WARNING: отношения м/м, условно подробные описания сексуальных сцен. Гомофобам, детям до 18, противникам подобной графомании читать не рекомендуется.
Часовня.
1.
Деревня // connect
Сон разума рождает чудовищ.
(Франсиско Гойя)
Лео отчаянно скучал. Идея приехать отдохнуть на лето в деревню к тетке по факту оказалась не такой уж и хорошей: солнце пекло нещадно, а единственный пруд на ближайшие пару сотен километров был предназначен скорее для рыбалки, нежели для купания. Да и отсутствие тех удобств, без которых современный городской человек себя уже не мыслит, тоже сказывалось.
Черт возьми, каким романтичным это казалось дома - убежать от цивилизации, написать серию диких пейзажей, отдохнуть и поправить здоровье. Красиво звучало.
Безумно красиво.
Но, увы, реальность как всегда жестоко обломала все планы. Из диких пейзажей был только лес, до которого от этой деревеньки пилить и пилить, а паханные-перепаханные поля под это определение ну никак не подходили. А еще приходилось вставать с петухами и помогать тетке и ее младшему сыну, Вадиму, таскать воду из колодца, колоть дрова.
От работы на огороде он кое-как отвертелся, но и то скорее благодаря здешним устоям, по которым прополка и тому подобная хрень считались делами женскими, а не мужскими.
Ну, да. Мужскими делами было переделать всю тяжелую работу по дому и набухаться самогоном до зеленых чертей. Только вот Лео это не привлекало.
Было в его сопливой юности увлечение и алкоголем и галлюциногенами - всем, что изменяло сознание и помогало создавать новые образы. Было и прошло, сменившись осознанием того, что все это глупость. И рисовать можно и нужно без стимуляторов. Так что самогон отметался сам собой, бабьи посиделки за чаем и плюшками тем более, а других развлечений в селе не было.
Разве что малышня в футбол играла...
Лео чертыхнулся, снял холст и сложил мольберт, понимая, что с таким настроем ничего дельного он уже не нарисует. Получившийся пейзаж был, конечно, очень и очень, но при всех своих неоспоримых достоинствах он был еще и очень и очень стандартным. Так что коллекция тети Нюты сегодня однозначно пополнится еще одним шедевром кисти ее племянника.
Скривившийся художник убрал в сумку краски и чуть не рассыпал их снова, пошатнувшись от ударившего в спину мяча.
Твою мать. Ну чего ж такие безрукие, безногие и тупые?
Леонид подобрал мячик, выглядевший как реликт советской эпохи, и отправил его в обратный полет, вызывая у горе-игроков приступ хихиканья, переходящий в полноценный ржач.
Да, он был здесь чужим. Слишком хрупкий, слишком изнеженный, слишком флегматичный.
Слишком похожий на девушку.
И слишком красивый.
Потому что процентов девяносто из тех, кто сейчас играл в это убогое подобие футбола пытались ухаживать за ним в первые пару дней после его приезда, и только потом поняли, что он немного не того пола. И, слава Богу, их это остановило.
Ну, логично, это в больших городах политкорректность и толерантность, а тут...
Тут "пидор" - это клеймо на всю жизнь. И о всяких "любовях" и "возвышенности подобных отношений" они не слышали, и слышать не хотят.
Может, в чем-то это было и правильно, но, к своему большому сожалению, Лео относился как раз к сексуальным меньшинствам, предпочитавшим свой пол. В общем, пидором он и был. И понимание того, что никакая интрижка ему тут не светит, тоже здорово подпортила удовольствие от отдыха.
Да и было ли оно вообще это удовольствие?
Мяч врезался в спину с удвоенной силой и Лео все-таки полетел на землю, роняя сумки и беспомощно глядя на рассыпавшиеся тюбики с краской.
Хотелось плакать.
И меньше всего он ожидал увидеть протянутую ему руку. Но рискнул, доверился и схватился, позволяя себя поднять... Вадиму позволяя. Тот виновато улыбнулся, сбивчиво извинился за всех ребят и даже помог собрать краски. И до дома проводил, чтоб нигде не заблудился и не потерялся. Это было странно и необычно.
Впервые за две недели, проведенные здесь, с ним разговаривали, ему улыбались без издевки и от него не убегали.
Это было приятно, и Лео, сам того не ожидая, разоткровенничался с двоюродным братцем, рассказав ему, зачем собственно решил приехать в деревню.
А Вадим легко, как-то солнечно улыбнулся и пообещал что-нибудь придумать. Ну и попросил не планировать ничего на вечер.
Мол, ребята тоже хотят извиниться и приглашают его, Лёньку на посиделки у костра.
Лео был так обрадован возможностью хоть как-то разнообразить свой отдых, что согласился не раздумывая и даже пропустил мимо ушей ненавистное с детства сокращение "Лёнька".
Да хоть "тапком" пусть зовут или "носочком". Главное, больше не один...
Вечная душа компании и известный заводила своей группы в художке, Лео просто не умел скучать. Из-за этого, по большому счету, и уехал, наверное. Понимал, что этим летом все друзья будут заняты поступлением.
Правда, поменял, как оказалось, шило на мыло, но тогда-то он этого не знал. Да и вот, что-то наклевывается интересненькое.
Он еле дотерпел до вечера: никак не находил себе места, вертелся, как будто (по меткому выражению тетки, ему шило в определенное место засунули, и постоянно смотрел на часы. И, в итоге, конечно, чуть не упустил из виду пришедшего за ним Вадика. Благо тот был внимательнее художника и догадался подняться за ним на чердак, где он временно обитал.
Вот тогда-то Лео и понял, что значит "стыд". Он краснел, бледнел и не знал, как объяснить простому деревенскому пареньку кучу карандашных набросков, на которых во всех позах и ракурсах красовалась мужская обнаженка. Сам понимал, что любой другой восемнадцатилетний пацан на его месте, пользуясь отсутствием заданий и строгих преподавателей, если бы и рисовал обнаженную натуру - то женскую.
И не знал, как оправдаться. А хотелось, безумно хотелось, потому что было страшно, что этот парень сейчас сплюнет, скривиться от отвращения, обзовет "пидорасом" или еще как похуже и уйдет к своим друзьям, ржать над незадачливым хрупким художником, который к тому же оказался голубым.
Лео просто стоял и густо краснел, боясь сказать хоть слово и неосознанно жмурясь, сжимаясь, ожидая удара. Но Вадим, похоже, решил продолжить его удивлять, потому что он не ударил и не обозвал. Подошел ближе, погладил по щеке, а потом как-то мягко, но глубоко поцеловал в губы. И целовал, продолжал целовать, пока хватало дыхания, а потом тихо сказал:
- Ладно, пошли, - и повел смущенного, растерянного и возбужденного мальчишку за собой.
Даже переодеться не дал - так и вытащил в спортивных штанах и футболке, впрочем, как оказалось, не зря, потому что пошли они куда-то в узкий перелесок между двумя полями. Слишком убогий, чтобы его рисовать, но достаточно густой, чтобы спрятать в себе полянку с большим костром.
Ребят было примерно двадцать, лет от четырнадцати и до двадцати пяти. Они смеялись, пили невесть откуда взявшееся пиво и жарили прямо над костром сосиски на палочках. И перед Лео на самом деле извинились и пообещали больше не задирать.
Объяснили, что просто обиделись на его высокомерие. Типа весь такой городской, вот только они тоже не здесь учатся и живут, а в городе. Это на лето приезжают помогать родным. Леньке даже стыдно стало. В общем, извинились, помирились, выпили на брудершафт...
А потом еще и еще, а потом откуда-то взялась гитара... Лео уже плохо соображал, что происходило, только как-то краем сознания понимал, что почему-то лежит у Вадима на коленях, а тот гладит его по голове и беззлобно перешучивается с кем-то из мальчишек.
Странно, а он-то был уверен, что не поймут и зачморят и за меньшее.
Где-то спустя час (ну, по его внутренним часам, уже изрядно сбитым алкоголем) гитару отложили и начали рассказывать совсем детские страшилки, над которыми Лёня открыто смеялся до тех пор, пока кто-то не пообещал рассказать реальную историю. И все как-то странно запереглядывались и замолчали.
- Что за история? - спросил он, поднимая глаза на Вадима в поисках поддержки, и тот ободряюще улыбнулся и потрепал по волосам.
Сколько же ему лет? Вроде младший у тетки, но старшему глубоко за тридцать...
- У нас тут была, - тихо говорит один из мелких пацанят, а потом подхватывает кто-то другой. - Да, тут, за леском стояла часовня. Там всегда дети в футбол играли: ну, знаешь, священников уже нет, а место-то чистое. А однажды мячик закатился в часовню. Дети зашли туда и увидели в полу колодец, в нём было темно и не видно воды. Мячика нигде не было и дети решили, что он упал в колодец.
Все замолчали, выдерживая паузу, а Лео отчего-то стало совсем жутко. Тени казались живыми и плотными, а пламя танцевало - и танцевало угрожающе.
А потом заговорил Вадик, и парень еле подавил порыв уткнуться носом ему в живот, чтобы было не так страшно. Вадим говорил низким хрипловатым голосом, завораживающе и страшно:
- Один мальчик взялся достать мяч. Он залез в колодец. А потом дети услышали, как он кричал... и больше он оттуда не вылез. Дети побежали и привели взрослых. Один мужчина тоже полез в колодец, но тоже закричал и назад не вернулся. Тогда пришедший с остальными милиционер обвязался верёвкой, взял фотоаппарат и полез в колодец. Когда он закричал, все стали тянуть верёвку и вытащили его, но он тоже был уже мёртвый, - Вадик сделал паузу и глотнул пива.
Лёнька, как завороженный смотрел на его лицо, в глаза, отражающие огненные, тянущиеся в вечность языки, и, не удержавшись, спросил:
- А фотоаппарат?
- А фотоаппарат забрал местный фотограф и принёс к себе, чтобы проявить пленку. Но когда он вышел из своей комнаты, он был весь седой. Он никому не показал фотки, да и пленку сжёг, чтобы люди никогда этого не видели, а потом и сам умер, - Вадим жутковато улыбнулся. - Вот и вся история.
- А, - Лео задохнулся от собственного ужаса и собственной же смелости. - Что там, в колодце?
- Никто не знает, - ответил ему какой-то темноволосый паренек сбоку, и все загадочно заулыбались.
А потом Вадим сказал, что им пора, и потащил полупьяного и напуганного до дрожи Лёню домой.
... Он чувствовал сквозь какую-то полудрему скользящие по телу руки и требовательные губы и отвечал, да, отвечал, отдавая себя всего и ничего не прося взамен. И приходило ничто. Нечто. Абсолютная пустота и тени, дробящийся свет и сладкое до невозможности безумие.
Горячие ладони разжигали пожар там, где прикасались, тело над ним казалось огромным и нереальным, оно давило, поглощало.
Оно забирало свое.
Дань, плоть, кровь, жизнь.
Оно дарило наслаждение на грани с болью.
Он пытался кричать, а изо рта вырывались сдавленные хрипы и тихие, едва различимые стоны. Он пытался отбиваться, а пальцы бессильно скользили по коже. Он хотел что-то сказать, а губы не слушались.
Воздух в легких кончался, и тогда, только тогда он на мгновение выныривал и видел черные глаза с серебряными звездами в них и хищную улыбку. А потом его губы захватывали в плен, и он снова проваливался.
В пустоту, в бездонную яму, в колодец.
Там было дно. Там точно должно было быть дно, но он никак не мог его достичь, а потом реальность вспыхнула, взорвалась и рассыпалась осколками битого стекла. Черными как ночь, с красными кровавыми пятнами и серебряными звездами.
Как в тех глазах.
А потом осколки исчезли, и пришла тьма.
2.
Деревня // on-line
Когда долго всматриваешься в бездну, бездна начинает всматриваться в тебя.
(Фридрих Ницше).
С утра Лео проснулся без малейших признаков похмелья. Это было чудовищно странно - обычно после таких обильных возлияний он болел дня по два, если не больше. Организм напрочь отказывался привыкать к алкоголю и подолгу мучил хозяина, видимо, желая отомстить и за то, что было, и за то, что еще только будет.
Он даже привык к этому: расплачиваться за удовольствие такими своеобразными страданиями.
Но не в этот раз. Сегодня он вскочил сам, вскочил ни свет, ни заря, да еще и свеженьким как огурчик.
"И с пупырышками", - хихикнул про себя Лео и отправился вниз умываться.
Это было странно. Он смотрел на себя в зеркало - и не узнавал. Там было что-то странное. Что-то неправильное, иное, чуждое. Не к месту вспомнился вчерашний рассказ и то ли сон, то ли реальность - после. Засосы на ключицах свидетельствовали, что реальность. Равнодушный взгляд Вадима - что сон.
А сам он просто уже не знал чему верить.
Парень быстро поплескал в лицо водой, сполоснул рот и натянул свежую футболку. Отчего-то от зеркала хотелось побыстрее сбежать, чтобы не смущать самого себя и не бояться почем зря.
Лео глубоко вдохнул, неуверенно покосился на себя в последний раз, краем глаза замечая за спиной какую-то тень, вздрогнул и сбежал на улицу.
Там светило яркое июльское солнце, и не было места ни для каких детских кошмаров...
Утренняя деревенька встретила его криками петухов, подозрительно запоздалыми даже для субботы (к тому же, если он не ошибался, петухи кричат с рассветом, а не когда их заведут, как будильник), и Вадимом, решившим с утра пораньше заняться колкой дров.
Как и положено, обнаженным до пояса.
От этой картины бросило в жар, а ниже пояса мгновенно наметилось определенное оживление. Как-то сразу представилось, как эти руки скользят по его телу, лаская и стискивая в объятиях, как он сам впивается пальцами в эти сильные плечи, прижимается к груди, выгибается, кричит...
Лео помотал головой, пытаясь избавиться от слишком ярких и навязчивых видений, но они не торопились уходить, жидким пламенем растекаясь по венам. Это как несколько рюмок абсента за раз, как чистейший героин. Опьянение и наркотическая ясность сознания одновременно.
Что-то безумно иное и невозможное.
Художник вздрогнул, стряхивая с себя оцепенение, и метнулся наверх за карандашом и бумагой.
Сколько он его рисовал, не отрываясь - он не помнил, но, когда Вадим закончил с дровами, сложил поленницу и подошел к нему, вся земля вокруг была усыпана огрызками бумаги с набросками. Торса, рук, ног, тела в движении.
Вадик подобрал несколько листков, рассмотрел, потом заглянул в шалые от вдохновения и накатывающего возбуждения глаза художника-недоучки и впился в губы жадным поцелуем.
Целовались долго, медленно, с оттягом, со вкусом, покусывая губы друг друга и вылизывая так откровенно, как то было возможно. Наслаждались.
А потом Вадик разорвал этот иссушающий поцелуй. Разорвал сам, схватил его за руку и куда-то потащил.
Еле успевая за ним, обернувшийся на мир Лео успел увидеть как ветер уносит в разные стороны исчерканные простым карандашом клочки бумаги.
... Тело плавилось под прикосновениями, сгорало и возрождалось. Тело терялось в ощущениях, а разум давно уже растворился под безумным напором тьмы и пустоты. Они окружали, растворяли, поглощали и подчиняли себе.
Они сводили с ума, а он послушно сходил.
Это было выше его.
Это было высшее наслаждение.
Это была та грань между жизнью и смертью, на которой людей быть не может.
Это была высшая боль.
Он чувствовал его внутри себя, он чувствовал его прикосновения к коже, а потом кожа исчезла, а с ней исчезла и последняя преграда между ним и бездной.
И бездна влилась в него искрами и рассыпалась фейерверком.
И в нем был экстаз. И в нем была мука, такая кристально чистая, что он не выдержал и закричал. И проснулся.
Лео с воплем ужаса и боли резко сел на кровати все еще тяжело дыша. Сон не отпускал. Он был слишком реальным, слишком настоящим.
И в этом сне опять была бездна, та яма, так похожая на колодец.
Опять?..
Парень встал и спустился вниз. Где-то на улице, в темноте, сочащейся сквозь неплотно пригнанные доски в сенях, неуверенно кукарекнул первый петух, а потом крик подхватили его товарищи по всему селу, и где-то замычала корова. Лео вздрогнул.
Еще темно. Еще совсем раннее утро.
Сон, все сон.
Он умылся в темноте, отчего-то боясь света даже больше, чем ее, вечную спутницу своих кошмаров, и вышел во двор. Светало, полуразобранная поленница косилась к амбару, а легкий ветерок шелестел листвой на плодовых деревцах в небольшом саду.
Лео прерывисто выдохнул и сел на поваленный, но еще не распиленный ствол старой яблони, подтягивая колени к груди. Сердце билось через раз, а легкие судорожно сжимались, не давая вдохнуть полной грудью.
Ночной воздух пах травой и дождем.
Все медленно успокаивалось.
Паренек тихо рассмеялся собственной впечатлительности и легко вскочил с бревна, потягиваясь всем телом, в котором, казалось, поселилась необычайная легкость.
Хотя все-таки, наверное, стоило доспать. Лео улыбнулся и пошел к дому, когда шаловливый ветерок запустил в него чем-то белым.
Он на автомате поймал странный предмет и содрогнулся, забывая как надо дышать.
На обрывке белого листа склонился над чем-то его двоюродный брат Вадим.
А на заднем плане был нечетко прорисован зал с колоннами и отверстие посередине, обнесенное невысоким бордюром.
Колодец.
Лео лежал в своей импровизированной кровати на чердаке и мелко дрожал, прижимая к груди злосчастный листок. На дисплее лежащего рядом мобильника четко высвечивалось время - шесть утра. И день недели. Суббота.
А художнику было очень страшно.
3.
Деревня // dead-line
Я режу руки в кровь осколками стекла,
И улиц шум звучит как колокольный звон.
Чудовища вокруг, но в мертвых зеркалах
Я вижу каждый раз свой самый страшный сон...
(me).
- Отведи меня туда.
Решительный голос, горящие глаза и страх, противный, липкий, скользящий по коже.
А Вадим улыбается. Искренне и чуть насмешливо.
- А не испугаешься, городской ты наш? - хрипловато произносит он, ощупывая взглядом так, что тело прошивает судорогой желания.
Это привычно. И приятно. Лео уже привык.
Три дня сумасшествия. Три дня кошмаров. Три дня на грани.
Три дня снов о том, каково это - быть в постели с ним и тьмой со дна колодца.
- Не испугаюсь. Отведи.
Он кивает. Не ему - Лёньке - а своим мыслям.
- Вечером, - коротко бросает и уходит куда-то по своим делам, оставляя Лео наедине с его безумием и нетерпением.
Он что-то рисует. Весь день.
Ловит образы, погружается в себя, выплывает на поверхность. Пол чердака уже усеян небрежно смятыми и аккуратно разложенными набросками, изредка перемежающимися законченными работами.
На всех - одно место и один человек.
Вечером.
А вечер наступает неожиданно быстро. Это не как тогда, в ту далекую пятницу, когда несколько часов еле тянулись - сейчас день пролетает за миг. Только он садится с карандашом к альбому, как его уже хлопают по левому, нерабочему плечу и манят за собой.
Лео натягивает кроссовки и уходит следом за Вадимом в теплую июльскую ночь.
Они идут не в пример дольше прошлого раза, или это он сам тянет для себя время, но часовня все равно вырастает перед ними как-то неожиданно. Вроде бы только что были одни верхушки деревьев, но вдруг между ними появляется увенчанный, кажется, католическим крестом купол, а потом постепенно проявляется и само здание. Правда, оно какое-то слишком настоящее и крепкое, для того чтобы быть заброшенным.
Часовня.
Они подходят ближе, и Лео видит, что бывшие некогда витражными стекла выбиты, а на стенах слой копоти. Хочется, безумно хочется спросить про пожар, но невозможно произнести ни звука. Это святое место, воистину.
Это проклятое место.
Вадим обнимает его за плечи, а Лео вдруг понимает, что дрожит всем телом и нереально, дико замерз. Брат не спрашивает - просто накидывает на него свою куртку, и сразу становится тепло и спокойно.
А потом они заходят внутрь.
Там все так же, как на его рисунках. Лео улыбается и думает, что сейчас, вот сейчас Вадька стоит именно так, как было на том наброске. Чуть склонившись и на фоне колодца.
Только его самого на том рисунке не было.
Тени плотные, а тело рядом - горячее и живое.
И желание опять прошивает, сводит с ума. Он жмется к Вадиму, целует жадно и почему-то неумело, а тот отвечает. Они идут и целуются, пока Лео не понимает, что стоит на самом бортике колодца. А потом Вадим нежно улыбается, целует его в шею и толкает вниз.
И он летит.
В свою бездну.
... Наслаждение и боль отступают, а он вдруг оказывается стоящим на самом дне бездны, которая колодец. Он оглядывается назад и видит там пустые глазницы черепа, в которых сияют серебряные звезды. А сам череп невозможно полированный и белый, и он улыбается.
Он кричит. Громко, отчаянно.
А потом в его руках появляется фотоаппарат, и он нажимает кнопку и вспышка на миг освещает все вокруг.
Сотни, тысячи черепов, серебряные звезды, черные тени и белая дымка. Засасывающая пустота, у которой сильные руки и губы со вкусом дождя и меда.
Тьма, которой нет имени, пустота, имя которой - вечность.
Жизнь, которая стала смертью.
"Они все вернуться за ними в судный день", - шепчет голос, и Лео оглядывается.
И вспоминает, что его зовут Лео.
И что он - есть.
А потом вспышка гаснет.
И Тьма снова воцаряется над миром.
И горят, горят серебряные звезды в пустых глазах.
И у всех черепов - его лица.
Потому что это - его судный день и его смерть.
Он кричит, кричит жутко, безумно и тонет в этой осязаемой Тьме, в этой бездне, падает еще ниже, хотя ниже некуда, и тени танцуют вокруг него, как тогда, в той, другой жизни танцевали языки пламени.
А потом он исчезает.
И возрождается.
Снова.
Но теперь тьма и бездна внутри него.
Лео открывает глаза и видит над собой чужое взволнованное лицо.
- Ты как?
- Вадим? - голос хрипит и не слушается.
Тот облегченно выдыхает и притягивает его к себе. Лёня вздрагивает, а следом за ним вздрагивает Вадим и отпускает его.
- Пиздец. Я никогда не думал, что можно до обморока испугаться ужастиков у костра, - хрипловато смеется Вадька и треплет его по волосам, но он этой хрипотцы по телу пробегает дрожь и дыхание учащается.
Вадим это замечает. Он вообще все замечает.
И тащит его наверх.
Он такой же как в тех видениях, нет, он лучше чем в них. Потому что он живой, настоящий. И это жар ЕГО тела опаляет, когда сильные руки подхватывают, когда он медленно, осторожно, но уверенно толкается в него. Когда двигается так, что Лео может только невнятно стонать и просить еще.
А через неделю Лео уезжает.
Перед самым отъездом он не может не спросить:
- Вадим, а... что там было, в колодце.
И лицо напротив на миг становится чужим. Хищным. Голодным.
Он не отвечает.
Где-то далеко разбивается на тысячи осколков зеркало. Снова и снова, снова и снова.
Где-то далеко умирают и рождаются люди.
Где-то далеко умирают и рождаются зеркала, чтобы убивать и рождать кошмары.
А на дне сумки лежит обрывок бумаги с карандашным наброском, на котором жадно целуются две крылатые фигуры над бездной.
И, может быть, именно это и недоговаривают живые зеркала.
4.
Город // off-line
Сны. Эти маленькие кусочки смерти.
(Фридрих Ницше)
Пахло дождем и травой.
Лео улыбнулся, опираясь на косяк балконной двери и прикрывая глаза. Если стоять здесь так, то, кажется, будто то ли и не уезжал в ту деревню - то ли не возвращался из нее в город.
Он так и не смог определить чего ему хочется больше.