Айрэла Лус. 1. Поля Мёртвых Детей

ЧАЙКИ ДОЛЖНЫ БЫТЬ БЕЛЫМИ

Las gaviotas tienen que ser blancas.

Nico, un niЯo gallego de ocho aЯitos

[Чайки должны быть белыми.

Нико, восьмилетний галисийский мальчик

In order to arrive there

To arrive where you are, to get from where you are not,

You must go by a way wherein there is no ecstasy.

In order to arrive at what you do not know

You must go by a way which is the way of ignorance.

In order to possess what you do not possess

You must go by the way of dispossession.

In order to arrive at what you are not

You must go through the way in which you are not.

And what you do not know is the only thing you know

And what you own is what you do not own

And where you are is where you are not.

T. S. ELIOT

Ты можешь утонуть сейчас, а всплыть через три столетия, но это не означает, что ты непременно должен измениться. Ты останешься прежним, твои недостатки будут старыми, твои достоинства, радости, печали, страхи будут всё так же клубиться внутри тебя, даже если ты получишь новое лицо, миллион новых лиц в бессрочное пользование. Если захочешь, ты получишь другую жизнь, других спутников, другие времена и события, но где-то внутри тебя всегда будет оставаться крохотный уголок, вечно пребывающий неизменным. Твоё настоящее "я", твоё истинное лицо будет преследовать тебя, даже если ты ни на секунду не сбросишь своей защитной брони, даже если ты отгородишься от него Великой Китайской Стеной, даже если тебе будет казаться, что между вами - сотни вселенных, сотни побегов в неизвестность. Оно всегда будет стоять за твоим левым плечом и ускользать за секунду до того, как ты обернёшься, но ты будешь точно знать, что оно не отстало, не исчезло, не искрошено временем на миллиарды сверкающих стеклянных обломков, не превратилось в полустёртое воспоминание, не умолкло навсегда. Нет, оно пребывает на своём законном месте, постоянно нашёптывая тебе на ухо правду о тебе самом, и однажды ты просто не сможешь не услышать его. И тогда твой уютный мирок, взятый взаймы у Вечности, разлетится вдребезги; тогда ты осознаешь наконец, к чему должен стремиться, о какие камни тебе предстоит споткнуться, где ты упадёшь, чтобы вновь и вновь подниматься; тогда ты наконец поймёшь, что если уж ты утонул, всплывать нужно сразу же - или не делать этого никогда.

Поля Мёртвых Детей

А потом на меня обрушился дождь из мёртвых бабочек. Сотни, тысячи пёстрых, ярко раскрашенных бабочек кружились, танцевали в воздухе, медленно опускаясь на землю. Их высохшие крылышки с шелестом скользили по моему лицу, по волосам, легонько щекоча и царапая кожу; хрустели под ногами, хотя я старался ступать туда, где ковёр хрупких тел был не таким плотным. Топтать их казалось кощунством: они так безжалостно, так безнадёжно падали на горячий песок. Они застывали, образуя прихотливые орнаменты; застывали, чтобы никогда уже не взлететь, и в этой картине было нечто, убивающее всякую надежду. Я пошёл быстрее, потом почти побежал, уже не заботясь о том, куда ступать, и стремясь поскорее вырваться из зоны досягаемости этого ливня мёртвых тел, но бабочки, казалось, заполнили весь мир. Они были повсюду, они танцевали перед глазами, застилая солнце, они гасили любой звук. Я крикнул, но не услышал ничего, кроме мертвенного шелеста крыльев. Я уже мчался, давясь безотчётным ужасом, пока не выдохся окончательно. В конце концов я споткнулся о торчащий из песка камень и рухнул вниз лицом, подминая под себя высохшие крылышки, рассыпавшиеся в пыль от моих прикосновений. Когда я очнулся, был уже вечер. Солнце сползало ниже линии горизонта, воздух ощутимо похолодел, а вокруг был только песок. Бабочки исчезли.

Зайдя столь далеко, повернуть назад уже нельзя, если хочешь сохранить уважение к себе. Ночью я перешёл некую границу, хотя не двигался с места. Ибо утром проснулся уже на подступах к Полям. А потом, сам не знаю как, очутился посреди их обжигающей безысходности.

Я шёл дальше и видел вокруг то же самое: мёртвых детей. Сотни, тысячи мёртвых детей на песке - как вчерашние бабочки. Они лежали в разных позах - на боку, на спине, на животе. Лица одних искажала гримаса боли, другие выглядели такими спокойными и безмятежными, что казались спящими, а у некоторых лиц вообще не было. Только застывшая гипсовая маска, приросшая к коже. Здесь были дети всех возрастов, всех рас и национальностей. Их объединяло лишь одно: все они были трупами. Настоящими телами из мёртвой плоти, а не пластиковыми манекенами. Я в этом убедился, несколько раз нагнувшись и рассмотрев тела поближе. Самым же страшным было то, что трупы не разлагались. От них не было никакого запаха, над ними не роились мухи, хотя лежали они под открытым небом на палящем солнце. Почему-то это ужасало больше всего. Тела словно бы хранились в ожидании чего-то, но кто сложил их здесь и с какой целью?..

Меня стало трясти как в ознобе, хотя песок вокруг плавился от жара. Я чувствовал себя в ловушке и лихорадочно заозирался, но во все стороны до самого горизонта простирались эти Поля Мёртвых Детей, не желающих отпускать забредшего к ним путника. Наверное, сюда редко заходили посетители, и такой случай не стоило упускать. Глаза многих детей были раскрыты, и мне чудилось, что эти застывшие взгляды начинают шевелиться, ища меня, и в них светится приглашение присоединиться к ним, разделить их судьбу.

- Я уже не ребёнок, - не желающими повиноваться губами выговорил я, обращаясь неизвестно к кому и борясь с желанием мчаться прочь без оглядки, теряя рассудок. Вчера это ещё было возможно, сегодня - нет. - Я не могу быть таким, как вы. Я давным-давно вырос.

- Верно, ты не ребёнок. Тебе никогда не стать одним из них, - произнёс резкий голос, такой же резкий и сухой, как ветер пустыни. - Ты давно присоединился к другой армии - убийц детей.

Говоривший был похож на жителей пустыни: невысокий, высохший и почерневший на солнце; только взгляд был уж слишком пронзительным для обычного человека. Обычные люди в таких местах не живут.

- Я приглядываю за этим местом. Если угодно, можешь называть меня Смотрителем, - представился он.

- Почему ты назвал меня убийцей?

- Потому что ты им являешься. Ты можешь сказать, что никого не убивал, но это ничего не значит. Здесь лежат те, кого лишили жизни с тех пор, как ты родился. Войн было много. Например, вон там лежат дети с Балкан, убитые во время междоусобной грызни. Там - убитые во время бомбёжек Ирака, прежних и нынешних. Видишь, здесь приготовлено свободное местечко, потому что новые поступления у нас ежедневно. Ту семимесячную кроху прошило пулями насквозь, пока она сидела на своём детском стульчике. А вот лежит девочка, погибшая от взрыва на автобусной остановке. Войны тогда не было, а она мертва. Этих засыпало обломками взорванных зданий. Тех пристрелили выродки, порой от нечего делать принимающиеся палить из автоматов в школах. Они умирают каждый день, а знаешь кто виноват в их смерти? Я и ты, Маноло, потому что мы взрослые. Все мы виновны, ибо мы ничего не сделали для того, чтобы спасти их. Никто ничего не делает, за редким исключением. Мы можем ахать и возмущаться, бесконечно рассуждать, или издавать грозные законы, или произносить правильные речи, глядя на мир с экранов телевизоров, - но на самом деле мы не делаем ничего. Их убивает наше равнодушие, пассивность, трусость, алчность, наша жажда власти и мания величия. Мы стали взрослыми, следовательно, виновны перед ними. Потому что они никогда уже не вырастут, но ещё и потому, что в страну Нетинебудет они тоже не попадут, ибо мёртвым путь туда заказан. Им заказан путь всюду, кроме этих полей, где они обретают убежище. Свой последний дом, а у некоторых он вообще является единственным. Они лежат здесь и будут лежать до скончания времён, до тех пор, пока не умрёт последний ребёнок и последний взрослый. Наверное, тогда они почувствуют себя отомщёнными, только им это не поможет. Им уже никто и ничто не поможет. Помогать им нужно было, когда они ещё были живы, а теперь мы убили их, и они мертвы. Мы несём ответственность за их смерть, даже если не согласны с этим. Мы принадлежим к армии убийц, а противостоит нам горстка тех, кого мы считаем мечтателями, безумцами или святыми.

Я разлепил спёкшиеся губы:

- Ты великодушен, говоря "мы". Мне кажется, ты давно уже принадлежишь к этой самой горстке, раз уж ты - смотритель Полей.

Он не ответил на мои слова, но через какое-то время предложил:

- Ты пока поброди здесь, Маноло, осмотрись, подумай. Может статься, ты отыщешь тут что-то значительное. Если тебе повезёт, ты даже сумеешь вернуться назад.

Сказал - и пропал, словно унесённый порывом горячего сухого ветра. Я утёрся рукавом рубашки, размазывая по лицу пот вперемешку с прилипшей пылью. И побрёл вперёд, невольно подчиняясь распоряжению Смотрителя. Я осторожно обходил раскинувшиеся на песке тела и смотрел, смотрел, смотрел... Не знаю, прошли часы или тысячелетия, но ощущение возникало такое, что само время успело бы поседеть, что уж говорить обо мне. Странно, но я не поседел, а что до времени - не знаю.

Когда я, выбившись из сил, опустился на обжигающе-горячий песок, рядом со мной мгновенно возник сидящий Смотритель, будто давно ожидавший этого момента.

- Страшно не то, что они мёртвые, а то, что они - дети, верно? - выговорил он хрипловато, продолжая наш давешний разговор.

Я кивнул, с усилием сглотнув, хотя вся слюна во рту давным-давно высохла.

- Знаешь, я признаю себя виновным по всем пунктам.

- Так ведь и я тоже в своё время... признал. Потому и говорю "мы". Убиваем мы, убивали наши предки, будут убивать наши потомки. Бесконечный поток. Когда я сюда попал, мне стало жутко. Что же мы делаем? Все мы, люди, которые вместо того чтобы заботиться о своём будущем, с маниакальным упорством истребляем его? Убивая их, мы убиваем себя, нашу память, нашу историю. Зачем мы это делаем, Маноло? Зачем мы убиваем этих детей, которые должны смеяться и играть, а не лежать с раскрытыми глазами, в которых отражается всё убожество нашего мира? Самое страшное, что мы даже не замечаем, как превращаемся в убийц. Как вся наша хвалёная цивилизация потворствует этим убийствам. Как мы ежедневно, ежесекундно переступаем через эти трупы и преспокойно идём дальше. Что мы делаем? Разве есть у нас хоть одна цель, которая оправдала бы убийство ребёнка, мирно играющего во дворе своего дома? Хоть одна убедительная причина?.. Нет ведь ни одной, ни одной распроклятой причины, а мы всё равно находим себе кучу оправданий и продолжаем этот кошмар. Вот тогда-то я, стоя над ними, убитыми ни за что, и спросил себя: а если не я, то кто им поможет?

- Если не я, то кто им поможет?.. - эхом откликнулся я, глядя на скорчившегося подле меня мальчишку лет пяти-шести. Светловолосого мальчишку с остановившимся взглядом, с крепко прижатыми к животу руками, из-под которых виднелись развороченные внутренности. - Всё на свете поправимо, кроме смерти... Это аксиома.

Когда я поднял глаза, Смотрителя уже не было. Я только сейчас ощутил, как устал: эмоционально и физически я был опустошён, выжат, выжжен дотла. Этот бесконечный день, наверное, испытывал схожие ощущения, потому что наконец-то решил закончиться, позволив солнцу скатиться куда-то в песок.

Я распростёрся на земле лицом вверх. И сразу же на меня навалилась плотная, тяжёлая тишина, погасившая абсолютно все звуки. Ни шороха, ни шёпота; даже моего собственного дыхания не было слышно, будто я тоже превратился в некое подобие мёртвого тела, не успев толком умереть. Быстро наступившая темнота слилась с этой тишиной, и вместе они образовали непроницаемую завесу, отделившую меня и это странное место от всего остального, что существовало когда- и где-либо. Даже Смотритель остался где-то за гранью круга, а внутри были мы: я и застывшие фигурки на песке.

Песок начал медленно остывать; я спиной ощущал идущий от него ледяной холод и думал о том, что они, должно быть, тоже сейчас мёрзнут. А одеял у них нет. У них вообще ничего нет, кроме них самих и собственного одиночества. И они вынуждены ночь за ночью лежать на ледяном песке и видеть над собой одни и те же звёзды: тоже ледяные, бесконечно далёкие, яркие, равнодушные. Звёзды тоже их предали, превратившись из ласковых серебряных светлячков в колючие, больно ранящие осколки, разбросанные по вымазанному сажей небу.

Щемящее одиночество. Они одни в этом мире равнодушных теней, отделившихся от их тел и заживших собственной, непонятной никому жизнью. Тени кружатся, скользят над нами, почти невидимые, неосязаемые; лишь иногда - легчайшее дуновение возле самого лица или тихий-тихий шелест. Королевство теней; торжество не-бытия. Быть может, моя тень тоже давно уже отстала от меня и затерялась на своих собственных дорогах, а следы её медленно-медленно погружаются в песок.

В песок уходит всё. Исчезает без остатка. Дождевые капли впитываются, не сумев оживить умирающую землю. Высохшие скелеты деревьев, выбеленные временем кости животных медленно засыпает песком. Он наступает, неуклонно поглощая ещё живые земли, но ни за что не отдаёт обратно того, что позаимствовал когда-то. Звёзды, упавшие с неба в цветущий сад, утром станут каплями росы, но звёзды, упавшие в пустыне, утонут в песке, и никто никогда не найдёт даже их осколка. Смех, сорвавшийся с твоих губ в пустыне, бессильно повиснет в воздухе, а потом с грохотом рухнет вниз, чтобы застыть, превратившись в обветренные потрескавшиеся валуны. Твои слёзы, если ты почему-то заплачешь, уйдут в песок, так что ты никогда не узнаешь, было ли это на самом деле. А впрочем, надо ли тебе это знать?..

В песне ветра пустыни слышится плач. Ветер тоже проливает слёзы, но они высыхают прежде, чем успевают коснуться песка. Сами песчинки - это окаменевшие слёзы, принесённые сюда всеми ветрами мира. Каждая песчинка - это чья-то непрожитая жизнь, незажившая рана, ненаписанная поэма. Каждая песчинка - чья-то смерть, чья-то боль, чьё-то одиночество. Плакать в пустыне - единственный способ присоединить свою боль к боли миллионов других, когда-то никем не услышанных или услышанных слишком поздно. Плачь в пустыне, если испытываешь потребность в этом; твои слёзы растворятся в песке, сольются с мириадами других песчинок.

Я сам не знал, катились ли по моим щекам слёзы. Но я плакал. Впервые за много лет. Это был плач по всем исковерканным миром взрослых детям, по всему, что для них не сбылось и уже никогда не сбудется; по Марге, для которой даже Палестра оказалась чересчур реальной; по Канеле, которая сама загнала себя в крысоловку; по мне, потому что я сумел из этой крысоловки ускользнуть. Плач по всем разделённым временем, непониманием, болью и обидой. Плач по осыпавшимся листьям и оголённым ветвям деревьев; по мёртвым бабочкам, чьи крылья рассыпались прахом на песке; по съёжившимся лепесткам роз и пеплу угасшего огня. Плач по пустоте, не осознающей своей обделённости. Плач по всему нашему несовершенному миру, в котором с каждым днём становится всё невозможнее выживать. По мне, по нам, по ним.

Вновь был день и палящее солнце над нами, а Смотритель всё продолжал начатый накануне - или тысячелетия назад?.. - разговор, впечатывая в меня свои Поля каким-то сухим, будто шершавым от песка голосом:

- На этом поле валяется всё: все наши религии, течения, поучения, всё наше безверие, наши чаяния и наши отчаяния, наши иллюзии - изломанные, исковерканные, перекрученные. Здесь свалено наше прошлое и настоящее, вот только будущего здесь нет и быть не может. У них нет будущего, а это означает, что его лишены и мы. Пока мы продолжаем бездействовать, мы лишены права на будущее. Эти поля... мы превратили их в огромную чудовищную свалку, а должны были - в залы памяти. Этих детей мы сделали заложниками своего безразличия. Они гибнут не потому, что их убивают, а потому, что нам - тем, кто мог бы попытаться остановить эту машину смерти, - нам проще забиться в угол и делать вид, что мы ничего не знаем. Мы притворяемся, что нам неизвестно о Полях Мёртвых Детей, хотя каждый день мы слышим из новостей о новых и новых жертвах, смертях, войнах. О войнах священных, справедливых, крайне убедительно обоснованных, целесообразных - исторически, экономически, политически, и как там ещё!.. И никто не говорит о том, сколько новых тел появится здесь, на песке, сколько историй оборвётся в самом начале, сколько сюжетов не разовьётся. Об этом говорить не принято, верно? А между тем, всё ведь так просто. Надо только, услышав о начале очередной жутко справедливой войны, задать себе один-единственный вопрос: а сколько детей никогда не станут взрослыми, сколько их останется лежать в этой пустыне? Сколько? И когда ты в полной мере осознаешь, что означает начало очередной войны, ты уже никогда больше не сможешь остаться равнодушным, ты уже никогда больше не пополнишь ряды армии убийц. Больше всего этим детям вредит именно наше безразличие. Не так уж виноваты солдаты, стрелявшие в них или сбрасывавшие бомбы на их дома, ибо солдаты выполняли приказ и, скорее всего, искренне верили в необходимость подобных действий; не так уж виноваты политики, преследовавшие свои цели и старавшиеся урвать ещё немного власти, ибо политики для того и существуют, чтобы вечно грызться за власть. Истинные виновники мы: те, кто способен что-то сделать, но не делает ровным счётом ничего, оберегая свой покой, свой затхлый обособленный мирок, свой эгоизм.

Я был таким же, Маноло, пока однажды не попал сюда. И когда я увидел этих детей, я понял, что не смогу бросить их лежать здесь в полном одиночестве. Я решил, что они не должны больше оставаться одни, достаточно и того, что когда-то однажды взрослые уже бросили их, позволив им умереть. Тогда ещё у этих Полей не было смотрителя, они ведь только начинали заполняться. И я остался. Моё прошлое покинуло меня, моё время остановилось, моё имя засыпало песком. Я превратился в простого Смотрителя новых Полей Мёртвых Детей. Произошло это приблизительно в год твоего рождения или около того, не знаю теперь точно. Так было всегда, с тех пор как человечество стало называть себя цивилизованным: велись войны, насилие порождало насилие, дети умирали и навечно переселялись в Поля, на которых никогда и ничто уже не могло вырасти. Там появлялся свой смотритель, Поля постепенно заполнялись до отказа, и тогда последняя дорога, ведущая к ним из реального мира, перерезалась. И где-то возникали новые Поля, куда продолжали поступать новые дети, ведь этот однажды запущенный конвейер остановить невозможно. Так было всегда, и мы, Смотрители, могли лишь ждать редких посетителей, сумевших найти к нам дорогу. После посещения Полей невозможно остаться прежним, это, ты, разумеется, уже понял. Вот мы и ожидаем визитёров, потому что знаем, что каждый, ушедший отсюда, сумеет спасти от ухода в Поля хотя бы нескольких.

Смотритель помолчал.

- Только, похоже, мир в последнее время сошёл с ума. Никто из нас и представить себе не мог, с какой чудовищной скоростью начнут заполняться Поля. Что происходит с человечеством, кто-нибудь может мне сказать? Детей убивают уже не сотнями тысяч - миллионами. По-моему, это уже чересчур, ты не находишь, Маноло? Обратись к вашей статистике, у тебя волосы встанут дыбом. Если уж это называется цивилизованным миром, то я рад, что навсегда покинул его. Мой нынешний мир гораздо человечнее того, в котором я родился, так что лучше уж я останусь здесь.

Смотритель вынес свой приговор нашему миру, нашему времени, и было окончательным. Без права на апелляцию, разумеется. Этот человек, больше чем кто бы то ни было, имел право судить. Для него всё было ясно и просто: мир, в котором творится подобное, безнадёжно испорчен и жить там невозможно. Для меня же в самом этом вердикте прозвучало нечто вроде призрачной надежды на возможность возвращения. Возвращения к себе самому, и к своим истокам, и даже - к Канеле. Будто само осознание того факта, насколько чудовищен мир, в котором мы обитаем, странным образом развязало мне руки. Моё собственное преступление против Канелы и против Ратеры словно изрядно выцвело на общем фоне человеческих деяний. Когда в глубине картины прорисовываются эти смутные силуэты на песке, мои прегрешения уже не выглядят такими злодейскими, какими их изобразила Канела в тот день на берегу моря. Я не оправдывал себя, я всё равно был виновен перед Канелой, но теперь понял, что не настолько уж сильно.

Я бежал от самого себя, я оставил позади, как водится, лишь выжженные развалины - так мне думалось, - и призраков, танцующих над ними, но вдруг оказалось, что Чёрный Прилив - это далеко не самое страшное, что может с тобой случиться. Гораздо страшнее - бежать, спасаться от, в сущности, надуманных ужасов, а потом вдруг наткнуться на эти самые Поля и понять, насколько глупо было вообще пускаться в бега. Утрата моего личного мирка теперь представлялась весьма мелкой неприятностью - перед этими невидящими взглядами, застывшими гипсовыми масками, перед их скомканным прошлым и искрошенным будущим. Да и могло ли быть иначе, раз уж я оказался здесь?..

Чего я точно лишился, так это наивной уверенности в том, что никогда не смогу заставить себя увидеть обломки того, во что должна была превратиться Ратера из моего прошлого, Ратера, которую я знал. Оказалось, ещё как смогу. Я согласился бы даже поселиться там навсегда, забыв о своём вечном стремлении к побегу - в обмен на то, чтобы здешние воспоминания стали менее острыми.

И когда Смотритель спросил, что я собираюсь делать теперь, я ответил:

- Уйти отсюда. Вернуться в Ратеру. И написать об этом, если сумею. На большее я не способен, ты ведь знаешь. Думаю, ты знал это до того, как я очутился здесь.

Он мотнул головой, не то соглашаясь, не то собираясь возразить, но в последний момент передумал. Потом сказал как-то неохотно, не отрывая взгляда от мёртвых тел:

- Быть может, это не совсем то, на что я рассчитывал, но зато абсолютно не то, на что рассчитывал ты, хотя сумел найти сюда дорогу. Ты искал здесь своё потерянное "я", а нашёл совершенно иное. Но их ты не забудешь. Уже нет. Беги, если сможешь, ты это заслужил.

- Знаешь, мне показалось, что своё утраченное было "я" мне всё-таки отыскать удалось. Рядом с ними.

- Выходит, тебе повезло, - пожал плечами Смотритель. - Повторяю: беги. Тебе дали возможность расплатиться твоей гипотетической книгой, потому что ты в принципе не способен на активные действия. Чтобы попытаться улучшить мир, надо быть либо идеалистом, либо законченным эгоистом, убеждённым, что модифицированный вариант будет более комфортным. А ты, Манолито, хоть и эгоист, но эгоист на редкость ленивый и равнодушный. Для тебя гораздо проще выстроить свой собственный мирок, нежели постараться исправить уже существующий реальный мир.

- Может, его беда в том, что он всего-навсего реальный мир, напрочь позабывший о том, как быть миром естественным? Не хочу я ничего улучшать, потому что попытка заранее обречена на провал.

- Я это знал всегда, потому и остался здесь. Но это не значит, что я перестал надеяться улучшить его чужими руками. Каждый делает что может, Маноло.

Я наконец добрёл до того места, где тел на песке уже не было. Она лежала на самом краю, и я медленно склонился над ней. Темноволосая девчонка, тоненькая, хрупкая. Джинсы на коленке порваны, сквозь прореху виднеется ссадина - свежая, кровь ещё не успела подсохнуть. Уже не успела. И никогда не успеет. Руки исцарапанные, под ногтями тоже кровь вперемешку с грязью. И спереди на светлой футболке вместо рисунка - большое расплывшееся пятно. Рот навеки застыл в беззвучном крике, перекошенные губы мучительно исказились. А крика всё нет. Где она погибла - в собственном доме, в отеле, на вокзале, в вагоне подземки? Куда ей не нужно было идти, ехать, заходить? В какой стране не нужно было рождаться, чтобы не умирать - подобным образом?.. В глазах - недоумённое выражение, за которым чётко проступили ужас и боль; глаза полны слёз, так и не успевших пролиться, размазаться по пыльным щекам. Но нет; одна-единственная блестящая капелька всё-таки застыла на коже, почему-то не высыхая под выжигающим всё вокруг солнцем. Может, потому, что жара всей этой пустыни, и всех прочих пустынь Вселенной просто недостаточно для того, чтобы согреть эту девчонку, обречённую на вечное одиночество - горчайшее, колючее, льдистое одиночество ребёнка, так и не принятого миром взрослых?..

Я протянул руку, и капелька охотно скользнула на палец, обожгла кожу холодом. Я медленно, словно во сне, зачем-то дотронулся кончиком пальца до своих губ и ощутил на них леденящую влагу. Губы чуть онемели; слезинка мгновенно впиталась в мою кожу, а на щеке девочки тут же засверкала новая капля.

Это вам не восковые слёзы лить.

This is the way the world ends

Not with a bang but a whimper

Вот как кончится мир

Вовсе не взрывом а всхлипом

Т.С.Элиот (пер. С. Степанова)

Комментарии: 3, последний от 24/02/2008. © Copyright Айрэла Лус (luz_alaterna@hotmail.com) Обновлено: 31/10/2007. 28k. Статистика. Рассказ: Проза, Философия, Мистика Чайки должны быть белыми		Ваша оценка:
Аннотация: "На этом поле валяется всё: все наши религии, течения, поучения, всё наше безверие, наши чаяния и наши отчаяния, наши иллюзии – изломанные, исковерканные, перекрученные. Здесь свалено наше прошлое и настоящее, вот только будущего здесь нет и быть не может."

Айрэла Лус: другие произведения.

1. Поля Мёртвых Детей