть, это окно Лизы. Может, и нет.
   Внизу лужайка, смутно вырисовывается отключенный фонтан, лунный свет гуляет по каменной дорожке. Ночь ясная, осколки тёмно-синего неба и звёзды на них похожи на мамины серёжки, и Кирилл пытается представить уши, к которым они подвешены.
   Прыгать довольно высоко, и Кирилл опускается на колени, хватается за край подоконника. Мир летит навстречу, и вот он сидит на земле, ошеломлённо вертя головой. Теперь уже обратной дороги нет, но страх куда-то запропастился, и Кирилла больше волнует, что он запачкал землёй штаны - мама будет ругаться. Отряхивается, выковыривает из-за ремешков сандалий траву.
   Ночник взбирается на подоконник следом, когти клацают по дереву, хвост гоняет пылинки и тополиный пух.
   Калитку обычно запирают, но Кирилл легко протискивается между прутьями. Вот теперь он действительно в мире, где никогда не показывался один, и, тем более, среди ночи. Озирается по сторонам, воздух в ноздрях колючий от незнакомых запахов, кокон внезапных, как разряды молний, звуков окутывает мальчика и он старается вслушаться по отдельности в каждый. Справа по шоссе проезжает грузовик - пятна света возникают среди деревьев, степенно приближаются, и, сопровождаемые громким кашлем мотора, исчезают за поворотом. Слева парк с асфальтовыми дорожками и одиноким светлым пятном от фонаря. Сейчас там никого нет, точнее, нет людей, а в душистых кустах шиповника шелестит кто-то, играясь с листьями, хлопая по ним снизу не то маленькими ладошками, не то носами.
   - Мне нужен кто-то, кто будет мне петь песенки, если я заблужусь, - говорит Кирилл. - Ты знаешь какие-нибудь песенки?
   - Несколько знаю, - задумчиво говорит Друг. - Можно сказать, раньше петь их было моим основным занятием.
   Кирилл идёт в сторону парка. Там, где начинается дорожка, останавливается, чтобы понаблюдать за фонарём. Вокруг лампочки в металлической сетке кружится мошкара. Он старый, этот столб, но очень любопытный. Днём спит, а ночью просыпается, и ему скучно, поэтому поворачивается на каждый шорох, изгибает шею, чтобы заглянуть за ближайший ствол, иногда почти стелется по земле, как змея, отползает, насколько хватает длины тела.
   Кирилл машет ему ладошкой и шагает мимо. Дорожки здесь поворачивают настолько резко, что порой и не замечаешь; она уже повернула, а ты ещё шагаешь, загребая ногами землю и опавшие листья. Парк вспоминает его, замыкает в свои ладони, обозначая путь серой асфальтовой лентой и отмечая его скамейками.
   На одной из таких скамеек и обнаружился Большиш.
   Полы пальто, несмотря на жаркое время, свешиваются почти до земли. Старик поднимает подбородок, нацеливает его, словно ружейную мушку, на мальчика. Волосы и борода его торчат в разные стороны, стянутые сеточкой синих капилляров, губы приоткрываются:
   - Эй, парень! Иди-ка сюда.
   Поднимается, словно через силу, идёт на согнутых ногах следом.
   Кирилл переходит на бег, ему кажется, что мир свистит вокруг ветром, но топот за спиной приближается, костлявые, обтянутые ветхой жёлтой кожей, руки тянутся следом. Кирилл уворачивается раз, другой, ухабы под ногами больно бьют в пятки, дыхание позади сиплое, дрожит, как натянутая жилка.
   Кирилл сам не заметил, как оказался снова возле фонаря, вроде бежал вперёд, а вернулся почему-то назад. Мальчик обхватывает руками неожиданно гибкое тело столба. Под руками холодное железо, и краска облезает на пальцы серыми струпьями. Фонарь светит на человека в пальто, Голова в железной сетке раскачивается над головой человека в пальто, и вокруг кружатся, бестолково молотя крыльями воздух, мотыльки. Человек загораживается от света руками, орёт что-то невразумительное, машет рукавами, заставляя тени под ногами выплясывать диковинный танец, а фонарь наклоняется всё ниже, и вот насекомые уже врезаются бродяге в затылок, падают за воротник.
   Чёрное лицо плавает в облаке света, рот приоткрыт и над губой виднеются ржавые огрызки зубов. Он смотрит в лицо фонарю, и фонарь смотрит на него, и лампа то вспыхивает, то угасает. Бродяга пятится, потеряв один ботинок, поворачивается, бежит, размахивая руками, оступается, и продолжает бежать, голося и рассыпая вокруг липкие слова проклятий.
   Кирилл никак не может отдышаться. О чем-то тревожно спрашивает в ушах Друг, но он не может его понять. Столб выпрямляется.
   - Спасибо. Я расскажу маме, - радостно, взахлёб обещает Кирилл, - Она принесёт тебе новую лампочку. Две новых лампочки. Всё, что угодно. Она у меня хорошая...
   Он смущается, прощается поспешно, и фонарь высокомерно кивает в ответ. На этот раз Кирилл осмотрительно идёт другой дорогой - заросшей тропинкой через мелкую берёзовую поросль. Ветви гладят его по лицу, где-то в переплетении их Кирилл натыкается на пару бродячих собак. Они не стали приближаться к мальчику. Собаки очень хорошо чувствуют Ночников, а его Ночник, изрядно пристыженный тем, что не смог уберечь мальчика от злого человека, теперь следует за ним шаг в шаг.
   Асфальтовая дорожка вновь серебряной лентой плывёт впереди. Над головой висит надкусанная с одного бока луна.
   До нужного ему дома остаётся совсем немного. В стороне высятся громады многоэтажек в которых много-много окошек. Какие-то горят, и эти искорки, расцвеченные в цвета штор, похожи на крупные звёзды.
   В глубине парка, на одной из скамеек - какая-то компания, ещё не дяди и не тёти, но уже далеко не дети. Звучит резкий смех, он парит над их головами чёрными крылатыми существами с дымными хвостами. Вот их Кирюша по-настоящему боится. Они его не видят, но словно бы чувствуют - поворачивают серые лица.
   Кирилл зажмуривается и превращается в самого незаметного человека. Если хочешь, чтобы тебя не увидели, нужно создать вокруг себя темноту, а проще всего сделать это, опустив веки. Однажды он рассказал об этом маме, но она посмеялась над ним.
   - Если ты хочешь от кого-то спрятаться, - говорит она, - тебе придётся прятаться. Под одеялом, например. Или за деревом. Только не вздумай так прятаться от матери. Мать тебя всё равно найдёт...
   Большиши постоянно придумывают для этого мира какие-то сложные правила. А между тем он простой, как коробка с конфетами. И такой же вкусный. Правда, иногда всё же страшноватый. Вот, например, как сейчас.
   Кирилл стоит на месте, изо всех сил жмурясь, и чувствует, как лица одно за другим отворачиваются, чтобы вновь присосаться к пузатым бутылкам.
   Он боится открыть глаза. Откроешь - они тебя тут же заметят. Вытягивает потную ладошку и находит лапу Ночника. Лисица тащит его через темноту, хвост нервно стегает его по ногам.
   Шум, звон стекла и резкие, зычные голоса проплывают мимо огромным чёрным облаком. Кирилл цепляется за лапу уже обеими руками.
  
   Они на полянке перед старым дубом, откуда виден дом ведьмы. Как большая лодка он выплывает из темноты, деревянный на кирпичном фундаменте.
   Одно из окон мерцает тусклым красноватым светом. Может быть, варится у неё в котле какое-то варево. Кирилл встаёт на цыпочки и заглядывает в окно, но видит разве что кусочек потолка с гуляющими по нему пятнами света.
   Кончики пальцев достают до ручки, и дверь отворяется с тихим скрипом. Так просто.
   Кирилл переступает через порог, прикрывает за собой дверь, и напрягает глаза, пытаясь разглядеть хоть что-то. Из-под второй двери пробивается слабый язычок света. Под ногами какая-то обувь, Кирилл запинается об неё, и едва не растягивается на полу. Под потолком зажигается лампочка, и всё тонет в море света. Свет забивает глаза, Кирилл жмурится, и садится прямо на пол.
   - Попался, да? - сочувственно говорит Друг.
   Она возвышается над ним, удивительно длинная, странно, как не задевает головой лампочку. В шортах и белой майке, волосы растрёпаны по плечам, и кажется, что там, под потолком, парит оранжевый воздушный шарик.
   - Так-так. И кто тут у нас.
   Голос озадаченный, низкий.
   - Простите, - блеет Кирилл.
   Ее руки перелетают от талии к голове и обратно, бормочет растерянно:
   - Я думала, у меня завелась крыса. Ну, бродячую кошку я тоже могла предположить, не дом, а сыр. Такой дырявый. Но чтобы здесь завёлся ребёнок!..
   Кирилл хочет ещё что-то сказать, но его начинают душить слёзы. Размазывает их по щекам тыльной стороной ладони.
   Женщина хватается за голову.
   - Прекрати! Сейчас же прекрати. Я не умею ладить с детьми. Ну как тебя заткнуть-то, а?
   Хватает его в охапку, и прихожая куда-то уплывает, её место занимает комната. Очень маленькая, даже меньше той, в которой Кирилл спит, однако вокруг столько интересных предметов что слёзы мигом высыхают.
   - У меня здесь были друзья, так что прости за бардак... хотя... перед кем я извиняюсь, - бормочет женщина.
   Сажает его в кресло, отдувается, вытирает со лба пот. Всё-таки он достаточно тяжёлый. Сама садится на пол, скрещивает ноги.
   Здесь пахнет мандаринами и кофе, свет от нескольких свечей под красными колпачками бродит по расставленным в беспорядке книгам, каким-то хрупким изящным вещам. На подоконнике несколько яблок, на диване раскидана одёжка. Кирилл вдруг думает, что эта тётя, возможно, не такая уж и большая. Просто кажется взрослой. Правда, мамы у неё почему-то нет. Если бы у неё была мама, она бы мигом заставила всё это убрать.
   Кирилл вертится, ищет глазами котёл. Даже метлы нету, хотя в углу за кроватью сверкает глянцевыми красными боками пузатый пылесос.
   Пока Кирилл размышляет, может ли современная ведьма летать на пылесосе, она нетерпеливо спрашивает:
   - Ты что это? Потерялся?
   - Не-а... - бормочет Кирилл, и неуютно возится. С каждым движением он увязает в кресле всё сильнее.
   - Тогда - что? Не в гости же пришёл?
   - В гости.
   - Давай, колись. А я пока поставлю чайник. Только вот конфет у меня нет. Кончились.
   На спинке кровати висит зонт, и Кирилл вдруг понимает, что он живой. Ручка изгибается, купол шелестит и через складки материала выплывает крошечное сморщенное личико. Глядит с любопытством на Кирилла. Ночник. Кирилл вытягивает шею, пытаясь получше разглядеть существо и зонт хлопает ему своим куполом, как будто крыльями.
   Чай пахнет ежевикой, колючий запах приятно щекочет ноздри. Обхватив чашку двумя руками, Кирилл набирается смелости:
   - А где у вас котёл?
   - Котёл?
   - Да. Я думал, вы ведьма...
   Женщина обескуражена вопросом. Улыбается, и в уголках губ вспыхивают внезапные веснушки, и ещё веснушки каким-то образом сидят у неё в волосах. Кирилл не может это объяснить - просто видит, как они переливаются на свету.
   - Нифига себе. И что же ты хотел от ведьмы?
   - Чтобы вы вернули глаза моим папе и маме.
   Место улыбки занимает озабоченное выражение.
   - А что у них с глазами? Что-то серьёзное?
   Кирилл, как может, рассказывает ей о рыбах в глазах Большишей, и между делом думает, что удивительное не в том, что она его понимает. Она его слушает. Слушает, красиво наклонив к плечу голову, так, что рыжие локоны свешиваются прямо на переносицу. Верит ему на слово.
   - У тебя нет этих рыбок, - заканчивает Кирилл. - И ты меня слышишь.
   - Есть, - многозначительно говорит женщина, - Просто своих рыбок я держу в другом месте. Не в голове. Знаешь, люблю смотреть на мир чистыми глазами. Эта вода, о которой ты рассказывал... я прекрасно понимаю, о чём ты. Попробую тебе объяснить. Но сначала нужно позвонить твоим родителям. Помнишь номер своего дома?
   Кирилл мотает головой.
   - Ты из двадцать пятого. Я тебя помню. У твоей мамы такие роскошные волосы, и пальто с кленовыми листьями.
   Она роется на полках, коричневая книжка с телефонами раскрывается на нужной странице. Пикает кнопками на трубке. Там не отвечают довольно долго, а когда, наконец, берут трубку, Кирилл понимает, что это папа. Тётя мягко рассказывает о нём, мол, вот, нашёлся, вы не теряли? Женщина терпеливо объясняет, где они могут найти своего сына и отключается.
   - Ещё чаю?
   Кирилл мотает головой.
   - Я думал, может это вы запустили в головы папы и мамы рыбок. Но у вас есть Ночники и теперь я понял, что вы не злая.
   - Вот уж спасибо. А кто такие ночники?
   - Они приходят из подкроватя. Сначала тебе снятся, а когда ты просыпаешься, они вылазают за тобой следом.
   - Правда? И что же они делают?
   Тётя задумчиво оглядывается, обшаривает взглядом комнату.
   - Я сам точно не знаю. Охраняют, наверное, или как-то помогают. А ещё я люблю с ними играть. А вы о них не знаете?
   - Не-а.
   Как же так? - думает Кирюша, - Ведь у неё нет рыбок в голове. У неё самый чистый взгляд из всех, что он видел у Большишей.
   Она размышляет. Раскачивается из стороны в сторону, ерошит себе волосы.
   - Извини, пожалуйста, но я закурю.
   Сигареты у неё не как у папы, тоненькие, пахнут вишней. Пальцы плывут ко рту, и на фильтре остаются алые пятна от помады. Кирюше даже нравится этот запах, он кажется не злым, как от папиных сигарет, а просто очень ворчливым. Кирилл выставляет вперёд ладошку, пытается почесать дымного вертляка, и он, ворочая за собой длинный хвост, довольно урчит.
   Тётя смотрит на него сквозь облачко дыма, голова её кажется солнышком, таким, которое Кирюша видел в деревне над рекой. Тогда стоял туман, и везде, даже между лучами солнца, прятались смешные комки влаги.
   - Иногда я их чувствую. Я живу одна, как ты видишь, у меня нету ни мужа, ни мамы с папой. Но я никогда не ощущаю одиночества. За мной словно бы всё время кто-то наблюдает. Иногда с подоконника, иногда из темноты под лестницей. И знаешь, тогда я чувствую себя спокойно, как будто под присмотром. Это очень приятно.
   Она улыбается, и дымный вертляк трётся своей серой шёрсткой об её щёку. Зубы у неё красивые, крупные и похожи на маленькие ледышки.
   Кирилл важно кивает:
   - Такие ночники есть у всех малышей. И почему-то у вас, хотя вы уже большая. Вообще, Большиши, взрослые, много чего не видят. Вертляков они не видят никаких. И апельсиновых искорок. И того, что денежки, которые они кладут в карман, живые и могут разговаривать.
   - Меня твой батя так и не услышал, хотя я орал ему в оба уха, - хмуро говорит голос в наушнике.
   - Не слышат моего Друга из музыкальной штучки, - послушно прибавляет Кирилл. Медлит секунду, потом приближает к ней лицо и говорит еле слышным шёпотом: - У тебя в волосах запуталось солнце. Только не стряхивай его! Ему нравится в твоих волосах, и оно прячется туда ночью. Оно просило меня не говорить, но я тихо-тихо... и ты сделай вид, что ничего не знаешь.
   Она улыбается, многозначительно кивает.
   - Знаешь, что я тебе скажу. Сейчас ты видишь все эти чудесные вещи. Но рано или поздно они будут прятаться от тебя всё глубже. Все эти вещи, которые не видят взрослые и видят дети, они будут становиться для тебя всё менее и менее значительными. В твою жизнь ворвётся множество других вещей, будет вытеснять эти невидимые мелочи из твоей головы, пытаться залить их водой, вырастить там морскую траву. Понимаешь? Но не забывай, что они есть. Ни на минуту не забывай.
   В дверь громко стучат и женщина вздрагивает.
   - Сейчас ты поймёшь, что твои родители состоят не только из зелёной воды. В них есть то же, что есть в тебе, просто оно уже погрузилось настолько глубоко в ил, что так сразу не заметишь. Каждый день вспоминай, что это есть в каждом человеке, и ни на секунду не забывай, что оно есть в тебе. Оно тушит сигарету в пепельнице и кричит:
   - Открыто! Дёргайте дверь сильнее.
   В комнату вбегает мама.
   - Милый мой, - всхлипывает она и утыкается Кирюше в макушку влажным носом.
   Кирилл изворачивается, поднимает голову. Заглядывает ей в глаза, и больше не видит там ни зелени, ни рыбок. Обыкновенные испуганные глаза, карие и влажные, словно их только что намочило дождём. Волна облегчения накрывает его подобно пуховому одеялу, и он снова утыкается носом ей в грудь. В глазах влага, на губах ощущается вкус соли, и он понимает, что разрыдался. Как маленький. Кирилл чувствует на голове большую и тёплую руку отца. Он не видит его глаз, но знает, что рыбки ушли и из них.
   - Вы закрываете на ночь окна? - слышит Кирилл голос тети.
   - Нет, - отвечает мама. - О господи, сейчас нет. Жарко же...
   - Наверное, спросонья вывалился в окно. С ними такое бывает, проснутся почему-то, и куда-то идут. Деловые. В таком возрасте они ещё не совсем отличают сон от яви - особенно если только что проснулись. Закрывайте окошко, оставляйте только форточку. И приглядывайте за ним. Он славный малыш.
   - Спасибо вам, - говорит мама.
   Кирилл идёт, не отрывая зарёванного лица от маминой юбки, идёт вслепую, ощущая под ногами сначала скользкий линолеум, потом траву и кочки, а потом земля уходит из под ног, и вот уже он на шее у папы.
   - Если хочешь, я тебе спою, - говорит Друг. Кирилл про него совсем забыл, один проводок болтается где-то внизу, другой по-прежнему в ухе, и голос Друга звучит совсем тихо.
   - Да, - мычит Кирилл. Лицо обдувает тёплый ночной ветер, шевелит волосы, а вокруг жужжат насекомые.
   Что-то щёлкает там, в ушах, сквозь странный шум к сердцу поднимается музыка. Он уже слышал такую раньше - папа включает её иногда после работы. Рваный электрический шум карябает уши, но вот голос Друга, мощный, он с упоением выжимает из себя чужие, незнакомые слова. В этот раз он звучит в записи, и Кирюша вдруг понимает, что разговаривать с Другом, как прежде, он уже не будет никогда. Этот голос пропадёт, как пропадёт постепенно дар видеть Ночников, слушать голос снега и разговаривать с камнями.
   Но он будет помнить о том, что говорила ему рыжая тётя.
   И Кирилл закрывает глаза, позволяет мерным покачиваниям отцовских плеч и музыке утащить его прочь.
  
  
   Лес потерянных вещей
  
   Вячеслав проворно соскочил на перрон. Поезд остановился на двадцать четыре секунды - более чем достаточно, чтобы с него сошёл один человек. Заспанная проводница появилась из своей каморки, вооружённая чашкой с чаем. Было раннее утро, оно, как голосистая пёстрая птичка, свила на голове у женщины гнездо.
   - И что вам дома не сиделось? - не слишком-то вежливо буркнула она.
   Вячеслав улыбнулся, и тогда она, скорчив гримасу, рывком распахнула дверь. Грохнула, опускаясь, лестница.
   - Прошу.
   Оказавшись на перроне, Вячеслав помахал проводнице. Поезд тронулся; колёсные пары загудели, вгрызаясь в рельсы. Повернувшись в сторону движения поезда, Вячеслав отвесил шутливый поклон машинисту. Вряд ли тот его видел: поезд сверкающей змеёй убегал вдаль, в сияющий рассвет. Мужчина прикрыл лицо от восходящего солнца рукой.
   Было очень холодно. Куртка скрипела и собиралась жёсткими деревянными складками на плечах. В воздухе чувствовалось дыхание зимы: она, видно, прибыла более ранним экспрессом. Ноябрьский лес в пятидесяти метрах от перрона стоял холодный и неприветливый. Вячеслав, закинув на плечо рюкзак, побрёл по едва заметной тропинке в сторону леса.
   Станция называлась "Ничейная Роща", и Вячеслав не мог представить, кому (кроме него самого, конечно) могла понадобиться неприветливая тайга. Особенно в это время года. Время грибов ещё не прошло, но все причастные к этому увлечению давно уже выбрались в лес и принесли божеству хвойных иголок и звонких ручьёв положенную дань из собственных сырых следов.
   Он вошёл в тень, и сразу стало холоднее. Мороз пощипывал мочки ушей, выглядывающих из-под черной вязаной шапки. Борода трещала, будто по ней пробегали электрические разряды. Меж осин и елей убегала вдаль едва заметная тропка - такая, что не проехать ни на одном транспортном средстве, включая лошадей. Только человек, не перегруженный вещами, мог пролезть между стиснутыми в кулак пальцами тайги. Только егеря, чудаковатые лесные люди, знали, как превратить её в распахнутую для рукопожатия ладонь. Вячеслав не был егерем. Он был учёным, который к тому же оставил почти всю свою науку дома.
   Шаркая ступнями по палой листве, Вячеслав расслабленно думал о всяких мелочах, вроде самогонки на еловых шишках, запах которой прокрался незамеченным между суровых стражников-десятилетий и проник прямиком к нему в ноздри, а вот вкус - нет; он тогда был слишком мал, чтобы такое пробовать. Бутылки с запретным напитком стояли на антресолях одного затерянного в дикости дома. Они и теперь там стоят, правда, пустые. Ни дяди, ни тёти уже нет, рецепт погиб с ними. Бесповоротно теряя некоторые вещи, остаётся только смириться.
   Появление ярко-красной крыши прошло для занятого своими мыслями Вячеслава почти незамеченным. Она выглядела как переспевшая кедровая шишка, из которой вывалились почти все семена: пластины черепицы где-то топорщились, показывая чёрное нутро, а кое-где отвалились вовсе.
   Дому требовался ремонт. Во время дождя он протекал, как десять раз использованный бумажный стаканчик. Перекрытия всё ещё отлично держали влагу, поэтому жилое пространство почти не страдало, однако на чердаке творилось чёрте что. Каждый год, проведя в тайге запланированные выходные и стоя на перроне в ожидании поезда, Вячеслав давал себе зарок подумать о ремонте. Но в следующий раз вновь не брал с собой никаких инструментов, только сачки, банки и энтомологическую энциклопедию - всё, как всегда.
   "Как бы, скажите на милость, я доставил сюда строительный материал?" - думал он, когда по ночам дом принимался разговаривать с ним на своём скрипучем языке.
   О том, что (при должной фантазии) поблизости можно увидеть филиал "Леруа Мерлен" в дни тотальной распродажи в отделе пиломатериалов, Вячеслав предпочитал не думать. Он - энтомолог, а не строитель. И приезжает сюда всего на несколько дней.
   Дом и в самом деле почти кукольный. Прогулку неспешным шагом вокруг можно совершить за одиннадцать секунд. Две таёжные ели, pМcea Аbies, склонились над ним, будто мать и тётка, изумляясь тому, что ребёнок постарел прямо в колыбели. У южного торца - останки маленького огорода, отделённые непонятно зачем низким палисадом, который большей частью уже лежал на земле. Кто-то из дальних родственников Вячеслава искренне верил, что если разбить сад на пару шагов ближе к экватору, то получится урожай, превосходящий все показатели шестидесятых годов - конечно, в пересчёте на такую маленькую площадь. Сейчас здесь процветала только крапива. В прошлом году Вячеслав, заручившись рецептом, сварил из неё, да ещё из белых грибов, замечательный суп. С тех пор заросли стали только гуще.
   С другой, северной стороны дома - крыльцо и крошечная веранда. Доски её грохотали и скрипели, как клавиши старого пианино. Больше здесь не на что было посмотреть - разве что на грубую, как бранное слово, но по-доброму тёплую на ощупь печь-камин, выдающуюся с одного бока. Её, будто вставную челюсть, плотно держали дёсны-брёвна. Необработанный камень сиял в редких лучиках солнца этакой скромной драгоценностью.
   За будкой туалета лежали гнилые доски. Там жили мыши, а однажды Вячеслав спугнул оттуда хорька... вернее попытался спугнуть, но в конце концов убрался сам, сопровождаемый возмущённым верещанием и белеющими в сумраке зубами. Что ни говори, а "мой далёкий дом", как про себя называл его нынешний хозяин, достаточно унылое место, особенно в пасмурную погоду. От мокрой древесины пахнет землёй, а на языке сам собой возникает горький осадок. Тянуть сюда может только по-настоящему одинокого и далёкого от бурления жизни человека, именно поэтому Вячеслав позволял себе приехать сюда лишь на несколько дней в году. Благополучно разменянный пятый десяток, серьёзная работа, которая в пору отпусков вынуждает тебя хорошенько помотаться по стране, да не законченная научная работа придавали его жизни определённый вектор.
   Но да, Вячеслав, упав вечером с бокалом пива в кресло перед каким-нибудь фильмом или расположившись за письменным столом с непременными очками на носу, частенько думал: каково там сейчас, в мире резных кленовых листьев и слежавшихся в ароматную массу хвойных иголок?
   - Ну, привет, - сказал он, сбросив на крыльцо рюкзак. - Давненько не виделись. Прости, я немного припозд...
   Только теперь он заметил нечто, выбивающееся из привычного хода вещей. Воздух не был диким. Он был прирученным... даже на крыльце. А возле двери - невысокие походные ботинки, облепленные грязью и коричневыми листьями.
   -- Вы бы не оставляли их снаружи, -- громко сказал Вячеслав, открывая дверь. Он поднял обувь и внёс её внутрь. -- Она может понравиться какой-нибудь гадюке. Внутри темно и уютно -- как раз по душе земноводному. Сейчас они все греются на солнышке. Но вот ближе к ночи это может быть опасно.
   Вячеслав был готов к чему угодно: например, увидеть замёрзшего насмерть человека, путника (судя по ботинкам, тот прошёл немало, да ещё попал под дождь), у которого не осталось сил развести огонь в очаге. Даже отчасти ожидал этого. Дым был бы виден издалека.
   Он никогда не запирал дверь. Только накидывал крючок, который не позволял лесным зверям устроить тут себе жилище. Мало ли кому может понадобиться крыша над головой?
   Стёкла, затянутые паутиной, залепленные рыжей листвой, делали из единственного на много километров вокруг сотворённого человеческими руками жилья укромное место -- вроде того, что есть внутри каждого из нас и куда мы сбегаем, когда вокруг становится слишком холодно и неуютно.
   Вот только мы редко привечаем (даже в том случае, когда не вешаем замок) в своём убежище постороннего.
   Здесь была женщина. Подняв глаза, она прошептала:
   -- Здравствуйте.
   Вячеслав остановился на пороге, будто школьник, опоздавший на урок. Незнакомка восседала на стуле, подогнув под него ноги, в самой тёмной части дома, там, куда не доползали даже тусклые пятна света. Она будто светилась изнутри: белое лицо, яркие, с рыжиной, коричневые волосы, вокруг которых, словно планеты вокруг солнца, летали пылинки. Крупные губы, выглядящие как сложнейшее в мире оригами, лицо преждевременно постаревшего ребёнка.
   "Ей лет сорок, -- решил Вячеслав. -- А если убрать эти морщины возле глаз и под нижней губой, то, может, около двадцати или даже меньше..."
   В глазах испуг, будто женщина сама не слишком понимала, как здесь оказалась.
   Гостья позаимствовала один из двух имеющихся в комнате стульев - деревянных, с высокой резной спинкой и искривлёнными ножками; они будто воссоздавали вокруг себя атмосферу дома-музея одного из великих писателей, - пододвинула его к книжному шкафу и теперь изучала его содержимое, пальцем вытирая пыль с корочек и сортируя книги по стопкам согласно одной ей ведомой классификации.
   Увидев Вячеслава, она оставила своё занятие.
   -- Там есть керосиновая лампа... -- сказал он. -- А керосин -- вон там, за печкой, если, конечно, в прошлом году я хорошо завинтил пробку и он весь не выпарился... Я вас не испугал? Не ожидал увидеть здесь гостей.
   -- Простите. Я проникла в ваш дом, -- незнакомка огляделась и несколько раз кивнула сама себе, будто успела позабыть, где находится. -- Просто здесь было открыто, и я...
   Вячеслав замахал руками:
   -- Что вы! Всё в порядке. Для того здесь и не висят замки. Знаете, просто удивительно, что сюда кто-то заглянул... за десять лет здесь был только местный егерь, да и то,хлетний малышкотовубы, ипрочитав этот рассказ.в. зимой. Он оставляет мне записки на столе, приличного качества самогон, ещё иногда вяленого мяса. Отличный мужик. Правда, я его ни разу не видел. Он всё обещал заглянуть летом -- когда я здесь бываю -- мол, выпьем, и все дела... но не сдержал обещания. А может, заглядывал, да меня не застал. Никогда нельзя сказать заранее, когда работа позволит приехать. Кроме того, этот дом, строго говоря, мне не принадлежит. Им владели мои дальние родственники. С тех пор, как они умерли, я остался единственным, кто имеет хоть какую-то возможность сюда выбираться.
   На губах женщины появился намёк на улыбку.
   - Вы так много разговариваете. На самом деле это я должна оправдываться. Проходите. Будьте дома... а я, пожалуй, буду как дома. Простите, что не затопила печь и не приготовила обед. Не думала, что кто-нибудь придёт.
   Она бросила взгляд в окно, будто желая удостовериться, что ноябрь никуда не делся.
   "Конечно, она меня ждала!" -- вдруг понял Вячеслав. Он не из тех людей, что чувствуют ложь за триверсты, но сейчас -- впервые в жизни! -- что-то за рёбрами шевельнулось и шепнуло: "Неправда. Всё, что она сказала, -- неправда".
   От этого открытия ему стало неуютно. Вячеслав, поддевая носами пятки, неловко скинул ботинки.
   -- Меня зовут Мариной, -- сказала женщина, вернувшись к книжным полкам. Будь она кошкой -- могла бы забраться между ними и уснуть, прижимаясь спиной к корешкам.
   -- Далековато же вы забрались от моря.
   -- Думаете? А как же Баренцево? А Норвежское? Не больше сотни километров. Для чайки, например, преодолеть это расстояние -- раз плюнуть.
   Белоснежностью кожи и изящностью движений она и впрямь напоминала чайку. Вячеслав выпятил нижнюю губу.
   -- Разве в таких местах есть жизнь? Я всё время думал, что Марины предпочитают тёплые местечки на побережье под лазурным солнцем.
   Женщина прикрыла глаза:
   -- Только представьте: огромные глыбы льда, рассекающие свинцовые волны. Мокрые скалы, удар каждой волны по которым -- что удар молота по наковальне. Жизнь таким местам не больно-то нужна. Она там есть, но они прекрасно могут без неё обходиться. Они, так скажем, её не поощряют. А что до вас? Обрадуете каким-нибудь глубокомысленным именем, связанным с
   тайгой?
   Вячеслав представился. Он был занят делами -- пересёк дом и выудил из-за печи канистру с горючей жидкостью. Заправил лампу и переставил её ближе к гостье -- за закопчёнными стёклами уже плясал крошечный огонёк. Поворошил в камине угольную пыль: кажется, с прошлого года здесь никто не ночевал. Проверил дымоход.
   -- Не знаю, какие таёжные мотивы вы можете здесь откопать. Я, наверное, так же не похож на своё имя, как и вы. -- Вячеслав подумал и прибавил: -- Без обид.
   -- Напротив. Борода делает вас настоящим сибиряком. И имя только это подчёркивает.
   Вячеслав подумал о своём больном сердце, о ревматизме, приступы которого сопровождали начало первых декабрьских заморозков, и проблемах с простатой.
   -- Я не протянул бы без цивилизации и полугода. Я учёный. Мне просто нравится иногда дышать свежим воздухом. Но за столом со всеми благами цивилизации -- компьютером, микроскопом и горячим кофе -- я чувствую себя куда комфортнее.
   Лицо женщины выражало непонимание. Было сложно сказать, к чему оно относится. Повисла неловкая тишина, а потом Марина спросила:
   -- Сколько вам лет?
   Вячеслав откашлялся:
   -- Пятьдесят пять.
   Марина покачала головой, как показалось Вячеславу, с неодобрением. Он подумал, насколько вежливо было бы спросить о возрасте её -- действуют ли здесь правила приличия? -- но врождённая робость взяла своё.
   -- И в какой же из областей вы учёный?
   -- Энтомолог. Чешуекрылые -- вот моя специализация. Если по-простому, я гоняюсь за бабочками. Знаете, несмотря на климат, в этих лесах встречаются достаточно редкие виды.
   -- Даже в ноябре?
   Вячеслав потёр подбородок. Он вдруг почувствовал укол паники, совершенно ничем не обоснованный, будто сотни, тысячи человек вдруг завопили от боли где-то на грани слышимости.
   -- В ноябре, леди, вид inachisio... в смысле дневной павлиний глаз -- впадает в спячку. Как медведи. Это в высшей степени любопытное явление, и, хотя оно уже описано вдоль и поперёк, увидеть своими глазами спящую редкую бабочку обязан каждый энтомолог. В том смысле, что не приходится бежать за ней с сачком целые километры.
   Вячеслав только сейчас заметил, как необычно одета гостья. Тонкий болотного цвета анорак, такой пользовался в советское время неугасающей популярностью у туристов, жизнерадостно прущих свои палатки и пухлые, похожие на грозовые тучи, спальные мешки к горизонту; карман на животе слегка топорщился. Просторные штаны с чёрными заплатками на коленях, вязаные носки... волосы в лёгком беспорядке, как будто она предложила себя расчесать еловой лапе. Ничего похожего на рюкзак и походную сумку Вячеслав не увидел. Может, она, конечно, приехала на поезде, так же, как он, однако состояние обуви утверждало совсем иное. Дождя не было достаточно давно: земля чуть влажная от росы, но это никак не оправдывает грязи на подошвах, в которых каждый знакомый Вячеславу археолог почёл бы за честь поковыряться. Можно было предположить, что незнакомка шла через Терновые болота к югу отсюда, но где в таком случае была отправная точка её пути? Оленегорск? Двадцать пять километров по тайге без рюкзака, палатки и спального мешка?
   И ещё один нюанс: если она приехала поездом, то это был позавчерашний поезд. Эта ветка принимала у себя пыхтящих, распалённых бегом гостей не чаще одного раза в два дня, а сегодня он был на станции совершенно один.
   Вячеслав тряхнул головой и вернулся к домашним делам, ведя с гостьей принуждённую, похожую на хождение лисицы вокруг свернувшегося клубком ежа, беседу.
   Таёжный дом представлял собой единственное, вечно тёмное помещение, примерно семь на десять хороших, мужских шагов, до краёв заставленное мебелью. Мохнатый ковёр на полу потерял цвет и выглядел усталым и очень старым животным, которое, положив голову на лапы, отдыхало посреди комнаты. Возле дальней стены, будто череп другого, ещё более древнего зверя, белела печь, рядом -- параллельно стене -- простая кровать, застеленная клеёнкой. Вдоль стены по правую руку -- шкаф для одежды (возле входа), далее -- книжный шкаф с дверцами из мутного, уже местами потрескавшегося стекла -- его-то гостья и одаривала своим назойливым вниманием -- и, наконец, прикроватная тумба с керосиновой лампой. Одно время Вячеслав пробовал привить этой старой яблоне веточку цивилизации, привезя сюда хороший электрический фонарик, но в нём всегда -- в самый неподходящий момент -- садились батарейки, а кроме того, яркий, белый свет, как будто откуда-то вот-вот появится Иисус с распростёртыми для объятий руками и грозным обещанием на челе, по-настоящему неприятно резал глаза.
   Возле противоположной стены -- нехитрый кухонный гарнитур и закруглённый с одного конца стол; в этой части дома Вячеслав старался вести себя очень осторожно: одно неверное движение, и мир банок с вареньем десятилетней давности и склянок со специями, яичной скорлупой и чёрт-его-пойми чем лопнет, как мыльный пузырь. Скучало в своих ножнах почерневшее от времени оружие кухонного воина -- черпаки и пузатые котелки. Здесь же были два небольших окна (третье располагалось рядом с дверью), в обычное время закрытых ставнями. Марина сняла их и внесла в дом, чтобы обеспечить себе немного света. Над окнами, у потолка, висели иконы, похожие на чёрные дыры в стене.
   -- С какой стороны вы пришли?
   -- Я уже сказала. От моря.
   -- Наверное, попали под дождь?
   Марина не ответила. Она задумчиво рассматривала сложенные стопками книги.
   -- Интересно думать о людях, которые здесь жили, через призму этих кирпичиков. Смотрите, я кладу их друг на друга, как заправский каменщик. Получаются чужие жизни. В таком порядке читали их ваши родственники? Я угадала -- или нет?
   Вячеслав сощурился, глядя на потемневшие от времени корочки. К художественной литературе, в особенности советского периода, он относился с плохо скрываемым презрением.
   -- Сомневаюсь, чтобы кто-то вообще их открывал. Там есть несколько книг по фотографии -- мой двоюродный дядя знал всё о затворах и объективах, разбирался в "Зенитах" и "Сменах" не хуже ребят, которые их собирали, -- но это всё, что вы сможете найти там любопытным.
   Женщина поджала губы:
   -- Не бывает такого. Если книги есть, значит, их читали. А значит, можно найти и пометки на полях, случайно забытые или даже спрятанные между страниц записки, закладки, служившие кому-то посланиями.
   -- Если найдёте, обязательно покажите мне, -- сказал Вячеслав с улыбкой. -- Уважаю ваш романтический настрой, но вы очень ошибаетесь, думая, что здесь кипела жизнь. Мои родственники были довольно скромными людьми. Замкнутыми. Они даже след на земле боялись оставить, не говоря уж о пометках в книгах. Ни с кем не общались... а с кем им в этой глуши общаться? До ближайшей деревни километров пять. И народ, который там обитает, ещё помнит русско-финскую войну. Некоторые затруднятся ответить на вопрос, в какой стране они живут, спроси вы их об этом.
   Он запнулся, пожевал губами и вдруг спросил:
   -- Быть может, вы пришли оттуда? Потому что вам больше неоткуда появиться. Здесь, в округе, нет больше ничего, кроме железной дороги. Разве что сошли станцией позже и полтора километра топали по болоту.
   Он ухватился за эту версию, как утопающий за соломинку, но женщина опровергла её без тени улыбки:
   -- Может, я появилась из утреннего тумана? Открыла глаза и обнаружила, что милостивое провидение подарило крышу над головой.
   Вячеслав засмеялся, похлопывая веником по клеёнке, на которой скопилась пыль.
   -- Появилась из тумана... чайкой прилетела... Норвежское море... вы в высшей степени необычная натура. Встречать таких посреди таёжного леса мне не приходилось... и, если хотите начистоту, не приходилось вовсе.
   -- Только не вздумайте в меня влюбиться.
   Под пронизывающим, как ветер, взглядом Вячеслав почувствовал себя неуютно. Ему вдруг показалось, что рот женщины наполнен размокшей от слюны и утренней росы землёй, что стоит ей рассмеяться или, скажем, запеть, как она комками начнёт сваливаться с языка. Каркающим голосом он сказал:
   -- Здесь холодно. К вечеру будет совсем плохо. Если не возражаете, я затоплю печь.
   Женщина рассеянно кивнула. Кажется, она каким-то непостижимым образом хранила целомудрие и не пускала под тонкую ткань анорака ладони ноябрьского холодка.
   Работа помогла разогнать по венам кровь. Вячеслав проверил, не отсырели ли сложенные рядом с печью дрова, нашёл в платяном шкафу топор и точильный камень, привёл в порядок лезвие. Потом вышел наружу, под холодный листопад, углубился в лес и срубил несколько гнилушек. Молодым деревцам в тайге часто не хватает света и пространства, чтобы раскинуть сеть корней. Они чахнут, как тонкие, статные девы, которых недобрые родственники бросили в темницу. Когда Вячеслав нёс их обратно, они стукались, как старые кости. Он думал, что, наверное, задремал, присев после долгой дороги на стул, и что, вернувшись, обнаружит дом пустым и молчаливым.
   Конечно, гостья никуда не делась. Она прошла за обеденный стол (перетащив туда стул) и одну за другой выставила на него баночки со специями. Отвинчивая крышки и втягивая носом запах, она то и дело сотрясала воздух громким чихом и говорила что-то вроде:
   - Ну надо же, куркума! Хозяйка здесь была затейницей... и откуда только здесь, в глуши, взялись такие вещи? Ведь раньше её не так просто было достать.
   -- Вы не думаете, что я мог привезти что-то с собой, уже после их смерти? -- не слишком приветливо спросил Вячеслав.
   -- Так это вы?
   -- Не я. Почти ничего здесь не трогал с того момента, как умерли дядя с тётей. Здесь и без моих инициатив неплохо.
   Когда в жерле печи заморгали сонные глаза живого огня, стало уютнее. В паутине по углам засеребрился странный свет, Вячеслав было хотел её убрать, но потом передумал. Он вычистил умывальник на веранде, выбил клеёнку и решил поговорить с Мариной начистоту. Вернувшись в дом, он спросил:
   -- Послушайте. Будет неплохо, если вы расскажете мне, что ищете.
   Женщина отставила очередную баночку в сторону:
   -- Я никоим образом не хотела нарушить ваш покой. Если хотите, я прямо сейчас исчезну.
   Вячеславу стало неуютно под пристальным взглядом зелёных глаз. Нет, пожалуй, первый раз он не ошибся: ей не может быть меньше сорока. Не двадцать, нет. Такой взгляд, взгляд, исполненный какой-то мудрой усталости, не может принадлежать молодой девушке.
   -- Вы достаточно хорошо знаете историю своей семьи? -- спросила она.
   -- Ну... я уже говорил, что семья, которая здесь жила, к моей имеет мало отношения. Моя мать умерла при родах. Отец много мотался по тюрьмам и в конце концов в одной из них и сгинул -- ни разу его не видел. Даже фотографий. Я вырос у бабушки с дедушкой по материнской линии -- они-то и стали мне роднёй.
   Вячеслав говорил торопливо, сутулясь и недоумевая: почему он так боится? Женщина слушала, склонив голову набок, а потом выдохнула:
   -- Жить в доме и не знать его истории...
   -- Я просто за ним присматриваю. Этот дом -- как живое существо. Только беззащитное, знаете... беззубое. Он, как старуха... да, точно, старуха, которой нужен уход. Если хотите, я проведу для вас небольшую экскурсию. Большая не получится, по той лишь простой причине, что смотреть здесь решительно не на что.
   Она встала со стула, с которым, казалось, была связана какой-то общей тайной, вроде как убийца с местом убийства, -- от неожиданности Вячеслав шарахнулся назад и больно ударился головой о дверной косяк. Потянулась через стол к дальнему его концу и, взяв двумя пальцами, как икону, продемонстрировала небольшую фотографию в овальной рамке.
   -- Кто это?
   Вячеслав прищурился. С чёрно-белой фотокарточки на него смотрела старомодно одетая женщина лет пятидесяти, с морщинами вокруг глаз и неожиданно улыбчивым, светлым лицом. Из-за монохрома её кожа имела оттенок свежевыпавшего снега. Возможно, это просто игра света, причуды чёрно-белого снимка, но скорее всего женщина на самом деле очень бледна. Вячеслав узнал спинку стула -- на нём только что восседала Марина, -- а также окно за спиной женщины, в которое стучались ветвями сливы. Конечно, сейчас никаких слив там нет. Те невероятные заросли, в которые они превратились, Вячеслав вырубил лет пять назад. Кудрявые её волосы, ничем не сдерживаемые, потоком спускались на грудь, и Вячеславу вдруг показалось, что эти пряди касаются его затылка и щекочут шею. Будто женщина с фотографии, вытянувшись в высоту раза в полтора-два, склонилась над ним и хочет прошептать что-то на ухо. Или смотрит на саму себя через его плечо.
   Конечно, это всего лишь просочившийся через приоткрытую дверь холодок. Вот и огонёк лампы пустился в пляс, как будто надеялся таким образом сбросить свои стеклянные оковы...
   Вячеслав повернулся и захлопнул дверь. С расстановкой сказал Марине:
   -- Я знаю эту женщину. Вытащите фотографию из рамки и посмотрите на обороте: там есть имя и дата съёмки.
   Марина последовала совету. Кажется, глаза её совершенно не нуждались в свете. Даже скрючившись в тёмном углу, она прекрасно разбирала текст в книгах, учитывая, что влага и перепад температур оставили от типографской краски лишь бледные силуэты.
   -- Марта Елисеева. Пятьдесят третий.
   Вячеслав прочистил горло:
   -- Как я уже сказал, мой дядя -- дядя Василий -- увлекался фотографией. У него была мастерская -- вон там, за огородом, -- но к тому времени, как я здесь появился, лес уже разобрал её на дощечки. Странно, что он не сломал дом. Обычно он скор на расправу...
   -- Это его жена.
   -- Верно. Они жили здесь до самой смерти -- она умерла в восемьдесят седьмом, он в восемьдесят девятом. Детей у них не было.
   -- Как ваш дядя мог жить здесь два года после её смерти? В полном одиночестве. В окружении этих больных деревьев. А зимой... -- Марина поводила в воздухе пальцем, словно хотела попробовать его на густоту. -- Зимой, наверное, здесь такая стоит тишина, что кажется, будто ты оглох.
   -- Недолго, -- буркнул Вячеслав. Ему не слишком нравился их разговор. Будто со всех сторон к дому приближаются призраки бесед, которые здесь вели двое забравшихся в кокон одиночества людей, и бесед, которые вёл сам с собой дядя, когда остался один; с чавкающим звуком выкапываются из земли, с ватным шорохом рвут над собой пласт хвои, и вот они прижимаются к стеклу, погружая комнату в подлинный мрак. Даже дышать стало труднее. Всего лишь облака стадом грязных овец закрыли солнце. -- Он умер в декабре, и тело, почти сразу замёрзнув, не успело разложиться. Нашли его в конце зимы. К дяде съезжались фотографы со всей страны. Фотографы -- чудаковатый народ, они готовы ехать в гости к такому же чудику -- и, конечно, ради хорошего кадра -- в любую глушь и в самый неурочный час. А дядю уважали. О нём ходила слава как о прекрасном пейзажисте.
   Хотя прошло уже больше двадцати лет, в памяти Вячеслава живы были подробности той зимы... О, что это была за зима! Делегация, члены которой не раз и не два бывали в гостях у Елисеевых, два раза прошла мимо дома, прежде чем кто-то понял, что этот снежный холм и есть пункт их назначения... Стоило снять снегоступы, как ты погружался по самое горло в пухлый, холодный снег, будто в наполненную ледяной водой яму.
   -- Значит, на стенах тоже его фотографии? Я думала, это старые открытки.
   Вячеслав кивнул. По стенам в простых тёмных деревянных рамках висел лес, будто окна в прошлое на десятки лет назад. Места, которые они изображали, уже нельзя было узнать. Старик любил снимать всякие мелочи. Запятые в монументальной работе времени, новорожденные грибы, на шляпках которых каплями собиралась слизь, лупоглазых лягушек на камнях возле ручья. Фотобумага пошла волнами, чёрный цвет стал ещё чернее, а белый выглядел грязно-серым.
   Марина кусала губы, разглядывая фотографии, как будто с них снизошла на неё некая тайна. Вячеслав вдруг подумал, что она словно ребёнок, которому можно дать в руку любую безделушку и тем самым занять его на добрых полчаса. Вместе с тем ему пришла в голову неожиданная мысль: с самими детьми никогда не стоит обращаться, как с безделушками. В самых простых вещах они видят что-то, что уводит их в космос.
   -- Собираюсь прогуляться, -- буркнул он. -- Не хотите со мной? Нужно натаскать воды и осмотреть дом. Будет неприятно, если крыша рухнет нам на голову.
   Но Марина, кажется, поняла, что ему нужно побыть одному. Она рассеяно перебирала в пальцах махровый край скатерти.
   -- Нет. Идите, проветритесь. Я приготовлю что-нибудь на ужин -- там, на полках, я видела тушёнку, а под столом вроде банки с консервированными овощами -- и полюбуюсь ещё на эти замечательные снимки. Очень качественные. Ваш дядя был по-настоящему талантлив.
  
   От земли поднимался гнилостный запах: сейчас едва уловимый, с ухудшением погоды он становился всё неприятнее. Вячеслав ещё раз порадовался ясному небу: дождливой осенью земля становилась вязкой, там, под слоем грязи, кто-то будто хватал тебя за ноги.
   Он нашёл под крыльцом несколько пластиковых вёдер и сходил с ними к водоёму. Идти было недалеко, но шум ручья удивительным образом поглощали стоящие вокруг деревья. В тот момент, когда, продравшись сквозь заросли бузины, преодолеваешь какой-то рубеж и звук исчезает, возникает стойкое чувство, будто ты лежишь, прижавшись ухом к одной подушке и положив на голову другую. Набирая воду, разливая её в умывальник и пластиковый бак у крыльца, Вячеслав прислушивался к тому, что происходит доме, и думал о гостье. Это совершенно точно не случайная туристка, заинтересовавшаяся домом посреди чащи. Да и кто в здравом уме попрётся в одиночку в тайгу без соответствующего снаряжения, да ещё и поздней осенью?
   Столь же странные люди здесь когда-то жили. Уединившись в чаще, они вели свою тихую, неприметную жизнь... при мысли о которой у простых обывателей, городских крыс, начинала идти кругом голова.
   Вячеслав почувствовал себя неудобно. А ведь и правда, он почти не знал тётю Марту и дядю Василия. А эта женщина... Марина, определённо знала куда шла. Может, она ни разу здесь не была (иначе, уж конечно, отыскала бы спички и керосин), но точно имела какое-то намерение. Скорее всего, она не ожидала увидеть здесь Вячеслава - он и сам никак не ждал, что сорвётся поздней осенью и уедет в глухомань, где о цивилизации напоминает только проносящаяся раз в два дня электричка, - и не знала, что за домом кто-то присматривает. Возможно, Марина не слишком-то ожидала найти дом на старом месте.
   "Нет, - внезапно решил Вячеслав. - Конечно же она здесь не в первый раз. Найти это место просто невозможно, если не знаешь, что и где искать. Если не можешь сориентироваться по прозрачным, еле заметным намёкам, которые даёт тебе лес (у леса отличная память, особенно на людей, которых он однажды назвал своими; уж точно дольше человеческой жизни), и найти нужную тропу".
   Вячеслав думал о таких хитрых вещах, как о само собой разумеющемся. Он и сам видел эти намёки - взгляд подмечал тут и там занятные мелочи, атласные ленточки, которые вплела бы в своё платье старая, но всё ещё привлекательная вдова, скучающая за столиком в баре и притягивающая взгляды местных завсегдатаев... Собственно, эти мелочи и отмечались разве что завсегдатаями, к коим Вячеслав себя причислял и единственным представителем которых являлся. Вот в ворохе палых листьев и хвои косточки, которыми побрезговал мелкий хищник. Вот колония опят, словно перо за ухом гнилого пня. Здесь был коренастый дуб, который Вячеслав спилил много лет назад, в первый свой приезд сюда: дерево выросло слишком близко к дому - ещё немного, и оно бы проделало в стене внушительную дыру. Если бы это тогда произошло, к сегодняшнему дню здесь остались бы лишь руины.
   Восседая на этом пне, Вячеслав частенько размышлял о том, насколько далеко идущие последствия имеет каждое твоё действие. В кристально чистом мире, за десятки километров от Мурманска и добрую сотню от Санкт-Петербурга, это особенно отчётливо видится. Так же, как видится, что человек не может быть детищем природы. Создания её действуют медленно, тягуче, в завораживающем симбиозе друг с другом, человек же скор на расправу, он торопится за свою короткую жизнь наворотить дел, чтобы успеть насладиться их плодами. Именно поэтому человек - король природы сейчас. И именно поэтому истинная императрица этой планеты рано или поздно сбросит его с престола, вомнёт и впитает в себя. Рано или поздно человечество исчезнет, и случайный гость, путешественник во времени, возникший (создадим его в нашем воображении) из ниоткуда и исчезнувший в никуда, будет гулять чащобами и полями и наслаждаться нетронутой природой.
   Вячеслав сам не заметил, как набрёл на могилы дяди и тёти на холме, рядом с кустами ежевики и старой дубовой скамьёй. Постоял над ними с десяток минут, вдыхая запах земли, поправил крест тёти Марты. Нужно бы забить сюда какой-нибудь колышек. Он не решался присаживаться на скамью: она была здесь задолго до того, как появились могилы. Похожа на памятник одной из древних цивилизаций. Дядя правильно рассудил, что после короткого, но чертовски неудобного подъёма (кое-где приходилось даже хвататься за корни) приятно умостить задницу на что-то ровное и относительно чистое. Скамья пахла влагой, глазки её выглядели уродливо, глубокие трещины и щели между пеньками и доской стали пристанищем для чёрных муравьёв, а вот кресты и спутанная рыжая трава на могилах казались бутафорией с одной из нелепых постановочных фотографий, которые дядя на дух не переносил.
   Отсюда, сверху, было заметно, что рельеф в этих местах достаточно неровный. Хижина примостилась между двумя возвышенностями, на одной из которых Вячеслав сейчас находился, за ней были ещё холмы, частично скрытые туманом и будто бы обесцвеченные сумерками тёплого времени года. Это было неуютное, открытое ветрам место, даже птицы старались перелетать его повыше. В детстве, первый раз сюда приехав, Вячеслав однажды выбрался на этот холм с дядей посмотреть на сусликов и больших кузнечиков, которые летам здесь водились, и последние напугали его до крика.
   Отсюда, сверху, было заметно, что рельеф в этих местах достаточно неровный. Хижина примостилась между двумя возвышенностями, на одной из которых Вячеслав сейчас находился. За ней были ещё холмы, частично скрытые туманом и будто бы обесцвеченные сумерками тёплого времени года. Это было неуютное, открытое ветрам место, даже птицы старались перелетать его повыше. В детстве, первый раз сюда приехав, Вячеслав однажды выбрался туда с дядей поохотиться на сусликов и больших кузнечиков, которые там водились, и последние напугали его до крика.
   Бросив неприязненный взгляд в сторону холмов, мужчина побрёл домой.
  
   Обедали в тишине, думая каждый о своём. Вячеслав исподтишка поглядывал на женщину. Марина чему-то рассеянно улыбалась; казалось, она не замечала, что еда получилась без вкуса и запаха. Возможно, просто испортилась, хотя запас консервов Вячеслав обновил всего лишь два года назад. Завтра или послезавтра нужно будет выбраться в деревню за свежим хлебом и картошкой. Интересно, будет ли здесь ещё Марина, или она, восстановив запас сил и выведав сокровенные тайны семьи Елисеевых (хотя ни о каких тайнах Вячеслав и понятия не имел: родственники его были тишайшими людьми, которые просто любили уединение), распахнёт белые крылья и продолжит свой полёт? "В таком случае, - подумал вдруг Вячеслав, усмехаясь про себя, - нужно предложить ей взлёт с Барсучьего озера. Это удобнее, нежели лезть на дерево или искать подходящую по размерам поляну".
   Какой-то толк от её "исследований" всё же был. На верхней полке, под россыпью чайных ложек, требующих основательной чистки, нашлась связка свечей. Запалив одну от лучины, Марина укрепила её на блюдце и поставила на прикроватный стол, продолжив свои изыскания.
   - У вас были очень интересные родственники, - будто бы мимоходом сказала она. Чёлка свешивалась на глаза, будто на голову ей набросили испачканную в мазуте тряпку.
   Вячеслав не видел Марининых глаз, но заметил, что пальцы, переворачивающие страницы, мелко подрагивают, как будто надеясь и в то же время боясь на следующей обнаружить откровение, которое вывернет всю её жизнь наизнанку.
   - Вы же их знали, не так ли? - спросил он.
   Сколько лет было Вячеславу, когда он в последний раз видел дядю с тётей? Десять? Четырнадцать? Он не помнил. Весточка об их смерти добралась до него только спустя четыре года после похорон Василия, через юриста по делам наследования.
   Если принять, что ей немного больше сорока, то получается, Василия и Марту Марина могла была видеть в последний раз в возрасте двадцати с небольшим лет.
   - Я не собираюсь вам докучать, выставлять из дома или что-то вроде того, - предпринял Вячеслав новую попытку. - Я же вижу, что они вам были не чужие люди. Не совсем чужие. Просто хочу...
   - Зато вы, похоже, знали о них куда меньше, чем о своих лимонницах и капустницах, - прозвучал неожиданно резкий ответ. - Считайте, что я посыльный, доставляющий знание. Призрак, который не может допустить, чтобы память о людях так просто истлевала в пыльных ящиках вместе с их вещами и старыми фотографиями.
   Вячеслав почувствовал, как по спине пробежал холодок. От печи накатывали волны жара; они проходили сквозь тело женщины так, будто её здесь нет.
   - Не могу поверить, чтобы вы забрались так далеко, только чтобы ткнуть меня носом в собственное неуважение к жизни умерших родственников.
   Шорох переворачиваемых страниц звучал как треск льда на лужах.
   - Ваша тётя любила Мандельштама. Я нашла сборник стихов, ещё из прижизненных изданий, до того, как у поэта начались проблемы с властью. Не думала, что когда-нибудь буду держать такой в руках.
   Она помолчала, ожидая реакции Вячеслава, а потом продолжила:
   - Там обе обложки исписаны. И каждое свободное место между строфами. Каждое понравившееся стихотворение тётя Марта выписывала, будто учила наизусть.
   Марина бросила книгу на кровать и продекламировала, прикрыв глаза:
  

Отравлен хлеб, и воздух выпит:

Как трудно раны врачевать!

   - Это повторялось многократно. И вначале, и в конце. Иногда с продолжением, ну, знаете, "под звёздным небом бедуины...", и так далее, иногда - без. Кажется, её зацепил этот отрывок. Он играл на струнах её души, понимаете? Каких-то тайных струнах...
   - Не понимаю. Когда я был с ними знаком, я не интересовался Мандельштамом.
   - Она была медсестрой?
   - Не знаю... ну, то есть работала какое-то время гражданским врачом в Мурманске, а после - санитаром на фронте. В зимнюю войну тридцать девятого года, где финны потеряли Выборг. Кажется, именно там тётя Марта познакомилась с будущим мужем. Он был военным репортёром.
   Вячеслав пожевал губами и вдруг улыбнулся:
   - Помню, дядя Вася показывал мне свои лыжи. Такие широкие, что на одной две моих ступни умещались. А сверху обломаны. Он хранил их как память, рассказывал, как однажды прямо перед их ротой, идущей на марше, взорвался снаряд. Дядя Вася кубарем полетел в овраг и потерял сознание. То ли концы лыж взрывом оторвало, то ли он умудрился сломать их, когда падал... хотя то были настоящие поленья, не представляю, как их можно было сломать раньше, чем собственные ноги... В общем, когда очнулся, узнал, что война закончилась.
   Марина вдруг встала, взяла стопку грязной посуды, взвесила её и поставила обратно. Не глядя на Вячеслава, спросила:
   - Он больше не воевал?
   - Его контузило. Кроме того, эта короткая война произвела на него сильнейшее впечатление. Так же, как и на Марту. Встретившись в госпитале, они решили пожениться и уехать в глушь. Не знаю, почему их тянуло в тайгу. Знаю я только одно: поселившись здесь, никто из них больше не помышлял о возвращении в цивилизацию. Дядя с тётей будто... будто...
   - Будто заново родились в новом мире, - закончила за него Марина.
  
   Ночь наступила неожиданно, как всегда бывает вдали от поселений и какого бы то ни было электричества. С наступлением темноты Вячеслав поднялся на холм и обратил взгляд на северо-восток, туда, где обычно в ясную погоду можно разглядеть зарево городских огней. Иногда он воображал себя электрическим мотыльком, что позволяет преодолевшему десятки километров свету пронизывать его тело, наполнять некие ячейки и полости меж рёбер с тем, чтобы потом обернуться и спокойно уйти вниз, в темноту, которая была здесь вечность до человечества и будет вечность после.
   Сейчас он не увидел ничего. Возможно, идёт дождь или даже снег; сплошная его стена закрывает равномерное безличное сияние. Подняв голову, Вячеслав увидел хвост Млечного Пути. Кресты, как огромные пауки, затаились в темноте возле его ног.
   Вернувшись домой (окна тлели, как угольки костра), он сказал:
   - Я лягу прямо здесь, на ковре. В шкафу есть запасное одеяло. А вы...
   - Нет нужды, - перебила его Марина. Она вновь взялась за чтение и теперь, заложив пальцем том Шолохова с расслаивающейся обложкой, обратила светлые, будто затуманенные какой-то думой глаза на стоящего на пороге Вячеслава. - Вы здесь хранитель. А я... я - всего лишь волна, которая поднимает из глубин то, что должно быть поднято. Спасибо за очаг, ночлега я у вас требовать не смею.
   Наверное, эти фразы тоже из какой-нибудь любимой книги тёти Марты. Вячеславу они показались смутно знакомыми; он будто слышал внутри себя, как их произносила тётя, хотя вместо её лица было размытое пятно, а голос обезличен. Он заметил, что гостья уже обута, только когда она, всё так же не выпуская книгу из рук, прошла мимо него и растворилась за дверью.
   - Не глупите. Здесь нам хватит места. Хотите замёрзнуть насмерть?
   В ответ - только скрип досок на крыльце. Дверь затворилась, тихо звякнув крючком.
   Вячеслав несколько минут сердито ходил по комнате, думая, что вот-вот услышит скрип вновь - на этот раз с виноватыми нотками. Таёжная ночь - не место для молодых женщин... и вообще, каких бы то ни было женщин. Потом выглянул в ночь. Никого. Куда она пошла без фонаря? Как будто растворилась в воздухе, ей-богу! Или отрастила крылья и упорхнула безалаберным papilio, не стесняясь, что подумают о ней люди.
   Вячеслав взял со стола фонарь и для успокоения совести обошёл вокруг дома. Никого. Тишина почти ощутима - казалось, если притушить фонарь и протянуть вперёд руку, можно ощупать чьи-то сомкнутые губы. По небу, как водомерки, скользили летучие мыши.
   Вернувшись, он подбросил в печь дров и лёг спать, натянув до подбородка одеяло и думая: "Интересно, бывают ли сны, которые можно видеть наяву?"
   Дверь оставалась незапертой.
  
   Вячеслав проснулся всего раз, внезапно, будто век лежавший на своём месте камень, который кто-то пихнул ногой. Лежал, уставившись в потолок и облизывая сухие губы. Печь почти потухла - значит, время за полночь. Может, часа два или три. Наручные часы покоились на тумбочке, но Вячеслав не торопился к ним прикасаться. Вслушиваясь в темноту, он пытался понять, что его разбудило. Был какой-то звук, совершенно точно был. Далёкий грохот, настороживший его вначале, оказался стуком собственного сердца и шумом крови.
   Вот, опять!
   Вячеслав бросил взгляд в сторону окна. Снаружи доносился детский плачь; он то стихал на десяток-другой секунд, то возобновлялся - неровный, рваный, пульсирующий звук, который легко проспать, перевернувшись на другой бок. Может, это стенает Марина, отчаявшаяся отыскать дорогу к дому?
   Нет, плакал определённо младенец. Крохотное дезориентированное существо, которое не понимает, что с ним произошло и как оно здесь оказалось.
   Вячеслав откинул одеяло, поместил ноги в ледяную темницу обуви. Взяв одну из свечей и запалив её от лучины, прокрался ко входу и приложил ухо к двери. Фотографии выглядели квадратными и прямоугольными дырами, через которые сочилась темнота.
   Вячеслав открыл дверь и вышел в ночной холод. Майка между лопаток мгновенно задеревенела. На стенках рукомойника поблёскивал лёд. Огонь свечки сжался в крохотный кулачок, к которому тянулись ладони деревьев. Вячеслав защищал его так рьяно, что обжог пальцы.
   Он спустился с крыльца, прошёл направо, к заросшему пустырником пространству, туда, где у дяди была фотомастерская, затем вернулся. Воск капал на пальцы и моментально застывал. Какая-то беспокойная, крупная птица скакала по ветвям елей, роняя на голову хвою и вкладывая в своё "фью-уть" истинно человеческие вопросительные нотки. Детский плачь не смолкал, он не имел источника, а был как будто разлит в воздухе. Что за ночное существо может так кричать? Так или иначе, источник далеко отсюда. Может, в километре. Иногда мерещилось, что звук идёт из-под земли.
   В конце концов враждебная среда добралась до крошечного огонька, и Вячеслав вернулся в дом. Убедившись, что печь достаточно прогрелась и что тепла с лихвой хватит до утра, он забрался под одеяло и моментально уснул.
   Задвижка на этот раз всё-таки встала на положенное место.
  
   Проснулся он поздним утром, когда пятно света из окна вскарабкалось на кровать и улеглось на лице. Дом казался непригодным к жизни, заброшенной каким-то зверем берлогой. Выбравшись из постели, Вячеслав испытал почти физическую тоску, словно кто-то, пообещав ему конфету, положил в рот камешек.
   Умываться он предпочитал у ручья. Там можно вволю побрызгаться, а в тёплую погоду намочить ноги и даже попробовать по скользким камням перебраться на тот берег, полакомиться утренней клюквой, ягоды которой, как холодные бомбы, взрывались во рту. Сейчас всё это не доставило ему удовольствия. "Всё та женщина и её нескончаемые вопросы, - пробубнил про себя Вячеслав, отжимая бороду - Где она сейчас, хотелось бы знать?"
   К женщинам он всегда питал что-то вроде брезгливого недоверия, иногда соседствующего с почти мальчишеским смущением. Вячеслав многократно пытался исправить себя, даже был женат в течение почти пяти лет, но после развода снова стал в глазах противоположного пола "тем нелюдимым парнем", с головой погруженным в науку. Бывшая жена не интересовалась, как у него дела, и бывший муж отвечал ей взаимностью. Вячеслав не склонен был винить никого, кроме себя, зная, что это он не сумел приспособиться к совместному быту, своим пренебрежительным отношением и категорическим нежеланием заводить детей вновь и вновь ставя всё под удар. "Почему? Давай поговорим и во всём разберёмся", - слышал он не раз, чувствуя на запястье руку жены, но только больше замыкался в себе. Никогда никому не рассказывал, что при мысли о детях его с головой захлёстывала волна безотчётной тоски, за которой шаг в шаг шёл гнев. "Для чего я появился на свет?" - спрашивал себя Вячеслав. Для чего вообще нужны родители, если они исчезают, растворяются, как дым, когда тебе нужна их забота?
   Вернувшись, он обнаружил на крыльце знакомые ботинки, и снова, чувствуя себя чудаком, который любит пересматривать плохие фильмы, внёс их в помещение. Марина нарезала хлеб из его запасов. Она словно никуда не исчезала. Волосы накручены вокруг длинной спицы, шея в расстёгнутом вороте сияла свежей белой кожей. На шерстяных носках ни следа лесного мусора или хвои. Человек, который провёл ночь под открытым небом, должен выглядеть не так. Она посмотрела на него и сказала:
   - Садитесь завтракать.
   - Где вы были? Я очень волновался за вас.
   Она оставила его вопрос без ответа.
   Ели, по обыкновению, молча. Вячеслав вновь задумался о возрасте гостьи. Сколько ей? Чуть более двадцати или чуть меньше сорока?
   - Что будете делать сегодня? Ловить бабочек?
   - Да. Проведу кое-какие изыскания. Вы... э-э... ничего не слышали ночью? Будто кто-то плакал. Ребёнок.
   Она покачала головой, не придав его словам и толики значения.
   - Нашла вчера в гардеробе несколько замечательных платьев из ранних пятидесятых. Просто чудо, что здесь не завелось моли или ещё каких-нибудь паразитов.
   Марина кивнула на треснувшее зеркало, стоявшее на кухонной полке между двумя кувшинами. С него не мешало бы стереть пыль.
   - Хотела их примерить. Видно, что за ними ухаживали, и вообще... как ваша тётка умудрялась следить за модой в такой глуши?
   - Да никак, - пробурчал Вячеслав, поглощая намазанный маслом хлеб. Потом что-то в голове щёлкнуло, словно открыв тайник в стене памяти, и он сказал: - Вообще-то к ней постоянно приезжали разные люди. Привозили еду, небольшие подарки, от которых тётя в основном отказывалась...
   Он запнулся. Перед глазами вдруг возникла картина: женщина, стоя спиной к нему, пытается вложить в руки тёти Марты стопку денег, а та сжимает пальцы в кулак и пытается спрятаться - вся, целиком, - за щитом передника. Это старое... очень старое воспоминание. В комнате всё совсем не так, как он привык видеть. Поверхность стола пестрит затейливой, ажурной скатертью, и Вячеслав вдруг понял, что за тряпицу он сжёг в камине в позапрошлом году. В высокой чашке - лесные ягоды и маленькие, но отчаянно-красные яблоки. Над кроватью - дядино ружьё. Везде притягательный, милый беспорядок, который бывает в хорошо обжитом доме. Уютно до того, что хочется разбежаться и броситься на кровать, лицом в пухлые складки одеяла. Он тряхнул головой, и видение пропало.
   Вячеслав растерянно пробормотал:
   - Она, наверное, занималась нетрадиционной медициной. Или что-то вроде этого.
   В тон голосу в жерле печи забурлила кастрюля с чаем. Марина взяла прихватку, чтобы снять её с огня.
   - И вы об этом не подозревали, - сказала она утвердительно.
   - Я не знал... не думал... ну и что с того? Не могла же молодая женщина сидеть посреди тайги совсем без дела!
   - Должны были сохраниться какие-то медицинские инструменты.
   Вячеслав покачал головой.
   - Я не видел, милочка. И ничего такого не выбрасывал. Возможно, муж после её смерти избавился от всего лишнего. Кроме того, это же нетрадиционная медицина. А значит, тебя посыпают луковой кожурой, мажут болотной грязью и заставляют пить разные странные отвары.
   На лицо Марины вернулось вчерашнее упрямое выражение.
   - Значит, мы должны найти рецепты. Блокноты, вырезки. Истории болезни.
   Вячеслав встал из-за стола:
   - Послушайте, я же вижу этот огонёк в ваших глазах, и знаете что: он очень далёк от простого любопытства! Я больше не буду вам помогать. По крайней мере, до тех пор, пока не узнаю ваших мотивов... и где вы ночевали этой ночью.
   Марина промолчала, и Вячеслав вышел прочь, думая, что, назвав иссушающую жажду в глазах женщины огоньком, погрешил против истины. Она как будто хотела ввинтиться в прошлое, словно коронка в десну, и занять место кого-нибудь из главных героев разыгрывающегося здесь спектакля длинною в жизнь... кажется, уже целую жизнь назад.
  
   Набор юного энтомолога, который Вячеслав собрал ещё в средней школе, перетерпел со временем совсем незначительные изменения. Добавилась пара технологичных штуковин, которые он к тому же иногда просто забывал положить в сумку, да небольшая плёночная "мыльница", которую потом заменил цифровой фотоаппарат. Сейчас среди прочего Вячеслав прихватил с собой нож, которым удобно вскрывать берлоги зимующих бабочек, лупу, набор инструментов, в том числе пинцет, маленький справочник и записную книжку с карандашом. Сачок (который в сложенном виде зачем-то был взят с собой) сегодня не пригодится. Очки болтались на шнурке под застёгнутой курткой. Работа отвлечёт его от сюрреализма происходящего... по крайней мере, на это стоило надеяться.
   Кроме того, возможно, он найдёт ночное убежище Марины.
   Выйдя из дома, Вячеслав запрокинул голову и втянул носом воздух.
   Сегодня последний день хорошей погоды. Завтра будет дождь, и ноябрь окончательно вступит в свои права. К старости начинаешь очень хорошо чувствовать погоду. И хотя Вячеслав не считал и не ощущал себя стариком, есть вещи, которые неизбежно проявят себя, как бы ты не бодрился.
   Он сверился с компасом и пошёл на север, по пути оглядывая каждую соответствующую каким-то одному ему известным критериям сосну. Опускался на корточки и подолгу изучал корневую систему, руками в перчатках осторожно ощупывал выпуклости. Кое-где пускал в ход нож, взрезая пустоты, отгибая пласт коры и заглядывая внутрь. Сонные насекомые расползались кто куда; не обнаружив ничего интересного, Вячеслав заклеивал вскрытую кору воском, который предусмотрительно взял с собой в специальной баночке, и шёл дальше.
   Вот и ты, голубушка! Бабочка сидела на розовой мякоти дерева, похожая на странного тонкотелого кузнечика... или на парусный корабль, застывший в эпицентре штиля, когда не шевельнётся ни одна волна и чётко видишь, что горизонт округл, как яблоко. Парус его поник и смялся. Вячеслав выудил пинцет с пластиковыми наконечниками, аккуратно, дабы не повредить нежные крылья, достал насекомое, чтобы рассмотреть его со всех сторон. Экземпляр мелковат, но для наблюдения вполне подойдёт. Однако при всём при том как отлично у него выражены передние трети ног!
   Усевшись прямо на землю и поместив "испытуемую" на ладонь, Вячеслав проверил, как насекомое реагирует на свет. Записал в перекидной блокнот количество складок на крыльях, цвет брюшка и количество пыльцы. Несколькими движениями зарисовал положение головы и роговой нарост на шее. Эти бабочки - не совсем обычное явление для местных широт. В самых тёмных уголках леса они собираются на плоских камнях рядом с ручьями или любыми другими водоёмами, так, что издалека кажется, будто место это поросло чёрными или тёмно-синими цветами.
   Сделав необходимые пометки, он вернул насекомое на место и пожелал ему удачной зимовки. Примерно половина этих бабочек не просыпается весной по тем или иным причинам. Лоси, птицы и другие любители поискать себе пропитание под корой деревьев, несомненно, соблазнятся лакомством. Зима может оказаться малоснежной, без белого пухового одеяла насекомое не проживёт и месяца. Что ж, доброе слово здесь точно будет не лишним... возможно, после пробуждения насекомое даже вспомнит бородатого гиганта, который внёс разнообразие в сны малютки.
   Вячеслав улыбнулся детскости своих мыслей и пошёл дальше, насвистывая и совершенно забыв о вопросах, что мучили его каких-то полчаса назад. Он собирался вскрыть за сегодня ещё несколько хрустальных гробов со спящими красавицами.
   Вдруг что-то привлекло внимание мужчины. Что-то явно выбивалось из однообразной рыже-коричневой палитры леса. Он сделал шаг назад и обратил взор к сухому, морщинистому дубу с дуплом, выглядящим точь-в-точь как раззявленный беззубый рот. Будто старик, безнадёжно больной болезнью Паркинсона, просит, чтобы его покормили. Таких гнилушек вокруг встречалось полно. За болотами к югу, например, на сотни метров вперёд протянулся мёртвый лес, где сведённые судорогой ветви перемежались разве что хилыми побегами папоротника да копьями осоки. Там царила мёртвая тишина... мёртвая - в смысле, что звуки издавали только мёртвые вещи. В стоячем воздухе то и дело раздавался треск, тихое постукивание и шевеление камыша, похожее на шум телевизионных помех. Лишь иногда высоко над головой, хлопая крыльями, пролетала цапля.
   Вячеслав приблизился, не отрывая глаз от сухой темноты дупла. Там, внутри, что-то было. Красное, как язык, с яркими охристыми прожилками. Возможно, просто ворох листьев, но... нет. Слишком плавные, неестественные у предмета изгибы.
   Погрузив руку в дупло чуть не по локоть (предмет оказался куда глубже, чем вначале казалось), он вытащил красную лупоглазую лягушку в фуражке с медицинским красным крестом, который явно был нарисован не на фабрике, а чьей-то не слишком старательной рукой. Керамика жгла кожу, как кусочек льда. Вячеслав рассматривал её, водрузив на ладони. Эта вещь прежде покоилась в куче хлама в одном из выдвижных ящиков, потом на шкафу для верхней одежды, словно собиралась прыгнуть на голову входящему, потом перекочевала на кухонный столик, где стояла между лотком для вилок и большой, похожей на водонапорную башню, солонкой. Странно, что он не хватился керамического земноводного, ведь оно такое яркое и заметное... Наверное, потому и не приживалось ни на одном месте: дом отвергал его, как инородное тело. Поэтому его исчезновение и прошло для Вячеслава незамеченным. Насчёт прошлого года Вячеслав не помнил, но он точно помнил, как вытирал со статуэтки пыль в позапрошлом. Он тогда случайно сорвал у неё с головы фуражку и, найдя в ящике для инструментов клей, приклеил её обратно. Ну, точно. Вот и неровный шов...
   Вячеславу вдруг почудилось, что спину сверлит добрая сотня глаз и даже игрушка смотрит немигающе и сердито. Охотиться за бабочками расхотелось. Он спрятал лягушку в карман, встряхнул плечами, поправляя рюкзак, и заторопился к дому. Чуть не заблудился, пропустив поворот звериной тропы.
   Как эта штука оказалась в дупле? Кто её там спрятал и зачем?
   Переступив порог, Вячеслав сперва решил, что посреди комнаты стоит настоящее привидение. Длинное платье, начинавшееся от самых пят, будто растворялось на фоне тёмных досок; казалось, высокая фигура готова растаять сию же минуту, и лишь бесконечно растянувшееся мгновение не даёт ей это сделать. Лишь потом он узнал Марину. Поставив на обеденный стол зеркало, она крутилась перед ним, словно кинозвезда в луче прожектора. Заметив, что уже не одна, женщина слегка повернула голову. Серая вязаная накидка туманом устилала её плечи, она неминуемо растаяла бы, если бы не тонкие пальцы, что придерживали её у горла.
   - Мне идёт?
   Это было перламутрово-зелёное платье с поясом и крупными пуговицами под треугольным вырезом. Отсутствие рукавов придавало ему странную незавершённость. Белизна лица женщины на этом фоне отливала болезненной яркостью. Волосы с той стороны, что была видна Вячеславу, заправлены за ухо, и на висках можно разглядеть сеточку голубых вен.
   - Как будто по телевизору вас увидел, - буркнул Вячеслав. Ему вдруг, как маленькому мальчику, у которого отобрали игрушку, захотелось сказать что-то обидное. - Марта терпеть не могла это платье.
   - Правда? Почему?
   - Оно напоминало ей о довоенных временах, об учёбе в медицинском университете, который она бросила на третьем году, чтобы отправиться на фронт. Видите ли, она происходила из старой, уважаемой семьи... не из этих "кулаков", не из строителей коммунизма, а из самых что ни на есть дворян, бежавших из Петербурга после революции. Это платье ей подарили в год поступления. И она шла в нём на танцы, когда с границы с Финляндией привезли первых раненых. Прямо в платье моя тётя отправилась в городскую больницу и помогала там местным сёстрам в перевязке. На руках у неё, не выдержав дороги, скончался солдат. На платье после этого нельзя было смотреть, но Марта добросовестно его отстирала, перед тем сказав родителям, что завтра же отправляется на фронт. Что руки её нужны не тем, кто трусливо отсиживается в городе, а настоящим героям - как минимум, чтобы облегчить их последние минуты. Родители были против, грозились запереть её дома, но Марта сбежала, прихватив зачем-то и платье, хотя оно достаточно большое и неудобное в перевозке. Тем не менее, оно прошло всю войну, рукава, которые здесь тоже, кстати, были, ушли на перевязку.
   Марина посмотрела вниз, будто ожидала увидеть на своём животе пятно крови.
   - Жуткая история. Откуда вы её знаете?
   Вячеслав пожал плечами:
   - Я всё-таки пусть и дальний, и невнимательный, но родственник. Кроме того, встречал где-то фотографию. Вы знаете, у Марты была привычка прятать некоторые снимки между страниц книг. Он усмехнулся, вспомнив, как ещё вчера утверждал, что книги на полках и люди, которые здесь жили, вряд ли были дружны.
   Марина кивнула:
   - Я нашла пару таких фотографий. Но я ещё не просмотрела всей библиотеки. Так что это за снимок?
   - Тётя Марта с другими медсёстрами. Видно, сделан во время одного из коротких, шатких перемирий. Она в платье, а оно уже без одного рукава. Спасённый ей солдат лежит на кушетке у их ног, на переднем плане...
   Вячеслав запнулся, вспомнив данное себе обещание больше не помогать ей в поисках. Эта женщина! Она как опытная швея, что распускает одежду на нитки, вытягивает из него нужные сведения и всякие занятные истории, а если одна нить не поддаётся, тянет за другую.
   О, он же вернулся так быстро не просто так! Вячеслав сунул руку в карман и вытащил фигурку, которая ещё была холодной.
   - Я нашёл это в лесу.
   Марина взяла у него из рук лягушку, повертела в руках.
   - Милая безделушка. Хотя, как по мне, немного жутковатая. У этой жабы такой взгляд, будто она знает про тебя какие-то секреты. Держит их в своём брюхе.
   Вячеслав решил на этот раз стоять до конца - до тех пор, пока не получит ответы.
   - Не говорите, что вы её в первый раз видите.
   Марина подняла взгляд. По её лицу ничего нельзя было понять.
   - А что?
   - Она была в дупле мёртвой коряги. Довольно глубоко. Не представляю, как она могла туда попасть... минуя ваши руки.
   На лицо женщины набежала туча.
   - Зачем бы мне растаскивать и прятать ваше имущество?
   Вячеслав схватил себя за волосы. Он понимал, что поступает не очень красиво, но ничего не мог с собой поделать. Слова рвались наружу нескончаемым потоком.
   - Зачем вы вообще здесь объявились? Для начала нам стоит прояснить этот момент. До тех пор, пока я не узнаю правды, каждую новую странность я буду относить на ваш счёт и связывать с вашим здесь присутствием.
   Добрых несколько секунд он думал, что женщина сейчас всё расскажет. Она кусала губу, вены на висках вздулись, так, будто ручеёк крови, текущий там, с весенним половодьем мыслей превратился в настоящую, полноводную реку. Тень, падавшая на лицо от волос, казалась какой-то болезненно-синей.
   Но потом это ощущение прошло. Она покачала головой, улитка, спрятавшаяся в свой панцирь:
   - Вы и так всё узнаете рано или поздно. К чему торопить события? Не удивляйтесь сильно - вокруг вас сейчас начнут происходить странные вещи. Какие-то из них вам захочется отнести на счёт чужих проделок, какие-то - за грань фантастики. Я в этом водовороте - такая же щепка, которую затягивает на дно. Невольница, как и вы.
   Вячеслав вздохнул. Он рассчитывал, как в старомодных фильмах о рыцарях круглого стола, на луч света с небес, луч, в котором перст укажет направление к чаше Грааля и грозный голос скажет: "Покайтесь, ибо..." - но получил только новый удар тревожного грома. Ничего не поделаешь.
   Марина отошла к окну, чтобы лучше рассмотреть керамическую безделицу, Вячеслав двинулся следом.
   - Вы были недалеки от истины, когда говорили о секретах в брюхе, - сказал он, забрав фигурку из рук гостьи.
   Он нащупал между передних лап жабы кнопку и нажал на неё. Снизу отскочила пластина, из-под неё выпала на ладонь картонная коробочка круглой формы.
   - Марта хранила там дорогие для себя вещи - те, что там помещались. Обручальные кольца, семена растений, которые она хотела высадить в сезон на своём огороде...
   Вячеслав вновь подумал про пачку денег, которую пыталась всучить его родственнице женщина в коричневом пальто.
   Марина заинтересованно наклонилась, Вячеслав чувствовал её дыхание, прохладное и какое-то обезличенное. Он снял крышку, достал несколько комков ваты, положенных в коробочку, чтобы "секретные" предметы не гремели и не выдали тайник.
   - Видите, ничего нет, - сказал он, показывая содержимое коробочки гостье. - После того как умерла жена, Василий переложил все её безделушки в шкатулку, вон там, в тумбочке. Наверное, вы уже в ней покопались.
   - Нет, погодите.
   Марина запустила в коробочку пальцы, пошуровала там и вдруг выудила маленький железный ключ, потемневший от времени. Он сливался с дном, и Вячеслав его не увидел.
   - Есть только одно место, куда он может подойти, - сказала она, потрясая находкой.
   Вячеслав заметил, как дрожат её ресницы, как выглядящая нездоровой краснота заливает её щёки, и покачал головой.
   - Ящик в комоде, который не открылся. Я думала дёрнуть посильнее, чтобы сломать замочек, но знала, как вы отнесётесь к такого рода вандализму. Впрочем, может быть, вы бы и не заметили.
   Вячеслав постарался принять укол с невозмутимостью каменного изваяния.
   Это небольшой выдвижной ящик у самого пола. Он единственный был оснащён латунной замочной скважиной. Выглядела она как чисто декоративный элемент, но Вячеслав сомневался, что у Марины хватило бы сил его сломать. Старые вещи делали на совесть.
   Ключ не без труда провернулся в замке. Внутри была стопка пожелтевшей бумаги. Старые газеты, разрешение на строительство дома, карты местности, явно полученные Василием в результате дружбы и общения с местными егерями. Несколько писем, за которые Марина ухватилась, как утопающий за щепку, которую потоком несло мимо. Удивительно, но Вячеславу никогда не было дела до этого небольшого тайничка. Все документы и бумаги, оставшиеся после похорон дяди, лежали на столе. Он и не подозревал, что есть места, куда он, новый владелец, не сунул мимолётом нос. Пыль поднялась и стояла в замешательстве над выдвинутым ящиком, будто не знала, что теперь делать с обретённой свободой.
   Что-то было там, у самой стенки - будто абрикосовая косточка в сухой глотке мертвеца. Вячеслав достал и взвесил на ладони агрегат в чёрном шершавом корпусе. Прямо над объективом красовалась гордая надпись "Смена" и ниже - "Ленинградское оптико-механическое объединение имени В. И. Ленина".
   - Надо же! - сказал он. - Не знал, что здесь осталось что-то из дядиной техники. Наверняка ещё работает.
   Он осмотрел объектив, пощёлкал затвором, признал с улыбкой:
   - Вроде функционирует.
   - А плёнка? - спросила Марина, не отрываясь от писем. Она разложила свои находки на столе, рассматривая на конвертах почтовые марки. - Осторожно, не засветите её!
   Повертев фотоаппарат, Вячеслав открыл заднюю крышку, оказавшуюся необычно большой, и, подцепив пальцем, вытащил чёрную кассету.
   - Плёнка находится в этой кассете и хорошо защищена от света. Есть надежда, что заснятые кадры сохранились. Нужны реактивы для проявления.
   В конвертах оказались письма из дома, откуда Марта некогда сбежала. Родители умоляли её вернуться: это было ещё до того, как они полностью смирились с потерей дочери. На штемпелях значились даты - года 1956-й, 1957-й и 1958-й. Обратный адрес написан довольно разборчиво, и Вячеслав подумал, что его гостья, должно быть, уже решила отправиться туда после того, как последний ручеёк шепотков из прошлого здесь иссякнет. Кажется, эти письма оставались без ответа, было одно начатое, но брошенное на полдороге письмо, которое тётя Марта собралась писать родителям после получения от них первого конверта. На резонный вопрос: "На что ты будешь жить?" - она отвечала: "Василий участвует в выставках..." За этим чувствовалась какая-то фальшь. Недоговорённость.
   - Эти кадры... Их реально напечатать?
   Вячеслав бросил взгляд на стены, откуда на него взирало немое наследие дяди Василия.
   - Целая наука. Вечером я посмотрю в книжках. Как минимум, нужна фотобумага...
   Марина ответила, не поднимая головы от пожелтевших листов:
   - "Фотография и фотоаппаратура" на второй полке, четвёртая слева. Автор - некий Кулагин С.В. Там, между обложкой и последним листом, запасы твоего дяди. Ещё я нашла под кроватью кейс с какими-то приспособлениями.
   - Это подойдёт, - сказал Вячеслав, слегка ошалевший от того, что гостья ориентируется в доме лучше его самого. - Только плёнку нужно сначала проявить.
   Марина промолчала, изучая почерк на неотправленном письме, и Вячеслав, взяв с полки книгу, занял кресло-качалку, предварительно вытащив его наружу, под жидкий облачный полдень.
   Иногда чтобы понять, что вокруг тебя происходит, нужно на коленке освоить чужую профессию. В этом нет ничего страшного, давно уже уяснил для себя Вячеслав, и это может существенно разнообразить жизнь.
   Или помочь найти ответы на некоторые вопросы, спускать на верёвочке ответы на которые Небо не торопится.
   Через какое-то время предметы, раньше казавшиеся пережитком прошлого, начали обретать новые имена. Оставив книгу на веранде, Вячеслав прошёл через дом к шкафчикам над обеденным столом, один из которых содержал целый ряд банок с надписью "Союзреактив". Здесь был гидрохинон, сульфит натрия, бура и ещё несколько полупустых склянок с разными химикатами вполне пригодного для использования качества, хотя местами они и выглядели, как слипшийся ком соли.
   Этикетки утверждали, что всё это может храниться хоть сотню лет.
   Нашлись и мерные весы на изящной ножке, которые, как полагал ранее Вячеслав, тётя Марта применяла для того, чтобы взвешивать специи. На самом деле это были весы дяди Василия: проявка фотографий - гораздо более точная наука, чем приготовление щей.
   Кажется, рытьё в документах не принесло Марине хорошего настроения. Она сидела, водрузив руки на стол и положив на них подбородок, всё в том же платье, и угрюмо наблюдала за хозяином, который аккуратно, сверяясь с книгой, пускал в работу один за одним химикаты.
   - Подогрейте мне воду, будьте так любезны, - попросил он, не отрывая взгляда от весов. - Для вас же стараюсь. Мне нужно две отдельных ёмкости под проявитель и фиксаж.
   Чувствуя себя средневековым алхимиком, Вячеслав ссыпал в кастрюлю, от которой поднимался парок, метол, сульфит натрия, гидрохинон, чихнул, перемешал и досыпал кристаллическую буру. В стеклянной банке приготовил фиксаж, растворив там теосульфат натрия.
   В указанном Мариной саквояже он нашёл бачок для проявки на свету и, накрыв его старым пальто, чтобы не засветить, зарядил туда плёнку. Затем залил проявитель и, с минуту повертев плёнку в бачке, слил, промыл водой и залил закрепитель. И только потом хлопнул себя по лбу:
   - У нас нет проектора. И фотоувеличителя тоже нет. Придётся ехать в город. А вообще - подождите-ка! Я на секунду.
   Оставив женщину поворачивать плёнку, Вячеслав выскочил наружу. Небо успело потемнеть, кроме того начал накрапывать дождь. Капли ударялись в крышу с потусторонним звуком боевых барабанов, которые звучали словно сквозь толщу времени. Его мучила одна занятная идея.
   Фотомастерская дяди когда-то представляла собой сарай практически на берегу ручья. Дяде нужен был доступ к воде, и здесь пологая тропинка, петляющая между валунов, давала эту возможность. Задумывалась и строилась она как баня, но по назначению с некоторых пор использоваться перестала.
   Дядя забирался туда, как барсук, и подолгу не выходил, запрещая кому бы то ни было отвлекать его от работы. Сейчас здесь была только крапива; полные воды листья устало вздрагивали, когда Вячеслав зашёл в заросли. Внизу шумела свинцовая лента ручья, как змея, она билась в лапах голых от листвы карликовых дубов.
   Гнилые доски, сквозь которые к свободе пробивалась густая растительность, скрипели под ногами. Они всё ещё были там, будто замурованные под рухнувшей крышей барака рабы, стонали и скрежетали зубами. С тех пор, как провалилась крыша, а потом тем же летом сложились стены, Вячеслав больше сюда не ходил. Обстановка проступала в его памяти, будто затопленный много лет назад город, останки башен которого показываются из зелёной воды во время отлива. Вот здесь стоял низкий стол. Здесь - полка с реагентами, которые затем, по какой-то причине, перекочевали в дом. Из этого края в тот была протянута верёвка, на которой вешались сохнуть снимки. Был ещё лоток для испорченных негативов, инструментарий из ножниц разных размеров, пинцета и лезвия для нарезки плёнки. Под ногой вдруг что-то звякнуло, Вячеслав нагнулся и достал жестяную банку, ко дну которой прилипло несколько окурков. Значит, здесь были ступеньки, на которые дядя присаживался выкурить сигаретку-другую, прежде чем вернуться к проявке.
   Вячеслав повернул обратно, прошёлся ещё раз по доскам, считая шаги. Была одна вещь, которую он отлично помнил на рабочем столе у дяди, эпицентр его работы в четырёх тёмных стенах (окон здесь, конечно, не было), красное солнце, вокруг которого вращались планеты из катушек плёнки. Чемодан с чудесами, который раскладывался в настоящую лабораторию для печати проявленных снимков. Вероятность, что он не пострадал при падении крыши, пережил пагубное воздействие почвы, холода и груз нескольких метров снега, была небольшая, но при всём безумстве, что творилось сейчас вокруг, ещё одна маленькая безумная идея смотрелась как нельзя кстати.
   Вячеслав потратил добрых сорок минут на то, чтобы убрать доски и найти останки стола. Из земли торчали ржавые лезвия ножниц, будто колья ямы в древнем Риме, жаждущие крови преступников. Руки нещадно саднило. Дождь продолжал капать; одежда намокла и потяжелела.
   Остановившись передохнуть и устремив взгляд вниз, к ручью, Вячеслав вдруг напрягся. Что-то плыло там ровнёхонько между двумя берегами. Тело... оно почти полностью погрузилось в воду, руки чуть касались корней, которые торчали из земли, будто голые рёбра. Дрожащими руками Вячеслав нашарил под одеждой очки, надел их, потом, вспомнив, что страдает дальнозоркостью, а не близорукостью, снял и, оскальзываясь, побежал вниз.
   Ручей не такой уж большой, чтобы по нему могло проплыть тело взрослого... так кто это? Ребёнок? Прямо из сердца тайги, где до самой границы с Финляндией ни единого поселения?
   Малыш... вернее, малышка лежала на спине, распахнутые глаза бессмысленно смотрели в небо. Лицо в облаке чёрных волос было странно-розовым. Она не шевелилась. Судя по раздувшимся кистям рук и голеням, и лохмотьям, что остались от одежды, тело находилось в воде уже достаточно долго.
   Вячеслав вскрикнул - он больно ударился коленом о камень, и это вернуло ему чистоту восприятия. Лицо не потеряло оттенков, не распухло и не превратилось в кашу, как всё остальное, потому что было пластиковым. Конечности - просто тряпки набитые ватой, и то, что они стали так непостижимо похожи на мёртвую плоть, - просто игра воображения.
   Тельце задержалось на несколько секунд перед камнями, по которым энтомолог переходил на тот берег, потом скользнуло через них и поплыло дальше, создавая вокруг крошечные водовороты и собирая щепки, листья и семена растений. Вячеслав провожал его взглядом, переживая в голове настоящий пожар.
   Белый, некогда кружевной воротник, ставший сейчас грязно-серым, синяя окаемка, идущая по краю платья. Вячеслав узнал эту игрушку. В его воспоминаниях она всё ещё восседала на печи, среди паутины и коробок с пищевой содой, свесив ноги, будто девочка из какой-нибудь сказки, что собралась просто погреться в отсутствие хозяина, да так и уснула.
   Вячеслав вскарабкался по склону наверх, торопливо пересёк крыльцо, не удосужившись вытереть ноги, распахнул дверь. Дождавшись, когда Марина поднимет голову от бумаг, показал на печь:
   - Здесь была кукла. Такая голубоглазая, в платье и чепчике, похожа на чучело попугая из запасников зоологического музея. Размером с трёхмесячного ребёнка.
   Женщина покачала головой:
   - Я не видела никакой куклы.
   - Только что смотрел, как она проплывает по реке - ну точь-в-точь жертва убийства.
   Незаданный вопрос повис в воздухе. Марина смотрела на Вячеслава не мигая, как человек с провалами в памяти. Она будто пыталась вспомнить, что это за мужчина взволнованно размахивает руками перед её носом.
   Тогда Вячеслав вышел прочь, сплюнув на доски веранды и растёрев плевок подошвой сапога. Вернувшись на место раскопок, он начал молча, остервенело, не жалея больше ни кожи на руках, ни собственных сил, разбирать завал. Хотелось под крышу, к очагу, а в глобальной перспективе - подальше отсюда, сесть на поезд и уехать домой. Какого дьявола он вообще приехал сюда поздней осенью? Изучать спящих бабочек? Что за чушь! Этот павлиний глаз, с его медвежьими повадками, уже многократно описан в научных работах.
   Вячеслав вдруг остановился. Эта поездка не должна была состояться. Он взял небольшой отпуск, чтобы поработать над научной статьёй, но статья предполагала посиделки за рабочим столом, в скрипучем кожаном кресле, с кружкой крепчайшего и восхитительно ароматного кофе. Что же произошло? О чём он думал, покидав вещи в рюкзак и взяв билет на поезд? Утро вчерашнего дня мелькало перед глазами, будто сцены фильма просмотренного за завтраком. Вячеслав наблюдал себя как будто со стороны. Вот он решил для себя, что весь следующий день проведёт в научной библиотеке, а в следующий миг лихорадочно рыщет по кладовке в поисках фонарика и камуфляжной фуражки с ушами для осенних турпоходов.
   Шапку он в итоге так и не нашёл.
   Он пошатнулся, почувствовав внезапную слабость. Короткий ветерок, вынырнув из оврага, пронёсся мимо, задевая хвостом кусты и осыпая с рябинового дерева ягоды. Получается, Марина не единственная и даже не главная странность проходящих дней! Главная странность - он сам. Он где-то читал, что сумасшедший никогда не признается, что на чердаке у него завелись мыши. Для такого парня мир совершает немыслимые кульбиты и ведёт себя как пьяный подросток, мир, а вовсе не он сам. Он искренне удивляется, совершенно не задумываясь, как выглядит в глазах окружающих.
   Под ногами вдруг что-то загрохотало. Совершенно машинально Вячеслав нагнулся и выудил то, что он искал на протяжении последнего часа. Чёрный чемодан с облезлыми углами и вмятиной на крышке, куда, видимо, пришёлся удар какого-нибудь бревна, выглядел внушительно и мрачно, как могильная плита. Вячеслав вытер с него рукавом влагу и, всё ещё перебирая в голове события вчерашнего утра и позавчерашнего вечера, пошёл к дому.
  
   На Марине не было лица. На что бы она там ни надеялась - эту надежду она потеряла. Листала книги, некоторые по второму разу, рассматривала фотографии, с вызовом сверлила взглядом иконы, будто ожидала, что они вот-вот выйдут из своих окладов. Оказалось, в отсутствие Вячеслава был исследован даже тесный чердак, но ничего, кроме склада подгнивших досок, там не обнаружилось.
   - Я не трогала ни эту куклу, ни керамическую игрушку, ни другие потерянные вещи, которые, быть может, вы найдёте позже, - тихо сказала она. - Для нас с вами наступило странное время. Время, после которого уже ничего не будет прежним.
   Поддавшись мрачному настроению гостьи, Вячеслав просил:
   - Вы тоже не знаете, зачем сюда приехали?
   Движение её головы напоминало одновременно и кивок, и покачивание. Выглядело это так, будто Марина разминала шею.
   - Я знала, что не могла сюда не приехать. Так же, наверное, и вы.
   Вячеслав почувствовал, как что-то вязкое, липкое бродит вокруг его самообладания, будто столетняя коряга выбралась из болота и пошла блуждать по округе. Чтобы хоть как-то развеять это чувство, он изо всех сил грохнул чемоданом о стол.
   - Я нашёл дядины принадлежности для фотопечати. Сомневаюсь, что нам с вами, дилетантам, удастся хоть что-нибудь напечатать, но нужно попробовать. Я даже не уверен, что эта штука работает. Влага могла попасть внутрь.
   Марина выглядела как цветок, зачахший было в ожидании солнца и наконец его дождавшийся; женщина любопытно вытянула шею.
   На самом деле дядя Василий предпочитал ездить печатать фотографии к приятелю в город. Электричества здесь не было, аккумуляторов - несколько штук дядя всегда под кроватью возле печки - хватало ненадолго... да и зарядить их потом посреди гольной тайги не такая уж простая задача.
   Вячеслав осторожно откинул крышку, сморщил нос: разложившийся поролон вонял как мокрые тряпки. Однако внутри было сухо. Аппарат для печати совсем не был похож на принтер (чего, видимо, ожидала Марина, у которой при виде громоздкой штуки, похожей на микроскоп, распухший от укуса осы, поползли наверх брови), чёрный шершавый пластик был маслянистым на ощупь.
   - Нужно электричество, - подала она голос.
   Вячеслав завертел головой.
   - Сейчас я принесу аккумулятор. Главное чтобы он не был разряжен. А вы пока занавесьте одеялами окна. Нам нужна полная темнота.
   - Что такое аккумулятор?
   Вячеслав хотел пошутить, но в голове были только большие, серьёзные вещи; как куски чёрных камней в мире без притяжения, они чудом избегали столкновения друг с другом. Поэтому сказал сухо:
   - Автономный источник энергии. Как правило, садится в самый неподходящий момент. Из какого вы века, дамочка?
   - Видимо, из прошлого, - прошептала Марина не то в шутку не то всерьёз.
   Вячеслав установил фотоувеличитель в предназначенное для него отверстие в чемодане. В голове одна за другой зажигались картины из далёкого прошлого: он, будучи маленьким мальчиком, наблюдает, как дядя, действие за действием, извлекает при помощи этих хитроумных приборов магию, создаёт из кусочков бумаги чёрно-белые картинки, на которых в разных позах - маленький Слава, и тётя Марта, и кот Матвей, другие люди, улыбающиеся или серьёзные. Пока голова отчалила на утлом судёнышке памяти к берегам прошлого, руки подвели провода к аккумулятору и, щёлкнув переключателем на увеличителе, образовали прямо на столе красное пятно света.
   - Работает, - прозвучал тихий голос Марины.
   Вячеслав подобрал под размеры фотобумаги кадрирующую рамку, отрезал от плёнки кадр и заправил его под стекло фотоувеличителя. Отыскал в чемоданчике фонарь, который тоже подключил к аккумулятору. Комната наполнилась рассеянным красным светом; он погрузил двоих людей, будто водолазов, на дно кораллового моря. Марина, неподвижно сидящая на стуле, превратилась в облако влажного, плотного розового тумана. Вячеслав смотрел на женщину, но краем глаза вдруг уловил за окном (занавешенным, как и полагается) неясное движение. Скорее всего, это раскачивал еловые ветки внезапно поднявшийся ветер, но Вячеславу на миг почудилось, что некто или нечто трогает стекло холодными пальцами. Обратив взгляд к другому окну, он увидел там тоже самое. Казалось, множество утопленников, которые постеснялись показать раздутые лица солнцу, сейчас выбрались из брюха реки, словно слепые и потерявшие нюх от старости дворняги, услышавшие зов хозяина.
   Вячеслав тряхнул головой, прогоняя наваждение. Подцепил ногтем и вытащил из-под дула фотоувеличителя красное стекло. Теперь свет, бивший на зажатую под кадрирующей рамкой фотобумагу, был ослепительно-белым.
   - Десять секунд, - бормотал Вячеслав. - Десять секунд... удивительно, что эта штука работает! Кто-то там, на небесах, вам благоволит.
   Марина не ответила. Она сидела, сложив руки между колен, будто получила вдруг власть над сердцебиением и дыханием и пыталась теперь понять, как ими управлять.
   Выждав положенное время, Вячеслав он вернул на место красное стёклышко, вытащил и окунул фотобумагу в заранее подготовленный проявитель. Главное - не передержать, а то фотография получится слишком тёмной. Всё! Теперь промываем в воде и погружаем снимок в закрепитель. Далее отрезаем и заряжаем следующий кадр. Чётко, как по часам.
   - Знаете, возможно, мы с вами встретились не при самых благоприятных обстоятельствах, - вдруг сказала женщина. - Мне очень жаль, что так случилось. Для вашего же блага, я предпочла бы не знать вас, и чтобы вы никогда не слышали обо мне. Но раз обстоятельства складываются так, раз они свели нас двоих в этом доме...
   - Я всё ещё не понимаю ваших мотивов.
   С той стороны, где сидела Марина, послышался вздох.
   - Они накрепко завязаны с вами. Но, чтобы вы знали, я здесь против своей воли. Не злитесь на меня. Что бы ни случилось - не злитесь.
   Вячеслав молчал, купая кусочки фотобумаги в мутноватой жидкости. Марина сказала:
   - Однажды я потеряла здесь одну очень важную для себя вещь.
   - Возможно...
   - Нет, мы её не найдём. Есть вещи, которым суждено быть безвозвратно потерянными.
   Марина поджала под себя ноги. Вячеславу показалось, что она плачет, но не был уверен: глаза казались чёрными дырами куда-то в глубины черепа, а мокрые дорожки на щеках могли быть струйками пота от совокупного тепла печи и красной лампы. На тётином зелёном платье вдруг проступила вся кровь, которая некогда впиталась в ткань. Вячеслав готов был поклясться, что видит на животе тёмные пятна. Но, конечно, это всего лишь свет играет со зрением злую шутку.
   Руки делали своё дело, точно так же, как когда-то в оранжерее, где он во время стажировки работал, подрезали крылышки бабочкам, сейчас они резали и заправляли плёнку. Готовые фотографии находили себе место на бельевой верёвке, наискось протянутой под потолком. Наконец Вячеслав, щёлкнув тумблером, вернул окружающей действительности родные оттенки. Все снимки были готовы.
   - Ну что ж, уверен, что вы расскажете мне всё, как только сочтёте нужным. Самое время посмотреть, что у нас получилось.
   - Вы всё сами узнаете, как только придёт время, - Марина раскачивалась на стуле, зажав ладони между коленей. На ней не было лица. Кожа обтягивала череп так плотно, что ещё немного, и можно будет пересчитать все до последнего зубы. - Мне кажется, это время уже близко.
   Вячеслав обратился к фотографиям. Из десяти снимков относительно приличное качество было всего у четырёх. На трёх из них, как он и предполагал, был запечатлён дом. Похоже, дядя снимал это уже после смерти жены: она, насколько помнилось, была примерной хозяйкой, хорошей хранительницей очага, берегла его от ползучих, ядовитых семян тайги, которые, чуть зазеваешься, могли прорости прямо из пола и встать между супругами непроходимым лесом. Василий же был тем щитом, который противостоял кулаку северной зимы, атлантом, не плечах которого покоился их быт. Но если б не было Марты, скрупулезно, кропотливо очищавшей его ноги от ползучего плюща, он бы не выстоял... и для того, чтобы он рухнул, потребовалось каких-то два года.
   Три кадра практически одинаковы. Внутренности дома, такие, какими их видит остановившийся на пороге человек. На столе - груда бутылок, пустых и наполовину полных. Неубранная кровать напоминает гнездо шершней. Ружья нет на месте. На полу что-то похожее на грязные следы, в таком количестве, как будто сюда пришла ночевать целая армия.
   По всему выходило, что это были последние дядины фотографии, которые он даже не стал проявлять, забросив камеру в нижний ящик комода. Возможно, он сделал их, будучи не совсем вменяемым: тара на столе свидетельствовала о том, что дядя придавался безудержным возлияниям. Подумав так, Вячеслав почувствовал безмерную усталость, как будто каждый год прожитой жизни превратился в камень, который тут же лёг на плечи.
   Разница в фотографиях была только в одном: если на первых двух люк погреба был закрыт, то на последней распахнут, словно приглашал поискать там, внутри, все потерянные тобой вещи.
   - Не знаю, что вы ищите, да, кажется, и не хочу знать, - проговорил он, держа на отставленной руке последнюю фотографию. - Но, наверное, вы не заглядывали в погреб?
   Четвёртый, последний, снимок отличался от первых трёх. Там было запечатлено несколько практически безлесых холмов с северной части дома. Судя по пустым, обглоданным птицами кустикам клюквы - поздняя осень, как сейчас. Последняя дядина осень, уже в декабре его не стало. В логах лежал туман, небо - однородно-стального цвета. Казалось, оттуда вот-вот посыплется дождь из ножей. Что-то было не так с этой фотографией. Возможно, Вячеслав всё-таки передержал её в растворе. Тени были какими-то уж слишком чёрными, будто холмы не холмы вовсе, а гнилые с одного боку яблоки, лежащие между корней старухи-яблони.
   Марина вынула из рук Вячеслава первые три снимка и отошла с ними к окну. Из чёрно-белой фотокарточки её лицо словно освещалось прожектором. Потом она, сверяясь с фотографией, подошла к печке, подняла глаза на Вячеслава, бросив долгий странный взгляд.
   - Здесь нет никакого погреба.
   - Как же нет, - Вячеслав отложил снимок с холмами, потирая лоб. Подскочило давление. - Как раз, где вы сейчас стоите. Всю жизнь был.
   Он подошёл к указанному месту, потрогал ногой доски. Потом, опустившись на корточки, пошарил в тенях. Занозил палец о край поленницы и сунул его в рот. Угли едва давали свет, а окна светились не ярче углей.
   - Принесите лампу. Он должен быть здесь.
   Но и в свете лампы доски остались просто досками. Звук они издавали в точности такой, как и доски в любой другой части дома. Вячеслав стал разбирать поленницу, складывая дрова под стол, и вообще, куда придётся, потом с фонарём залез под кровать.
   - Ничего не понимаю, - проговорил он, растерянно выбирая из бороды мусор. - Я самолично спускался туда три года назад.
   Они, теперь уже вдвоём, ещё раз перерыли дом, отодвинув даже кухонную мебель (она гремела ложками и сковородками, как целый оркестр). Там было царство пауков и многоножек, но люка, конечно, тоже не оказалось.
   Вячеслав прибывал в растерянности. Сумерки за окнами были сумерками собственного разума - самыми тёмными на свете. Казалось, старость подобралась незаметно и теперь сдавливает виски, по одному уничтожая воспоминания. Марина встала в стойку, как ищейка. Теперь, во всяком случае, она знала, что искать. Вячеслав взял монтировку и, заработав себе на ладонях мозоли, поднял несколько досок. Там была только промёрзшая до костей земля, будто замурованный в пол труп, да зеленоватые камни фундамента.
   - Ничего не понимаю, - повторял энтомолог, сидя прямо на полу и качая головой.
   Поиски завершились ничем.
   К ночи Марина растворилась в одном из тёмных углов дома, пропала, как пропадает тень после исчезновения источника света. Вячеслав вовсе не был уверен, ушла ли она из дома, как вчера, или сидит где-нибудь, уставившись на него немигающим взглядом.
   Письма и фотокарточки лежали на столе, словно зеркала, оставленные дамами, что пошли потанцевать. Часы оглушающе молчали: обычно Вячеслав заводил их каждый раз, когда сюда наведывался, но в этот раз было не до этого. Дом, казалось, покачивался на волнах внезапно размякшей земли. Травы на холмах шумели далёким прибоем. Где-то затрещали ветки: какой-то большой зверь, лось или, может, медведь, пытался пробиться через бурелом. Вячеслав не выскочил наружу с фонарём и даже не подошёл к окну. Он попросту не поверил в эти звуки. Может быть, напротив, на много километров вокруг, до самых болот, а может, и дальше, всё вымерло. "Уезжать, - крутилось в голове - Завтра же собирать вещи и уезжать. Если не будет поезда - идти пешком до ближайшего населённого пункта, а там - просить кого-нибудь подкинуть на машине до большого города".
   Он никак не мог сообразить, какой сейчас день недели, и будет ли завтра поезд.
   Последнюю фотографию дяди Вячеслав взял с собой на прикроватный столик. Она не давала ему покоя: если с остальными тремя снимками всё ясно - на них был погреб, был он и несколько лет назад, и вроде бы даже в прошлом году, а сейчас нет, - то с этой оставалась недосказанность. Некая мысль крутилась в голове и никак не желала попадаться на язык.
   Сон не шёл. Вячеслав провалялся почти два часа, слушая как потрескивают в печи угли, потом протянул руку и взял с тумбочки фотографию. Ветер разогнал тучи, и выглянувшая луна залила всё равномерным прозрачным светом, будто бы водрузившим на переносицу очки с огромными толстыми стёклами.
   Что же не так с этой фотографией? Неровности ландшафта были похожи на могильные курганы монгольских воинов. Из земли торчат какие-то коряги. В небе пара точек - не то птицы, не то просто пятна на объективе.
   И вдруг Вячеслав заметил движение. Что-то шевелилось в тенях, у самого подножья холма. С вершины побежали ручейки из мелких камешков. Учёный замер, не отрывая глаз от фотографии, картинка на которой вдруг пришла в движение. Он не чувствовал кончиков пальцев, они онемели от холода: из фотоснимка, будто из открытого окна, в комнату врывался холодный ветер.
   Что-то пыталось выбраться из-под земли, упрямо и тупо рвалось сквозь толщу почвы. Мужчина приблизил фотокарточку к глазам: на одном из дальних склонов вдруг появился чёрный побег. Верх был круглый, как цветок хлопка, а стебелёк такой тонкий, что казалось, будто он сейчас обломится. Потом подобные цветы появились по соседству. Они росли, выбирались из-под земли, будто насекомые после зимовки, и Вячеслав вдруг понял, что силуэтами они напоминают рахитичных, тонкотелых или пухлых, но одинаково неуклюжих человечков с большими головами. Вот первый из них сделал неловкий шаг, покатился вниз по склону, потом поднялся. Остальные последовали за ним - к тому месту, где стоял фотограф. Те, кто не мог идти - а таких было большинство, - ползли. Вячеслав не мог пошевелиться: мышцы свело судорогой. Его лицо плыло на подушке, словно сделанное из гипса, а головы, похожие на тени от распушившихся одуванчиков, всё приближались, заполняя белизну неба.
   А потом прямо над крышей закричала в ночи какая-то птица, громко, настойчиво вопрошая: "Чи-чи-чи-чи?" - и он открыл глаза. Ночь была тёмной: ни следа лунного света. Вряд ли в такой темноте Вячеслав смог бы разглядеть даже собственный ноготь. Красные пятна от печи ползали по противоположной стене, похожие на синяки и ссадины военнопленного.
   Несмотря на то, что память о кошмаре была свежа как никогда, он снова провалился в сон, на этот раз без сновидений, без каких бы то ни было ощущений, пустой и пыльный, как мешок.
   Он знал, что всё, что от него требуется, дождаться утра. А потом - прочь, прочь из этого места, на поезде ли, или пешком по шпалам. Обратно к цивилизованному миру. Светляк уверенности, что всё происходящее имеет рациональное объяснение, всё ещё карабкался по травинке, но мужчина не хотел видеть, как одна из чёрных птиц, кружащих высоко вверху, птиц, имя которым череда событий, вдруг рухнет и склюёт жалкое насекомое.
  
   Наверное, в восемь утра Вячеслав находился бы уже на полдороге к станции, если бы вспомнил о данном себе ночью обещании. После пробуждения в голове всё было выцветшим, монохромнаым, как на фотографии на прикроватном столике. Марины нигде не видно. За окном - необычная тишина, и, лишь когда он обулся и вышел за дверь, понял, в чём дело.
   Шёл снег.
   Деревья чёрные и недвижные, словно поражённые этим природным явлением. Возле крыльца порядком натоптано, дальше тонким сплошным слоем лежал снег, обходя по широкой дуге ели. Наверное, Марина вернулась раньше положенного и, заглянув в окно, решила его не будить.
   Впрочем, Вячеслав сам себе не поверил. Казалось, женщина каждое утро сгущалась из воздуха, чтобы вечерами стать частью ночного сумрака. Скорее всего, всё будет, как вчера, и, поднявшись от ручья, он застанет её за разбором писем или листанием очередной книги.
   Но сегодня Вячеслав не пошёл умываться. Есть тоже не хотелось, хотя последний раз кусочек пищи у него во рту был только вчера утром. Мороз пронзал щёки длинными холодными иголками.
   Мужчина обогнул дом и направился прямиком к холмам, будто желая совместить стойкий образ в голове с настоящим. Холмы выглядели неожиданно умиротворёнными под тонким слоем снега. Как будто говорили друг другу: "Давайте забудем и простим всё плохое, что было между нами. Все тайны, всё недосказанное, простим друг другу и забудем".
   Где-то далеко послышался грохот, будто с горы сошла лавина. Гор здесь не было и не могло быть, и Вячеслав не придал ему значения, не подумав, что это может быть звук уходящего поезда. Поезда, на котором он собирался уехать.
   Он бродил по округе и потом возвращался по своим следам, то и дело оглядываясь и сверяясь с картинкой, прочно застрявшей между подкорками головного мозга. Место, откуда дядя Василий почти тридцать лет назад сделал свой последний снимок, было совсем рядом. Вячеславу мерещилось, что, помести он ступни в углубления, которые остались от ног старика, он спустит курок, вдавит кнопку, словом - запустит некий механизм, который сдвинет под его ногами конвейерную ленту и привезёт его прямиком к финалу этой затянувшейся истории. Два раза Вячеслав прошёл мимо горшка с кактусом, угрюмо наблюдавшего за ним из кустов: припорошенный снегом эхинопсис, кажется, уже мёртвый (хотя по кактусам так сразу не поймёшь), был похож на замёрзшего крошечного человечка, подтянувшего к животу колени; потом увидел дядины рукавицы, одетые на еловые лапы высоко вверху. С каждым порывом ветра они тянулись друг к другу, собирались выдать самый оглушительный хлопок в истории хлопков в ладоши, но никак не могли разогнуть затёкшие - одеревеневшие - мышцы. Все эти вещи, несомненно, когда-то присутствовали в доме. Кактус Вячеслав видел ещё при жизни дяди, а в рукавицах пару-тройку лет назад он нашёл несколько старых трамвайных билетов: дядя Василий надевал их, когда ездил в город. И он не видел ни одного внятного объяснения (если, конечно, Марина не врёт), согласно которому эти вещи оказались раскиданы по лесу, будто вывалились из рюкзака незадачливого домушника.
   Гулкий звук шагов вернул его на землю, собрал воедино мысли, будто тучу бабочек в сачок. Вячеслав остановился и огляделся, пытаясь сообразить: у кого под ногами эти тихие земли могли издавать столь внушительный шум? Но он по-прежнему был один.
   С самого начала его не покидало чувство, что кроме них с Мариной здесь есть другие люди. В вязком от тумана воздухе мерещились голоса. Иногда дрожащие на повышенных тонах, будто на тонких ходулях, иногда звучащие так, словно их хозяева не хотели разбудить спящего человека, они тем не менее оставались треском ветвей, недовольным ворчанием енота где-то в бывшем огороде и далёкой перекличкой птиц. Лишь параноик мог принять эти звуки за что-то разумное. "Параноик так параноик, - решил Вячеслав. - Это как лотерея: никогда не угадаешь, какая из болячек тебе выпадет ближе к преклонным годам". Хотя, если бы ему дали право выбирать, он бы выбрал болезнь Паркинсона. Тело - ненадёжная штука, и очень жаль, что на него не распространяется гарантия... нет, не производителя, а некого всесильного проектировщика, доброго парня из отдела компенсаций, который всегда готов слушать брюзжания и оханья. А разум... разум должен жить вечно, и вечно оставаться чистым.
   Сделав шаг, Вячеслав услышал гулкий стук. Перевёл взгляд вниз и увидел прямо под собой слегка припорошенные снегом доски.
   Вот ещё одна потерянная вещь - люк, о котором так переживает Марина. Эта деревянная фуражка совершенно точно принадлежала погребу в доме; Вячеслав узнал и ручку-кольцо, и оттенок лака, которым было покрыто дерево, и петли. Люк будто всегда находился здесь, среди спутанной коричневой травы.
   Вячеслав взялся было за ручку, потом передумал. Если он собрался это открывать, нужно позвать по-настоящему заинтересованное лицо - лицо, которое хотя бы немного понимает, что происходит.
   Конечно, Марина была дома. В том, что он увидит её, открыв дверь, Вячеслав даже не сомневался - на этот раз он не обратил никакого внимания на ботинки у порога.
   - Я нашёл погреб, - сказал он, поразившись, как хрипло и незнакомо звучит собственный голос. - Там, в холмах. Не смотрите на меня так, я знаю, что это звучит безумно.
   Марина - она была в своей обычной одежде, в серых походных штанах и свитере - рассталась с безрадостным занятием: книжная полка была выпотрошена, как живот гигантской рыбины, и каждая книга удостоилась внимания женщины по меньшей мере дважды. Она влезла в анорак и сунула ноги в обувь.
   - Ведите.
   Шли в молчании, торопливо, будто конвоируемый и конвоир, не особенно заботясь, кто из них на кого похож. Только один раз Марина подала голос, пообещав:
   - Там вы всё поймёте. Ничего не может длиться вечно - в том числе и незнание. На все загадки когда-нибудь находятся ответы.
   Вдвоём они откинули крышку и вместе заглянули во влажную темноту. Вячеслав закашлялся: пахло, как в советской больнице, к мокрой земле примешивался запах лекарственных препаратов и какой-то ещё, живо разбудивший воспоминания о ночном кошмаре и существах, лезущих из-под земли. Вячеслав вдруг ясно вспомнил, как нездорово у некоторых блестела голова. Будто глянцевый воздушный шар.
   - Клянусь вам, этот погреб раньше находился в доме, - растерянно пробормотал он. - И там было пусто. Ничего, кроме мешков с картошкой.
   Марина уже спускалась вниз. Она набросила на голову капюшон, и теперь сама походила на пыльный мешок, который возвращается туда, где ему надлежит быть.
   - Ничего, Слава. Вы ни в чём не виноваты, - донёсся её голос.
   "Слава" из её уст звучало так же неприятно, как треск костей. Вячеслав вздрогнул: никогда и никто в сознательной жизни его так не называл. Даже жена именовала его исключительно полным именем, будто начинала к нему длинное письмо.
   Зажав нос, он начал спускаться по винтовой лестнице. Прикосновение к холодным перекладинам отрезвляло, но, конечно, не настолько, чтобы всё развеялось, как дурные грёзы. Земляной пол был странно тёплым - это чувствовалось даже сквозь подошвы обуви.
   Через люк сочился свет, будто вода, которая тут же впитывалась в пол и стены; его хватало, чтобы оглядеться вокруг. Это было тесное вытянутое помещение размером примерно три на пять шагов. Глядя вверх, Вячеслав видел текстуру досок и готов был поклясться, что сквозь просвет в них можно разглядеть крышу и обстановку лесной хижины.
   У дальней стены он увидел железную койку на высоких, тонких, как у газели, ножках. При том, что вся мебель дядиного дома была сделана из дерева этого леса - при помощи рубанка, пилы и грубых мужских рук, чёрт его знает, как эту койку затащили в такую глушь! Разглядывая изящные ножки с резиновыми накладками, Вячеслав подумал, что, возможно, она могла приковылять сама, одолев при посредстве железного своего упорства порядочное расстояние. Крышу подпирали два внушительных бревна, колонны эти выглядели как чьи-то уродливые, мускулистые руки, за ними, прямо возле койки, прятался низкий стол с грудой каких-то тряпок. Рядом - гинекологическое кресло. Над койкой - несколько деревянных полок с тускло поблёскивающими медицинскими инструментами. Пол, стены из плохо обструганных досок, мебель - всё в бурых, похожих на засохшую кровь, пятнах, будто здесь некогда разделывали свиную тушу.
   "Боже, кто мог обитать в такой обстановке?" - спросил себя Вячеслав и вдруг продолжил вслух:
   - Это ведь похоже на операционную... или нет, на родильный зал! Я один раз присутствовал при родах... ну, не совсем присутствовал: рожала жена моего лучшего друга, а мы сидели в коридоре. Но я мельком видел помещение, где появляются на свет дети.
   Вячеслав коснулся выпачканного кровью матраца и отдёрнул руку. Тёплая, будто живая. Откуда-то послышались странные сдавленные звуки. Он повернулся к Марине и увидел, что щёки её избороздили мокрые дорожки; казалось, они пробивают в коже канавки, как ручьи на песке.
   Он уже собирался что-то сказать, как вдруг увидел за спиной женщины, за винтовой лестницей, на растянутом от одной стены до другой шнурке фотографии, висящие на прищепках. А рядом - похожую на гуся фотовспышку с рефлектором, из самых старых образцов, работающих на порошке магния. На него с тёмных снимков смотрели женские лица. Эти фотографии были совершенно не похожи на работы дяди Василия, но определённо принадлежали его авторству.
   - Подожди, - сказала Марина, когда он прошёл мимо неё. Она попыталась задержать его, схватив за запястье. - Не смотри туда!
   Лица, лица, лица... не менее десятка. Те женщины явно были не в себе, и дело даже не во вспышке, которая начисто выжигала тени, не в том, что тёмный погреб был явно не лучшей альтернативой фотостудии - особенно фотостудии под открытым небом, которую предпочитал Василий. Дело в том, что предшествовало съёмкам, что осталось за кадром. Там творилось нечто ужасное. Вячеслав разглядывал отвисшие нижние губы, обнажающие зубы, глаза, почти полностью потонувшие в болоте лиц, бессмысленное, усталое выражение и далёкий механический огонёк вспышки, лбы, серебристые от пота, высохшие, как дно Аральского моря, щёки, волосы, которые никто из них не торопился заправить за уши. Эти женщины - каждая из них - только что пережили личные трагедии.
   Иные были сняты по плечи и по пояс, у других в кадре только лицо. В основном - одни, но на паре фотографий Вячеслав увидел на коленях женщин вязкий, кровоточащий комок. Новорожденные.
   - Да что же... Чем здесь занимались тётя Марта и дядя Василий? Марта использовала свои навыки, чтобы помогать людям рожать? Но почему? Были же больницы...
   Марина не отвечала, Вячеслав слышал её вязкое дыхание позади. Ему вдруг показалось, будто комната наполнена людьми. Наверное, причина тому - аномально тёплые стены.
   Прищепки белели в полутьме, будто человеческие резцы. Вячеслав осторожно открепил одну, перевернул фотокарточку и вчитался в написанные скупым, мелким дядиным почерком слова.
   "Снежанна, 16 лет. Прерывание беременности. 11 октября 1960".
   Следующую.
   "Алёна, 17 лет. Прерывание беременности". Дату Вячеслав не разобрал из-за слёз, которыми наполнились глаза.
   Эти женщины не выглядели молодыми. Пережитое обрекло их на преждевременное взросление и на преждевременную же старость. Им некуда было обратиться: над государственными учреждениями кружили стервятники огласки и всеобщего позора. Никто не мог помочь им в беде. Наверное, в каждом крупном городе, были "чёрные" эскулапы, врачи, которые зарабатывают таким образом на жизнь. Тётя Марта заняла среди них свою нишу. И правда, масть тайги в этих местах - козырь, он покроет любую карту. Вячеслав вдруг понял, что хранят в своём брюхе холмы, по которым он с детства носился с сачком. Сколько там детских косточек? На десяток трупов наберётся уж точно.
   Он переходил от одной фотографии к другой, пока вдруг в самом конце что-то не заставило его остановиться и посмотреть снимок поближе.
   У женщины было лицо, которое Вячеслав видел в эти дни, которому говорил грубости и с которым пытался, по мере своих сил, быть вежливым. Марина-с-фотографии совершенно не отличалась от настоящей Марины. Те же резко очерченные скулы. Те же тонкие кисти рук. Те же морщины в уголках рта, чью текстуру дяде Василию так точно удалось передать. У неё тоже лежало на коленях замотанное в полотенце окровавленное нечто. Шея и торчащие ключицы казались ещё тоньше, чем на самом деле, а руки висели вдоль тела. Она просто сидела, привалившись к стене, в глазах не было жизни.
   - Марина, семнадцать лет... - прочитал Вячеслав, чувствуя, как неприятно грассирует и бьётся голос. - Двадцатое августа тысяча девятьсот шестьдесят третьего года. Господи, да кто же ты?
   Он повернулся и замолк. Помещение зияло пустотой. Гнилостный запах плавал по нему почти видимыми кроваво-красными облачками. Сверху опускались снежинки и таяли в абсолютной, кромешной, гнетущей тишине.
   Почему-то Вячеслав решил подождать с поспешными выводами. В воспоминаниях он сейчас опускался на самое дно, в подёрнутые рябью детские годы, пытаясь вспомнить, верил ли он тогда в призраков и сверхъестественное? Кажется, нисколько. Сверхъестественным ему казалось то, как высоко могут подбросить себя кузнечики, используя всего две тонких ножки, или гипнотизирующая слаженность действий муравьиного отряда. С взрослением, со знаниями, что ребёнок впитывал как губка, все волшебные тайны становились задокументированным фактом.
   Но в людей, которые могут исчезать и появляться по собственному желанию, он не верил никогда.
   Получается, последняя надежда прямо сейчас рассыпается в прах. Ведь тогда придётся принять, что всё происходящее имеет место быть в голове. Что Вячеслав слоняется по округе, болтая сам с собой и вынося из дома различные вещи, чтобы в следующее мгновение "найти" их и удивиться. Он не специалист, но симптомы таких заболеваний, наверное, могут подкрадываться незаметно, маскируясь под грыжу и головные боли после единственной за неделю сигареты.
   Фотокарточка задрожала в руках, и это не ветер, нет... Он вдруг понял, что здесь, среди деревянных столбов, стоят люди, сотканные будто из пара его дыхания. Они неспешно вытирают руки салфетками и, комкая, бросают их на пол. Переговариваются между собой буднично и громко, как люди, которые "сделали всё, что могли" ("Мы сделали всё, что могли", - Вячеслав вовсе не был уверен, что услышал эту фразу только что). Эти голоса не сотрясают воздух, они сотрясают что-то внутри, будто между желудком и селезёнкой вдруг выросло новое ухо. Кто-то кричал, так тихо, будто находился на другом континенте. Казалось, стены сейчас сдвинутся, а крышка белого неба упадёт на голову, вдребезги разбив череп.
   Он никогда не благоволил к высшим силам, но сейчас полез под свитер в поисках крестика, только потом вспомнив, что носил его, ещё будучи подростком. Фотокарточка выпала из пальцев, спланировала на пол, и он увидел ниже, под датой, ещё одну надпись. Он опустился на колени и прочитал: "Вячеслав. Три килограмма двести грамм".
   День рождения Вячеслава приходился на август. И год тоже совпадал... хотя это, конечно, ничего не значит. Он подозревал, что дядя и тётя не были ему родными... они назывались "друзьями семьи" и общались с бабушкой и дедушкой, медлительными существами, большеротыми и всегда грустными, несколько натянуто и даже официально.
   Вспомнился день их знакомства. Тётя Марта приехала однажды туманным утром где-то в шестьдесят девятом или семидесятом году. Это была высокая женщина с сильными руками и длинными седыми волосами. В глазах что-то такое, чего он, малыш, видящий взрослых насквозь, не смог раскусить. Похожа на королеву одной далёкой, снежной страны. Отчего бы двум людям, свидетелям и даже в какой-то мере соучастникам одного горя, не сплотиться? Вячеслав не был своим названным дяде и тёте настоящим родственником, но, наверное, они старались проведать всех детей, которым помогли появиться на свет...
   - Это форменное безумие, - пробормотал он, рассматривая свёрток на коленях у женщины. А после - перевёл взгляд выше, на холодное, иссечённое страданием, будто вырубленное из камня, лицо. - Мама... почему она не улыбается? У неё же ребёнок!
   - Потому что на фотографии я уже мертва.
   Голос раздался над самой макушкой. Вячеслав дёрнулся, но головы не поднял, лишь сфокусировал взгляд на мягкой тени, которая, загораживая льющийся снаружи свет, легла на земляной пол. Марина... мама, наверное, стеснялась своего теперешнего состояния. Она не захочет, чтобы он, зная правду, видел её такой.
   - Все утерянные вещи должны когда-нибудь найтись. Потерянное прошлое должно обрести хозяев. Я не хотела, чтобы ты знал, но, видишь, и это открылось.
   - Но почему именно сейчас? - спросил Вячеслав, чтобы что-то спросить. Его занимало совсем другое. Как дядя и тётя могли хранить такую тайну? Почему ни дед, ни бабка не рассказали, где и при каких обстоятельствах он, Вячеслав, появился на свет? Они вообще очень мало говорили о матери, об отце же и вовсе молчали. Когда разговор (обычно по инициативе Вячеслава, который с детства "прощупывал почву") касался его, дед только сжимал руки в кулаки, а губы бабушки становились похожи на куски старого цемента. Дядя и тётя лишь качали головами: они и в самом деле ничего о нём не знали.
   Над головой вновь раздался мягкий голос матери:
   - Потому что это должно было когда-нибудь случиться. "Когда-нибудь" в мире людей обыкновенно значит - в самом конце. Я пришла за тобой против своей воли: мне бы очень хотелось, чтобы это был кто-нибудь другой, но я понимаю, что так надо.
   Вячеслав вновь попробовал поднять взгляд и вновь не решился. Марина продолжала:
   - Попробуй-ка вспомнить - что заставило тебя приехать сюда столь поздней осенью? Как ты добирался до вокзала? Как садился на поезд? Кем были твои попутчики? Ты разговаривал с ними, перекинулся хоть словом?
   Вячеслав хотел сказать, что уже об этом думал, но не смог выдавить ни слова. Слова казались теперь ненужными, сломанными игрушками, к которым не хотелось даже прикасаться.
   - Ты сейчас не здесь, мой дорогой, - тень зашевелилась, будто хотела прикоснуться к его макушке, но он не почувствовал прикосновения. - Ты далеко отсюда, лежишь на больничной койке. Вокруг хлопочут медсёстры. Врачи ушли. Твоё сердце уже пятнадцать минут как не бьётся.
   Вячеслав задохнулся.
   - Как это...
   А впрочем - не всё ли равно? Сердечный приступ - для мужчины его возраста эта проблема не из тех, которым удивляются бабушки у подъезда. Или, возможно, атеросклероз, маскируясь под разные недуги, забил его сосуды всякой дрянью. А может, дома кончился кофе, и он побежал среди ночи в ларёк на другую сторону дороги - прямо под колёса грузовика... Вячеслав пытался вызвать в голове хотя бы одно воспоминание из того, настоящего прошлого, но мысли путались и выдавали только кособокие, будто нарисованные на мятых фантиках из-под конфет, картинки детства и юности.
   Рука вновь нырнула под свитер, на этот раз не за крестом, а чтобы прощупать грудь. Холодная, как студень, твёрдая, будто промёрзшая почва, она восприняла прикосновение молча, как партизан. Стук сердца отсутствовал. "С сегодняшнего дня я просто ходячий труп", - грустно подумал Вячеслав.
   - Почему я здесь, а не где-то ещё? - хрипло спросил он.
   - Я не знаю нюансов этой химии, дорогой, - сказала Марина. - Ты оказался там, где должен был. Я оказалась там, где должна была - рядом с тобой. Не спрашивай, где я находилась всё это время: я просто вдруг оказалась здесь, в доме дяди Василия и тёти Марты, и поняла, что ты уже близко. Почти увидела, как ты шагаешь по тропе среди соснового молодняка. Должно быть, здесь, в этом лесу, в этом самом дне, осталось что-то из твоих потерянных вещей - тех, которым предначертано быть в конце концов найденными.
   Вячеслав зажмурился, чтобы не видеть, что мягкая тень, с которой он разговаривал, на самом деле принадлежит одной из деревянных опор. Здесь, на краю неизвестности, за гранью умирания, - что проку ему от каких-то вещей?
   - Неловко говорить такое умирающему человеку, но, кажется, я тоже кое-что отыскала. Тебя сложно назвать вещью, но с тем, что я тебя когда-то потеряла, спорить сложно.
   - Ты меня бросила, - хрипло, сердито сказал он. - Всю свою жизнь я размышлял, зачем люди создают семьи, если рано или поздно всё равно остаются в одиночестве? Я прожил жизнь - теперь я могу так говорить - в гордом одиночестве и совершенно этого...
   Запнулся: всё это чересчур напоминало старческое брюзжание. Он не ощущал себя стариком, совсем нет, если уж говорить начистоту, Вячеслав был усталым подростком, который весь вечер размышлял о серьёзных взрослых вещах. Он захотел объясниться - сказать, что вовсе не обвиняет мать ни в том, что она умерла при родах, - в самом деле, во власти ли человеческой контролировать такие вещи? - ни в том, что стечение обстоятельств вообще сделало его зачатие возможным. Попытался найти нужные слова... и вдруг ощутил прикосновение к волосам. А вместе с ним - ниточку тепла, которая, заструившись по порам и сосудам, вновь, пусть на мгновение, но позволила почувствовать ток крови в груди, у камня, в которое превратилось сердце.
   "Иногда мы не подозреваем о пропаже некоторых вещей, - подумал Вячеслав прежде, чем сознание растворилось в этом прикосновении, стало частью ровного, рассеянного белого света, - до того момента, когда они находятся и предстают перед тобой во всём своём великолепии".
   Но это, конечно, не повод не радоваться находке.
  
  
  
  
  
  


Популярное на LitNet.com А.Куст "Поварёшка"(Боевик) А.Лерой "Птица счастья завтрашнего дня"(Киберпанк) А.Климова "Заложники"(Боевик) Т.Серганова "Танец с демоном. Зимний бал в академии"(Любовное фэнтези) М.Атаманов "Искажающие реальность"(Боевая фантастика) Е.Вострова "Канцелярия счастья: Академия Ненависти и Интриг"(Антиутопия) Д.Сугралинов "Кирка тысячи атрибутов"(ЛитРПГ) Т.Мух "Падальщик 3. Разумный Химерит"(Боевая фантастика) А.Вильде "Эрион"(Постапокалипсис) В.Коновалов "Чернокнижник-3. Ключ от преисподней"(ЛитРПГ)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Институт фавориток" Д.Смекалин "Счастливчик" И.Шевченко "Остров невиновных" С.Бакшеев "Отчаянный шаг"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"