Аннотация: Имеется ненормативная лексика! Это новая книжка, пусть пока полежит в проекте "Контра".
Глава 1
В которой перед читателем появляются и исчезают главные герои будущего приключения.
Минус два года,один месяц и пять дней до события.
Валера откинул забрало сварочной маски, сунул в рот беломорину и прикурил от раскаленного электрода. Жара. Мутная невыносимая жара третью неделю. Никогда такого не было. Выдернул из держака остатки электрода и бросил в воду. Железка коротко пшикнула и изошла сиреневым дымком. Мелкая ленивая волна лизнула босые ноги. Возле уха прожужжал комар, попытался пристроиться на валерину шею, но был убит еще на подлёте. Несомненно, если после следующей атомной войны кто и выживет, это будут комары и тараканы, так думал Валера, прилаживая к очередной двухсотлитровой бочке уголок на пятьдесят.
Люди бесконечно могут смотреть на горящий огонь, текущую воду и на то, как работают другие. "Вот пусть на ленские просторы и любуются", - продолжал думать Валера и начал затаскивать сварочный аппарат в балок. Праздное любопытство его всегда раздражало. "Сами, блядь, шпунтубель от шерхебеля отличить не могут, а всё туда же, советы давать", - бурчал он, стягивая с себя брезентовую робу, в которой работал. В ней было жарко, но Валера предпочитал попариться в брезентухе, нежели получить многочисленные ожоги от окалины. До вечера оставалось совсем немного, и Валерино раздражение было понятно: после пяти на берег потянутся бездельники и непрошеные советчики, а работы было - начать да кончить.
Пошел, искупнулся на мелководье, поплавал всласть, вернулся к балку и обтерся старым, застиранным махровым полотенцем. Размышлял он и о потере северных надбавок, если увольняться по собственному, а так перевода не дадут, хоть ты стрелься. Он повторно отказался от бесплатной модификации, из-за чего пришлось долго объясняться с Нефедовым, оперуполномоченным НКВД по району, и доказывать ему, что он не член секты отказников, а просто нет времени тащиться в Якутск и лежать в областной центре целый месяц, в то время, как работа стоит, а за срыв плановых показателей он может вместе с Нефедовым отправиться катать тачку. Внутри себя Острожников поддерживал отказников, хоть и не был верующим, но считал, что человек и так хорош, без всяких дополнений. Однако вслух это говорить не рекомендовалось. Отказников ловили, стреляли, ссылали, но почему-то их меньше не становилось. Они прятались, бежали в самые глухие таёжные районы, прорывались за бугор, правдами и неправдами добывали себе справки из психушки, в общем, делали всё, лишь бы избежать бесплатной обязательной модификации. Про платную никто не слышал, про необязательную - тоже. Тем не менее, Нефедов продолжал смотреть на Валеру косо, но протянуть бы еще годик-другой, так уже не подходил бы по возрасту, и тогда Нефедова можно было бы посылать открытым текстом. Поговаривали, что последнее время отказникам были какие-то послабления, но Валера давно уже не верил в то, что в Советском Союзе может быть хоть что-то, что можно было бы классифицировать как "послабление". У нас всё с нарывом, вплоть до развязывания пупка.
Продолжая делать свои дела, он также думал о том, что с тех пор, как появились канады, стало легче с нормальным инструментом, а то раньше приходилось корячиться с таким уёбищем, что проще было заклёпки хуем забивать, нежели тем, что в накладных именуется "молоток пневматический". Но канады требуют за контрабанду не что-нибудь, а непременно шкурки или чёрную икру, а это сильно чревато. Но теперь это уже не заботы Валеры, а его заказчика, друга детства и одноклассника. Заказчика звали Буба Касторский, сиречь, Семён Бубенчиков.
Параллельно, независимо от своих мыслей, он размотал шланг от компрессора, приладил заклёпочник. На чугунную сковороду высыпал клёпки и начал разогревать паяльной лампой. Разложил внутри корпуса дюралевый уголок и начал прокладывать по месту в два слоя тиоколовую ленту, как раз по заранее просверленным отверстиям. Так же параллельно он думал еще о том, что надо бы кой-что приварить, а не сажать на заклёпки, но электроды для сварки алюминия закончились, и теперь это снова заботы для Бубы. А вот тут, на этом месте приклепать будет как раз, чтобы при переменных нагрузках немного гуляло и не доводило стрингеры до растрескивания. Ко времени подоспели и заклёпки, в меру разогретые, и Валера начал приколачивать уголок на место. Нестерпимо воняла тиоколовая лента, и Валера снова подумал, что пора бы уже перейти на нормальный забугорный герметик, а не терпеть эту нестерпимую вонизму, и опять же, напрячь Бубенчикова, пусть, бля, расстарается, скотина. Ну вот, незаметно на место встали стрингеры, потом места для крепления хомутов, а потом и сами хомуты, в хомуты вставились резиновые прокладки. Потом сюда встанут трубы пневматики и гидравлики, а для кабельных жгутов надо привинтить короба, отдельно для силовой части, отдельно для слаботочки. А потом - суп с котом. "Пиздец делу венец", - объявил сам себе Валера и вылез на свет божий из своего узилища, каторги и очередного любимого детища. "Опоздал", с досадой подумал он, глядя, как клубится народ на берегу, увлёкся, не заметил, что уже седьмой час. Сегодня в ночь, надо бы успеть собраться да шлёпать на работу.
Заросший мелким тальником и розово-сиреневым кипреем, с тёмно-зелёными купами редких кустиков голубики, низкий кусок берега через десяток метров от уреза воды резко поднимался вверх, на тридцатиметровую высоту, сияя в солнечном свете всей гаммой, от светло-желтого до буро-коричневого, песчаника с тонкими прожилками угля. Примерно на равном расстоянии друг от друга, вдоль берега, располагались балки, сколоченные из чего не жалко - обрезков фанеры, горбыля или досок. Безнадёжно серые, они демонстрировали разнообразие вкусов и возможностей их владельцев, и навевали бы тоску, если бы не жизнерадостные компании, собирающиеся возле них. Тут, на берегу, находился клуб, распивочная, мастерская и ночлежка, всё в одном месте. Малая радость для мужиков, желающих за короткое заполярное лето успеть порыбачить, попить, поохотиться и вообще, пожить всласть.
Валерин балок на общем фоне смотрелся совершеннейшим аристократом, даже соперники Валеры на поприще самодельного конструирования и создания летающих, ползающих и плавающих механизмов, не имели столь удобного и просторного вагона. После того, как владельцы балков устроили обструкцию председателю профсоюза, так сюда, на берег, даже электричество провели. В общем, всё для народа, типа для кулюторного досуга, а на самом деле и профсоюзный вожак Пелятько сам держал свою развалюху тут же.
А вот и нарисовался первый сочувствующий, он же соперник в вечном противостоянии самодельщиков, Витя Свистунов.
- О, Валера! Привет, как твоя подводная лодка в степях Украины?
- Здаров. Заебись моя лодка. Тебе такую никогда не сделать.
- Да я и не пытаюсь даже. Ну ты чё, мож малёха усугубим? - предложил Витя.
- Не, мне в ночь на работу. Так что вы тут без меня гужуйте.
- Ну как хошь, наше дело - предложить.
Не сказать, чтобы Валера брезговал там, или вовсе не пил. Пил, не больше и не меньше других, но на смену являться с запахом - это вылететь с работы с волчьим билетом в два счёта, ни на какие медали не посмотрят. Хорошо вона этим радиотехникам, им хоть ползком на работу - забьются на дальний привод, и вроде как на рабочем месте. И хрен к ним с проверкой кто приедет, нет желающих. Так и сидят, сосут свой спирт, ещё и рыбачат, и теплицы у них, и ягода. Да и вообще, не дело это, для пьянки есть другое время и другое место, этот вопрос был Валерой решён давно и бесповоротно.
Вообще, те немногое жизненные правила, которые Валера выработал к своим тридцати пяти годам, он соблюдал точно и неукоснительно. Был он из коренных бологонских, если можно применить это выражение к Бологонску. Здесь родился и вырос. С детства он имел непреодолимую тягу ко всякой механике и поделкам из железа, спасибо папе. Валера умудрялся вырезать из жестяных банок ножницами по металлу не только модель танка Т-34, но и два комплекта гусениц к нему, шириной в два сантиметра, а потом собрать так, что они гнулись, крутились и гремели на катках, как настоящие. Все пацаны вздыхали и охали от такой неправдоподобной точности в Валериных изделиях, но повторить не решались. Мастерил он в дальнейшем по выкройкам из Юного Техника и Моделиста-конструктора всякие штучки, а там уже, по стопам отца пошел в авиацию. После армии, с грехом пополам, за семь лет заочно закончил институт, с помощью секретарши из учебного отдела заочного факультета, которая с ним и нарисовалась в Бологонске, уже на сносях. Милая, застенчивая девушка в замужестве оказалась горластой, сквалыжной бабой, терпеть не могла ни Бологонск, ни Валерино увлечение техникой. Через три года, с двумя детьми, уехала к матери, в Донецк. Периодически наезжала, чтобы проверить, не завёл ли он здесь себе новую жену, но покрутившись с недельку, похвастав перед поселковыми бабами своими обновками, отбывала на свою историческую родину. В заключительный, как правило, вечер, она шла к своим подругам, потрындеть насчёт, какие все мужики козлы, выслушать жалобы Маньки, о том, что ейный как пил, так и пьет, окаянный, лучше бы гулял. Её вторила Катька, о том, что её козел гуляет, как мартовский кот, невзирая на времена года, лучше бы пил, скотина. Люська же гордо жаловалась на то, что вот у всех козлы, как козлы, а ейный не пьет, не гуляет, и только вошкается со своими железками. Ни прибытку от него, ни любви, лучше бы пил и гулял, как все порядочные. Только весь дом провонял керосином и машинным маслом. После её отъезда Валера с облегчением вздыхал и продолжал любить бессловесное железо. Кончилось это закономерно, Валера в один прекрасный день, будучи в подпитии и подзуживаемый одной весёлой вдовой, подал на развод. Но из квартиры его не попёрли, и даже товарищ Пелятько не возбухал, что само по себе было явлением знаковым. Объяснялось всё очень просто, начальник АТБ тихо пообещал председателя профкома придушить в тёмном углу, если его Великий Инженер начнёт искать другую работу. Великим Валеру прозвали за его редкостный талант на звук определять любую неисправность в самолётных движках, а также ремонтировать то, что ремонту, по общему мнению, не подлежало.
Так Валера и жил в одиночестве, потрахивал ту весёлую вдовицу, которая обломалась в полный рост. Второй раз Валера жениться ни в какую не желал. "В универмаге наверху я, купил доху я на меху я, но видит бог, дал маху я...", смеялся, но не женился. Ему и так было хорошо. Всё свободное время у него уходило на свою мастерскую. Обставил её Валера знатно, не пожалел ни водки, ни денег на хороший инструмент. Поставил балок на полозья, и теперь мог летом сидеть на берегу, а в зиму утаскивал вагончик поближе к дому.
Но просто так сегодня с берега уйти была не судьба. Во-первых, возле соседского балка скучковалась компания, известная всем своим непритязательным репертуаром, и, которая имела свойство совать свой нос во все дела, даже те, которые её не касались. Это Валеру страшно раздражало, он уже хотел оттащить свой вагончик куда подальше от такого соседства, но всё было как-то недосуг, всё какие-то дела мешали. Валера нырнул было в балок, поправить там какую-то штукенцию. Его приятель, Буба Касторский, подошёл ближе, посмотрел на задницу, потянул резинку плавок и щелкнул с оттяжечкой по Вовиной корме. Из недр балка раздалась гулкая матерщина. Острожников, подобно ракообразному, вывернулся на белый свет.
- Привет, Самоделкин! - радостно ощерился Буба.
- И тебе в то же место, - ответил Вова, - чё, скучаешь? Опять, бля, вырядился. Нефедов тебе за НКВД матку порвет.
Сегодня Буба был в энцифалитке с надписью "Восьмой бологонский приют для малолетних преступников НКВД СССР".
- Заебётся пыль глотать, - отвечал Буба, - у меня с ним пакт о нейтралитете. Это во-первых. А во-вторых, Нефедов верх по Лене ушёл, к "Механику Кулибину". Там Самсонов корреспондента "Известий" за борт выкинул. Потом сам заорал: "Человек за бортом", и бросился его спасать.
- Говно не тонет, - вынырнул из забытья Иванов.
- Так обеих под винты и затянуло, вот Нефедов и мечет икру. Один клиент совершил покушение на представителя свободной прессы, это сразу четвертак, а если трупы не вытащат, так потом сам отмазываться будет, а не дал ли он сбежать антисоветчику. Второй клиент то ли самоубился, то убили его, короче, прокурор теперь не разберётся. Думаю, спишут на несчастный случай. А Самсон-то напился до синих чертей и замкнуло у него, вспомнил статью в "Известиях" про простую трехкомнатную квартиру командира авиаотряда. И взбеленился, ясен пень. Ту статью-то, помнишь, всем портом читали, зубами скрипели.
- Да помню я, - ответил Валера, - а если Самсон погиб, кто ж теперь того негра от триппера лечить будет?
- Какого?
- А я когда на берег шел, видел, как один Таньку Дробышеву в кустах ёб.
Оба заржали. Дробышева за стакан портвейна давала всем, и всех неосторожных награждала трепаком. Никакие врачи не могли ее вылечить, потому что, буквально на следующей же неделе после выхода из райбольницы, она умудрялась в речпорту подцепить свежачок. При этом поминать утопшего Самсона никто пока не собирался.
- Ничо ему не будет. Они с гандонами сношаются.
- Ебстись в гандоне, всё равно, что розу в противогазе нюхать, - глубокомысленно изрёк Шапшаев, скалясь всеми четырнадцатью, дышащими на ладан гнилыми зубами.
- Не смешно, Федя, ты бы что поновее выдумал, - кто-то, из соседней компании, окоротил юмориста.
"Подкомитет активных фрикций в сборе", со злостью подумал Валера. Мимо враскоряку проковыляла Танька, сжимая в руках засаленную двадцатку.
- Во, как у Чехова, на дне! - показал свою эрудированность Буба. И запомнил доллары в руках у бабы. Всю жизнь всем забесплатно давала, а тут ишь...
- У Пешкова, серость! - поправил его Шапшаев, за что схлопотал подзатыльник от Семёна.
- Утри сопли, умник! Сказано, люминдий! - Шибко грамотных на берегу не любили. Шапшаев, помимо прочего, знал, и умел вставлять в нужные места, такие сложные слова, как диминуэндо, крещендо и флажолет. Его неоднократно собирались бить, но как-то недособирались, и Федя по-прежнему щеголял разными словами.
- Хороша была Танюша, краше не было в селе... Пошли что ли, Семён, ко мне зайдём, мне пора на работу собираться, а то ведь и поговорить не дадут, - предложил он Бубе.
Буба вообще-то был не Касторский, а Бубенчиков, и не Буба, а Семён. Но после оглушительного успеха в бологонском кинопрокате фильма "Неуловимые мстители снова в строю", Бубе, тогда еще Бубенчикову, приклеилась кликуха Касторский. Но при самом Степане его Касторским могли называть либо больные на всю голову, либо ничего не подозревающие новички. С виду Буба, как любят писать в изданиях с грифом "Их разыскивает милиция", "особых примет не имеет", и более невзрачного и серого лица нельзя было бы найти во всём Бологонске, но отпор насмешникам он давал сразу и по-полной. Личность Бубы была, в некотором роде, загадкой для окружающих. Даже по самой беспробудной пьянке ни разу не обмолвился про то, где он служил, и даже звание своё тщательно скрывал. Ворошилов отслужил в пограничниках, Огурцов - в ПВО, Валера - в танкистах, а вот где пропадал одиннадцать лет Семён Бубенчиков - неизвестно. На все докучливые и праздные вопросы он ласково улыбался, но ничего внятного так и не сказал. Обмолвился только, что в армии, а где - так и осталось тайной. Также неизвестно, какая вражеская пуля попала ему в руку, вроде, говорят, перебила нерв. Так и ходил Семён со слегка согнутой в локте рукой, что-то мог делать, но крайне неловко. Зато правой он управлялся очень хорошо, и самые забияки из поселковых его побаивались и даже уважали. Впрочем, Валеру это обстоятельство нисколько не смущало. Достаточно было того, что старые кореша не разбежались после службы, как это случилось со многими, да и кое-какие проблемы Буба решал таинственным и непостижимым образом. Кроме всего прочего, он прослыл в Бологонске фатом и понтярщиком - щеголял в натовском камуфляже "джунгли", в то время как все порядочные бологонцы ходили в камках "тайга". Периодически, неизвестно откуда у него появляющиеся майки, с пророчащими советский строй, партию и НКВД надписями и оскорбляющие общественную нравственность рисунками, заставляли женщин стыдливо краснеть, а ответственных товарищей - скрипеть зубами. Но удивительное дело, никто ему ещё и пятнадцати суток не впаял, не говоря уже о той пятнашке, которая была положена просто "низачто" по ст. 58 УК СССР. По всем признакам, Буба, был тупым солдафоном, но, как-то, отвечая на Валерин вопрос, нахрена дразнить гусей своими футболками, мутно ответил: "Кофта фата". Валера переспрашивать не стал, хоть ничерта и не понял. Сложная, в общем, Семён личность и неоднозначная.
На берег выползал дед Спирин, несмотря на изнурительную жару, в засаленной телогрейке, заячьей, изрядно потёртой, шапке-ушанке и валенках-обрезках с калошами. Единственно, что выбивалось из образа дедушки-одуванчика, бича и пропойцы - так это новенькие джинсы Левис, дико смотревшиеся среди древних обносок. В руках у старика сучковатая палка, изображающая посох скитальца, калики перехожего. Палка постоянно проваливалась в песок, старик опасно кренился на левый борт, но каким-то странным образом продолжал удерживать равновесие. Похоже, дед едва передвигал ноги, постанывал, покашливал, охал и вообще изображал из себя бледную немочь на последнем издыхании. Разве что суставы его не скрипели на ходу, а так оно вообще всем было понятно, что стоит деду упасть и он уже никогда не встанет. Этот спектакль был известен всем мало-мальски постоянным посетителям берега, поэтому народ активно ныкал бутылки и лишние стаканы. Ходячий анахронизм и потенциальный маразматик пил, как лошадь, и свидетели божились, что старик походя выпивает поллитру, а потом на своих двоих идёт домой, а вовсе не в реанимацию.
Дед направлялся, тем не менее, в сторону Валеры и Семёна. Подошёл, остановился, поздоровался. Помолчал. Посмотрел на цветущий кипрей.
- Макушка лета, стало быть, - пробормотал дед.
- А? Что? - переспросил Бубенчиков.
- Да нет, ничего, это я о своём, о старческом.
- Дядь Кость, хватить петь Лазаря, говори, с чем пришёл. А то нам некогда, - Валера сразу решил не затягивать всякие разговоры. Дед был-таки дальним родственником Острожникова, хоть и седьмая вода на киселе, но тем не менее.
- А, некогда вам... Всё торопитесь... Ну ладно, ты, Валерка, зайдикася ко мне завтре после смены. Кой-что тебе сказать надо, - прошамкал Спирин, - а я уж тогда сам дойду. Не буду вас, занятых, задерживать.
Спирин Константин, беспартийный, судимый, ссыльнопоселенец номер восемнадцать пятьдесят шесть, тоже размышлял о своём, о прожитом, и о будущем. Вопреки всякой науке геронтологии, продажной девки капитализма, он бодро перебирал ногами и не собирался их протягивать. Двух жен он уже похоронил, включая ту, первую, которую выиграл в карты на этапе от Иркутска до Якутска, теперь женился третий раз, на тридцатилетней вдове.
Старик был осуждён на десять лет в 1944 году за кражу комка теста с хлебозавода в Иркутске. А каково это было, сидеть на хлебе, а дома одиннадцать братьев и сестёр, баланду варили из картофельных очисток, хорошо хоть малышню в школе подкармливали. И чтоб там не говорили про сытую Сибирь - голодно было. Брат Николай с руками, похожими на рачьи клешни, обожженные кислотой, когда случилась авария на пороховом. Сестра Евдокия, за неделю сгоревшая от воспаления лёгких, когда помчалась в дырявых валенках по вызову через Ангару, по наледи, восстанавливать порванную линию, а пузырёк пенициллина, который мог бы её спасти, стоил таких сумасшедших денег, что уму непостижимо. А завод медпрепаратов - вот он, через дорогу, а не взять. И брат Андрей, так и сгинувший в неизвестности, ушёл через линию фронта, прямиком на проваленную явку, как потом уже, после войны, узнали через третьи руки. Они все там, а я здесь. Призраки войны тянули свои костлявые лапы через мглу десятилетий, драли в кровь уже ослабевшую память. Наш горький дух... И память нас томит.
Дед чуть было не вышел по амнистии в пятьдесят третьем, но за длинный язык получил вдогонку десятку по рогам и ссылку в Бологонск. Дети уже разъехались, и внуки уже взрослые, а он здесь так и сидит с неснятой судимостью, и никакого просвета не видать. Почитай, миллион народу реабилитировали, а его апелляции как в прорубь, тёмную и стылую. Который раз уже объявляют то гласность, то новые экономические условия, почитай чуть ли ни раз в пятнадцать лет. Сколько их уже было. Только народ уже пуганый, народ уже лозунгами не проймёшь. Каждый раз за такой оттепелью заново крутили гайки, не зря же в песенке поют: "Товарищ, верь, пройдёт она, так называемая гласность..." Так было и в пятьдесят третьем, когда Сам помер, и в шестьдесят седьмом, и в восемьдесят четвертом. И сейчас вот снова заговорили об открытости и признании ошибок прошлого. А его, Спирина, так и не амнистировали. Вот вам и "признание ошибок". Это ему не комок теста припоминают, а Лёшку Пухова. И жить-то хочется. Хочется жить нормальной жизнью, забыть в этом захолустье вырванные годы. А с каждым годом жить становится всё труднее. Не мальчик уже, давным-давно. Только нужно решиться. Сделать то, что когда-то сделал Пухов. Надо только как следует всё обмозговать, всё правильно спланировать. И он здесь никому не нужен, в своём привычном окружении, примелькавшийся, как мебель. Иной раз и нефедовские забывают придти проверить. Но стоит только сделать шаг в сторону и всё, кранты. Так что осторожность, двадцать пять раз осторожность.
Спирин по закону, имел пятнадцать надбавок и получал пенсию двести рублей, Тратить ему её было, в общем-то, некуда, и многие считали, что на книжке у него лежит миллион. Спирин никого не разубеждал, но и никогда не подтверждал эту цифру. Для умеренно пьющего человека в здешних краях имелись все предпосылки для формирования нетрудового дохода. Имей дома пять-шесть бутылок водки, и ночью страждущие не только десятку отдадут, но были случаи, что отдавали четвертной, а то и сотню. Когда горят шланги, люди идут на всё. А якуты или эвены несут шкурки, у них как запой, то вовсе удержу не знают. А запой у каждого второго, не считая каждого первого. Нельзя им водку, но пьют ведь. Пропиваются до исподнего. А шкурка соболя днём совсем других денег стоит, нежели ночью в хмельном угаре. Но они к кому попало не пойдут, знают два-три адреса. В том числе и Спиринский. Сам дед точно знал, у кого в кубышке лишние деньжата водятся, но это не его проблемы, ему чужого не нать, со своим бы разобраться. На Витиме и большие деньги видали, там им местные счёту вовсе не вели.
Старик сплюнул и поковылял в сторону сберкассы. Потом ещё раз плюнул - совсем забыл, что касса после шести закрыта. Постоял, развернулся и пошел домой.
На берегу жизнь шла своим чередом. Молодые парни-авиатехники, несмотря на свой совершенно несерьёзный вид и орущую возле балка магнитолу, явно готовились выехать на речку. Молодняк, приехавший по распределению в бологонский аэропорт, обязательно в первое же лето выезжал на пески с видеокамерой, снимать "кено". Потом отвезут к своим знакомым хвастаться, как они загорают в полночь. Корнелюк уже тащил к обяшке* мотор, видать собрался по-быстрому сгонять, проверить свои потаённые места. Стас Нечаев весь извертелся на пупе, раздираемый двумя векторами тяги - жуть как хотелось узнать, о чём же разговаривал враг народа Спирин с Валеркой Острожниковым, но, с другой стороны, у Шапшаева есть ещё неначатая бутылка водки. Известная всем болезненная, неистребимая страсть Нечаева к халяве победила.
______________________ ________________
* - лодка "Обь" различных модификаций
- Смотри, Витька Случай опять до бровей налился. Канкретна мужика штормит, - сказал Шапшаев.
Козлевич обернулся. Витя Ёбаный Случай шел, не разбирая дороги, в сторону дома, явно на автопилоте. Дойдя до песчаного откоса, он начал взбираться по нему, песок осыпался. Витя скользил, но с упорством бульдозера карабкался вверх, пока, наконец, не скатился под горку и не затих в изнеможении.
- Во, прикинь, ему жена вчера новый костюм купила, чтоб я так жил. А в прошлом месяце - "Вихрь" с электрозапуском, - не стерпел Адам Козлевич, крайне болезненно относящийся к чужим успехам на материальном поприще.
- Чтоб ты так жил, у тебя член должен быть до колена, и жена чтобы в ОРСе Севморпути работала. Мне как-то Танька говорила, что решила она попробовать, за что Валька так своего алкаша любит. Поймала его трезвого, стакан налила... - ответил ему Шапшаев.
- Да чтоб Танька стакан налила? Данунах!
- За что купил, за то и продаю
- Ну так чё там, с Танькой? - раздался другой голос.
- Она говорит, Витя как вставил ей, так у неё чуть глаза на лоб на вылезли. Всю матку разворотил, на операцию пришлось ехать.
- На аборт она ездила, а не на операцию.
- Раз Танькин раздолбанный контрабас Витин член не принимает, значить у Вальки мохнатка бездонная. Хрен её ублажишь, разве что рукояткой от лопаты.
- Вот у Случая как раз и рукоятка, весь в корень ушёл.
- Нефедов Вальку втихушку пялит, - трезвым голосом объявил Иванов.
Обвёл мутным взором собутыльников, с целью узнать, сомневается кто-либо в том, что у Нефедова шашни с Валькой. Никто не сомневался. Все просто приняли информацию к сведению. Каждый мысленно представил сочную, фигуристую жену Вити Ёбаного Случая и подумал: "Я б ей вдул".
- Я б ей вдул, - сказал Шапшаев.
- Не с твоими размерами Вальке вдувать.
- Размер не важен, важно умение.
Спор скатился в извечную тему, что важнее, длина, толщина или старый конь по-прежнему. В конце концов, все остались при своём мнении. Выпито было недостаточно, чтобы заниматься мордобоем и поисками абсолютной истины, а в такую жарищу и вовсе лень.
Ровным, нарочито твёрдым шагом, с авоськой в руках, в которой брякали пять бутылок водки, отгородившись от мира шикарными зеркальными очками на пол-лица, мимо компании прошёл Игорь, радиоинженер узла связи.
Стас Нечаев заорал:
- Игорёк, Игорёк, подари мне пузырёк!
Игорёк не реагировал. Похоже, он не видел никого и ничего. Переступив лежащего на косогоре Витю Случая, Игорь таким же механическим шагом прошел по крутой тропинке вверх, ни разу не оступившись и не сбившись с ритма.
- Тут людям догнаться нечем, а вот такие... - начал было гундосить Стас, но его со смехом перебил Шапшаев:
- Мимо рота носят чачу, мимо носа алычу!
Однако Стас такого веселья не понимал. Он хотел было ответить что-нибудь резкое, но на берегу появилась его жена, Лилька, и заголосила на весь берег:
- Ну ты где, ирод, шляисси? Иди в дом, свиньё паскудное, не прячься, не прячься, вижу я тебе отсель!
Стас понуро отбыл к своей благоверной. Спорить с Лилькой не имелось никакой возможности. Вслед за ним отправился и Адам.
- Ну всё, упиздюхал, клещ. Блин, он как нутром чует, что у меня ещё осталось. И никогда, сцуко такое, не уйдёт, пока последнее не высосет, - Шапшаев заметно повеселел, - Иванов, будешь?
- А? Нет. Я готов. Нирвана щекочет мои пятки. Я собираю пробки, душу мою затыкать... - Иванов завалился на кучу сетей и захрапел.
- Ну вот, только пить начали, и такой облом.
Повертел головой в поисках подходящей компании, увидел невдалеке молодняк, которым на хвост упал профессор Бахметьев. Размахивая стаканом старикан вещал:
- У нас нет спонтанных пьянок, Вова. У нас все пьянки предопределены свыше, но только козни злых духов мешают сбыться предначертанному. Всякий житель Бологонска и окрестностей имманентен Духу Винки, второму воплощению Пьяной Баржи. Поэтому ты не должен корить судьбу за предоставленную возможность выпить, а смиренно принять её Путь, как должное. Возрадуемся же, братие!
Шапшаев вынул из старого валенка последнюю поллитру водки, взвесил все pro et contra, и к компании не пошел. Откупорил бутылку, выпил немного и закурил.
Истерзанные цивилизационными предрассудками работники аэропорта считали, что такой алкаш не может быть профессором, этого просто не может быть. Но что они видели на Севере? Ничего. Настоящие северяне видели и академиков, ночующих в теплотрассах, и Героев Социалистического труда, токарей шестого разряда, кавалеров Ордена Ленина, у которых от прежней жизни оставались лишь документы, трепетно сберегаемые в целлофановых обертках, как память о былом. Точка опоры, попытка доказать всему миру, что они не такие.
*****
В это же время Игорь, вопреки всеобщему мнению, трезвый до невозможности, дошел до своего дома, поставил водку в холодильник. Достал их морозилки нарезанное мясо, бросил на сковородку. Плеснул на него растительного масла, насыпал пол-пачки вермишели, накрошил лука, поперчил, посолил и закрыл крышкой. Блюдо, известное в рядах зимовщиков-метеорологов, как "бич-рагу" будет готово через полчаса.
Включил радио. "Маяк" передавал сводки с трудовых фронтов. "На полях Краснодарского края хозяйства начали уборку яровых. Намолот с гектара, по первым прогнозам составит более двадцати центнеров... Герой Социалистического труда, председатель колхоза "Светлый путь Ильича" Михаил Горбачёв ... ставропольские поля под чутким руководством..."
"Рост национального самосознания среди малых народностей Советского Союза вызвал неожиданные последствия. Несмотря на напряженную работу партийных и комсомольских органов по воспитанию национальной толерантности... В Тюмени Министерством путей сообщения предоставлены три дополнительных поезда Тюмень-Баку для организованного перемещения на традиционные места проживания..."
"Во время визита в Ростов-на-Дону почётный Секретарь ЦК КПСС, почётный гражданин СССР, товарищ Лаврентий Павлович Берия отметил, что в ближайшее время будут приняты нормативные акты об отмене обязательной модификации населения..."
"Председатель американского общества за честь, свободу и справедливость Джин Грин высказал опасения, что преследование так называемых отказников в СССР может нанести ущерб американо-советским отношениям..."
"В Нью-Йорке русскоязычный писатель Гривадий Горпожакс дал интервью корреспонденту "Литературной Газеты"..."
Бред какой-то... Игорь крутнул ручку настройки. Кругом бред.