Аксенова Любовь Зиновьевн: другие произведения.

Наши люди в Берлине

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-20
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Заметки о жизни эмигрантов из бывшего СССР в Берлине: как бороться с онкологией и бесправием на чужбине.

   Любовь Аксенова
  
  
  
  
  
  
  Наши люди в Берлине
  
  
  
  
   Заметки об эмигрантской жизни
  
  
  
  
  Санкт-Петербург
  Издательство Политехнического университета
  2004
  
  
  
  
  
  
  ББК 84 (2 Рос= Рус) 6-4
  А 424
  Аксенова Л. З. Наши люди в Берлине. Заметки об эмигрантской жизни. СПб.: Изд-во Политехн. ун-таб 2004. 188 с.
  
  Любовь Зиновьевна Аксенова (Сова) является известным филологом, опубликовавшим свыше 200 научных, публицистических и литературно-художественных работ. Она закончила два университета (филологический факультет в Харькове и математико-механический в Ленинграде), а также аспирантуру по структурализму и африканистике в Институте языкознания АН СССР. Доктор филологических наук (Россия), доктор философии (ФРГ). Работала в США, Канаде, ФРГ и других странах, член научных советов Библиографических центров в Кембридже (Великобритания) и США, обладатель Пушкинской премии (Нью-Йорк, 2003) и многих наград за научную деятельность.
  Новая книга Л. Аксеновой рассказывает о Берлине, в котором насчитывается больше 100 тысяч русскоязычных жителей, и непростой судьбе людей, которые эмигрировали в Европу из бывшего СССР и пытаются там выжить. Рассказ ведется от имени двух пожилых людей, приехавших из Питера в Берлин на постоянное жительство.
  
  
  
  Глава 1
  Дневник Феликса. "Эх, хорошо в стране немецкой жить!"
  
   "Летом девяностого года мы приехали в Берлин, в ГДР. Еще до объединения, но после развала стены. Нам было по пятьдесят пять лет. В Питере работали в научно-исследовательских институтах. Лена пристроилась санитаркой в советском госпитале в Карлхорсте, там и спала, и ела. Я ночевал на скамейке поблизости. Однажды проснулся весь в краске. Не мог разлепить глаза. Граффити называется. Милая шутка юного поколения. Перебрался на скамейки в западный Берлин. Спокойней. Жил, не дергался: днем по электричкам просил. Без куска хлеба никого не оставляли. Попрошайничество в Германии не запрещено. От неприкаянности стал писать дневник.
   Проходит месяц - два, пора думать о будущем. На каком языке, непонятно, но надо. Идем в полицию, сдаемся на азиль. Так называют тех, кто просит политическое убежище. Селят в общежитие, кормят, лечат, живи, не хочу. Через полгода выясняется, что мы евреи и должны мотать в Израиль. Это свободное государство, политическое убежище от него просить не разрешается. У нас один довод - там идет война. "В Заливе" называется. Мы упираемся, собираем справки, что психи, боимся бомбежек. Говорим, что в Отечественную меня контузило, Лена за колючкой сидела - сначала у них, потом у нас. Почку у нее для экспериментов взяли, так и не отдали.
   Наша история здесь, как в Союзе, никого не волнует. Хочешь, судись с Великой Германией, где деньги взять? Тысячу или две? Мы отродясь не видели... В итоге бортанули нас с социала - перестали кормить-поить. Выгнали из общаги. Пошли мы в Еврейскую общину. Там помогли. И жить не живем, и умирать не умираем. Из фонда помощи жертвам нацизма деньги на наш счет поступают, мы их в аккурат Еврейской общине перечисляем, - она владеет недвижимостью, в которую нас поселила. На еду опять шиш остается.
   Дом - ни в сказке сказать, ни пером описать. Я все-таки попробую. Стоит барак с галереей, на ней двери стеклянные понавешены. Кто мимо идет, видит, как я в сортире стульчак открываю. Слышит, конечно, все, что у меня происходит. Знаем мы, каждый жилец, все друг о друге - и то, что в анкете написано, и что без нее случается. Это у Гете были "загадочные натуры", нам не положено.
   С галереи попадаешь в сени - ни сесть, ни лечь, но при открытой двери стоять все же можно. Затем еще одни сени - побольше: пять дверей должны куда-то отворяться. Одни в ванную ведут. Трубы ржавые, раковина вонючая, ванна и унитаз в пятнах и сколах, вот-вот развалятся. Вода прямо в пол течет, труба для стока не предусмотрена. Зачем? Пол цементный, болото не просыхает. С потолков гадость всякая сыплется - штукатурка, пауки, грязь. Сделай ремонт, будет лучше. Только зачем, на какие деньги? Не все ли равно, где подохнуть? Кухня метров пять, окошко под потолком. Плита трехконфорная стоит, одна конфорка "капут", как здесь говорят.
   - Кто сказал, что двум евреям три надо? Долго на этом свете жить собираетесь, еду себе готовить вздумали? Нет? Не для этого? Тогда зачем? На тот свет без третьей конфорки пускают....
   Зато комнаты - одна другой лучше. Целых две. Спальня и гостиная. Кубрик с избой-читальней. За окнами парк. Когда листья с деревьев облетают, видны две трубы. То ли теплоцентраль, то ли котельная. Ложки-вилки мельхиоровые за три недели черными становятся. Серы, значит, в воздухе много. С печенью у нас всегда был каюк. Так что анализы - как у смертников. Чего удивляться? Однажды мы все это уже проходили. Когда на Лене экспериментировали и почку отрезали, тоже анализы делали. Смотрели, как на других органах отражается. Ей еще повезло. У ее сестры ноги стали отниматься - для лечения диабета использовали. Ноги из-за гангрены отняли, без наркоза. Она сначала ослепла, потом умерла. Слава Богу...
   Я отвлекся. Самое главное - медицина. Чтобы к врачу попасть, деньги нужны, откуда их взять? Наши родственники из Питера как-то пожаловались: в поликлинике очередь, лекарства производить перестали. Что бы они подумали, если б узнали, что мы вообще без всего этого обходимся, лечимся травами и заговорами. При советской власти любой сказал бы:
  - Темнота, невежество. Как это можно в двадцатом веке? Хуже, чем в деревне...
  Делать нечего - медицинских страховок нет, поэтому лечиться не у кого. Не дай Бог, упасть и разбиться... У Лены зуб опух, я бритву наточил, опухоль разрезал. Обошлось. Спиртом продезинфицировал рану, потом подорожник приложил. Очень ей, бедной, больно было. Что поделаешь? В Питер дорога заказана. Гражданства нет, квартиры тоже. Куда денешься? Надо здесь помирать.
   Вот уже какой год мы собираем с асфальта грибы, сушим яблоки и груши, едим, что удается подобрать на улице. Когда я работал в институте, я бы объяснил жене, что грибы эти тяжелыми металлами на городских улицах напитались, с их помощью рак можно заработать или цирроз печени. Так было в советской жизни. Теперь я твержу другое. Человек - очень выносливое животное. Может приспособиться к любой среде, почище таракана, который на нашей планет двести миллионов лет живет, всех в борьбе за существование обставляет.
   В нашем доме постоянно заливает подвал. Текут трубы парового отопления. Вонь стоит, ни с чем не сравнимая. Запах трупов. Время от времени морят крыс, разбрасывают отраву. Они дохнут, гниют. У Лены руки в язвах. Она ходила в санитарную службу. Ей вручили карту аллергика - в подвале образуется плесень, это реакция на нее.
   - Не нравится, переезжайте в другой дом.
   Как? У нас денег и на этот не хватает, хотя квартплата минимальная. Меньше нигде не найти. Да и договор расторгнуть не просто: надо за шесть месяцев предупредить, ремонт сделать, новых съемщиков найти. Деньги, деньги и деньги.
   Взорвался бы наш дом или Шпрее из берегов вышла, город затопила... Не все ли равно, как подохнуть? Монтескье сказал, что каждый народ достоин своей участи. Наверно, и отдельный человек как его частичка.
   В "минуту жизни трудную" читаем автобиографию Гете: "Aus meinem Leben. Dichtung und Wahrheit", по-русски "Из моей жизни. Поэзия (вымысел) и правда". У нас только Dichtung. Когда будет правда?
   Невозможно понять, как другие в этом доме живут. Не чувствуют плесени? Серы? Не боятся воров в своих закутках со стеклянной дверью? Не купаются, воду в ванной не спускают? Какая-то особая популяция. Без требований, без претензий. Что есть, то есть, лишь бы не было хуже. Квартиры, вроде нашей, снимают старики. Нас двое, они по одному живут. Умирают. В доме постоянно ремонт: то в одной квартире стучат, то в другой. Все время кто-то переезжает. Живые бегут, полумертвые конца ожидают. Один умирает, на его место новый вселяется. Как в поезд, который идет на кладбище. Мы тоже свою очередь стережем.
   Слава Богу, землю на кладбище община оплатит. И похоронит. Без слез и безобразий.
   С утра до вечера под окнами дворник шныряет. Газоны грызет, на тракторе ездит. Сельхозработы ведет круглый год. На три дома пять дворников, всем занятие надо найти. На зарплате сидят. Тысяч по пять немецких марок получают. Дело нешуточное. Гул стоит, как в аду. Опять же присмотр за каждым жильцом - что делаешь, чем занимаешься, бдишь ли, не лег ли поспать средь бела дня. Почище надзора милиции за неблагонадежными...
   Еще до переезда в еврейский дом мы подали в суд. Поговаривали, что нас турнули с социала незаконно. Вот мы и решили добиться, чтобы нам платили какие-нибудь деньги и выписали медицинскую страховку. Когда мы жили в СССР, слышали, что неимущим в ФРГ помогают, с голоду умереть никому не дают. Может, оно и так - не только для немцев, но и для нас. Хотя к евреям здесь отношение хуже, чем в Питере. На всех уровнях - от руководителя учреждения до рядового пенсионера. Лозунги произносить умеют. Смысл один: сдохни как можно скорее, еще лучше - исчезни, чтобы не портить здешней экологии. Все о чистоте думают. Двора, улицы, страны, расы...
   Однако, что я о грустном? После долгих дней ожидания - огромная радость. Суд вынес решение, чтобы нам дали медицинскую страховку и деньги на квартиру, еду, одежду. Мы прожили, как в ленинградской блокаде. Две тысячи дней и ночей, пять с половиной лет! Как не умерли, сам не пойму. Зато получили право на все! На все, что есть у других. Появилась надежда обменять квартиру, найти работу. До этого по возрасту нас никуда не брали, даже копать могилы или ухаживать за больными.
   После решения суда - другое дело, потому что в Германии есть специальные программы трудоустройства для тех, кто получает социальную помощь. Один мой знакомый три месяца ходил на социальные работы, после этого ему дали ставку, он стал читать лекции в университете. Университет с радостью взял его, потому что оплачивает ставку социальное ведомство. В итоге все выиграли: университету прислали бесплатного сотрудника, социал перестал выплачивать пособие, еврей начал работать по специальности, получил права свободного человека. Конечно, платили ему не профессорскую зарплату. Зато появилась надежда на будущее. Может, и нам повезет?
   Правда, пока мы судились, потеряли право на посещение языковых курсов. Учить язык за счет биржи труда можно только в течение первых пяти лет переезда в Германию. Сначала нам отказали из-за того, что мы не получали социал и не имели документов о постоянном проживании. Когда же суд восстановил в правах, появилось новое препятствие - прошло больше пяти лет с момента прибытия. На бирже труда предложили обжаловать решение. Если и этот суд будет длиться пять лет, мы заработаем отказ по третьей причине: из-за возраста. После шестидесяти пяти человек не может ни учиться, ни работать. Даже если в состоянии... Его личное дело биржа труда выбрасывает в архив или еще куда, не знаю.
   Мы почувствовали себя счастливыми. Людьми, у которых будет еда, которые смогут консультироваться с врачами. Если честно, я забыл, как пахнет творог. А мясо? Лена, увидев решение, целый день плакала: может, теперь, когда немцы будут нас кормить, удастся увидеть детей? Они не будут бояться, что нас посадят им на шею, снова станут писать и поздравлять с праздниками? Когда Лене исполнилось шестьдесят, мы целый день ждали телеграмму от дочери. Телефона у нас нет, платить нечем, но на телеграмму надеялись...
   "Танечка, родная, теперь ты можешь не бояться, что у тебя будут отбирать на нас деньги... Отзовись, наша хорошая!".
   Дочь узнала, что нас турнули с социала, еще в девяносто втором, когда перебралась из Германии в Голландию. Оттуда с детьми уехала в Австрию, потом, кажется, в Штаты... Мы боялись ее разыскивать через Красный Крест, потому что пособие нам бы не дали в Германии никогда, и мы должны были бы есть ее хлеб... Какой? У нее двое детей, постоянной работы нет. Старшей внучке и так пришлось бросить школу, чтобы помогать матери... Но бумажки об этом заставили бы собирать до смерти.
   Чем мы виноваты, что "цивилизованные" страны лишили евреев права на пенсии? У нас с Леной стаж 75 лет. По закону ФРГ мы не имеем права ни на одну копейку... Тот, кто приехал в ГДР, имеет, кто в ФРГ - нет. Вот реальное отличие социализма от капитализма. Хотя я ночевал на скамейках в ГДР, прописки не было. Конечно, хороший адвокат мог бы доказать, что мы с Леной приехали в ГДР, не в ФРГ... Но хороший адвокат - персона не для нас. Наш удел - радоваться, что добились социала и сможем тайно встречаться с детьми. Если они захотят вместе с нами от закона скрываться. Если же нет? Страшно подумать...".
   Глава 2
  Все то же. "Эх, хорошо страной любимым быть!"
  
   "Что происходило дальше? Хотя было решение суда, чтобы нам платили пособие на еду и квартиру, пришлось побегать. Дать-то дали, но не сразу. Нервы мотали так, что чуть не загнулся. Когда получил медицинскую страховку, с Леной случилась беда - инфаркт. Оклемались только месяца через три. Настрочили заявление на обмен квартиры. Комиссия за комиссией. Не сразу, с перерывами в два-три месяца. Какие-то бесконечные бумаги, обследования.
   Врачи написали, что мы нуждаемся в переезде, но воз с места не двинулся. Мотив был один: живут остальные, чем вы лучше? Как год минул, не знаю. Нервотрепка за нервотрепкой, будто нарочно в могилу сводили. Не одно, так другое. Мы выли от тоски. Раньше поневоле днем шатались по городу, хлеб добывали, теперь дома сидели. То отбойный молоток, то трактор, - стучит, гудит, воняет, спрятаться негде...
   В общем, спохватился я только весной девяносто девятого. Стал по ночам часто вставать. Сказал лечащему врачу. Тот усмехнулся: "Возрастное, у всех мужчин". Еще через пару месяцев дал направление к урологу. От него я попал на конвейер. Биопсия показала онкологию. Не знал, как быть, - говорить Лене нельзя, может умереть, молчать тоже дико... Самый страшный был день, когда проверяли кости, - если метастазы, конец. Потом делали рентген легких, исследовали печень, желудок... Сегодня анализ, ответ через пять дней. Сиди и гадай, вынесен смертный приговор или нет... Полтора месяца мы не жили. Лена то плакала, то спала со снотворными, я метался по городу, из автобуса в автобус, лишь бы не сидеть на месте, лишь бы время скорее шло...
   Я всегда ругал советскую систему - очереди, волокита. Но представить такое отношение к больному существу не мог. Чтобы узнать результат, Лена рыдала, просила... "Нет. Ждите"... Некоторые ответы мы не получили до сих пор... Никогда не увидим. Что у меня с больной ногой, так и не сказали перед операцией - будут ее отрезать или умру с двумя... Когда-то Маргарита говорила Фаусту: Bist du ein Mensch, so fühle meine Not ("Если ты человек, почувствуй мое горе").
   Слава Богу, опухоль оказалась операбельной. Положили в одну из лучших клиник. Оперировали около шести часов. Как мы благословляли суд! Не вынеси он положительное решение, что бы я делал со своей онкологией? Резал столовым ножом живот? Медленно умирал, прислушиваясь, как метастазы охватывают брюшную полость, перебираются в легкие? Кричал бы от нечеловеческих болей, не имея денег на снотворное? Господи! Какая страшная участь постигла нас! Разве знали мы, когда Горбачев пришел к власти, в какую мясорубку он бросит каждого? Не абстрактных людей в абстрактном государстве, а куски из плоти и крови? Господи! Неужели ты дашь ему прощение?
   Больница поразила нас с первого взгляда. Огромное здание из стекла и бетона. Врачи, сестры, снова врачи... Столько белых халатов за один день я не видел. Кабинеты, палаты, приемные, коридоры, немереные метры и километры, сияющие чистотой. В палате трое. Кровати по цене автомобилей: вверх, вниз, на ножках, на ручках, с перегибами, стойками, приборами. После операции каждый подключен к своему компьютеру: ежесекундно измеряют давление, пульс, кровь, мочу и все остальное. Кормежка - как в санатории, по индивидуальному меню. Смена белья ежедневно, если надо - чаще... Бинтов, салфеток, памперсов, прочей хреновины - до фига. Умопомрачение. Недаром говорят, что день пребывания в больнице стоит 550 марок. На этом восторги кончаются. Начинается серая проза.
   Я социальщик, значит в немецком обществе никто. На самой нижней ступени. По-русски, бомж. Хирург, который делал операцию, ко мне ни разу не зашел. За три недели меня вели три врача. Сестры менялись, как перчатки, - сегодня одна, завтра - другая. При этой скачке никто ничего обо мне не знал, никто мной не интересовался. Я вывел формулу: один режет, второй зашивает, третий дает наркоз, четвертый откачивает, пятый катетер ставит, шестой снимает, седьмой берет кровь, восьмой, - и так далее до сотого, потому что их, наверно, столько прошло через меня.
   В итоге: на десятый день выяснилось, что мне забыли прописать железо. Гемоглобин сполз до уровня, при котором я не мог поднять руку. Ко мне явился гематолог, взял кровь, среди ночи прибежал в испуге повторно - и исчез, раз навсегда, будто его не было. Сколько Лена ни билась, узнать результат анализа не сумела.
   Меня попытались выписать, но я не мог дойти до туалета. На пару дней придержали.
   Лена, видя, что я умираю, и не от рака, а от анемии, от того, что никому до меня нет дела, начала потихоньку лечить меня - сырой свеклой, русскими поливитаминами, соками, травами, пищевыми добавками. Стало немного легче. Меня тотчас выбросили домой, так и не раскрыв тайну пропавших анализов. В общем, пришел я в больницу на своих, уполз на четвереньках. Стоял одной ногой в могиле. По-немецки: Aus dem letzten Loch pfeifen (буквально: "Свистеть из последней дырочки"). Нормально работало только сердце. Даже язык шевелился с трудом. Апатия и одна мысль: "Жить или умереть - не все ли равно? Чего Лена так бьется?".
   Через два дня жена оттащила меня к врачу. Он сделал анализ крови, в панике стал звонить в больницу. Кого прислали? Полупокойника? Оказалось, у меня гепатит. Внесли при переливании крови, в известность не поставили. В выписке значилось, что после больницы меня следует направить на гормонотерапию и заключительное лечение в санатории. Врач, видя, в каком я состоянии, вводить гормоны не стал, решил подождать, не окачурюсь ли от гепатита. Лечить отказался - ведь это уролог, не его епархия.
   Лена стала снимать у меня боли массажем и пассами, почернела от усталости. По какой-то методике воздействий на расстоянии отсасывала шлаки. После одной из таких процедур у нее горлом пошла вонючая грязь. Раковина стала черной. Лена упала в изнеможении, а я в этот момент почувствовал облегчение, - будто очистился желудок, стала нормально вырабатываться желчь, перестало болеть под ложечкой.
   По ночам Лена читала книги, днем заваривала травы, готовила алоэ, облепиху, чистотел... Каждые два часа что-то в меня вливала... Мочевой пузырь не работал, вонь поднималась ужасная, из меня текло непрерывно. Стиральной машины не было, Лена стирала, сушила, гладила... Не девочка... Откуда силы брала?
   Ей сказали, что в социале должны дать путевку в санаторий, прислать санитарку... Лена пошла просить помощи. Назначили, чтобы я прибыл на обследование. Я еле доплелся. В итоге - отказ. Оказалось - ловушка. Если явиться не смог, кого-то домой направят, если приполз, делай все сам. Со стиральной машиной тоже нагрели, и с пособием... Германия дает все - тем, кому хочет. Старому еврею давать ничего не хочет...
   Лена пошла в общину. Там все очень сочувствовали, много разговаривали, осыпали советами. Лена добралась домой, уставшая от этих поездок, скрючилась возле меня и сказала: "Бог с ними! Давай соберем еще раз силы и попытаемся вылезти из беды. Все-таки самое страшное позади - ты жив!". Я посмотрел на нее и впервые за три месяца подумал: "Какое я имею право умирать? Что будет с ней?". Когда Лена ушла в магазин, я встал, хотя мне было очень больно, пошел стирать белье. От слабости я обливался потом, меня тошнило, я упирался двумя руками в край ванны, в изнеможении садился на пол... Лены не было два часа. К ее приходу я выстирал свое белье. Тут же появилось новое...
   С этого дня шаг за шагом мне становилось лучше. Через две недели Лена сказала, что у меня зрачки опять черные, как до болезни. Наверно, белки очистились, я стал похож на себя. Еще через десять дней начали делать гормонотерапию. Лене таки удалось поставить меня на ноги. Даже гемоглобин вырос выше, чем до операции. Я смог ходить к врачам самостоятельно. Анализы радовали все сильней, с каждой неделей был виден прогресс.
   Лена снова взялась за книги, чтобы помочь мне с гормонотерапией. Я начал опухать. Врач сказал, что так и должно быть. Но Лена вычитала, что у меня нарушен водный баланс. Она перестала солить еду, заквасила капусту... Левый глаз у меня открылся. Через месяц - два я почувствовал себя лучше, чем до операции. Если не считать мочевого пузыря. Это оказалось очень долгим делом. Если бы социал послал меня сразу в санаторий, там делали бы специальные процедуры, массаж, я мог бы быстрее восстановиться... Но я бесправное существо. Меня направили в санаторий после Рождества. Немцы в это время сидят по домам или путешествуют...
   Санатория Лена очень боялась. Не зря - через две недели я вернулся совершенно больной. Полумертвый. Во время контрастных душей я простудился. По коридорам бродили смертники: от их рассказов болело сердце. В номере висели темно красные занавески, мешали дышать. Еду давали вкусную, но не диетическую. У меня гудела голова, распухли десны, воспалилось горло. Все органы отказывались работать. С каждым днем становилось хуже.
   Лена снова взялась за мою печень. Когда я лежал в больнице, она твердила, что мне посадили ее отсутствием диеты - в меню входили соленые огурцы, жареное мясо, жирный сыр, блюда с майонезом... Лена не разрешала их есть. Просила отказываться от казенной пищи, готовила дома, два раза в день носила передачи, но мне было жалко денег, которые вычитал социал из пособия за питание в стационаре, и я ел все подряд... Жадность фраера сгубила... Потом добавился гепатит. Я не говорю о том, что всему этому предшествовало. Я вспоминал грибы, которые мы собирали на улицах... Я знал, что они канцерогенные... Что в нашем доме за последние два года я пятый, у кого нашли онкологию. Бедная Лена! Как она будет жить без меня?
   Ей сделали анализы - у нее тоже гепатит. Вяло текущий. Наверно, меня заразили в клинике, а я ее... У меня оба гепатита - А и Б, у нее только А. Конечно, ведь переливание крови ей не делали, откуда возьмется Б? Я помню, как в Питере, когда кто-то заболевал инфекционным гепатитом, его тут же изолировали, клали в Боткинские бараки, чтобы не заразил остальных...
   Когда я лежал в больнице, рядом со мной находились пациенты, нас посещали врачи, сестры, знакомые. Меня не только не перевели в другое отделение, но даже не сказали об инфекции, скрыли анализ крови, выбросили умирающим за порог. Думаете, я что-то присочинил? Нет, правда страшнее, потому что те недели, когда я был совсем слаб, я не помню. О самом ужасном не говорю... Никто из чиновников - ни еврейских, ни немецких - не пришел к нам на помощь, не проявил сострадания. Будто нет в Германии людей. Населена она одними бездушными стерильными машинами".
  Глава 3
  Женский взгляд на вещи
   Со временем Феликс перестал вести дневник и отдал Лене:
   - Может, детям будет интересно. Или внукам.
   - О том, как Феликс оклемался от операции, рассказывать - только плакать, - пожаловалась Лена своей подруге Дине. - Renovale dolorem ("Воскрешать пережитое горе"). Это надо же - заразили гепатитом в одной из самых престижных берлинских клиник!
   - Может, врачи боялись судебного иска? Вы могли отсудить у клиники "болевые деньги". Ты, наверно, слышала, есть такой юридический термин...
   - Слышать-то слышала, да не про нас. Не до жиру, быть бы живу.
   "Может, немцы в такой ситуации и развернулись тысяч на сто, истребовали их с больницы, - думала Лена. - Для этого нужен адвокат - деньги, притом немалые. Да, и состояние у Феликса было таким, не до исков. Двадцать четыре часа в сутки - борьба за жизнь. Страшно от одного воспоминания. Сплошной кошмар. Как мы выдержали? Не знаю. Ходить Феликс не мог, есть тоже. Лежал с желтыми глазами в полузабытье. То, что съедал, выбрасывал обратно. В туалет и назад. Раз двадцать за сутки, если добирался. Сказал: Ce n"est pas la mort qui m"effraye, c"est le mourir ("Страшна не сама смерть, а умирание").
   Приходилось покупать дорогие фрукты и соки. Я протирала свеклу с соком алоэ и граната, добавляла оливковое масло и мед, кормила Феликса этой кашицей. Достала сок всемогущего фрукта нони, делала салаты из свежих овощей, киви, проросших семян сои, добавляла различные минералы и витамины, покупала крабов и рыбу, поила соком капусты, свеклы, моркови и облепихи. Топинамбур, расторопша, мумие. Деньги, деньги и деньги.
   У нас, как малоимущих, была медицинская страховка, позволявшая бесплатно получать лекарства в аптеке. Но на "зеленых друзей" и нетрадиционную медицину льготы не распространялись. Запасы на "черный день" быстро растаяли. Я ходила, шатаясь от голода. Времени заработать копейку не было: нужна была мужу круглосуточно. В любой момент могло стать хуже. Однако Бог не оставил. Выкарабкались.
   Такое можно пережить однажды. На второй раз сил не хватит. Почти два года мы зализывали раны. Болезнь это страшная. Особенно без посторонней помощи. При том, как обошлась с нами Германия. Только чудо спасло нас. Чудом мы живы остались".
   Лена стала читать дневник Феликса дальше. Он писал: "К весне двухтысячного со здоровьем стало легче. Мне делали гормонотерапию, я помогал жене по хозяйству. Наконец, принес из магазина три килограмма продуктов. Как никак, Лене облегчение, ведь мне нужны были регулярно фрукты и овощи, ей приходилось таскать много тяжестей. Болела спина, опухли руки, она похудела на два килограмма... Чтобы меня подбодрить, говорила, что рада. Начала ходить на социальные работы по три марки в час в надежде, что получит рабочую ставку, и мы уйдем с социала. Квартиру менять нам по-прежнему не разрешали.
   Я чувствовал, что мой дом - моя тюрьма. Гроб. Прикован я к нему и к чиновнику из социала, как раб цепью к галере. Присужден к пожизненному заключению. "На место цепей крепостных люди придумали много иных". Выбора не было: или менять квартиру,уходить с социала и перебираться в могилу от голода, или жить в этой тюрьме. Как я мог уйти с социала? Я стал инвалидом. Сколько проживу - Бог весть. Врачи сказали, что у меня третья стадия с метастазами в лимфоузлы, в любой момент может начаться рецидив. По закону положено специальное пособие, но его надо добывать. Платить просто так никто не спешил, ходить по чиновникам не было сил.
   От квартирной проблемы нас спасал только развод: объявив о желании развестись, мы могли бы разъехаться. Одного заставили бы жить на прежнем месте, второй мог бы снять однокомнатную квартиру. Затем в нее съехаться, если позволит квартиросдатчик, или годами ждать решения суда. Могли мы это выдержать? Был еще выход: убить друг друга, чтобы сесть за решетку, навсегда решить проклятый квартирный вопрос.
   Ужасно: если бы я перешел в мир иной, Лену заставили бы умирать в нашей общей постели. Даже в этом случае на свободу не отпустили бы... Оставалось восклицать: "Что вы сделали, господа канцлеры и президенты, когда договаривались о судьбах наших?".
   Взвесив и обсудив, мы подали на развод. Предали друг друга. Надеялись положить камень на сердце для проформы, вышло - так тому и бывать. Недаром говорят, что, стремясь к лучшему, мы часто портим хорошее.
   Адвокат предупредил: начнут приходить чиновники, проверяльщики разных мастей. Надо завести не только разные счета в банке и холодильники, но и две кровати. Особо ретивые исполнители чиновничьего долга вылавливают жертв без предупреждения, рано утром и поздно ночью. Приходят по много раз. Даже если не застают в супружеской постели, могут написать, что супруги лежали в ней, а к приходу блюстителей нравов разбежались по своим углам.
   Деньги государство на подобные мероприятия отпускает немереные. На облавы хватает с избытком. Экономить, несмотря на прорехи в бюджете, не собирается. Проявляет таким путем заботу об онкологических больных и тех, кто кормится их несчастьем.
   Облавы проводятся и тогда, когда люди, лишившись в результате операции возможности заниматься сексом, перестают быть супругами. Проверив раздельные счета и холодильники травмированных бедняг, представительницы чиновничьего пола, следуя инструкциям, - отнюдь не из любопытства, - массируют у своих подопечных чувство неполноценности. Такие картинки с натуры можно было бы продавать садистам: изрезанный врачами урод стоит перед длинноногой барышней и, опустив глаза, наматывает кишки на свое горе и живописует степень мужского падения.
   Общество нового типа. С одной стороны - голубые, розовые, бритоголовые, мохнатые, коричневые, педофилы и проститутки, с другой - контроль за личной и постельной жизнью разбитых болезнью полулюдей... Только тот, кто ощутил это на собственной шкуре, понимает, какую цену назначает Германия евреям за право проживания. Может, и другие "цивилизованные" страны ведут себя аналогично? Тогда почему удивляются, что ежедневно евреев становится в мире на сто сорок человек меньше?
   Нам досталось, как всем. Было мало внутренних проблем - добавились извне. Как в анекдоте с козой. Зато, благодаря новым испытаниям, появилась надежда: если выдержим и эту борьбу с чиновниками, если она не спровоцирует рецидив болезни, сможем проститься с ненавистной квартирой. "Охота к перемене мест", как говорил Пушкин совсем по другому поводу.
   Естественно, пришлось жить еще в большем напряжении, чем раньше, - к каждому шороху прислушивались, расстилали-застилали постели, сметали лишнюю ложку-вилку со стола. Каждый день. Месяц за месяцем. Думал, умру. Не добила болезнь, поможет Германия. Были и смешные моменты. Социал купил нам второй холодильник и комплект постельного белья. Опять-таки за счет налогоплательщика.
   Лена тем временем пыталась зацепиться за работу. Сначала пошла к фээргэшникам. Завкафедрой русского языка Свободного университета едва владел русским. Разговор шел по-английски. Попыхивая Лене в лицо сигаретой, профессор пространно объяснял, что университету нужны не знания и дипломы, а ставки. Их открыть, при сегодняшнем положении Берлина, нельзя даже для немцев. О Лене не может быть и речи.
   Коллеги в Потсдаме поступили проще: не допустили к конкурсу "по возрасту". В Академии Наук пошли еще дальше: спрятали в стол папку с документами. "Вспомнили" о ней лишь после конкурса. Было много таких же попыток - в библиотеках, театрах, еврейских организациях. Как в Советском Союзе. Здесь - потому что не немец, тогда - потому что еврей. Bist du schuldig, sei geduldig ("Провинился - терпи").
   Зато в университете Гумбольдта Лене повезло. Сыграли два фактора: понимание коллегами реалий и желание помочь. Ум и человечность, одним словом.
   Гумбольдтовцы втащили Лену на социальную программу, предназначенную для людей без образования. Шестьдесят счастливчиков, которые, однако, себя такими не считали, проходили стажировку в детских садах, домоуправлениях, магазинах. Стригли газоны, чинили сантехнику, убирали помещения. Лену, по просьбе философского факультета, направили в университет. Если бы гэдээровцы не написали заявку и Лена не получила работу, в живых бы нас не было.
   Числилась Лена помощником преподавателя. Должна была его обслуживать. Что-то среднее между уборщицей и научно-техническим персоналом. Завкафедрой посадила ее на обработку литературы и подготовку рефератов по новым изданиям, поступавшим в библиотеку.
   Коллеги понимали, что положение Лены на кафедре не имеет никакого отношения к уровню ее профессионализма. Никто из работавших не имел ни ее дипломов, ни научных заслуг. К Лене относились сочувственно, с уважением. Морально она не страдала: всю жизнь работала с книгами по своей специальности, а деньги в Союзе не были главным. В отличие от фээргэшных бар, никто не требовал объяснений, почему при нашем статусе мы не можем рассчитывать на нормальную ставку и рады найденному компромиссу. Гумбольдтовцы подарили нашей семье счастливый билет. Шанс выжить.
   Стоило перейти из класса "еврейских беженцев" в класс служащих, исчезла проблема с обменом квартиры - никакого разрешения не требовалось. Поиск нового жилья стал делом денег и техники. Мы тут же обменяли квартиру, купили мебель, почувствовали себя людьми. Когда у человека есть дом, ему все равно - солнце ли греет, ветер ли косточки промывает...
   Новый дом оказался важнее лекарств. Он поставила меня на ноги. Гомеопат-целитель, с которым Лена разговаривала перед моей операцией, сказал, что причина болезни - наше жилье. Мы должны срочно обменять квартиру. Он никогда не был у нас, Лена не говорила ему о наших проблемах... Как он узнал? Может, у всех онкологических больных, которых ему пришлось консультировать, были плохие условия?
   Не переезжая в новую квартиру, Лена наняла рабочих, сделала ремонт. Когда я впервые вошел в сказочные хоромы с высокими потолками и огромными окнами, я почувствовал: "Я живу! Буду жить!". Пели птицы, сияло майское солнце, за окнами шумели деревья. Тихая улица. Никаких дворников. Сухой подвал, нормальные запахи. Чистые стены и потолки, паркет, ванная в кафеле. Кирпичная кладка. Соседей не видно, не слышно. Не хуже, чем было у нас в Ленинграде".
   За лето я окреп. Все стало работать исправно. Я много гулял, вел домашнее хозяйство. Лена вздохнула с облегчением. Начала тщательнее готовиться к занятиям, рабочие дни проводила на кафедре и в библиотеке. Теперь не она заботилась о муже, я о ней. Денег платили не густо - чуть больше социальной помощи. Зато и требовали немного.
   По крошечке, по чуть-чуть капали денежки. Жили экономно. В еде не отказывали, но лишнего не позволяли. Врачи исправно выписывали рецепты, делали мне анализы. Наступила почти нормальная жизнь.
   Стали отращивать жирок - мечтать о покупке машины. В Питере была желтая "троечка" - экспортная модель "Жигулей". Перед отъездом пришлось продать. Не успели приехать в Берлин, обменяли советские права на немецкие. Вовремя - впоследствии обмен запретили. Если бы не подсуетились, прощай мечта, которую с детства лелеял каждый советский гражданин, - ездить на своей машине.
   В Берлине права есть у всех. Да, и машин не меряно - наверно, через одного, считая грудных детей. Однако, нужны деньги: и на покупку машины, и на ее обслуживание, и на страховку, и на получение прав. Откуда им взяться у таких, как мы? Либо заначка, привезенная из Союза, либо помощь сверху, либо счастливый случай, - впрочем, что то же самое".
   Глава 4
  Новое горе
  
   "Жизнь снова вернулась в свое русло. Каждые три месяца анализы, проверки, рентген, компьютерное обследование. Не соскучишься. Все шло благополучно, и вдруг - беда. Засекли новообразование. Шатаясь от ужаса, я стал на конвейер: запись на операцию, дополнительные обследования, два-три дня ожидания результатов в нечеловеческом напряжении... Задеты кости - отнимут ногу, появились узелки в печени - шансов на выживание не будет... Мы снова барахтались между "страшно" и "еще страшнее".
   Лена забросила работу. Узнав о рецидиве болезни, завкафедрой старалась помочь. Лене даже не верилось, что в Германии есть такие душевные, добрые люди. Она чуть не заплакала, когда услышала, что ее обязанности практически сведены к нулю: ходить на компьютерные курсы и изредка появляться в университете. Видя, как ей тяжело, сотрудники кафедры не загружали никакими дополнительными делами.
   Лена и так еле справлялась. Она молилась Богу, просила об одном: пощадить. Понимая, на краю какой катастрофы они оказались, немногочисленные берлинские друзья старались как-то утешить и подбодрить, но супруги интуитивно избегали живых. Смерть стояла рядом. Зачем мешать остальным?
   Обследования закончились. Подтвердился диагноз. Операция неизбежна. Слава Богу, не опоздали. Новая мука: свободных коек в больнице нет, надо ждать. Двадцать дней. Бесконечность. Можно сойти с ума. Дорог каждый день, опухоль растормошили, она катастрофически увеличивается, врачи заставляют ждать. Gedult! Alles zu seiner Zeit. ("Терпение! Всему свое время"). Мы были ни живы, ни мертвы. Каждый день - пытка. Я начал худеть. Лена не могла ни есть, ни пить, ходила черная, как рентгеновские снимки.
   Я ушел в больницу. Меня прооперировали. Удачно. Опухоль убрали. Вместе с ней - две трети желудка. Повезло: болезнь на этот раз засекли в первой стадии. Оказалось, новообразование. Шансы на выживание назвали благоприятными. Правда, по-прежнему сохранялась угроза рецидива первой опухоли. Я быстро поправлялся, чувствовал себя с каждым днем бодрее - не так, как два года назад.
   Маленькая, уютная больница находилась в двух шагах от дома. Хирург сделал блестяще свое дело, лечащий врач оказался опытным и внимательным, сестры и медбратья - выше всяких похвал. Посетителям разрешалось приходить ежедневно с двух до восьми вечера в палату, в любое время встречаться со своими близкими в холлах, кафе и фойе. Первые дни Лена курсировала туда и обратно раза четыре в день, потом водила меня в парк, окружавший клинику. Белые халаты носил только персонал, о тапочках для посетителей не было речи. Обстановка напоминала образцовый советский санаторий для высокопоставленных больных.
   Все имело простое объяснение. Мы сменили медицинскую страховку и смогли выбирать сами клинику и врачей, не зависеть от произвола чиновников, как прежде. Спасибо опять-таки университету.
   В больнице работал киоск. В нем продавали газеты и журналы. Можно было не экономить каждую копейку. Я с самого утра покупал свежую газету. Заряд хорошего настроения на весь день. Еда была диетическая - на выбор. Огромное количество разнообразных блюд с изобилием фруктов и овощей. Кормили шесть раз в день. На тумбочках стояли минералка, соки, фруктовый чай.
   - Ты знаешь, в Дубае, в арабских эмиратах, при рождении ребенка родителям дарят двадцать пять тысяч долларов и выделяют участок земли для строительства дома? - встречал я Лену.
   - Государство оплачивает обучение своих граждан в любых университетах мира, - подхватывала, после прочтения той же газеты, с радостью она, видя, что муж думает не о своей болезни, а о чем-то интересном.
   - Может, поэтому продолжительность жизни составляет у мужчин почти семьдесят четыре года, а у женщин - семьдесят шесть с половиной? О человеке заботятся, он долго живет. В России мужчины не дотягивают до шестидесяти. Чувствуешь разницу?
   - Зато в Берлине, - переводила Лена мои мысли на приятную тему, - мужчины живут до семидесяти пяти, а женщины - до восьмидесяти, причем в нашем районе дольше других в городе. Лет десять мы с тобой можем еще прожить... ("Господи, как мало осталось. Столько, сколько отмучились в Берлине!" - мелькнуло у меня в мозгу).
   - Немудрено. Столько зелени, красивые дома, высокие потолки, - что называется, тихий центр. Живи и радуйся.
   Отношение к больным в клинике даже отдаленно не напоминало то, что они видели в предыдущей фешенебельной фабрике-бойне. Ежедневно завотделением и лечащий врач проводили консультации для родственников. Обо всем, что волновало пациентов и их близких, можно было посоветоваться. Анализы делались моментально, результаты сообщались сразу. Никакой волокиты.
   Здесь лечили больного, там - болезнь. Здесь были врачи, там - специалисты по той или иной части тела, каждый из которых делал свое дело, не думая о последствиях для человека в целом. Два разных подхода в современной медицине. Первая больница до объединения Германии принадлежала Свободному университету ФРГ, вторая сначала была приватной, затем перешла к университету Гумбольдта, и в ней сохранялись научные традиции ГДР. Наверно, так лечили пациентов Кремлевки.
   Через три недели меня выписали домой. Я чувствовал себя неплохо - значительно лучше, чем до операции. Моральное состояние не сравнить. Мне хотелось жить, работать, выполнять рекомендации врачей. С меня взяли подписку, что я буду есть маленькими порциями семь раз в день.
   - Ну и что? - воскликнула Лена. - Переживем!
   На прощанье она подарила хирургу, оперировавшему меня, огромный, невиданный букет роз. Тот был так приятно удивлен, что Лена растерялась. Недаром, немецкая скупость вошла в поговорки - пациенты не часто досаждают врачам благодарностью".
  Глава 5
   Самоклонирование
   "Операция все круче обваливалась в прошлое. На разговоры об онкологии мы наложили табу. Дневник продолжали вести - вдруг наши записи помогут друзьям по несчастью или врачам, сражающимся с раком?
   За последнее время каких гипотез мы не строили, пытаясь найти объяснение процессам, которые вспыхнули, чтобы убить меня. Кто был невидимка, который дернул за курок? Удалось прогнать его или он затаился и ждет, чтобы начать свое черное дело сызнова?
   После миллиона прочитанных книг приходило на ум, что в мозгу существует счетчик времени, который определяет скорость физиологических процессов. Стоит нажать на спусковой механизм, внутренние часы начинают идти быстрее, раковые клетки размножаются интенсивнее. Происходит не локальное бедствие - глобальная перестройка организма. Как найти серого кардинала?
   Решение казалось очевидным: виноват мозг, пружину надо искать внутри. В каком месте она спрятана? Если бы удалось узнать, можно было бы воздействовать электродом, прижечь больное место, погасить процесс. Поиски ответа стали главным интересом нашей жизни. Вычисляли, искали косвенные приметы.
   Задним числом вспомнили, что за три года до болезни я начал куда-то спешить. Не закончив одно, хватался за другое. Ни с того, ни с сего вспыхивал от раздражения.
   Как-то оговорившись в метро, Лена назвала меня Фениксом, рассмеялась и добавила, что достаточно заменить л на н, "любовь" на "надежду", чтобы превратить из счастливого в вечного.
   - И ты при этом останешься Еленой прекрасной?
   - Конечно! Чем плохо?
   - С кем это я должен выяснять отношения? Ага, уже появился Парис! Мавр сделал свое дело, потянуло на молоденьких! Кто он? Нечего впаривать мне про какую-то надежду. Скажи прямо, что не любишь, ищешь повод для развода! Чего крутить - такое имя, иное? Ан, нет! Сначала сотру в пепел, изничтожу, как феникса ... - Видя, что Лена пытается возразить, я сорвался с места, выскочил в открывшуюся на станции дверь и убежал. Лена так растерялась, что не успела выйти на остановке. Недавно она мне сказала, что наша случайная спутница в метро, увидев мой поступок, заявила:
   - Пока солнце встанет, супруг глаза выест. "Боже, как много русских в Берлине, - подумала тогда Лена. - Немец, если бы и понял, промолчал, наши же от комментариев удержаться не могут".
   Лене пришлось вернуться домой. Я появился к вечеру, злой и раздраженный. Не поев, ушел спать.
   Такие истории происходили все чаще. Я видел, что жена боится лишнее слово сказать. Готова бежать, куда глаза глядят. Но как? В нашем положении не подергаешься. Она плакала и терпела.
   Заметила, что у меня стали какими-то особенными отношения со временем. Казалось, я чувствую, будто у меня что-то тикает внутри. Бомба замедленного действия. С Леной такое было во время беременности - постоянное нетерпение.
   В метро я непроизвольно отмечал:
   - Осталось три минуты до поезда, две, сейчас появится... - Будто стучал метроном, отмеряя часы и минуты моей жизни.
   Попытки Лены успокоить меня вызывали вспышки гнева. Я стал очень злопамятным. Постоянно думал о прошлых обидах. Говорил только о них. Жил, как отметила Лена, повернув голову вспять. Будущее перестало для меня существовать, все интересы сосредоточились на прошлом.
   - Что ты удивляешься! Ведь я рак по гороскопу!
   Мое поведение день ото дня делалось нервознее, я срывался по каждому пустяку, обижал родных, знакомых, друзей. Они шушукались, что я превратился в злобного, мелочного хулигана, который ежесекундно старается ужалить, и будто довитый огонек горит у меня в глазах. На всех я наводил критику. Казалось, вместо гормонов радости и счастья мои железы стали вырабатывать яд. Только узнав, что я смертельно болен, Лена простила бесчисленные обиды, которые я причинил ей за эти годы.
   Когда ей стало известно, что ученые открыли теломеры - частички, защищающие хромосомы и образующие электрические контуры вокруг клеток, подобно магнитному полю Земли, она тут же приспособила к ним свои наблюдения. С каждым делением клетки сокращается длина теломера. В какой-то момент этот защитный энергетический контур совсем исчезает - клетка прекращает делиться и умирает. Естественный ритм всех клеток создает ауру, защитное поле вокруг организма. Нарушение ритма приводит к разрывам в ауре, слишком сильному сбросу энергии в атмосферу.
   Лена решила: чтобы победить рак, надо найти химическое или психическое воздействие на теломеры раковых клеток, заставить их не расти, а уменьшаться. Убить питательную среду - с ней исчезнет моя злопамятность. Нужной химии наука еще не придумала. Оставалась надежда только на психическое воздействие, с помощью которого можно было бы вызывать химические процессы. Молитва, самотренинг, прощение, желание делать добро, любовь к ближним... Возможно, они воздействуют на теломеры в нужном направлении? Выработанные с их помощью химические вещества будут сигналом, который поступит в мозг и остановит губительный маятник разрушения? Может, правда, что ясновидящие постом и молитвой излечивают рак?
   Отчего у меня вместо гормонов счастья стали вырабатываться ядовитость, желчность? Почему клеткам захотелось такого деликатеса? В итоге они заставили организм переключиться с нормального режима на "злой"... Может, этот внезапно возникший голод утолит змеиный или растительный яд? Заменит механизм выработки собственного?
   Однажды Лена прочитала, что у слепых не бывает рака. Веки защищают их от световых сигналов из космоса... Каждый орган работает на своей волне. Соответствует тому или иному цвету. Какой цвет оказался губительным для меня? Красный?
   Осколки мыслей и наблюдений... Впоследствии они помогли Лене найти баланс пищевых добавок, который меня спас. После первой операции хирург сказал, что восемьдесят пять процентов таких больных, как я, умирает, не прожив полгода. Этот прогноз нам сообщили и остальные врачи. Для чего? Чтоб Лена задумалась, имеет ли смысл меня выхаживать? Не навредит ли себе бесполезной работой? И чтоб я, следуя поговорке: "Не трать, кума, силы, иди на дно", перестал сопротивляться болезни? Наверно, нет. Просто такое обличье приняла клятва Гиппократа в современном западном обществе. Возможно, поэтому в Израиле ее вообще не дают...
   О своих тайнах Лена никому не говорила. Даже мне. Если бы я услышал, почему она кладет мне на язык алоэ, хрен или полынь, почему вливает в меня чистотел, окружает зелено-бирюзовым и золотым, заставляет носить при ярком свете темные очки, я мог бы над ней посмеяться - разрушить веру в лечение, убить шанс на спасение.
   Как-то я, уже зная о своей беде, прочитал статью о биотехнологиях.
   - Может, рак - это самоклонирование? Желание организма жить вечно? Что-то испортилось, сломалось в генетическом механизме, и мозг, чтобы наверстать уходящие возможности размножения генов в пространстве вокруг меня, запускает процесс репродукции их во внутреннем пространстве?
   Видя, что Лена не понимает, пояснил:
   - Становлюсь старым, не могу производить потомство. Мозг не хочет с этим мириться, направляет усилия механизма деторождения на выращивание собственного биологического подвида, клонов моего организма внутри меня. Как у женщины при беременности. Но гормонов женских нет. Возникает цепная реакция. Процессы ускоряются. Наступает поломка. Не хватает гормонального топлива, начинается самоуничтожение.
   - Знали б об этом заранее, принимал бы гормоны. Может, из-за их нехватки в организме появилась потребность в каких-то ядах? - Увидев мое недоумение, поспешно добавила: - Экспериментировали бы. Врачи все равно не знают причину. Идут ощупью... Слушай, а как же у женщин? Почему у них рак?
   В это время пришло письмо из Питера. В нем сообщалось, что умер от рака легких мой давний приятель Семен.
   - Помнишь легенду о том, как Зевс родил Венеру? Сотворение Евы из ребра Адама? Регенерация хвоста у змеи? Вегетативное размножение, способность к которому есть у каждого органа. Беременность не на том месте. Рак не болезнь, это попытка реализовать идею бессмертия. Бесконечно удлинять теломеры. У Зевса и Адама получилось, у меня и Семена нет. Не было специального питательного раствора для самоклонирования внутри заболевшего органа. В истерзанных никотином легких мозг создал зародыш, начал процесс их дублирования. Нужного топлива под рукой не оказалось, произошел сбой: вместо нового здорового легкого выросла опухоль. Не сумев обеспечить бессмертия, мозг приступил к программе самоубийства. Спустил с небес на землю. Заменил одну бесконечность другой.
   - Если ты прав, бороться с раком можно в двух направлениях: контрацептивами для предотвращения псевдобеременности и стимуляцией "правильной" вегетации, чтобы не доходило до поломки.
   - И что потом?
   - Удаление созревшего "нормального" плода. Искусственные роды. Как при кесаревом сечении.
   - Главное - зафиксировать момент, когда появился зародыш.
   - Сам о себе он дает знать слишком поздно. Поэтому оба способа оказываются не применимыми. Зародыш замечают, когда мозг включает программу самоубийства. Остается последняя надежда: искать, где спрятан рубильник, прижигать электродом и, остановив процесс, иссекать опухоль.
   В Союзе Лена занималась психолингвистикой. Она рассказывала, что в лингвистическом пространстве существуют два противоположных поля, своего рода Инь и Янь. С одной стороны - слова, которые передают ощущения холодного, тихого, темного, синего, горького, тощего, поглощающего тепло, женского, падающего вниз, к земле, смерти. С другой - их антиподы: понятия горячего, громкого, красного, яркого, сладкого, жирного, излучающего тепло, мужского, стремящегося ввысь, в небо, к бессмертию.
   Ощущения органов чувств, которые регистрировались словами каждого поля, были взаимосвязаны. Стоило предложить человеку описать результат восприятия зрительного образа на слух, и он отмечал, что темное, черное, синее - это тихое, а красное, яркое - громкое. Подобно цветовой гамме, поля переходят друг в друга. Границей является черное, белое.
   Теперь Лена рассуждала так. Если рак - стремление к бессмертию, все, связанное с болезнью мужа, находится в "мужском" поле, шанс на выздоровление - в "женском". Недаром, ему дают женские гормоны для понижения уровня тестостерона. Это - горькое, синее, тихое, темное. Не сладкое, яркое, красное, жирное. Пока теломеры поглощают энергию и тратят ее на деление клетки, организм стареет, нормально движется к смерти, нулю. Как только они начинают выделять энергию и расходовать на самих себя, их количество увеличивается, клетки работают с ускорением, процесс устремляется в бесконечность.
   Тяга к бессмертию взрывает организм, он погибает. Чтобы защитить целое, "на съедение" отдается часть. В ней развивается новообразование как последний рубеж самообороны, включающий защитные силы. Если опухоль успешно удаляют, появляется надежда - перейти в засаду и следить за тем, чтобы организм снова не сорвался с резьбы постепенного угасания, не устремился в бессмертие.
   Одни парадоксы: чтобы жить, надо отказаться от идеи бесконечного бытия. Постепенное движение к смерти есть жизнь. Развитие в обратном направлении - смерть. Или замедляйся в сторону нуля и живи, или разгоняйся в бессмертие и погибай.
   - Какие модели не станешь строить, лишь бы найти выход! Недаром говорят, что самая большая химера, которую создало человечество, - это наука. Нет ничего смешнее дилетантизма, хотя бывает, это последняя примочка...
   До операции я реагировал на Ленины домыслы очень скептически. Почувствовав, что силы восстанавливаются пропорционально ее усилиям, стал безоговорочно следовать ее советам.
   - Если рак - способ борьбы организма со своим угасанием, надо есть препараты, естественно продлевающие процесс погибания. Баланс витаминов и микроэлементов должен быть, как у здорового, постепенно за семьдесят лет умирающего человека. Надо ввести в нормальный режим все твои органы, проверить, хватает ли им микроэлементов, не образуются ли бляшки, песок, камни и прочая гадость. Надо подкидывать организму микродозы яда. Неслучайно столько пишут о чистотеле. Витамин Е, веторон, топинамбур. Мы будем все это делать! Мы не отдадим тебя болезни! Надо только узнать, нет ли где-то еще одного зародыша. У тебя растет бородавка, не соответствует ли ей что-то внутри? Может, так сигнализирует о себе процесс вегетации?
   - С утра до вечера следить за собой невозможно. Превращаешься в подопытного кролика. Не живешь, а наблюдаешь и прислушиваешься. Меньше знаешь, крепче спишь. Проще не обращать внимание. Забыть. "Покатились глаза собачьи золотыми звездами в снег". О плохом не вспоминать.
   - Снова попасть врасплох... Лучше стать прибором для наблюдения, чем умереть. Наука не стоит на месте. Может, к нам подоспеет.
   - Меня не оставляет чувство, что пламя тлело давно. Длиться это могло десять и двадцать лет. Когда жизнь стала невыносима, организм нашел средство - прекратить свои муки. Тут-то и вспыхнул пожар. В девяносто восьмом. Появились симптомы, которые любой хороший врач узнал бы.
   - Мы тогда чуть не погибли от бесконечных стрессов. Помнишь, осенью попали на социал. Каждую копейку вырывали зубами. Комиссии, обследования, бесконечная нервотрепка, угрозы, страх, ощущение беспомощности, тупик: и из Германии бежать некуда, и жить в ней никак!
   - Достали тебя немецкие чиновники! У тебя щитовидка и сердце не выдержали, у меня... Выжимали из нас гормоны, пока все органы, которые их вырабатывали, не истерзали. Теперь оба инвалиды. Жертвы современного нацизма. Зачем немцам это? Если дают материальную помощь, оказывают благодеяние, почему не делают по-человечески?
   - Лучше спроси, зачем это евреям? Общине, которая видела, как мы погибаем, и только твердила: Gedult! Совланут! ("Терпение!"). Одна американка отсудила у Мальборо несколько миллионов за то, что получила рак легкого в результате курения сигарет. Из кого мы должны вытряхнуть компенсацию за нашу инвалидность? Разберись, докажи! Германия не Америка. Ни сил, ни денег не найдешь. Звери вокруг, что ли?
   - Скорее, глупцы. Не понимают, что все зависит от нервов. Не думают о последствиях своих экспериментов. Молодые еще. Не хотят считаться с человеческими особенностями. Что одному - пару раз плюнуть, другому - смерть. Ты же знаешь, какой уровень образования у тех, кто решает наши судьбы? Нам просто здорово не повезло с Германией.
   Зато повезло в другом. Я остался жив. И главное, после второй операции снова стал таким, как много лет назад. Меньше суетился, не искал поводов для ссор. Жил реальной жизнью. Призраки, пришедшие из прошлого, вернулись туда обратно.
   Разговор со смертью на "ты" учит дорожить настоящим. Человек начинает замечать радость в каждом прожитом дне. И уж совсем становится счастливым, когда болезнь не проявляет себя".
  
  
  Глава 6
  Петя
  
   "Вот уже девять лет, - продолжала записи Феликса Лена, - как мы живем в Берлине. Между первой и второй операцией в нашей жизни произошло огромное событие: мы купили Петю.
   До сих пор не могу понять, как это случилось. В десять утра к нам приехала на своей Хонде моя племянница Эля и отвезла нас на огромное поле около Бойзел-штрассе. Там стояли продрогшие грустные автомобили. Мы уплатили за экскурсию стоимость автобусного билета и стали искать, что нам по вкусу и карману. Бродили часа три. Машин пересмотрели штук двести. И вот нашли свое серо-голубое блестящее чудо, с автоматикой, небольшим наездом, без аварий и, главное, из первых рук. Немецких. Хотя на поле полно было русских, польских и африканских, - естественно, рук, не автомобилей. Непропорционально много для Берлина: сейчас на улице, после вывода американских войск, они встречаются крайне редко, здесь же на каждого посетителя произрастало, как нам показалось, по африканцу.
   Конечно, минусы у нашего чуда тоже были: десяти лет от роду, без кондиционера. Зато автомобиль имел обтекаемый современный дизайн, был чистеньким и, главное, жизнь свою прожил в гараже у хозяина в маленьком немецком городке. Одно название модели чего стоило: "Кадетт"! Напоминало о юнгах, гардемаринах и других молодых, веселых красавцах. В общем, мы поторговались, отдали две тысячи долларов, подписали соглашение о покупке опеля и стали его обладателями. Просто и со вкусом.
   Хозяин, правда, немного расстроился - жена обругала за то, что уступил нам семьсот марок вместо пятисот по правилам здешней игры. Но я думаю, он почувствовал, что своего опелька отдает в надежные руки, и вынес женскую атаку без горьких эмоций. Тем более что любовь с машиной началась у нас с первого взгляда.
   Феликс еще на рынке пробовал называть машину кадетом, но в этом слове не хватало тепла. Тогда, от избытка чувств, он окрестил его Петей. С тех пор иначе к нему не обращался. Так и повелось:
   - Петя, поехали! Петя, стой! Не торопись, ты у нас молодой, горячий!
   Известно, как мужчины любят бумажную работу, которая требует терпения и аккуратности. Феликс не был исключением. Сделав вид, что разбирает приложенные к автомобилю железки, послал меня оформлять страховку.
   С моим немецким это оказалось непросто. Таблицы, проценты, параметры... В итоге я позвонила Эле, та дала адрес "своих", и я поспешила к русским. Попала к немцу-переселенцу Виктору Айберту. Пять лет назад тот был механизатором в каком-то казахстанском совхозе, теперь стал агентом страховой компании "Гамбург".
   Виктор оказался душкой: высокий, красивый, в прекрасном костюме. Сразу, несмотря на "ложишь" и "ихний", сразил меня наповал:
   - С Вашим водительским стажем я сделаю Вам сорокапятипроцентную страховку. Будете платить 850 марок в год.
   В соседнем офисе немцы меня уверяли, что меньше ста двадцати процентов мне не светит.
   - То-то оно! Знай наших! Так держать! Молодец! - замирая от радости, нахваливала я Виктора.
   Мы заполнили две простыни, пожали друг другу руки и разбежались. Нужна была подпись Феликса - Виктор за обещал заехать за ней на следующий день.
   Я была в восторге: восемьсот шагов, отделявшие один офис от другого, сберегли нашей семье полторы тысячи марок. Я шла и напевала:
   - Один шаг - две марки, один доллар! Два шага - два доллара...
   Шаги я перевела в секунды. Это дало возможность растить капитал, не выходя из транспорта. К своему дому я стала обладательницей полутора миллионов. Оставалось только придумать ноу-хау для перекачивания шагов и секунд в зеленые.
   Феликс жил в эйфории. Вскочил затемно, посадил меня на машину, повез кататься.
   Вставало мусорное утро. Ветер гонял по небу клочки облаков. Обессиленные, они падали на крыши. Плотными рядами ползли с запада тучи, набрасывали дырявое черное одеяло на здания, парки. День вставал или ночь - понять невозможно. В просветах от облаков царствовал ветер. Устав от борьбы с небожителями, срывал зло на липах. Что было силы, трепал пушистые кроны. Выдранные из них зеленые листья текли по земле. Грудились в кучи. Лепились друг к другу, пытаясь сохранить родственные связи.
   - Ах, что вы делаете! Постойте! Нам больно! Мы еще не пожелтели, мы можем расти! - в отчаянье бились живые жертвы, вырванные из материнских рук.
   Ветер был неумолим. Ломал ветки, бросал под ноги прохожим, выплескивал на землю ведра холодного, грязного дождя и, крепчая в темном порыве, хлестал и хлестал бледные липы по лицам листьев. Изувеченные и разорванные, дрожащие от холода, зеленые малютки собирались целыми семьями, ища защиту у материнских стволов. Но и там доставал их ветер, плевал в них дождем и грязью, вытравливал из сердец память о родимом доме.
   Я слушала задушевную беседу мужа с Петей и, несмотря на непогоду, злобные выходки ветра и мрачный дождь, была счастлива. Все беды, свалившиеся на нас в последнее время, отошли на задний план. Уползли в забвенье.
   Сейчас я физически ощущала время. Сегодняшний день. Этот момент. "Тополь - poppulus, народный, популярный, - вспоминала я, проплывая мимо пустых деревьев, удерживающих на ветках редкие лоскутки. - Листья... письма... Письма, оставленные без ответов. Без листьев".
   Не Петя ехал - двигалось время. Обступало машину со всех сторон. "Там-тум", - отдавало в ушах, падало на капот желтыми, зелеными, опально-опаловыми кружочками, взлетало ввысь, устилало мостовую, шелестело под колесами.
   Дубы в последнем усилии вздымали желто-багряные лапы, заслонялись от ветра. Не помогало - разбойник взламывал их несчастные кроны, рвал, дробил, ломал, ударял в самое сердце. Стучал по темени, бил по стволу, барабанил по лбу: "Передай дуб дубу: вот и я, тут буду! Рублю гробы, ловлю в них желуди-жлобы!".
   Муж замурлыкал:
   - Петя, не спеши, впереди красный свет, тормози потихоньку, не мешай нашей хозяйке дремать... Подожди. Теперь действуй. Дали зеленый, мы всех обгоним.
   "Да, автоматика - класс, - думала я, - мы, действительно, стартуем быстрее всех, даже мерсиков и бээмвэшей".
   Наша жизнь потекла спокойно и размеренно: утром Феликс вез меня на работу, парковал машину и отбывал. Если у меня было много занятий со студентами, я приходила на двадцать минут поспать в машину, если нет, садилась за руль, парила над городом. Так мне казалось первое время. Потом я привыкла и стала ездить, не замечая Петю, думая о своих делах. Но первое ни с чем не сравнимое наслаждение от знакомства с ним не угасало. Любовь и нежная дружба Феликса с Петей доставляли мне постоянное удовольствие. Как повезло с покупкой! Как мы благодарны Эле за то, что помогла нам в этом непростом деле!
   Петя и впрямь был послушный мальчик. В нем все работало исправно: и тормоза, и мигалки. Он никогда не доставлял неудовольствий, не вызывал никаких вопросов своим поведением. Замечательные руки собирали его. Недаром немецкий рабочий получает больше всех в Европе.
   Если водитель, выключив двигатель, выходил из машины, забыв погасить фары, Петя немедленно начинал возмущенно пищать. Я с благодарностью гладила его по капоту:
   - Петя, Петя, не шуми. Все в порядке.
   Мы купили Пете нарядные чехлы. Он не знал, куда деться от радости.
   Когда Петя стоял под окном, я выходила на балкон, приветствовала его. Он отвечал мне серо-голубым сиянием своего совершенства.
   Беда, которая висела над нами последние два года, провалилась в какие-то тартарары. Как страусы, зарыв головы в повседневные дела, мы старались о ней не вспоминать".
  
  Глава 7
  Что за прелесть, эти русские немцы!
   "Примерно через месяц после покупки машины пришел счет из страховой компании. Не на 860 марок, а на 1200. Я позвонила Виктору, думала, произошла ошибка. Он тотчас приехал, по мобильнику связался с правлением страховой компании.
   - Сервис у Вас, Виктор, действительно, как на Западе, - сказал Феликс. - Не сомневаюсь, через пару минут все уладится. Чай пить будем? - обратился к жене.
   Действительно, все оказалось проще пареной репы: по мнению Виктора, какой-то олух ошибся в файле, прислал данные на другого клиента. Втроем пили чай, вели обычные эмигрантские разговоры.
   - Вы давно в бизнесе? - спросила я. - Дела у фирмы идут удачно?
   - Натюрлих! Мы расширяемся. Сначала у нас работало семь человек - в нашем офисе в Берлине, про другие города я не говорю, всего человек пятьсот. - Виктор подумал и добавил: - Или тысяча. Я не в курсе, не на первых ролях в фирме. Заправляет Всеволод Наумович - знаете его? Это брат Вадима Земана, который издает газету. Он сказал, что в Берлине будет двадцать сотрудников, я буду старший в офисе. Столько или больше мы хотим взять надомников.
   - Не понял, - вмешался Феликс, - они что, будут у себя дома оформлять страховки?
  - Почему страховки? У нас фирма многоплановая. Мы ложим деньги на счета клиентов, помогаем покупать машины, можем найти работу или еще что. Каждому овощу свой фрукт, как говорит Николай Фоменко.
   - Работу? Расскажите...
   - Вас что интересует? Сколько Вы хотите зарабатывать в месяц?
   - Не знаю, две - три тысячи марок, но смотря, какая работа... Если физически тяжелая, я не могу...
   - Вы, что, больной? На сердце или на голову?
   - Нет, у меня была операция год назад. Онкология.
   - Так Вы не жилец, чего Вам работу искать? Я Вам другое нарисую, чтобы жену обеспечить...
   - Что Вы такое говорите! Бог с Вами! Операция позади, чего каркать... "Вот и душка! Сволочь. Гнать его надо из дома!"... Но Феликс, хотя губы у него посерели, заинтересовался не на шутку и попросил меня не вмешиваться. Я вышла на кухню. Из комнаты доносилось:
   - Я знаю. Работа у меня такая. Вот недавно теща скопытилась. Тоже был рак. Желудка. Чего только не делали. Мучилась год от болей. Умирая, сказала, что лучше бы сразу, без всяких лечений и облучений. А то еще клиенты... Я, как проболтается, вроде Вас, на дорогую машину страховку ни в жисть не оформлю. У Вас машина ерундовая, да и жена останется, ее платить заставим. Вам же очень советую меня послушать...
   - Весь внимание. О чем речь?
   - Все просто, как в штанах. Скажем, завтра, Вы едете на своей развалюхе. На перекрестке прямо перед Вами останавливается мерс. Новенький, из магазина, за сто пятьдесят тысяч. Вы его "тюк" сзади посильнее, и он уже не новенький.
   - Что Вы!
   - Ну, Вам пора в могилу. Не врубились?
   - Господи! Мне только тюрьмы не хватает!
   - Какая тюрьма? Это Вам не Советский Союз! "Мой адрес ни дома, ни улицы...". Это там было, в нецивилизованном обществе. Здесь все по-другому. Привыкать надо! Я досконально обрисую. Вам и делать ничего не надо, только денежки считать. Тем более с такого больного, как Вы, какой спрос? Жена за тебя не отвечает. Лучше слушай сюда...
   - Понять Ваш замысел, извините, не могу... Мерседес чей? Ваш?
   - Какой тебе хрен, чей мерс? Ты с этой истории получишь десять целковых.
   - Чего, чего?
   - Не понял? Десять тысчонок. Долларов, не бузи. Вещь, правда?
   - За что десять тысяч?
   - За пять минут удовольствия. Разве не удовольствие дать жирному мерсу по заду?
   - Что-то не понимаю...
   - Ну, ладно, я все расскажу, но не бесплатно. За консультацию, видя вашу бедность, - разве можно жить в квартире без мебли? - возьму с Вас две банки пива. Идет?
   - Уже пришло, - вмешалась я.
   - Ты, мамаша, выдь, не путайся у мужиков под ногами, они о деле говорят.
   Феликс за меня не вступился. Я обиделась и ушла в спальню. До болезни мужа я хорошо бы врезала обоим, но сейчас лучше не трепать ему нервы. Что-то интересное он находит в этом разговоре, значит, лучше не вмешиваться...
   Зазвонил мобильник. Виктор стал, как леденец:
   - Ах, что Вы, что Вы, майн шатц, зачем беспокоиться, я счас к Вам приеду. Когда? Через час Вас устроит? Раньше? Придется отменить другую встречу. Считайте, что через сорок минут я у Вас. Чузи! Чууз!
   - Вижу, Вы спешите. Наш разговор отложим? - Феликс был явно рад, что Виктор уезжает.
   - Нет, чего откладывать вкусный кусок? К каждой бабе не наспешишься. От Вас до нее минут пять езды. Да и подождать может, не королева. Если задержусь, позвоню ей, что выезжаю. Не обращайте внимание. У нас разговор в самом соку. По делу. С бабами что? "Сю-сю ми-сю, я Вам не верю, какие у Вас доказательства, адвокаты, полиция...". Ну их, баб, на хер!
   - Какая Вам польза, если я разобью Мерседес? Кто мне десять тысяч уплатит? Страховая компания?
   - Не-е. Раскрутка у нас такая. Мерс застрахован. Соображаешь, на сколько?
   - Не знаю. У нас это первая машина.
   - Говорить не буду, чтоб не пугать. На много. Хозяин получит страховку, машину продаст за бесценок - в зависимости от того, как ты его тюкнешь. Я немцев знаю, от них не убудет. Немец без машины - как жук без навоза, тут же купит новую. Страховку он оформил у нас, мы сделаем так, что получит свое сполна, не проиграет, мы заплатим ему по максимуму. Машина будет признана разбитой начисто, он отдаст нам ее тысяч за двадцать. Максимум за тридцать. Представляешь, новый мерс за десять тысяч зеленых?
   - У меня нет десяти тысяч долларов, я не собираюсь покупать Мерседес.
   - При чем здесь ты? У меня есть клиент из России, который заплатит за такой мерс пятьдесят тысяч. Ремонт будет стоить пару тысяч, немцу отдадим его десятку, остальное поделим на троих: ты, я и фирма. Я не жадничаю, тебе отдаю лучший кусок: десятку. Ну, что, допер?
   - У меня тут же отнимут права. Опель пойдет на свалку...
   - Ты что, хотел на дерево влезть и жопу не порвать? Сколько за опеля заплатил?
   - Четыре тысячи...
   - Чего? Марок или долларов? Вот и соображай: за свои четыре тысячи марок и две банки пива получишь десять тысяч долларов. Хороший гешефт? Пятьсот процентов прибыли за один день. Какой банк тебе такие мани предложит?
   - Деньги большие, но спать спокойно с такой жизнью не будешь.
   - Конечно, надо выбирать: спокойно спать или сытно есть. Информация к размышлению, как говорил товарищ Штирлиц. Ну, всего. Подумайте, покумекайте. Дня два дать могу. Потом мне позвоните. Если будете готовы, начнем действовать. Я все устрою, тогда сигнал дам.
   - Наш друг Земан тоже с Вами в этих делах?
   - Не, что Вы! С его верхотуры нас не видно. Интерес таких - биржа, проценты, доходы, высокие материи. Они крутят деньги, мы - пфенниги. Мы - мелкие букашки в их бизнесе.
   Виктор начал прощаться, я пошла его проводить в прихожую. Он был нежнее милого друга. Наклонился, поцеловал руку. Когда вышел, я спросила у мужа:
   - Ты и впрямь хочешь встрять в эту аферу?
   - Что ты! Мне было интересно узнать, как молодые в Берлине свою жизнь устраивают. Ему сколько?
   - Двадцать восемь.
   - Жена, двое детей. Три мобильника: у него, у жены, для дела. Четырехкомнатная квартира - платит за нее полторы или две тысячи марок в месяц. Две машины. У жены новая малолитражка. Ни у него, ни у жены нет прав, но ездить на машине не боятся. Естественно, есть у них телевизор, мебель, два телефонных номера для понта. Жена не работает, возится с детьми, социала не получает. Значит, официально он имеет не меньше пяти тысяч марок в месяц.
   - По документам немец, поэтому при въезде в ФРГ получил гражданство, право на посещение курсов немецкого языка. Когда приехал, экзамены сдавать не требовалось. Немецкий у него не ахти, но изъясняться может. Мошенничай, сколько хочешь, "русской мафией" не назовут.
   - Вот и сравни, как Германия принимает евреев и российских немцев. У него ни образования, ни культуры, ни ума. Зато все есть. Детям побираться не надо будет. А тут высшее, и сверхвысшее, и честности на целый батальон, и мозгов на всю королевскую рать, и сидим без штанов. Ни себе, ни детям. Вот и думай, в какую банду вступить, чтобы как-то из этого дерьма выплыть...
   - Ладно. Чего Бога гневить? Был бы ты здоров, жил бы дольше... Не обращай внимания на этого гада. Он специально подзуживал, чтобы ты за ним пошел. Только, думаю, зря старался. Нам это не надо. Среди немцев-переселенцев не все, как Айберт. Им тоже не сладко. Особенно тем, кто приехал после девяносто четвертого года.
   - И то, правда. Хотели бы стать жуликами, могли из Союза не уезжать. Смотри, сколько там бандитов, воров, грабителей и мошенников... Слава Богу, Германия живет по-другому.
   - Конечно. Помяни мое слово: выловят Виктора, будет жена передачи ему носить...
   - Все это напоминает Нью-Йорк. Было время, там процветал особый "русский бизнес": каскадеры из наших зарабатывали на жизнь тем, что умышленно подставляли американцам зады своих автомобилей".
  
  Глава 8
  Друзья-соотечественники
   "Незадолго до второй операции, из страховой компании пришло письмо. Сначала я не поняла его. В конверте лежал счет на пятьсот марок.
   - Что за чушь? Два месяца назад мы получили точно такой и сразу оплатили. Наверно, ошибка.
   Письмо я швырнула в шкаф, мигом забыв о нем. Через две недели снова пришел тот же счет. С напоминанием о неуплате и предупреждением о пене. Я бросила его в коробку с деловыми бумагами. Со дна души поднималась тоска: "Господи! Что за люди! Оставят нас в покое?".
   Феликс заметил письмо в коробке, вынул, прочитал. Стал кричать на меня, я на него. Оба бились в истерике. Что? Почему? Какие счета?
   Звонить Виктору? Нет сил. Бросить - еще хуже. Пришлось встретиться. Приехал, как всегда, отутюженный, пунктуальный. Сделал вид, что не замечает трагедии в доме. Посмотрел письма. Удивлен не был. Предложил:
   - Хотите, составим ответ?
   - Конечно. Почему они присылают счета, ведь мы уже оплатили страховку за год?
   - Не совсем. Они начали отсчет с конца. Получается, за этот год у вас неуплата.
   - Что за чушь! Да и слишком большая сумма. Нам осталось доплатить триста пятьдесят марок. Почему счет на пятьсот?
   - Если будет переплата, остаток вернут. Не беспокойтесь.
   - Зачем устраивать переплату?
   - Да, ни за чем. Не все так рассуждают, как вы. Застраховались и платят.
   - Как? Лишнее? Не разбираясь, что к чему?
   - Лишнего фирма не пришлет. У вас тоже не возьмет. Больших мозгов на понимание не надо. Если они высохли, лучше жить без машины. Автомобиль - так говорили в СССР? - средство повышенной опасности...
   Я смотрела на него, как на врага.
   - Вы обещали написать в фирму письмо.
   - Давайте.
   Виктор достал из сумки бумажки, пошуршал ими, выложил на стол какое-то заявление, взял чистый лист, стал копировать... Феликс, не читая, расписался. Я задергалась:
   - Что ты подписываешь?
   - Ты не видишь, мне все равно! Может, я через неделю умру!
   - Лучше вообще ничего не подписывай! Эмиль, когда мы приехали, говорил: "Никогда ничего не подписывайте. Никогда в присутствии того, кто об этом просит. Оставьте бумагу дома, внимательно прочитайте, обсудите с тем, кто живет здесь давно. Только увидев, что не надеваете себе петлю на шею. Ничего не подписывайте".
   - Мне петля не страшна. Осужденный на нож не повиснет на люстре.
   - Вы, что, мне не верите? - жестом деревенского шулера Виктор поднес вплотную к моим глазам какой-то листок, спрятал его в сумку. Тут же произнес "чуз" и скрылся.
   Ответ из "Гамбурга" последовал немедленно. Письмо мы не открывали. За ним следующее, и так далее, до бесконечности. Стоило заглянуть в почтовый ящик - оттуда вылетал голубой конверт со штампом проклятой страховой компании.
   Беда беду родит, третья сама бежит. После операции радость в жизни осталась одна - стоявший под балконом забытый нами Петя. Как веревка под потолком для самоубийцы, висела неотступная тревога: не появится ли снова рецидив?
   "Переживать можно бесконечно. Что пользы? Лучше заняться моими делами, - чтоб обратить на себя внимание, укоризненно подмигнул большими фарами Петя. - Вам недосуг, а мне колотушки. Никак не найдете для меня подходящей невесты!". Имел в виду, конечно, страховую компанию, ибо из "Гамбурга" пришел новый счет. На этот раз - меньше, чем по договору.
   Нам это тоже не понравилось. Мы позвонили Виктору. Айберт тут же приехал. Прочитал письмо от благодетелей. Вынул из сумки калькулятор. Взял наш экземпляр договора. Что-то сложил-умножил:
   - Все правильно. Страховка сделана на год с первого марта. Компания, разбив сумму на два платежа, прислала счет до конца года. Остальную часть надо будет платить весной.
   Тема закрылась сама собой. Я снова оценила пунктуальность Виктора, его нерусское отношение к работе. К прежнему разговору он не возвращался. Мы сделали вид, что обо всем забыли.
   У нас появилась новая забота: Феликс решил продать компьютер, купить более новый. На примете был совсем дешевый, но места в квартире - не разгонишься. Хотелось расстаться со старым.
   - Кому-нибудь из Ваших знакомых не нужен компьютер?
   Виктор подошел к столу, посмотрел, как работает пентик, спросил:
   - Документы на него есть?
   - Конечно.
   - Пока я не готов. Если найду кого-нибудь, позвоню. Чуз!
   Он явно спешил. Был немногословен, даже обошелся без своего "ложите".
   Мы уплатили пятьсот марок по счету, получили страховую пластиковую карту и стали жить, как прежде. Петю полюбили еще сильней. Ездили на машине, втайне считая, что она окончательно поможет Феликсу избавиться от болезни. Хорошая квартира и машина - что еще нужно, чтобы человек жил до ста лет?
   Никаких аварий у нас не было, ни в какие истории мы не встревали. Думали об одном: "Пусть завтра будет, как сегодня".
   Неожиданно позвонил Виктор:
   - Компьютер не продали? Я нашел клиента. С вас комиссионные. Через пару часов буду с ним.
   Мы очень обрадовались. На столе уже стоял новый компьютер. Старый отключили и размонтировали. Деть его было некуда. Большой, неудобный, только собирал пыль. Я боялась задеть его и расколотить монитор.
   Муж засуетился, забегал по дому, поменял компьютеры местами, для демонстрации смонтировал старый. Я с тревогой наблюдала, старалась помочь: ему нельзя было таскать тяжести. Феликс был возбужден не меньше меня. За новый заплатили восемьсот марок, бюджет трещал по швам. Благодаря Виктору появилась надежда как-то поправить дела. Мы надеялись, что хотя бы четыреста марок получим обратно. Может, и пятьсот?
   Через два часа позвонил Виктор, сказал, что опаздывает. Нам, естественно, оставалось, забросив дела, сидеть и ждать.
   Айберт приехал к вечеру. Один.
   - Не получилось. Мужик - из России, в последний момент купил компьютер вместе с машиной.
   - Жаль. Что делать? Может, кто-то другой появится?
   - Не думаю. Я ведь компьютерами не занимаюсь. Хотел вам услужить. Очень вы милые люди. Старше моих родителей, живете в нищете, больные, за гроши работаете. Хочется помочь.
   - Спасибо, Виктор. Не знаю, как Вас благодарить, - ответила я и покраснела. Вспомнила, как честила его в разговоре с мужем. "Вот и необразованный, и бескультурный, и мошенник... Добрый. Душа у него есть".
   - Может, чаю попьем?
   Виктор взглянул на часы, достал из сумки пиво.
   - Чай не пью, а вот пиво, если не возражаете, выпью. Вы же не пьете?
   - Нет, нет, не беспокойтесь. Может, покормить Вас?
   - Нет, не хочу. Жена у меня класс готовит. Бифштекс во всю тарелку...
   - Бифштекса у нас нет, но, если хотите, суп с рисом из куриных лапок...
   - Нет, не хочу. Мы такого не едим. Лапки почем берете? Марки по три?
   - Нет, по четыре.
   - Еда бедняков. Прошлый раз мы с вами говорили, вы не захотели десять тысяч заработать. Нашлись другие - не зевали... Вы сидите в своей норе и не знаете, какие дела возле вас происходят. На вашем перекрестке две машины стукнулись...
   - ?
   - Да, по схеме, как я вам тогда рассказывал... Дело в шляпе.
   - На машину Ваша страховка?
   - Моя, не моя - какую роль играет... эта гармонь... Вы думаете, я работаю один? Я вам говорил - у нас... - Виктор задумался и добавил, - целый мясокомбинат и фабрика-прачечная в придачу...
   - Какой мясокомбинат? Вы нам не говорили...
   - Это я так шучу. Устал. Ездил на аварию как представитель компании, немец попался тупой, разборку затеял. Свидетелей собирал. Полиция. Сами понимаете, не просто.
   - Вас вызвали из полиции?
   - Нет. Я случайно оказался. Ехал к вам за компьютером со знакомым, тут эта история. Вот и задержался. Если позвонят из полиции, проверять будут, скажите, что ждали меня. Чтобы все было в норме.
   - Почему нам могут позвонить?
   - Мало ли что. Может, никто не позвонит. Я же с вами договаривался... Можете Вы подтвердить то, что было на самом деле? Или хотите лжесвидетельствовать?
   - Подтвердить можем, но зачем нас волновать? Мы плохо говорим по-немецки. Мужу все это может навредить...
   - Да, бросьте. Никто вас не укусит. Я пошутил: никто звонить не будет. Хотите, я все-таки помогу вам заработать?
   - Таким путем? Нет, лучше не надо.
   - Таким. Другим. Работать хотите?
   - Что надо делать?
   - Ничего. Заниматься дома своими делами и ждать, когда вам позвонят. Затем разговаривать по телефону приятным голосом. В день сто марок и больше - в зависимости от количества звонков. Гарантированная оплата - тысяча марок в месяц.
   - Работа по-черному?
   - Зачем? Самая что ни на есть работа для белого человека. Белого воротничка. Вы же себя такими считаете? У вас какое образование?
   - Высшее.
   - Это и так видно. Не надо работать в страховой компании. Какое именно высшее? Ну, что вы умеете делать? На какую тему можете говорить?
   - А у вас? - вмешалась я, чувствуя, что наглость Виктора переходит все границы.
   - Какое у меня, к делу не относится. Работать будете вы, вот я и пытаюсь понять, к чему вас можно пристегнуть.
   - Муж у меня физик, кандидат наук. Я филолог, тоже кандидат наук...
   - Стоп! Филолог? Что такое хиромантия знаете?
   - Конечно. Но?
   - Вам будут звонить, Вы будете спрашивать, какая у кого рука, нога или задница и по ним будете определять судьбу. Каждому - по миллиону долларов через десять лет обещайте, бабе - мужика, мужику - еще что-нибудь, придумайте сами...
   - Зачем?
   - Опять не понимаете? Как я устал от вас... Вы женщина еще не старая, а мозги у Вас... Надо больше есть витаминов, тогда будете лучше соображать...
   - Ну, Вы, молодой человек, потише. Моя жена умная и честная женщина, а Вы разговариваете с ней, как с... - муж запнулся, не мог подобрать нужное слово.
   - Чего Вы дметесь? Она не генерал, я не солдат. Говорю с ней, как считаю нужным. Вы знаете, как в Германии называюсь я?
   - ?
   - Работодатель. А как называетесь вы? Правильно: ищущие работу, соискатели. Разница между нами есть? Вижу, понимаете: дипломов ваших на нее не хватит. Но я иду вам навстречу. Я готов дать вам работу, если вы, конечно, хотите ее взять. Не нравится гадать по руке, будете предлагать роли в картине, которая снимается в Бабельсберге. Можно и что-то еще. Проводить собеседование по устройству на работу. Можно быть свахой. Предлагать кредит в миллион долларов. Тысяча способов.
   - Для чего?
   - Что для чего?
   - Тысяча способов?
   - Это? Чтобы разговорить собеседника. Выставить его на полсотни марок за один разговор. Не понимаете?
   - Нет.
   - Наша фирма арендует у Телекома время, забивает специальные номера телефонов, по которым идет оплата в пять раз дороже обычного тарифа. О телефонах на 0190 слышали? Опять нет! Находим идиотов, которым нечего делать, трепимся с ними на темы, которые размягчают их мозги, выставляем счета, Телекому отдаем пятую часть, себе берем остальное. Теперь ясно?
   - Но это же мошенничество!
   - Прошу без оскорблений. Все по закону.
   - Неужели люди готовы платить деньги за такую ерунду?
   - Это уже ваша забота. Сделать так, чтобы они платили. Не каждый умеет рассказывать сказки, да еще так, чтобы в них не содержалось обмана.
   - Кто же будет слушать без обмана? Я пообещаю человеку роль в фильме, который не снимается, на роль его не возьмут... Он узнает, кто его обманул, и подаст в суд.
   - Если обманете, подаст, и мы защищать Вас не будем. Кто заставляет говорить о фильме, который не снимается? Соберите информацию, поезжайте в Бабельсберг, посмотрите, что ставят киношники. Почему надо обещать, что придурок, который Вам звонил, получит роль? Скажите, что Вы передадите сведения Вашему начальству и оно решит, вызывать ли претендента на кинопробу... Сечете разницу?
   Видя наши постные лица, Виктор стал прощаться. Он понял, что с нами каши не сваришь, и решил больше на нас времени не тратить. Исчез, как сквозь землю провалился.
   Мы потерзались, что нас будет допрашивать полиция, но через неделю успокоились: интерес к нам из-за аварии Виктора мог быть только по горячим следам...
   - Хорошо, что мы не клюнули на его крючки. Он понял, что мы публика для него ненадежная, и в полицию данных на нас, как на свидетелей, не сообщил...
   - Вот и, слава Богу. В будущем подальше надо держаться от всех этих Викторов".
  Глава 9
  Голубые конверты
   "То ли операцию сделали лучше, то ли лечение оказалось удачнее, то ли болезнь вела себя не столь агрессивно, но ситуация даже отдаленно не напоминала то, что происходило два года назад. Разговоры о прошлом мы прекратили. Доморощенные теории сами собой выветрились из головы. Что удивительно: как только беда отступила, проблема стала для нас неинтересной. Будто и не было ее на земле. Рассуждения и догадки стали в тягость. Хотелось просто жить. Иметь больше радостей и удовольствий.
   Разве человек знает, что ему выпадет? Даже колдуны жалуются, что мы предполагаем, а Бог располагает.
   На нас снова обрушились бесконечные условия и предосторожности. Еще строже стала диета, еще больше внимания надо было уделять еде. Свежие фрукты, овощи, рыба. Снова, как прежде, чистотел, алоэ, облепиха, витамины, пищевые добавки.
   Зато возможности у нас теперь были иные. Не в деньгах счастье. Но без них его точно на Западе нет. Недаром ученые пишут, что берлинцы с высшим образованием в среднем живут на три года больше, чем без него. Чистая солнечная квартира, социальный статус работающего человека, позволяющий иметь автомобиль, уезжать на время отпуска, праздников и выходных, возможность без страха, что тебя застукают, встречаться с детьми, живущими за границей...
   Мы почувствовали себя свободными людьми в свободной стране. Пережив страшное потрясение, в очередной раз переплыв Стикс, мы, как ни странно, готовы были наслаждаться каждым мигом, вырванным у счастья. Как в молодости, когда познакомились.
   Если бы не одно "но". Предсказамус снова настрадал будущее.
   Пока Феликс был в больнице, почтой, которую мы получали, я не занималась. Стопка писем росла. Это мало меня волновало.
   "Какие могут быть претензии к работающему человеку? Кого нам бояться? Адресаты подождут: нам не до них".
   Эйфория продолжалась недолго - пора было возвращаться к реальной жизни. Я начала перебирать конверты. На одном из них увидела штамп суда. Открыла. Внутри - судебное решение о взыскании 850 марок в пользу "Гамбурга". Посмотрела дату: как всегда, дан месячный срок для обжалования, он еще не истек.
   Я позвонила Эле. Та была в отъезде. Тогда я рассказала о "Гамбурге" Дине.
   - Почему ты довела до суда? Запиши телефон моего страхового агента. Приличный мужик. Сходи к нему. Он тебя отмажет.
   Ничего не объясняя мужу, чтобы не снижать его настрой, я поехала на другой конец города.
   Маленький, пузатенький, симпатичный рыжик, - все звали его просто "Миша", - узнав о случившемся, перелистал письма, попенял, что он не первый мужчина в моей жизни, и заверил, что особых поводов для беспокойства нет:
   - Дело яйца выеденного не стоит. Решить его нет проблем.
   Миша тут же куда-то позвонил, настрочил письмо, факсом отправил в "Гамбург" и пообещал:
   - Уж я скажу - наши ребята этому Виктору накостыляют. Впредь пусть совесть имеет и не обижает беспомощных людей. Если он не понимает, в каком вы положении находитесь, мы ему объясним... Не переживайте. Вам нельзя нервничать. Это мелочи жизни. Лечите мужа. Все образуется.
   Сил благодарить у меня не было. Я побрела домой со смутной надеждой, что минет все, это тоже. Памятуя, что в Германии ни при каких обстоятельствах нельзя пропустить отведенное для жалобы время, я, на всякий случай, написала в суд, что с решением не согласна и пришлю протест. Появилось время для передышки: такое заявление считается достаточным, чтобы дело было отложено и решение не вступило в силу.
   Через неделю в почтовом ящике я снова увидела голубой конверт. Новая поездка к Мише, факс в "Гамбург", тот же результат - конверт в почтовом ящике: "Плати, плати, плати...".
   Письма из страховой компании продолжали лететь. Миша звонил, писал, объяснял, почему Васильевым не везет. Я сгибалась, благодарила. Денег, чтобы заплатить, не было. Я не знала, куда деться.
   В какой-то момент я подумала: "Вот здорово! Если мы не выдержим и умрем, письма вернутся обратно к кровососам из страховой компании".
  Глава 10
  Фрау Вайль
  
   "Мы не умирали. Наоборот, оживали. Почти совсем оклемались.
   Я поехала к адвокату. Это была моя давняя знакомая из ГДР. Я рассказала ей историю с "Гамбургом". Госпожа Вайль при мне написала письмо в страховую компанию, затребовала договор. Увиденная копия ее почему-то не удовлетворила. Через неделю пригласила меня к себе.
   - Посмотрите, какой договор подписал Ваш муж, - госпожа Вайль протянула мне ксерокопию ответа, присланного страховой компанией.
   От удивления я не могла вымолвить ни слова. У меня был один договор, у фрау Вайль иной. В ее копии значилось, что мы застраховали на пять лет автомобиль и имущество. Кроме того, заключили соглашение о возмещении ущерба каким-то третьим лицам, о пользовании услугами адвокатов, Бог знает о чем. Под всей этой галиматьей тысяч на пять ежегодно стояла подпись Феликса. Вернее, нечто, напоминающее ее.
   У Феликса была очень простая подпись. Я часто пеняла ему:
   - Смотри, найдется шустрик, подделает подпись, возьмет кредит в банке, ты будешь его выплачивать.
   Муж отмахивался:
   - Ерунда. Кому я нужен?
   Оказалось: как в воду глядела.
   - Подпись не его. Легко докажет любой эксперт...
   Фрау Вайль была не столь оптимистична. Такая профессия.
   - Если Вы уверены, что документ фальшивый, мы имеем дело с мошенничеством. Надо идти в полицию. У Вас нет оснований бояться полиции?
   - Это форменное надувательство. Я не боюсь заявить в суде или в полиции...
   - Вам придется давать показания. Мужу тоже. Затем дело будет передано в суд.
   - Очень тяжело. Что с мужем будет, не знаю. История явно ему не на пользу.
   - Обдумайте все. Может, оставите, как есть, и будете потихоньку выплачивать страховой компании деньги?
   - Откуда мы их возьмем? Зачем нам эти страховки? Какие третьи лица, какой ущерб?
  - Если вы совершите аварию и у вас не будет медицинской страховки, а пострадавший попадет в больницу, ему оплатят лечение. Если этого не сделать, вам придется самим изыскивать средства...
   - У нас есть медицинская страховка. Это что-то меняет?
   - Конечно. Страховые компании - Ваша и пострадавшего - в случае аварии обычно договариваются между собой, платить за лечение из собственного кармана ни Вам, ни ему не придется... Может, Вы снесете чей-то забор...
   - Господи, не до жиру, быть бы живу. Может, и ездить на машине не будем. Может, завтра ее продадим. Зачем нам на пять лет страховка?
   - Смотрите сами. Я должна Вас предупредить: полиция, если захочет, будет проверять не только историю со страховкой. Вам придется подписать разрешение на знакомство с различными бумагами, находящимися в ваших личных делах... Если Вы не боитесь этого, надо немедленно идти в полицию...
   - Судебные издержки будут за наш счет?
   - Нет, если полиция сама возбудит уголовное дело.
   - Я должна посоветоваться с мужем. Но он совсем слаб. Пойду в полицию.
  - Я напишу заявление в страховую компанию, что Вы обратились в полицию в связи с фальшивым договором, и вышлю копию экземпляра, который имеется у вас. По крайней мере, вас перестанет беспокоить почта. До тех пор, пока полиция не закроет дело, страховая компания оставит вас в покое. Надеюсь, к этому времени мужу станет лучше...
   - Господи! Хоть бы удалось его поднять!
   На следующий день я отправилась в криминальную полицию. Не ближний свет. Огромное здание. Пропускная система. Как странно! Милые интеллигентные люди. Лет тридцати. В гражданском, не в форме. Моего немецкого оказалось достаточно, чтобы изложить суть дела. Оно вызвало интерес. Я написала заявление с просьбой о расследовании. Меня попросили прийти с мужем. Учитывая его состояние, предложили, чтобы я позвонила и сказала, когда он сможет явиться. На этот день обещали пригласить переводчика.
   Письма из страховой компании, действительно, прекратились. Недели через две мы приехали в полицию. Я сидела за рулем и очень боялась. Все обошлось. Я была кумачово красная. Помолодела и похудела от волнения. Это сразу заметил инспектор. Он разговаривал со мной, как со старой знакомой. Сделал пару комплиментов, спросил о здоровье Феликса. В общем, небо с овчинку мне не показалось.
   Феликс был недоволен. Жалобы, кляузы, полиции, суды... Особая психология - то ли мужская, то ли советская. Я же в нашем незавидном положении смотрела на новых знакомых, как на спасителей.
   Прошел примерно месяц. Фрау Вайль сказала мне, что дело передано в прокуратуру.
   Я чувствовала себя героем.
   - Видишь, не только удалось сбросить горб, - приговаривала я, - но появились шансы проучить как следует этого мерзавца. Ведь в тюрьму загремит, - мечтательно вздыхала я, - станет платить нам по суду за моральный и материальный ущерб. Смотри, как я из-за него похудела... Не плохо? Чего ты не радуешься?
   - Не дели шкуру неубитого Айберта. Поверь мне, он выкрутится. Ты же слышала, у них целый комбинат "бытовых услуг": как "скорая помощь" - сама давит, сама подбирает.
   - Почему ты такой пессимист?
   - Потому что у меня онкология. И я рак по гороскопу. Со всех сторон рак.
   - Подумай, как он может открутиться? Подпись ведь не твоя! Как от этого можно отбиться?
   - Если бы знал "как", играл в карты или брал какой-нибудь банк. В любом случае, мы бы с тобой в этой стране не сидели. Поэтому Айберт страхует нас, а не мы его.
   Состояние Феликса становилось все лучше. Очень медленно, очень постепенно, но перемены были заметны. Не только мне - соседям, друзьям, знакомым. Раньше его лицо было как восковая маска. Теперь оно стало нормального человеческого цвета.
   Чтобы как-то отблагодарить Мишу, я заехала к нему, подарила какую-то мелочь и сказала:
   - Спасибо за помощь. Отбились мы благодаря Вам от Айберта.
  - Видите, а Вы не верили. Отцепилась все-таки страховая компания? Писем больше не шлет?
  - Нет. Спасибо. Помогли нам. Дай Вам Бог всего самого лучшего.
   - Вот и прекрасно. Ваш муж поправится, вот увидите. Приходите на будущий год, когда кончится эта страховка, я все оформлю дальше. Не будет ни бед, ни проблем. Все так просто, что обидно. Не на того человека попали. Сразу ко мне пришли бы - здоровье сохранили. Всего вам доброго.
   Еще через пару недель фрау Вайль сообщила:
   - Прокуратура в возбуждении уголовного дела отказала.
   - То есть как? Германия защищает мошенников?
   - Совсем нет. Даже наоборот. В Германии полиция не может заявить, что человек виновен, если у нее нет доказательств.
   - Подделанный договор, фальшивая подпись - не доказательство?
   - Не возмущайтесь, пожалуйста. Айберт и его подельщики умнее, чем Вы думаете.
   - Они съели оригинал?
   - Теперь Вы мыслите правильно. У Вас есть копия договора, у них есть иная копия договора, оригинала нет. Ни у Вас, ни у них.
   - Как нет?
   - Очень просто. Где Ваш оригинал?
   - При подписании договора Айберт сказал, что оригинал отправляется в фирму, а нам оставляют копию.
   - Правильно. Он имел право это сделать. Он не нарушил закон.
   - Значит, оригинал хранится в фирме.
   - Нет, не значит. Фирма "Гамбург" уничтожила его при микрофильмировании. У нее прогрессивные технологии. Хранить тонны бумаг никто не обязан. "Гамбург" тоже не нарушал закон. Разве обещал Вам Айберт, что будет хранить оригинал?
   - Нет, но и не сказал, что уничтожит.
   - Естественно. Если бы сказал, Вы потребовали бы его на руки. Так?
   - Конечно.
   - Этого не хотел Айберт, потому ничего не сказал и далее поступил по инструкции: передал в фирму договор. Какой? Как видите, не тот, который удобен вам, а тот, который выгоден ему.
   - Платить-то я должна не ему, а в фирму. Чего он химичит? Ему достались бы от этих тысяч копейки!
   - Здесь Вы ошибаетесь. Он работает из комиссионных. Какие получает проценты, не знаю. С каждого заключенного договора процентов 10-15, думаю, имеет. Вместо одного договора с Вами он отправил в фирму пять, да еще на пять лет. Свою тысячу марок на этом деле он получить рассчитывал.
   - На наших слезах и горе? Ну, и мерзавец! Неужели ему не жалко тех, кого он, как волк, загрызает?
   - Жалостливые в страховые агенты не идут.
   - Хорошо. Договора нет, есть только микрофильмированная копия. Есть наша копия. Разве нельзя доказать, что подпись фальшивая?
   - Конечно, нет. Для анализа нужен оригинал. Айберт и его сообщники именно на это и рассчитывали.
   - Разве нельзя выйти на сообщников Айберта? Эту махинацию в одиночку не провернуть! Вся страховая компания должна быть воровская!
   - Ничего подобного. Достаточно, чтобы в отделе обработки информации или в дирекции был "свой человек", все будет шито-крыто. Прокуратура прислала копию письма этого человека. Он тоже из немцев-переселенцев, доктор Вагнер. Заведует отделом хранения информации. Вагнер сообщает, что, в соответствии с инструкцией, оригинал договора, подписанного Вашим мужем и Айбертом, уничтожен при микрофильмировании.
   - Все шито белыми нитками. Неужели в полиции и в прокуратуре не понимают, что имеют дело с ворьем!
   - Что они понимают, нам не скажут. Они действуют по закону. В соответствии с проведенными мерами дознания установлено, что доказательств подделки подписи и предъявления к оплате фальшивого документа нет. Согласитесь, возможна и такая версия: Ваш муж опрометчиво подписал договор, который Айберт передал в дирекцию, затем передумал и решил затеять всю историю, чтобы очернить честного страхового агента и безупречную компанию.
   - Минуту! Откуда у нас взялась копия с подписью Айберта, написанного его почерком? И куда делась наша копия микрофильмированного договора?
   - По версии Айберта, вы ее уничтожили. Вместо нее предъявили копию, которую предварительно составили с ним. Вы заключили договор, затем передумали, Айберт порвал оригинал, забыв про ненужную копию, оставшуюся у вас. Вы, воспользовавшись этим, устроили подлог и попытались обвинить во всем "Гамбург".
   Я почувствовала себя измазанной в дерьме.
   - Но подпись! - не сдавалась она. - На варианте Айберта! Даже невооруженным взглядом видно, что это не подпись мужа. Посмотрите!
   - Мне видно. Поэтому я Вам верю и веду это дело. "Видно" и "доказано" - разные вещи. Правильно сделала в этой ситуации прокуратура, что не завела уголовное дело. Нет состава преступления, нет факта его совершения. Какое может быть уголовное дело?
   - Значит, мы снова начнем получать письма из "Гамбурга" с требованием платить?
   - Естественно.
   - Абсурд! За что мы, невиновные люди, будем страдать? Все эти юридические тонкости показывают: жулики добились своего. На то они и жулики, чтобы придумать паутинник. Но нас кто-то защитить должен?
   - Раньше времени не переживайте. Возможно, в страховой компании сами разберутся, что к чему. "Гамбург" - известная немецкая фирма, ей не нужна дурная слава. Даже если Айберт и Вагнер не виноваты, заниматься этой историей в дирекции будут. Не вся компания проросла русскоязычными мошенниками. Немцы этого дела так не оставят. Но даже если правы Вы и "русская мафия" подчинила себе компанию целиком, бояться вам, я думаю, нечего.
   - Вы имеете в виду, что нас не убьют? Я этого не боюсь.
   - Речь идет о другом. В силу презумпции невиновности Айберт вышел сухим из воды, когда Вы обвинили его в мошенничестве. Верно и обратное: чтобы заставить Вас платить по суду, надо доказать, что Вы совершили подлог. Из-за того, что оригинал договора уничтожен, это невозможно. Презумпция невиновности заставит судей отказать "Гамбургу" в иске против вас, аналогично тому, как поступила прокуратура в отношении Айберта. Процесс дорогой, выигрыша не сулит, в компании это поймут и дело закроют. Если Вы сами не захотите платить, заставить Вас не смогут. Пришлют пару писем с угрозами обратиться в суд, Вы их выбросите в мусорную корзину, тем закончится дело...
   - Не совсем. Нам надо ездить на машине, нужна страховка. Мы заплатили 500 марок, должны доплатить еще 350, чтобы год доездить...
   - Этого я Вам не советую. Компания может отозвать из полиции доппель-карту, считая, что вы не оплатили страховку. Сколько Вы уже ездите?
   - Полгода.
   - Напишите отказ от договора. Предусмотрен трехмесячный срок, в течение которого Вы должны предупредить компанию. Вам вышлют письмо с требованием уплатить разницу... В квартал страховка Вам обходится... (госпожа Вайль бросила цифры на калькулятор) около 180 ДМ. Если фирма будет вести себя разумно, пришлет Вам счет, который Вы, естественно, оплатите. Дальше будете, как я понимаю, страховать машину в другой компании. У Вас есть на примете?
   - Помните, я Вам рассказывала, - "Вест"?
   - Опять русские?
   - Да, русскоязычные, на этот раз евреи. Очень приличные люди.
   - Вам виднее. Я не советую. Лучше идите к немцам.
   - Дороже будет.
   - Будет дороже, потому что должно быть дороже. Все эти дешевые полисы - обычная уловка мошенников. Вы не думали, за счет чего одна компания страхует своих клиентов вдвое дешевле, чем другая?
   - Меньше услуг, не оплачивают ремонт, мало ли как выкручиваются...
   - Не знаю, я не специалист по страховкам. Если бы было так, как Вы говорите, дорогие компании давно прогорели бы, все страховались бы в дешевых... Разница в десять-пятнадцать процентов понятна. Но разница вдвое? Лично я не воспользуюсь адресом Вашего Миши, не пойду к нему страховаться. Сэкономить пятьсот марок я не прочь, но, думаю, здесь не уменьшение расходов, а их увеличение. В каком направлении, не знаю, но будьте осторожны.
   С прежней страховой компанией проблемы закончились. Все шло по сценарию, описанному адвокатом. В итоге "Гамбург" прислал счет на 180 марок с указанием, что через два месяца снимет нас со страховки. Я оплатила счет и, вопреки словам госпожи Вайль, побежала к Мише. Каждый пфенниг был на счету: постоянно нужны были деньги на лекарства.
   - Слава Богу, все закончилось. Сколько нервов нам испортили! Такие мерзавцы!
   - Все хорошо, что хорошо кончается. Приходите через два месяца. Мы оформим новый договор".
  Глава 11
  Русские дамы в бизнесе Германии
   "Еще в начале октября мне позвонили из самой крупной в Германии страховой компании "Allianz" и предложили застраховать машину. Агентом оказалась русскоязычная дама.
   - Я по компьютеру увидела, у Вас кончается срок страховки, по фамилии поняла, что Вы из России, и решила предложить очень выгодные условия. Только для земляков. Что Вы скажете, если я застрахую машину за 750 марок?
   - В год?
   - Конечно!
   - Без каких-либо дополнительных условий?
   - Да.
   - Я уплачу 750 марок и смогу ездить целый год по этому полису?
   - Что Вас удивляет?
   - Цена! Почему такая маленькая сумма?
   - Впервые встречаю клиента, который просит повысить сумму страховки! Пожалуйста, если Вы хотите предложение со всякими прибамбасами, почему бы нет? Можно с адвокатом, можно...
   - Нет, нет, ничего не хочу, - встревожилась я, услышав знакомую песню.
   - Чего Вы боитесь? Я пришлю Вам формуляр. Захотите, подпишете, не захотите - откажетесь.
   - Хорошо, но побыстрее. У меня на примете уже есть фирма.
   Прошел месяц. "Альянс" молчал. Пару раз безрезультатно позвонив, я успокоилась. Мы давно привыкли к необязательности русских в Германии, поэтому не удивились, что альянсная дама, возникнув из телефонного небытия, в него же и провалилась. Надо было заключать новую страховку. Я пошла к Мише.
   Он был, как и раньше, любезен. Но каким-то холодком на этот раз повеяло. Или мне показалось?
   Миша заморгал рыжими ресницами:
   - Чего Вы спешите? У Вас договор действует до Нового года. Почти месяц. Приходите в конце декабря, мы все оформим.
   Бизнес у Миши шел прекрасно - полно посетителей. В его комнате стояло три стола. За двумя восседали помощницы. Возле каждой - по клиенту. Дверь в коридор открыта. Там на диване дремали трое, еще двое подпирали косяк. Обстановка, знакомая с детства по Союзу, поражала в Германии, где каждый обычно ожидает своей очереди в специально отведенной комнате со световым табло, на котором загорается номер клиента. Беседа проходит с глазу на глаз или в присутствии еще одного чиновника. Ни в коем случае не при посетителях из очереди.
   "Удивительно, какими живучими остаются наши привычки", - подумала я, прикоснувшись к частичке прежней жизни.
   Мне не хотелось при соотечественниках обсуждать свои проблемы, но дело есть дело.
   - Перед Новым годом у всех заканчиваются страховки. У Вас столько посетителей, что будет не до меня.
   - Вы видите, сколько сейчас? Разве бывает больше? Я вчера принял шестьдесят семь человек.
   - Можно Вас поздравить! Успешно идет бизнес!
   Клиенты вокруг - одни мужики. Я была старше всех. Средний возраст - лет сорок. Почти все русские, как здесь называют евреев. Два негра, югослав, поляки. С ними Миша бодро говорит по-немецки.
   - Когда Вы освоили в такой степени язык? Приехали с хорошим немецким?
   - Нет. Я в школе и институте учил английский. В аспирантуре тоже.
   - У Вас на табличке стоит "доктор". Каких наук, простите?
   - Кандидат технических наук. В Берлине признали диплом, присвоили титул доктора.
   Я с уважением посмотрела на Мишу. Выглядел тот очень молодо. Не больше тридцати пяти. С учетом услышанного, можно набросить лет пять. "Молодец! Талант. Язык за восемь лет простому смертному не освоить. Конечно, тренировка каждый день. Однако каково было сначала? Семь лет назад практики еще не было. Как он справился? Ведь в страховом бизнесе Миша плавает чуть ли не с первых дней приезда в Берлин".
   Мои размышления прервались. Миша положил трубку и заговорил с африканцем за моей спиной, намекая, что время беседы истекло. Мне это не понравилось.
   - Я хочу застраховать машину не с Нового года, а сегодня.
   - Зачем?
   - Договор оформлен на мужа, я хочу переписать его на себя.
   - Не все ли равно? Ездите оба?
   - Муж после операции попал на социал. У нас раздельное проживание. Кому нары, кому Канары".
   Глава 12
  Некоторые особенности германской охоты
   "В России есть женатые и холостяки. В Германии к этим двум группам добавлена третья - полуразведенные. Чтобы попасть в нее, надо иметь раздельные счета в банке, не заниматься интимом, - хотя бы на словах: поди, проверь, возле кровати дежурного не поставишь, - вести врозь хозяйство и каждому проживать на своей территории, даже в пределах одной квартиры. Главное преимущество полуразведенных - то, что они могут неработающего супруга содержать частично и остальное бремя свалить на государство.
   В той ситуации, что мы оказались, на одну зарплату не прожить: на лечение надо тратить деньги, которые не учитываются ни при каких чиновничьих калькуляциях. Народная медицина, особое питание, массаж, плавательный бассейн, тренажеры - очень дорогостоящие вещи. Даже для среднестатистического немца. Об иностранцах нечего говорить. Хочешь иметь право на них, будь богатым. Эта заповедь настолько въелась в плоть и мозг немецких служащих, что попытка как-то объясниться ничего, кроме ненависти и злобы, не вызывала. В глазах читалось:
   "Полулюди, туда же лезут. Я не могу позволить бассейн себе, а ему подавай!". В отношении средств народной медицины реакция была просто убийственной:
   - Дайте свидетельство лечащего врача или хирурга, что это - лекарство, разрешенное к выписке Вашей страховой кассой! Не можете, нечего говорить. "Мало ли какая блажь придет в голову! От рака нет лекарств. Нечего выдумывать. Если бы помогало, врачи давно получили бы Нобелевскую премию за это открытие".
   О том, что в крайней ситуации люди хватаются за соломинку, что именно она многих спасает, было лучше не вспоминать. "Есть деньги, хватайся, твое дело, но помощи у нас - немецкого общества, чиновников, законов, страховых касс, врачей - не проси!".
   Больной и бедный - две стороны одной медали. Особенно охотно ею награждают стариков. Несмотря на законы, повелевающие больным и бедным погибать, мы старались выжить. С нашей точки зрения, не очень красивым способом, зато, по мнению немцев, самым законным и верным. Заставив нас признаться, что мы готовы предать друг друга и развестись из-за последствий операции на простате, чиновники, не подозревая того, нанесли нам огромный моральный вред: жить, приговоренными к разводу.
   Впрочем, все это мы когда-то, в советские времена, уже проходили: чтобы разменять квартиру для себя и для дочери, нам пришлось сначала развестись и разъехаться, затем снова пожениться и съехаться. Другими путями "распашонку" было не разменять. Тогда, под влиянием "голосов" и новодворских, мы считали, что двойной стандарт и лицемерие - черты советской эпохи. Не все то правда, что не ложь. Западные правила не только предполагают лицемерие, но всячески поддерживают. Главное, кто, с кем и за что играет. Есть даже особые правила при подаче документов на конкурс для определения длины и качества лапши, которую рекомендуется вешать на уши адресата.
   Миша сразу усек, что мы не хотим головной боли с социалом из-за машины: тот, кто получает социальное пособие, не имеет права владеть машиной, платить страховки, жить, как человек. Он должен сначала все продать и проесть, затем, оставшись голый и босый, на улице без крова, просить помощи у государства.
   Законы эти, написанные для немцев, возможно, правильны по существу: если человек с пеленок жил в этом обществе, учился, работал, платил налоги и стал безработным, он получает пособие не от социального ведомства, а от биржи труда или, в случае болезни, от министерства здравоохранения. Стал старым - переходит на пенсию. За социальным пособием обращаются преимущественно наркоманы или те, кто по идеологическим соображениям не хочет работать.
   Но с евреями, которые приехали из Союза, поступили криво косо: фактически изолировав от возможности найти работу, посадили на социал, приравняв к отбросам общества. Не было б несчастья, так власти помогли...
   "С голода не помрут, крыша над головой обеспечена, медицинская страховка есть, что еще нужно?" - наверно, так рассуждали, - если вообще рассуждали? - помощники Гельмута Коля, подогнавшие правила приема еврейских эмигрантов под старые законы. О том, что евреям нужна человеческая жизнь, права и свободы граждан, они не подумали. Вполне естественно - никто из чиновников лично не имел дела с социальным пособием и распределяющими его бюрократами. Получилось по гениальному афоризму, объясняющему все дурости высших политиков: "Хотели как лучше, вышло - как всегда".
   Теперь - и вечно - приходилось это "как всегда" расхлебывать конкретным людям. мне с мужем в том числе.
   - Ладно. Понял. Мне сейчас некогда. Садитесь к Вале, она все оформит, - отфутболил Миша Лену за соседний стол.
   Красивой длинноногой Вале наши проблемы были до фонаря. Вокруг столько мужиков! Этот дарит цветочки, тот - конфетки, третий несет билеты в театр. Очередной поклонник как раз изощрялся в остроумии: "Вы знаете, что бабочки пробуют еду ногами и что слоны единственные животные, которые не могут прыгать?".
   С гримасой боли Валя достала формуляр страхового договора, заполнила, дала расписаться. Я попросила написать сумму страховки:
   - О, Господи! Вы не видите, у меня обеденное время! Могу я пойти в кафе?
   - Я не стану без суммы подписываться!
   Миша невозмутимо беседовал с африканцем.
   - Мы же Вам сказали, что у Вас будет сорокапроцентная страховка. Меньше, чем раньше. Мы заберем у Вашего мужа проценты и передадим Вам.
   - Сорок процентов - это прекрасно. От какой суммы? Назовите сумму, я сама сосчитаю.
   - Я должна смотреть по таблице. В зависимости от типа машины, сколько ей лет, имеете ли Вы гараж, кто на ней ездит. Вы удовлетворены?
   - Сколько я буду платить в год?
   - Миша! Я могу, наконец, поесть?
   - Валечка, солнышко! Конечно! - и, обращаясь ко мне, - Я не могу заставлять своих помощниц сидеть без обеда. В Германии с этим строго. Я должен платить им сверхурочные... Вы что, не доверяете и мне? Берите доппель-карту, езжайте в полицию, снимайте машину с прежней страховки, ставьте на нашу и привозите один экземпляр доппель-карты, который Вам дадут в полиции, завтра Вале. Она к Вашему приходу все подготовит. Договорились?".
  Глава 13
  Какой корень у слова страховка?
  
   "Страх Божий. Люди часто говорят: не зарекайся от сумы и тюрьмы. Я бы советовала: от дураков и страховых компаний, - вспомнились мне новые знакомые. Что бы ни говорили, любая страховая компания, весь этот бизнес - узаконенный государством способ воровства. В каждое бюро надо сажать представителя закона, чтобы отслеживал действия сотрудников.
   Осень в этом году была, как никогда. Холод, снег, ветер. Совсем измучившись и замерзнув, я приползла в полицию. Когда подошла моя очередь, я подала доппель-карту чиновнику в окошечко, тот посмотрел, тут же вернул обратно.
   - У Вас не стоит дата.
   - С сегодняшнего дня.
   - Вы не имеете права писать сами. Это - прерогатива Вашей страховой компании. Может, Вы уже разбили машину.
   - С машиной все в порядке. Агентство далеко, можно позвонить им, они подтвердят, что выписали договор.
   - Не играет никакой роли. Есть инструкция. Езжайте к ним.
   Чиновник взглянул мне в глаза. Улыбнулся. Ничто человеческое ему было не чуждо. Наверно, в прошлом гэдээровский служащий. Стало меня жаль, решил подбодрить:
   - Вам вовсе не надо приезжать в полицию снова. Ваша компания может выслать нам доппель-карту по почте. Вот адрес.
   Он протянул стандартный бланк. Я поблагодарила. Немцев часто называют бездушными бюрократами. Есть среди них много таких. Но не в полиции. Мне много раз приходилось иметь с ними дело из-за виз, прописок, машины. "Приветливы, стараются объяснить, делают все точно, без волокиты. Полиция в Германии ничем не напоминает "внутренние органы", которые переваривали нас в Союзе".
   У Миши все было по-старому. Взяв привезенную доппель-карту, Рыжик стал возмущаться:
   - Совсем спятила полиция! Не могли нарисовать дату! С какой стати посылать им карту! Они ее потеряют! Что Вы будете делать?
   - Ничего. Потому что они не потеряют ее.
   - Как хотите. Валя, выпиши новую карту, поставь на ней дату - с 1 декабря и вышли в полицию. Не беспокойтесь, все будет в порядке.
   - Вы обещали назвать сумму страховки, внести ее в договор.
   - Да, да, конечно. Валя, ты подсчитала? Ай, ай, понимаю, ты вчера и так ушла на час позже... Видите, сколько у нас народа? Да, не волнуйтесь, никто Вас обманывать не собирается...
   - У меня на декабрь будут две страховки - Ваша и старая, из "Гамбурга". Я должна платить по обеим?
   - Конечно, нет. "Гамбург" пришлет остаток. Платить надо за ту, по которой будете ездить. Ездите по нашей, нам и платите.
   - Прошло уже пять дней, мы продолжаем ездить по страховке "Гамбурга", Вы доппель-карту в полицию не передали.
   - Ерунда. Три дня, пять. Мы написали, что застраховали Вас с первого декабря.
   - Как об этом узнают в "Гамбурге"? Может, их стоит предупредить?
   - Вы ничего в этих делах не понимаете. Наша компания, как только заключила с Вами договор, обо всем, куда надо, сообщила. Вернут они Вам семьдесят марок, не беспокойтесь.
   Мысли мои клубились о другом. На страховом договоре указано, что в связи с переходом на евро, расчеты до Нового года ведутся в немецких марках, со следующего - в евро. С января ожидалось повышение страховок на пятнадцать процентов. Это - одна из главных причин, почему я не хотела ждать конца декабря и оформляла договор сейчас. Миша тоже не мог не знать этого, - было странно, что он всячески тормозил намерения клиентки. Дело не только в стоимости страховки за декабрь, хотя и эти семьдесят марок не лишние. Речь идет о сумме за год.
   Видя, что я не ухожу, Миша сказал:
   - Не беспокойтесь. Позвоните завтра, Валя все подсчитает. Привет мужу!
   Дня через три я позвонила Мише.
   - Это Вы? Передаю трубку Вале.
   - Вы отправили доппель-карту?
   - Конечно. Сразу, как Вы уехали.
   - Спасибо. Сумму подсчитали?
   - Сумму? Какую? Я ведь Вам ее назвала. Сорок процентов.
   - В марках. Сколько это будет в марках?
   - О Господи! Инна! Скалькулируй для госпожи Васильевой сумму, которую она будет платить! Вы слышали? Инна Вам все подсчитает!
   - Когда?
   - Как только освободится.
   - Хорошо. Я позвоню завтра.
   На следующий день трубку снова снял Миша.
   - Ой, девочек нет. У Инны пропала сестра.
   - Как пропала?
   - Вчера вечером ушла из дома и не вернулась.
   - Может, у кого-то из знакомых заночевала? Вы же знаете, в Берлине спокойно. Сколько живу, даже хулиганов не видела.
   - Вы не видели, Вам повезло. В сводках бывают и убитые, и изнасилованные. Не надо строить иллюзий.
   - Где девочки?
   - Поехали сестру разыскивать. Будут часа через три.
   Через четыре часа Инна и Валя были на месте.
   - Ой, извините. У нас такие заморочки. Я совсем забыла. Перезвоните, пожалуйста, через полчаса.
   Я позвонила снова. Занято, занято, занято. Наконец, дозвонилась.
   - У меня люди, я не могу их бросить, заниматься всю жизнь Вами. Позвоните через полчаса.
   Пришлось опять сидеть на телефоне.
   - Валя, это Васильева.
   - Здравствуйте.
  - - Я записываю сумму.
   - Почему Вы считаете, что я должна думать только о Вас? Позвоните завтра.
   Я рассвирепела:
   - Я звоню сегодня целый день. Сколько можно?
   - Ничего не целый. Я с Вами разговариваю первый раз. Почему Вы кричите на меня?
   - С утра Вы разыскивали сестру, затем перефутболили Инне. Сообщите сумму моей страховки и занимайтесь, чем хотите. Могу я узнать, под какой суммой я расписалась?
   - Я Вам перезвоню.
   - Я сижу из-за Вас с утра дома на телефоне. Я не могу ждать до ночи.
   - Дайте номер Вашего мобильника.
   - Мне неудобно на холоде доставать мобильник, запоминать цифры, думать о них. Я слишком старая для подобных экспериментов. Сделайте расчет сейчас.
   - Хорошо, ждите на телефоне. Если Вам денег на Телеком не жалко.
   - Жду.
   - Какая у Вас машина?
   - У Вас все есть в компьютере. Вы внесли данные при составлении договора.
   - Да, да. Сейчас посмотрю. Вы ждете?
   - Да.
   - Инна! Обожди! Не мешайте мне, я делаю расчет. Что, меня к другому телефону? Пусть перезвонят. Срочно? Вы видите? Я не могу в такой обстановке считать! Вы можете перезвонить через пятнадцать минут?
   Снова пришлось сесть на телефон. Все повторилось сначала. Наконец, нервы у Вали не выдержали, она сообщила: 696, 32. Я поинтересовалась:
   - Марок?
   - Чего еще? Не рублей же?
   - Не евро?
   - Да успокойтесь, наконец! Марок! Все? Тема закрыта?
   - Нет.
   - Что Вам еще от меня надо? - на другой стороне провода начиналась истерика. Вмешался Миша:
   - Что Вас на этот раз не устраивает? Вы нам мешаете работать. Я понимаю, у Вас плохое настроение, муж болен, но нельзя же срывать на нас.
   - Я прошу вписать эту сумму в договор.
   - Не сомневайтесь. До свидания.
   Через неделю я получила пакет из "Альянса". К письму был приложен страховой полис и квитанция на 870 евро. Я позвонила Мише в офис, назначила, как говорят новые русские, стрелку. По-немецки: термин.
   Узнав о происходящем, Феликс констатировал:
   - С бандитами надо или не водиться, или платить.
   - Еж висел на заборе. Положение незавидное, зато в любой момент можно напомнить жене: "Во всем виновата ты", - со слезами ответила я.
  - Я, благодаря твоему Мише, - не остался в долгу Феликс, - сижу, как жаба, на газоне. - Он повел плечами, вытянул руки влево - вправо, судорожно задышал.
   - Похоже! - я рассмеялась громко и почему-то беззаботно.
   - Не грусти! - притянул меня к себе Феликс. - Бес фантазии меня попутал. Без фантазии я в путах. Фраз и строк, рожденных кем-то. Отобьемся... чем-то. Тентом.
   - Чем? Каким?
   - Да тем, который над балконом висит!
   Из панасоника лилась музыка. Розенбаум "Вальс-бостон". Остро кольнуло сердце: "Все могло быть после Феликса... Любовь - это власть причинять нестерпимую боль".
  Глава 14
  Раньше были времена, а теперь моменты...
  
   "Поздняя осень... "Грачи улетели, лес обнажился, поля опустели...". Да, в России. Но здесь, в берлинском автобусе, мысли плывут под аккомпанемент иной музыки. Приближается конец года. Вместе с ним вереница праздников и отмечаемых дней: каждое воскресенье - Адвент, между ними - Николин день. Потом рождественский сочельник, Рождество (здешнее), Сильвестр, Новый год, снова сочельник, Рождество (православное), и наконец, последний вагон этого поезда - старый Новый год.
   - Ух! - вдохнуть и не выдохнуть.
   Только в середине января начинается нормальная жизнь: обычное расписание в магазинах, не требующее "закупаться" на пять дней вперед, сидящие на своих местах чиновники и скучающие от надоевших пациентов врачи. Друзья, отлетав и отъездив положенные им обязательные праздничные дни, - хочешь, не хочешь - пользуйся, все равно вычтены из законного отпуска, - вернутся к своим телефонам и будут потихоньку зализывать раны: прорехи в кошельках, неизвестно откуда появившиеся болячки и зловредные письма из учреждений, требующие немедленного ответа.
   В толчее моих мыслей что-то прервалось: спокойное течение пассажиров, - от водителя к средней двери на выход, - в нашем "большом желтом", как называют в Берлине двухэтажные автобусы, вдруг застопорилось. На пороге сознания выросла темная груда. Женщина. К ней прилепился боровичок. Водитель терпеливо ждал. Пассажиры тоже. Она, сотня килограммов пожилого человеческого мяса, завернутого в меховое пальто из какого-то животного, перегородила проход, - обычно в нем умещаются два человека, не касаясь друг друга ногтями, - и остановилась. Огляделась, подумала, увидела, что на переднем сиденье против меня примостился инвалид с желтой повязкой на рукаве, и плюхнулась на него. От неожиданности инвалид забормотал, пытаясь напомнить о себе:
   - Пожалуйста, пожалуйста... Что Вы... Как же я?
   Гора не реагировала. Поняв, что освободиться из-под свалившегося на него счастья не удастся, инвалид затих. Гора поерзала на нем и застыла. У ее подножия болталась желтая повязка. Инвалида видно не было. Толстячок отлип от кабины водителя. Жизнь в автобусе потекла по привычной схеме. Я снова вернулась к себе, подумав, что аршином в Германии тоже не все можно измерить...
   Вдруг на чисто одесском диалекте русского языка гора, кутаясь в шубу и давя мои ноги, протрубила:
   - На следующей сходим.
   Я тщетно пыталась увидеть источник голоса - ни глаз, ни рта, ни рук не было. Везде вздымались и грозно дышали клочки бурого меха: шуба со всем, что было у нее внутри, оставалась сидеть на инвалиде. Боровичок послушно затопал к дверям. Люди в проходе прижались к креслам. Немая сцена продолжалась минуту - две. Шуба не шевелилась. Автобус подошел к остановке. Шуба сорвалась с места и, раздирая бедный "желтый" на части, рванула к выходу. Как былинку, вынесло вслед мужичка. Водитель подождал, пока они оказались на тротуаре, закрыл дверь. "Большой желтый" вздохнул с облегчением. Сидящие и стоящие немцы были по-прежнему невозмутимы. Напротив меня держался за кресло все тот же маленький инвалид с желтой повязкой. Я закрыла глаза:
   - Что, если поймут - и я оттуда?
   Из автобуса я спустилась в метро. "Зофие-Шарлотте-платц" - одна из самых древних станций. Ей лет сто. Берлинцы любят свою историю, но старые линии темные и не очень комфортабельные, без эскалаторов. Станция неглубокая, ступенек сорок, не больше. Название нарисовано готикой. Особый шарм. В переходе сидит пожилой мужчина, играет на аккордеоне "Вальс на сопках Манчжурии". Рядом фотография: "Разыскивается похищенный портрет. Вознаграждение 300 тыс. марок".
   До лимона далеко, но и не ананас - 150 тыс. долларов!
   Знать бы, где находится пропажа! Один удар - конец всем проблемам. Пусть даже не всем, только некоторым. Если они будут решены, пусть, их малая часть, но все же... Впрочем, для жизни это совсем немного... Форменная ерунда. Практически ничего. Что можно в Берлине на 150 тысяч долларов? Треть отнимут налоги, затем начнется: медицинская страховка, взносы на пенсию... Приличное жилье не купишь. Разве что крошечную квартирку в Испании. Если все вгрохаешь. Тогда жить на что? Снова одно и то же - работай на доброго дядю, добывай ему миллионы.
   По статистике, средний немец до июля трудится на налоги, остальную часть года - на себя. Он имеет сбережения на черный день около ста тысяч долларов. "Ау, "средний немец"! Где ты?". Наши соседи по дому ничего себе не позволяют. Ходят в те же магазины, что мы. Видно, эти сто тысяч не очень их греют. Хотя, какая вера статистике? У одного миллион, у девяти ноль, в среднем - по сто тысяч...
   Социальные структуры в Берлине очень ухоженные, богатые, люди бедные. Это выгодно власть имущим: бедные должны обслуживать богатых, дарить им деньги, труд, силу. Схема одна и та же везде. Не зависит от государственного устройства. Социализм, коммунизм, капитализм - едино. Нет, не беда, что я не знаю, где этот портрет.
   Возле портрета афиша: "Виталий Кличко. Брат". Латинские буквы, русские имена. Еще дальше: "Мармотте. Мексиканский бар и ресторан". По перрону рассыпаны школьники. На плечах ранцы, что-то жуют, смеются. Вальс слышен все тише и тише: из туннеля вырывается поезд. "Прощай, София - Шарлотта!".
   По радио объявляют:
   - Следующая станция - "Улица Бисмарка", - за ней, Елена знает, - "Немецкая опера", "Площадь Эрнста Ройтера"...
   Уютно бежит поезд, светло и тепло в нем. Сидят все расслабленно, по-домашнему. Никто не сомневается, что строго по расписанию он добежит до нужной станции, полиция защитит от хулиганов и жуликов, свет не погаснет, сосед не оскорбит бранью.
   "Бедная Россия с ее несжатой полоской... Почему в Германии все давно убрано, на полях не осталось ни одного колоска, в положенный срок улетели грачи, пришли поезда и разбежались после уроков ребятишки?".
   В ритм плавно бегущему вагону баюкает пушкинское объяснение:
   "Всегда доволен сам собой,
   Своим обедом и женой".
   Поезд замедляет ход, останавливается. По моему сигналу автоматически разбрасывает двери. Вслед за Пушкиным в памяти появляется Губерман с одним из своих гариков:
   "Еврей, который всем доволен,
   Покойник или инвалид".
   Может, поэтому европейцы говорят:
   - Напряженное лицо на улице или в метро - верный признак иностранца, - и добавляют: - Из неблагополучной страны...
   "Наконец, приехали".
   В обоих смыслах. Тем лучше: за разговорами с мысленными спутниками время прошло незаметно, я добралась до цели.
   "Иду, куда глаза глядят. Куда глядят? Куда иду!" - подвела я итог своему путешествию".
  Глава 15
  Пауки и их жертвы
   "Явилась к Мише тютельку в тютельку. Как всегда, полно народу. Я стала ждать очереди, будто никакого назначенного времени не было. Наконец, пришел мой черед. Не тут-то было. В коридор вошли и направились прямо к Мише двое. Один в черном пальто с золотой цепью и фиксой, весь из себя крутой. Второй - по виду телохранитель. Говорят по-польски. Мужики под потолок. Лет по тридцать. Выбежал Миша, им по плечо, поздоровался, залебезил. Я встала навстречу:
   - Моя очередь.
   - Знаю. Вам придется подождать. У меня назначены.
   - Я тоже назначена. На двенадцать. Сейчас уже два.
   - Проходите, проходите, - поворачиваясь ко мне спиной, обратился Миша к бандюганам и широким жестом изобразил подобострастие. Не те, мол, здесь деньги, из-за которых он вынужден чикаться со мной.
   "Новые поляки", как и следует ягоде этого поля, плевать хотели на сидящих в очереди, особенно старушек, вроде меня. Черное пальто устроилось в кресле напротив Миши, телохранитель закрыл вход. Очереди не заметил. Инна и Валя потихоньку со своими клиентами высочились в коридор, оделись, отправились "пить кофе".
   - Вы не расстраивайтесь... Хотите, расскажу Вам историю? - вполголоса, как заговорщик, сказал мне сосед по дивану.
   Все, как по команде, уткнули носы в газеты и закурили. Только ушки топориками зашевелились в табачном дыму...
   - Что делать? Придется снова ждать. Не скандал же устраивать?
   Сосед кивнул, стряхнул пепел и, чтобы разжечь любопытство, начал потихоньку и издалека рассказывать. Он видел, что его внимательно слушают, не спешил. В таких очередях многому можно научиться, обкатать такое, чего не знает ни один адвокат. Сидишь за газетой, как за рулем, мотаешь услышанное на свой спидометр, - авось, пригодится, чтобы целым остаться в аварии на дороге или просто по жизни.
   Борис тем временем плавно переключал передачи.
   - Это было в девяносто втором году. Прошел примерно год, как мы жили в Берлине. Месяц за месяцем получали социал и, жалея тратить деньги на всякие финтифлюшки, покупали только необходимое, экономили на еде, свете, горячей воде, не говоря уже об одежде. Копили, копили, копили. Имели мечту - помочь сыну, который остался в Питере и не хотел уезжать в эмиграцию, купить квартиру. В те дни комнату в коммуналке можно было обменять на трехкомнатную хрущевку за пять тысяч долларов.
   Мы долго обсуждали детали нашей поездки, собирали по камерам Красного Креста и благотворительных организаций вещи. Набралось шесть сумок. Чтобы дорога обошлась дешевле, разработали маршрут: ночной экспресс до Варшавы, электричка до Минска, там до Питера рукой подать. Билеты на двоих должны были обойтись марок в сто семьдесят, впоследствии цены выросли и в Германии, и в России. Билеты мы взяли заранее. В назначенный день приехали на вокзал Лихтенберг со своими шестью сумками. Экономии ради, такси не брали, ехали автобусом и надземкой. Килограммов тридцать тащил я, килограммов пятнадцать - жена. Устали зверски. В поезд сели без проблем, мечтали об одном - бросить на полки сумки, отдышаться. Посадка была ничем не примечательная. Людей мало, в каждом вагоне ехало человек пять, везде чистота. Примерно двадцать купе со стеклянными дверьми в коридор, по шесть сидячих мест в купе - друг против друга.
   Минут через десять после отъезда мы попытались открыть окно - было невыносимо жарко. Затвор не поддавался. В нашем купе никого не было, в соседних тоже. Окна были задраены и там. Отопление работало во всю, нечем дышать. С каждой минутой жене становилось хуже. Пришли немецкие контролеры, проверили билеты, открыли окно в коридоре, стало легче. Миновали Франкфурт. Ни таможни, ни пограничного контроля. Около часу ночи погас свет. Через несколько минут появился польский проводник и предупредил, что спать нельзя, случаются кражи. Мы поблагодарили вежливого пана и начали обсуждать шансы Жирика на победу. Нас предупреждали о поборах, которые устраивают поляки, требуя мзду за багаж. Поэтому после ухода проводника мы дружно отметили: "Слава Богу, пронесло". Я помню все до подробностей. Говорили о выборах в Думу. Свет снова загорелся. Наши сумки мирно дремали на полках.
   Спать не хотелось. Дверь в купе приходилось держать открытой из-за духоты: за окном было плюс 12, топили, как при минус 20. Этот режим отопления, - потом мы с ним тоже не раз сталкивались, - в польских поездах поддерживается постоянно. Наверно, кому-то нужно, чтобы сомлевшие, изнемогающие от жары люди теряли остатки бдительности, не растворенные глубокой ночью...
   Около двух часов проехали Познань. Возвращаясь из туалета, я заметил какого-то типа, стоявшего у окна в коридоре. Возле нашей двери была разлита жидкость, распространявшая запах то ли пива, то ли клопомора. Через два купе от нас шумная польская компания выясняла отношения. Их было человек шесть. Две девицы в бурном подпитии громко кричали. Все курили.
   Снова погас свет. Минут через десять разболелась голова, ужасно захотелось спать. Мне стало дурно. Я хотел позвать на помощь, но не мог пошевелиться. В купе вошли двое, третий стоял в коридоре. Они наклонились ко мне, приподняли, тряхнули за плечи, направили в лицо баллончик. Автоматически я зажмурился и упал. В полной отключке видел, как ворочают жену, опрыскивают газом, снимают сумки, перебирают их содержимое. Как во сне, я беззвучно кричал, пытаясь пошевелиться. Потом наступило безразличие. Я подумал: "Это грабители... Ах, как хорошо".
   Жена очнулась в пять тридцать. За окнами была Варшава. На полу валялись распотрошенные сумки, бумажник, из которого вытащили деньги и билеты, у жены с пояса был срезан потайной карман, в который она зашила свою часть денег. Я испытывал чувство, будто все помню, все видел. У жены было опухшее лицо, она ничего не слышала. Начала мне объяснять, что нас ограбили. С радостной надеждой спросила: "Твои деньги целы?". Я схватился за брюки - они были разрезаны в тех местах, где я прятал деньги. На груди зияла огромная дыра: под свитером, в кармане рубашки, была зашита "заначка на всякий случай". Ее тоже забрали.
   - Паспорта, украли паспорта, - воскликнул я.
   Но нет, те вместе с содержимым сумки валялись под полкой на полу.
   У нас не осталось ни рубля, ни злотого, ни марки.
   В этот момент появился проводник. Очень вежливый, очень сочувствующий. Сказал, что предупреждал. Порекомендовал обратиться в полицию или посольство - там помогут добраться до России.
   Мы стали срочно собирать вещи, разбросанные по купе. Что взяли грабители, кроме денег? Скарб наш они перебрали досконально, работали не меньше часу, на всем была печать полной уверенности, что никто не помешает. В подарок к Новому году мы везли внучке ананас, сыну - две крошечные бутылочки шампанского. Все исчезло. Сын просил купить калькулятор - это была единственная новая вещь в наших пожитках. Калькулятор, конечно, уплыл. Цена ему на польской барахолке марок пять не больше, но и пять марок в хозяйстве пригодятся - новые вещи, как нам потом объяснили, поляки на поле брани не оставляют. В косметичке жены лежали дешевенькие серебряные сережки. Их воры то ли не заметили, то ли побрезговали. Были значительно богаче нас. Открыли чехол фотоаппарата, увидели "ФЭД", бросили камеру рядом с футляром. Чего из-за ерунды мараться?
   Уже почти на перроне в вагон вошли черные береты - специально созданный для борьбы с уголовниками в поездах отдел польской полиции. Без всякого интереса выслушали нас, тут же исчезли. Информативно подкованные, отправились требовать у подельщиков свою долю? Все поляки, к которым мы пытались обратиться, вежливо и дружелюбно обходили нас. Мы понимали: свое Польша получила, никакого удовольствия для нее больше мы не представляем. Денег на билеты от Варшавы до Питера у нас не было, но поляки были очень гуманны: чтобы мы не бегали по учреждениям и не рыдали на улице, нас сунули в почтовый вагон поезда, идущего в Брест.
   Три - четыре часа мы стояли в не обогреваемом помещении, - на дворе здесь было около нуля. Совсем больные, добрались до Белоруссии. По пути поляки нам сообщили, что обокрала нас русская мафия. То, что "русская мафия" говорила по-польски, никого не удивляло: русские - талантливые ребята, они за год могли язык без труда выучить!
   - Как же акцент? Куда делся русский акцент, почему по-польски чесали грабители без акцента?
   - Это, панове, вам просто показалось. Вы сами утверждали, что видели все во сне...
   В Бресте мы узнали, что ежедневно с польской стороны по два-три человека приезжают с историями вроде нашей. Нас пустили в ближайшую электричку. Через пять часов мы были у своих в Минске, - благо, есть родственники, к которым можно заехать. Естественно, те задавали вопросы:
   - Как же так? А проводники? Полиция? Разве можно так, в открытую? Это грабеж почище того что в войну в поездах шел, - и так далее, и тому подобное. Но мы четко знали: надо менять менталитет.
   Квартиру сыну мы не купили: цены росли быстрее, чем мы копили деньги. В польских поездах ездили после того не раз, но с всякими предосторожностями и не ночными. Уберечься не удалось: еще два раза в Польше нас обокрали, не стесняясь, в открытую, среди бела дня, при криках в нашу поддержку польских интеллигентов, которые пытались нас защитить, оказавшись случайными свидетелями. Польская полиция не только не стремилась вмешаться, но вела себя, мягко говоря, странно. Речь, правда, шла, с точки зрения блюстителей порядка, о совсем ерундовых суммах, в пределах ста марок, - что тут огород городить? Полицейские просто смеялись, когда мы пытались разговаривать с ними на этические темы.
   - Нас, панове, это не касается. Вы лучше побеседуйте со своими ворами - господами Гайдаром и Чубайсом.
   Такие вот дела. Не с пустыми руками Польша в Европу пришла.
   - Да, с поляками и в Берлине лучше не пересекаться. У них тут все схвачено, действуют дружно, организованно, не то, что мы. Работают по-черному, воруют по-белому...
   - Недавно полиция, - отозвался Наум, - выследила польскую банду, грабившую ювелиров. На Кудамме они дважды напали на один и тот же магазин, улов составил миллион марок. Схема грабежа одинаковая. Один бандит дежурит у входа с пистолетом, второй разбивает молотком витрины, забирает драгоценности. После этого оба скрываются. Операция разрабатывалась в городишке Кощалин.
   - Конечно. В пику России приняли Польшу в Евросоюз, теперь расхлебывают. Чтобы довести уровень жизни до немецкого, надо каждым двум немцам на шею одного поляка посадить. Сразу от немецких социальных программ ничего не останется. Кроме того, в Польше дешевая рабочая сила и сельхозпродукты, иной менталитет... Что Маркс, что Коль, одна утопия. - Я хотела, было, рассказать и свою историю, но промолчала. "Чего возбуждать ненависть к полякам? Они тоже разные, как мы. Взять хотя бы тех интеллигентов, которые пробовали защищать обворованных в Варшаве... У нас есть знакомые из Польши, очень приличные люди".
   Нам, как и многим другим, тоже досталось от польского ворья. Как-то Петю ограбили: взломали отмычкой переднюю дверь, вытащили оставленные на ночь вещи. Мы очень переживали: пропажа в денежном, как говорят, эквиваленте была немалой. Еще больнее становилось за Петю. Я представляла, как взламывали замок, как грубо дергали двери, как он, беззащитный, молча стоял и боялся, что угонят. Мы сразу поняли: не немецких рук это дело.
   Так и оказалось. Примерно через месяц наши вещи появились на одной из берлинских барахолок. Как выяснилось, ворье налетело из Польши. Германия отменила для поляков визовый режим: махнул на границе из окошка автомобиля паспортом, кати дальше. Уголовники тотчас воспользовались новым законом - стали являться в Берлин на гастроли. Обворовав машину или квартиру, тут же отбывали на родину. Чтобы замести следы, предусмотрительно говорили по-русски. Берлин без устали толковал о "русской мафии", поляки только посмеивались.
   Замок Пете поставили новый, но я обиделась за него до слез. Получить что-либо по страховке оказалось невозможно. Недаром говорят: "Дорого, да мило, дешево, да гнило". Пришлось махнуть рукой, пережить обиду, сражаться дальше.
   Одна из газет упала на пол. Читавший ее молодой парень произнес:
   - Мы в общаге, когда на социале жили, было шесть семей в квартире: четыре польских, две еврейских. Две комнаты стояли всегда закрытыми. Там были прописаны одинокие польки, которые приезжали раз в два-три месяца за деньгами и тут же уезжали к себе. Пара часов электричкой - велика проблема? Пособие шло на счет в банке, деньги копили на дом. Потом их переселили в однокомнатные квартиры. Польки их сдали: приедут в Берлин за деньгами и обратно в Зелену Гуру.
   - Куда смотрел социал?
   - Нас доставал. Заведовала отделом какая-то их знакомая, немка из поляков. Все для них делала...
   - Поляки в Берлине - большая семья: с одним свяжешься, сто придут...
   - Самое интересное - те две семьи, которые вместе с нами отсиживали в общежитии, выжидая, пока дадут квартиру. Было им лет по тридцать, родители служили полицаями, помогали немцам вылавливать в Польше евреев. Дети вместе с родителями получили право переехать в Берлин. Ненавидели нас, не приведи Бог! Чего только не вытворяли - и туалет мы вне очереди мыли, и мешки для мусора покупали, и вопли детей терпели, когда их в коридор выставляли, чтобы родителям не мешали... Пытались объясняться с ними - куда там! Пани задницу поворачивает и вопит, что ее обижают. Мужики тут же вываливаются в коридор, здоровенные, с утюгами, швабрами... Поневоле в комнату спрячешься. Потом им дали шикарные трехкомнатные квартиры, они съехали, мы вздохнули...
   Как бы оправдываясь, он добавил:
   - Их много, ходили к ним по пять человек в гости, чувствовали себя в Берлине, как дома, по-немецки свободно говорили, а мы только приехали: тише воды, ниже травы сидели. У них - паспорта с постоянными визами, у нас - какая-то гулькина грамота. У них - польское товарищество, большая команда, у нас ничего - к еврейской общине не подступиться - нагрубят и выгонят. Ни помощи, ни совета.
   - Поляки - антисемиты еще те... В массе... Встречаются, правда, нормальные и интеллигентные люди. Но как же немцы? Они, вроде, празднуют восьмого мая день победы над фашизмом... Им все равно - палачи или жертвы? Как они польских полицаев и их детей к себе в страну пускают?
   - Очень просто. Еще с каким почетом! Сотрудничали с немцами, считаются носителями немецкой культуры на польской земле...
   - Я не знал, что есть такой закон в ФРГ.
   - Еще бы! Они как носители немецкой культуры трудовые пенсии получают, даже если не работали в Германии, не платили взносы в пенсионные кассы. Сделано исключение. Им и стаж защитывают.
   - Я считал, что по закону о пенсиях для иностранцев на нее имеют право только четыре группы: так называемые изгнанные, переселенцы, выселенцы, поздние переселенцы. Все немцы.
   - Вы забыли ветеранов войны и носителей немецкой культуры. Может, есть и другие категории лиц, не работавших в Германии, но получающих трудовые пенсии...
   - Конечно. Все, кто зарегистрировал свой въезд из СССР в ГДР, а не в ФРГ.
   - Почему такое происходит? Сначала договорились принимать евреев как беженцев по Женевской конвенции, она предусматривает полное уравнивание в правах с местными жителями. Поэтому должны были, как в ГДР, защитывать прежний трудовой стаж и назначать пенсию. Затем добавили слово "контингентные", получился термин, лишенный юридического смысла. Абсурдность языковую перенесли на мир реалий. И вот уже люди, а не термины, лишены прав. Опять виноват юридический отдел? Или злой умысел: протащить под видом игры в слова дискриминацию евреев и антисемитизм в немецкие законы?
   - А еще говорят, что евреи стоят друг за друга...".
  Глава 16
  Молчание на политические темы
   "В коридоре повисла ненависть. Затем все оживились, начали обсуждать тревожащие мужиков проблемы. Каждый имел свой взгляд на политику, готов был поделиться с соседом. Почесав легкие о Россию, перешли к ближнему кругу, к Берлину, его долгу. Сорок миллиардов долларов - дело нешуточное. У всех имелись рецепты, как поправить дела.
   - Был бы у меня долг в сорок тысяч, что бы я делал? - спросил потрепанный автомобильными передрягами, поседевший в боях с ними Изя. - Стал бы больше зарабатывать. В Берлине живет три миллиона...
   - Три миллиона триста восемьдесят четыре тысячи, - вмешался внук, бродивший поблизости.
   - Так, вот, я и говорю, - больше трех миллионов, - дед с удовольствием посмотрел на нас, оценивая, какое впечатление произвел его шестилетний отпрыск. - И никто не работает.
   - То есть, как? В Берлине около четырнадцати процентов безработных, как пишут газеты, остальные на трудовом фронте, - отозвался Борис.
   - Ну, да, как мы с Вами. Посмотрите статистику. Только сто девять тысяч работают на промышленных предприятиях, что-то производят. Сто тысяч заняты на стройках. Это тоже рабочий люд. Еще кто? Двести семьдесят тысяч сидят на социале, семьдесят, если не больше, получают пособие по безработице, тридцать пригрелись в банках, пятьдесят - в сфере обслуживания, все эти рестораны, кафе и фитнесс-клубы, сколько-то - студенты и учащиеся, остальные - чиновники. Никто ничего не создает. Потребляют то, что сделано другими. Только жрут и друг другу бумажки подсовывают. Откуда доходам браться?
   - В коммунисты хотите? Всех строем на лесоповал? Между прочим, банки и биржи огромные деньги для города добывают, не меньше, чем производство. Западный мир с помощью банков заставил нищие страны на себя работать. Вовсе не обязательно с лопатой по огородам ковыряться.
   - Я и не предлагаю. Можно действовать по-умному, не обязательно внедрять советские дурости. Между прочим, именно банки и засадили Берлин в долговую яму.
   - Ну, и как? Научите Дипгена, еще лучше - Шредера. Берлин не один. Вся Германия не лучшие времена переживает. С каждым годом хуже. Среди европейских стран ускорение в никуда - самое высокое. Находится на последнем месте по уровню экономического роста, образования, зашкаливают инфляция, государственная задолженность. Пять лет назад Шредер говорил избирателям: "Если мне не удастся сократить безработицу на миллион, я буду недостоин вторично занимать пост канцлера". Безработица посмеялась и выросла. Теперь промышленник Хартц от имени Шредера снова сулит уменьшить ее, уже на два миллиона.
   - Почему, думаете, безработица победила канцлера?
   - Знал бы, здесь не сидел. По правую руку от Шредера стоял.
   - Так Вас туда и пустили. Считаете, они сами не знают, что да почему?
   - Вы полагаете, знают и нарочно не делают?
   - Почему бы нет?
   - Зачем дураков из себя строить?
   - Не из себя, из нас. Дураками легче управлять, легче мозги промывать. Читали, как изготавливают послушный электорат? Как выбирали Ельцина в 96-м? Думаете, в Германии по-иному? Считаете, не те же политтехнологи и тут, и там действуют?
   Из Мишиной комнаты доносилось шуршание бумаг и тихий доверительный разговор. Поляки страховали два новых Мерседеса.
   - Слишком многим выгодна безработица. В прошлые годы были сокращены сотни тысяч рабочих мест, особенно в бывшей ГДР. Прибавилось работы биржам труда. Они увеличили на треть штаты, раздули бюджеты. Работы они все равно никому не нашли, зато девятнадцать миллиардов евро из средств Евросоюза благополучно растащили "на повышение квалификации".
   - Еще лучше работодателям. Высокие коэффициенты безработицы - замечательный козырь в переговорах о тарифных ставках. Аргумент прост: чем выше тарифные ставки, тем больше безработных. В итоге никакого сокращения внеурочных нет, помощи в обучении нет. За все должен платить сам налогоплательщик. Вот и получается: хочешь найти виновника преступления - ищи среди тех, кому это выгодно. А чтобы не искали, отвлекай внимание - на вопросы, легко возбуждающие в обществе эмоции.
   - Хочешь узнать виновника преступления - ищи среди тех, кому оно выгодно. Чтобы не нашли, отвлекай внимание на все, что легко возбуждает эмоции в обществе: пиши об иностранцах, евреях, экологическом налоге, комете Галлея, глобальном потеплении, борьбе с терроризмом.
   - Давайте по порядку, - проснулся сидевший в углу дивана Леонид. - Во-первых, как быть, чтобы победить безработицу, и, во-вторых, чтобы сделать бездефицитный бюджет? Конечно, если серьезное на уме.
   - Всерьез - пожалуйста. Чтобы долги уничтожить, надо больше зарабатывать. Получить послабления в налогах, превратить Берлин в оффшоры. Пусть сюда капиталы везут, инвестиции увеличивают. Если собственникам станет выгодно, они сами найдут, как быть, лишь бы прибылью пахло. Глупые сокращают расходы, умные расширяют свободы. Не давили бы нас бумажками и правилами, каждый из сидящих здесь свой бизнес завел. Что, неправду я говорю? - седой обвел всех взглядом. С ним были согласны.
   Разговор о Мерседесах не прекращался. Миша куда-то звонил, заполнял формуляры. Охранник лениво ковырялся зубочисткой во рту.
   - Я читал, что руководители крупнейших компаний оценили экономическую политику сегодняшнего правительства как провальную. Вместо послаблений среднему бизнесу - новые налоги. В ответ - самая крупная после войны волна банкротств. Гибнут не только новички, но и известные фирмы - "Хольцман", "Дорнье", "Херлиц". Тот, кто избежал разорения, переходит на режим экономии, увольняет сотрудников. "Опель", "Сименс", "Карштадт-Квелле", империя медиа-магната Кирха, крупные банки...
   - Зато растет коррупция. Германия вместо тринадцатого места в мире занимает теперь восемнадцатое. Стала соседкой Чили. Скоро попадет в число "банановых республик". Финляндия, Дания, Новая Зеландия, Исландия, Сингапур, Швеция с ней могут просто не якшаться.
   - Нужны молодые политики. Старики вообще не проводят реформ, штопают дырки в бюджете, и все.
   - Дело не только в них. Груз объединения Германий оказался непосильным для экономики ФРГ в том виде, как она существовала. Плюс недовольство населения - на западе одним, на востоке - другим. Опять же - образование Евросоюза, мировой экономический кризис.
   - Кризис кризисом, но другие страны держатся на плаву? Та же Франция. Германия же работает на США, безумные идеи расширения НАТО. В итоге по конкурентоспособности она сползла с одиннадцатого места на пятнадцатое в Европе, по общефинансовой политике - на сорок четвертое. По уровню безработицы у нее двадцать девятое место, по иммиграционной политике - тридцать девятое. И главное, то - что всем и без цифр видно: по созданию льготных налоговых условий ФРГ занимает сорок пятое место, по величине страховых взносов - сорок шестое, а по политике на рынке труда - сорок девятое. Это абсолютный рекорд! Правительство не успевает реагировать на изменения ни во внутреннем, ни во внешнем экономическом пространстве. Как говорят, finita la comedia!
   - Тем не менее, Бавария по-прежнему процветает, а Берлин катится в пропасть.
   - У Берлина особый статус. Во-первых, он больше всех пострадал от объединения. Сколько людей стали безработными? Свыше двухсот тысяч. Во-вторых, от соседства с Польшей. Сокрытие налогов, работа по-черному, нелегальные товары, опустошение благотворительных фондов, воровство - то, что немцы называют менталитетом постсоветских республик, свалилось ему на голову. В-третьих, от переноса столицы. Когда говорили об этом проекте, обещали новые рабочие места, расцвет науки и культуры. Откуда деньги? Из федерального или местного бюджета? Если из федерального, куда они делись? Почему столицу покидает больше жителей, чем въезжает в нее? Сорок процентов берлинской молодежи задумывается, не уехать ли из города, среди людей средних лет эта цифра составляет свыше сорока процентов.
   - По данным федеральной торговой палаты, Берлин занимает сейчас пятьдесят девятое, - из 69! - место в рейтинге привлекательности для инвесторов.
   - Беда. Берлин и так считается городом "одиночек". Дети фактически есть только в мусульманских семьях. Каждый пятый берлинец перешел на режим строжайшей экономии, каждый третий стал покупать меньше одежды и расходовать бензина, каждый второй имеет проблемы с отпуском и все чаще отказывает себе в посещении культурных мероприятий. Нужны федеральные дотации, это ведь столица. Особенно, если у нее такие долги из-за прежнего правительства...
   - Думают поляки уходить или нет? - спросил Наум, но Миша продолжал шуршать бумагами.
   - Послабления в законах много дали бы Берлину, это точно. Не через двадцать лет, сразу. Освободи от отчетов, где деньги взял, каждый приезжий стал бы на еде экономить, чтобы дом или квартиру купить, как наши в Нью-Йорке. Реальные деньги пошли бы в бюджет. Не через годы, сейчас. Вместо съемного жилья имели бы собственное.
   - Инвестиции, технологии - это дело будущего. Сегодня-то как прожить, долги не увеличивать? На десять лет вперед - это мы все прогнозы делать умеем. Лучше всего получается у "зеленых". Тот же Третин о будущем печется: "Что мы детям оставим? - говорит. - Давайте, чтобы не загрязнять среду, бутылки сдавать, на каждую введем наценку по пятьдесят центов. Вода или пепси будут стоить не сорок центов, а девяносто, все будут сдавать бутылки, и оставим потомкам чистую землю". Вы понимаете, какая чушь? Кто бросал бутылку на газон, тот и после этого закона станет. Зато каждый второй подумает, пить эту минералку или не пить, раз она такая дорогая. И вместо прибыли от бутылок Третин получит одни убытки. Я не говорю о том, что какой-нибудь Бин Ладен завтра взорвет над нами атомную бомбу, и что такое бутылки по сравнению с этим загрязнением среды? Очень важны будут бутылки и та головная боль, которую Третин ими у всех вызовет? А повышение цен на бензин? Так я и поверю, что "зеленых" экология волнует, договорились с нефтяными воротилами, вот и делают свой бизнес. Обыватель дурак. Ему какие хочешь пельмени на уши вешай, сделает, что захотят кукловоды.
   - Я думаю, "зеленые" получат на новых выборах еще меньше, чем на старых. Может, и шестипроцентный барьер не перейдут. Вся их суета видна каждому. Одно обещают, другое делают. Вспомните хотя бы Югославию. Бомбежкам они не воспротивились, хотя каких святых из себя до этого строили...
   - Такое скажете - я о вашей идее с собственными квартирами в Берлине. Это была бы не Германия, а американская мечта, и мир начал бы нас ненавидеть, как Штаты.
   - Зато жили бы, как люди. Каждый вложил бы свои накопления в какое-то дело. Опять же деньги Берлину. А так - куда только их не сплавляют: и в Россию, и в Америку, и в чулок. Появились бы новые предприятия, уменьшилось число безработных. На добытые деньги город начал что-то для себя производить, увеличил занятость.
   - Еще мощная статья дохода - иностранные туристы. В прошлом году они оставили в столице пять миллиардов евро. Между прочим, немало денег привозят городу покупатели из России: тратя в среднем триста евро на человека, обеспечивают целых двадцать два процента торгового оборота Берлина. Снизь налоги на мелкий бизнес...
   - Кто на это пойдет? Вершат нашими судьбами они, эти чиновники. Зачем им мину под себя подводить? Проще поступить, как в России: ввести режим экономии, чтобы убить слабых и старых. Россия за десять лет помолодела как! Уморила стариков, ограбила, отняла сбережения, результаты труда поделила среди молодых, верхушка жирует. Берлину того же хочется. Пенсионеров прижать и удушить, - зачем они? Больным и беспомощным такие условия создать, чтобы сами в могилу ушли. Социальщикам выплаты поубавить, глядишь - эта беременность сама собой рассосется: кто подохнет, кто в другие страны уползет... Вот и экономия средств...
   - Главная чума - дураки. Они могут дело всей жизни по ветру пустить.
   - Согласен! Это ж надо додуматься - решили сносить блочные дома в Марцане! Около трех тысяч квартир, построенных десять - двадцать лет назад... Видите ли, в них обои идут волнами, краска отслаивается, нерентабельно делать ремонт! Продали бы эти квартиры нам за символическую плату, мы бы придумали, как их до ума довести. Вместо этого планируют потратить семьдесят миллионов евро на уничтожение.
   - О детях еще газеты пишут. Музыкальные школы собираются сократить, помощь матерям уменьшить, плату за детские сады увеличить, школам денег не давать, классы больше сделать. Образование стало Берлину ни к чему: чиновников столько, что учить грамоте больше не стоит.
   - Можно прижать также автомобилистов, цены на бензин и подержанные машины вскрутить, пошлины на них увеличить... Мало ли подлость какую изобрести...
   - Финансовый комиссар Тило Саррацин предложил закрыть театры, сократить дотации на культуру. Западный Берлин до девяностого года получал в свой культурный бюджет из Бонна по 230 миллионов марок в год, спустя два года от них не осталось и следа... Есть еще сотня предложений, как достать население. Никому в голову не приходит одно - заставить воров вернуть украденные сорок миллиардов...
   - Да, мозгами пошевели - сразу найдешь, как в государственном масштабе ненужному населению укорот найти. Те же газовые камеры в экономическом обличье. Подумай - сообразишь, что к чему, какие меры предпринимать, если тем, кто создал сегодняшнюю Германию, добра желать, и какие - если их поскорее на тот свет отправлять.
   - Может, глупость правит миром и все? Никакой не злой умысел? Ведь от этих мер только ерунда получится. Помолодеет Берлин, точно. За счет чего? Уже сегодня каждый третий школьник иностранец. "Экономии", которые предлагают берлинские правители, уморят стариков, - то есть немцев, - еще больше увеличив долю мусульман. Прогнозируют, что за двадцать лет количество немцев сократится на четверть. Вместо восьмидесяти миллионов в ФРГ их будет шестьдесят. Германия станет второй Турцией или Арабскими эмиратами. В Берлине нынешние чиновники-немцы вымрут, предприятия исчезнут, ученые, артисты, художники, музыканты тоже. Останутся одни банки и стройки. Да мошенники. Молодежь будет учить английский, уезжать в университеты за моря-океаны...
   - В ту же Россию.
   - Может быть. Это - когда еще будет? За последние годы Россию покинули более двухсот тысяч ученых. Я бы сейчас всех политиков выгнал из Бундестага и из Берлинского Сената. Вместо Шредера должен прийти молодой...
   - И дурной... Как в Штатах...
   - Зато думает о народе. Чтобы лучше ему, чем остальному миру, жилось...
   - Лучше ли нет, но жирнее - это точно. Две трети американцев толстые, нет спасения. Главная опасность: подохнуть от ожирения... - Наум обвел присутствующих взглядом и с удовлетворением подытожил: - Американцев среди нас, слава Богу, нет...
   - Нам это не угрожает... Особенно тем, кто сидит на социале или получает пособие по безработице...
   В коридоре появился Миша. Он пошел провожать поляков чуть ли не до выхода из здания.
   - Козлы наговорились. Будет на нашей улице праздник... - буркнул седой. Но в комнату к Мише вклинился снова кто-то без очереди.
   - Накрылась штанами эта идея...
   Еще минут двадцать. Наконец, дошла очередь и до меня. "В комнате мы вдвоем. Отлично. Поговорим без назойливых глаз".
   - Что у Вас?
   - Из "Альянса" пришел на имя мужа страховой полис.
   - Почему? Он его запрашивал?
   - Конечно, нет.
   - Договор подписывал?
   - Нет.
   - Вам везет на всяких мошенников. Плюньте. Прислали, пусть кашляют.
   - Им надо, наверно, сообщить, что я у Вас застраховала машину?
   - Сейчас придут девочки, напишут письмо. Все время приходится Вас выручать. С одной компанией не расквитались, вторая на шею села. Можете мне объяснить, почему?
   - Жрут слабых. Больных, старых. Женщин моего возраста, одиноких. Такого, как был до меня, попробуй, тронь. Его телохранитель одним мизинцем превратит в инвалида.
   - Ладно. Не беда. Здесь Вам бояться некого.
   Пришла Валя. Написала письмо от имени Феликса: "Машину я продал, поэтому прошу снять меня со страховки". Я удивилась:
   - Зачем ерунду писать? Машина была всегда на меня зарегистрирована, муж ничего не продавал, не покупал. Сидит на социале, не имеет права. Если "Альянс" это заявление в социал пошлет? Что мы будем делать, слетев с пособия? Как мужа лечить?
   - Пишите, что хотите. Я написала, как остальным. Если у Вас все не как у всех, говорите, что писать, я переведу.
   - Напишите, как есть: "В связи с тем, что у меня нет машины, в страховке не нуждаюсь. Указанная Вами машина является собственностью моей жены и застрахована в фирме "Вест". С дружеским приветом. Васильев".
   - Пожалуйста, подпишите.
   - Заявление от имени мужа, подпишет он.
   - Как хотите. Кому нужны эти формальности? Я могла бы отправить с нашей почтой.
   - Напишите, пожалуйста, на вашем фирменном бланке. Отошлю я сама.
   - Зачем? Откуда мы знаем, какие письма пишут Вашему мужу?
   Я взяла бумагу, поблагодарила. Затем спросила:
   - Вы вписали сумму моей страховки в договор?
   - Договор давно ушел в страховую компанию. Как я могла вписать?
   - В компьютер внесли?
   - Ну, да.
   - Впишите, пожалуйста, в те экземпляры, которые остались у меня и у Вас.
   - Мне некогда искать бумаги. В Ваш экземпляр могу вписать. Пожалуйста: 696,32. Так?
   - Да. Укажите, будьте любезны, в какой валюте: 696,32 ДМ. Скоро мы перейдем на евро, чтобы не было путаницы.
   - Вы меня достали! Марок, так марок! Вас нагрели в другой фирме, чего от нас хотите?
   Я расплакалась
   - Я прихожу к Вам в пятый или шестой раз, мы никак не можем нормально оформить договор. Разве я чего-то особенного прошу? У меня нет сил заниматься без конца этими бумагами. У меня болен муж, мне приходится думать совсем о других вещах. Сколько может длиться эта волокита?
   Напряжение в коридоре стало нарастать. Публика явно была на моей стороне. Кто-то попробовал ее защитить:
   - Валюша! Чего ты упрямишься? Напиши, ласточка!
   Вмешался Миша:
   - Мы не можем быть "скорой помощью". Мы и так помогаем. Два месяца вытягивали из одной истории. Теперь готова новая. Кто-то мошенничает, слезы достаются нам. У меня тоже нервы. Я не железный. Все, что от нас зависело, мы сделали. Сверх того. Мы были не обязаны составлять это письмо в "Альянс". Это наша любезность... Вы знаете, что на Западе на каждых двух жителей приходится одна легковая машина. Ежегодно в мире продается около сорока миллионов автомобилей...
   - И все машины страхуете Вы...".
  Глава 17
  Все хорошо, что когда-то кончается
   "Я собрала бумажки со стола, вышла в коридор. Уже одеваясь, слышала, как Валя объясняла кому-то:
   - Ну, что я могу поделать, если она такая зануда... У нее муж ходил с опухолью. Злокачественной. Болел долго и мучительно. Больным не признавали. Медицинской страховки не давали. Наконец, сжалились. Его прооперировали. Опухоль удалили. Стал почти здоровым. Записали инвалидом. Считается больным. Вот жена теперь ко всем и цепляется. Дует на воду.
   - Валечка! Что ты говоришь! Онкология - пожизненно. Смерть за ними по пятам ходит. Не дай Бог!
   Я убежала на улицу. Было одно желание - послать всех подальше. Я вытерла слезы, побрела домой: "Эти ли, другие, - все равно без страховки в Германии ездить на автомобиле нельзя. Надо терпеть".
   Едва я заикнулась, что надо подписать письмо в "Альянс", мужу стало плохо.
   - Слушай! Умереть спокойно можно? В гробу я тоже буду подписывать бумаги?
   Мне было очень его жаль. Что делать? Не отвечать? Зажрут. Как кровососы, вопьются в нашу жизнь, начнут терзать счетами. Снова в дом войдет бесконечное "Платите, платите, платите!", нельзя будет отбиться. Опять появятся адвокаты, полиция, заказные письма, бесконечные расходы.
   Существует единственный способ борьбы - вести ее у порога, не подпуская к дому. "Три раза прости, в четвертый - прохворости", - вспомнила я услышанную в детстве пословицу. Не прояви достаточно решимости, уйди от ответа - погиб. "Гамбург" врезался в мою память сильнее скарлатины и тифа, которыми я когда-то переболела. Сравнить могла разве что с эболой и сибирской язвой, мысль о которой трясла Америку.
   Я достала письмо, составленное Валей, перечитала. Если не считать грамматических ошибок, бумага, как надо. Муж, скрепя сердце, подписал.
   - Поверь, здоровья мне не прибавит. Я понимаю, безвыходное положение...
   - Знаешь, что случилось с Айбертом?
   - Что?
   - Паралич левой стороны тела. Сейчас уже ходит, но левая щека неподвижна. Останется уродом навсегда.
   - Радоваться его несчастью я не собираюсь. Но мне в могилу билет выписал он. Если бы не было этой сволочи, может, онкология у меня не повторилась бы.
   - Отчего она возвращается, неизвестно... Стрессы никому не на пользу. Этот гад, конечно, тебя добил. Видишь: "Отливаются кошке мышкины слезы".
   - Ты всегда так говоришь. Знают об этом ли кошки? Что-то их на нашем веку не становится меньше...
   Ответ из "Альянса" пришел молниеносно:
   "Благодарим за желание стать нашими партнерами. Право на страховку передаем Вашей жене. Просим в двухнедельный срок перевести деньги за год. Если Вы хотите платить поквартально, сообщаем, что сумма будет автоматически увеличена на пять процентов. С дружеским приветом, ваш "Альянс"".
   Я снова побежала к госпоже Вайль.
   - Бумаг никаких не подписывали? - только и спросила она.
   - С "Альянсом" нет. Застраховала машину в фирме "Вест".
   - Страховой полис получили? Оплатили счет?
   - Нет.
   - Почему?
   - Миша сказал, что полис и счет придут позже. Договор подписала, у меня осталась, как и в случае с "Гамбургом", копия. Чтобы пользоваться машиной этого достаточно, не правда ли?
   - Да. Если "Вест" отправил в полицию доппель-карту, подтвердив, что взял Вас на страховку.
   - Говорят, послали.
   - Насчет "Альянса" не беспокойтесь. Я верну им страховой полис. Увидев, что письмо из адвокатской конторы, эти герои больше тревожить вас не будут. Ловят "на дурочку".
   - Самая крупная страховая компания?
   - В нее, как видите, тоже пробрались ваши бывшие соотечественники. Немцам за вами не угнаться. Ни в паспорте, ни на лице не написано, что человек не может жить без махинаций. После того, что он их совершит, станет понятно, кто он. Тогда его выгонят с работы. Но не в вашем случае. Об этой истории никто, кроме нас, не узнает.
   - Двое пашут, семеро, стоя, руками машут. Сколько будет инфарктов из-за стервы, которая нас упаковала!
   - Пока не попадет на такого, который ребра поломает... тут радости и закончатся.
   - Долго жбан воду носит... Дай Бог, ей поскорее своего сорокового медведя встретить...
   Я и предположить не могла, каким пророческим оказалось пожелание. Прошел месяц. Газеты напечатали, что текущий год "Альянс" закончил с тридцатипроцентными потерями. Одиннадцатое сентября обернулось для компании убытками в полтора миллиарда евро. Альянсную даму уволили по сокращению штатов. Так полагала она. Я считала иначе".
  Глава 18
  Что день грядущий нам готовит?
   "Безрадостно, в постоянном напряжении, протопала, прогремела пустыми ведрами по крышам домов, ободранная осень. Приближалась зима второго года нового тысячелетья.
   В столицу вползал Европад. Рос и разбухал, хромая на обе ноги. Наваливался на Новый год.
   В декабре почтовый ящик выбросил два письма. Одно пришло из полиции, второе - из "Веста": компания предлагала уплатить пятьдесят евро за декабрь.
   Расчеты после Нового года стали идти только в евро. Практически его сделали равным двум немецким маркам.
   Счет из "Веста" показался мне странным: на договоре стояла сумма 696,32 марки за тринадцать месяцев, значит, двадцать восемь евро в месяц. Почему вдвое дороже? Почему только за месяц?
   Еще более неприятным этот счет стал выглядеть на фоне нового письма. Полиция сообщала, что с первого января Петя не застрахован и к нему будут применены штрафные санкции.
   - Вот те раз! Как же договор с "Вестом"?
   На этот раз мы поехали к Мише вдвоем. Миша посмотрел оба письма и рассмеялся.
   - Ну и полиция! Они потеряли вашу доппель-карту.
   - Как это может быть? Полиция работает четко, я не могу в это поверить.
   - Ваше дело - верить, мое знать: они потеряли в этом году двенадцать тысяч доппель-карт. Наверно, вашу в том числе.
   - Что нам делать?
   - Ничего страшного. Сейчас я выпишу новую, отвезете ее в полицию, как в прошлый раз...
   - И вернусь с ней обратно, опять-таки как в прошлый раз.
   - Ах, да, я забыл, у вас все не как у людей. Мы отправим сами.
   - Что же с нашей страховкой?
   - Ничего особенного. Сейчас позвоню в Нюрнберг, узнаю, в чем дело.
   Миша тут же соединился со своим начальством, несколько минут беседовал, затем сказал:
   - Опять нагадили ваши друзья из "Альянса". После письма вашего адвоката, - так надо было идти к адвокату? - "Альянс" забрал из полиции доппель-карту. В полиции ничего не поняли, вернули ее и в "Вест", решив, что эта компания тоже расторгла договор с вами. Когда в "Весте" получили бумагу обратно, подумали, что мы с вами больше не имеем дела, прислали вам счет только за декабрь...
   - Верится с трудом. "Вест" - страховая компания, из которой можно уйти сразу, без предупреждения? Отдайте мои игрушки, я с вами больше не играю?
   Миша покраснел, как рак.
   - Силой мы никого не держим. Не хотите страховаться, можете расторгнуть договор.
   - Трехмесячный срок для этого существует или нет?
   - Вообще, да, но, по недосмотру... Не знаю, о чем они думали...
   - Почему Вас не известили? Мы через Вас составляли договор, через Вас должны были его расторгнуть, не так ли? - в голосе мужа звенели нотки злости.
   У Миши стало красным не только лицо, но и шея.
   - Что за проблема? Сейчас пошлем доппель-карту в полицию с первого января, все останется, как мы оформили...
   - Не поняла, - вмешалась я. - По какой страховке мы ездили в декабре? Вы говорили, что "Гамбург" вернет нам остаток за декабрь, потому что мы заключили договор с вами. Ничего нам не перевели. Как могли это сделать? На деревню дедушке? Номер своего счета мы не давали, святым духом узнали?
   - Вам пришлют чек, - подала голос Валя.
   - Чек? Хорошо. Когда? Прошло полтора месяца, никакого чека мы не получили. Значит, мы ездили по их страховке?
   - Почему по их? Вам пришел счет из "Веста" за декабрь. Оплатите его, и все.
   - Там счет и из "Альянса" появится, да? Может, всем трем компаниям за декабрь деньги снести? "Гамбургу" перевели марки еще год назад, разницу не вернули. Получается, ездили по его страховке. С "Альянсом" разбирается адвокат: пустит в наш кошелек или нет, пока неизвестно. Что делать с вашим счетом?
   - Я же сказал - оплатить.
   - Зачем? Декабрь мы отъездили по чужой страховке. Причем здесь "Вест"?
   - У нас заключен договор!
   - Конечно! На тринадцать месяцев. Почему счет пришел только на декабрь?
   - Все очень просто. Никто не оформляет договор с перехлестом через первое января. У вас будет два договора: один - на декабрь, второй - с первого января.
   - Где этот второй?
   - Придет. Скоро. Как только оплатите страховку за декабрь.
   - По которой мы не ездили. Понятно. В договоре было указано, что страховка за 13 месяцев обойдется в 696 марок. В месяц это 55 марок. Почему счет на 50 евро?
   - Сумму проставляли за год, не за 13 месяцев.
   - Вообще-то за весь срок. Но даже если за год, то в месяц это 58 марок, не 50 евро. Как получилось - подписали одно, выкатили на семьдесят процентов дороже?
   Миша из красного стал коричнево-багровым.
   - Я же Вам говорил, при оформлении договора не учитываются расходы по его оформлению, марок двадцать придется платить дополнительно.
   - Речь шла обо всей сумме в целом - о 696 марках.
   - С вас берут эти деньги при оформлении декабрьской страховки, и все.
   - Берут-то, берут, но не двадцать марок, а евро, вдвое больше. Весь счет при этом не показывают. Может, и он будет не в марках, а в евро?
   - Конечно, в евро! Вы что, не знаете, что после первого января все оформляется только в евро?
   - Знаю. Меня интересует - сколько евро?
  - Ну, сколько - возьмите калькулятор и посчитайте. Мне за вас это сделать? Пожалуйста! Сколько было марок?
   - 696.
   - 350 евро!
   - Хорошо. Проверим.
   - Извините, мы должны работать. Видите, какая очередь! Мы все время должны выручать вас от этого, от того... Все произошло из-за "Альянса"! Мы не виноваты, что они отозвали доппель-карту...
   - Мы приезжаем к вам из-за какой-то несчастной страховки в седьмой или восьмой раз. Причем здесь "Альянс"? Зачем вы забирали свою доппель-карту? Почему не сообщили нам об этом? Почему выписали счет не на год, а на месяц? Вот и получается, страдаем мы, работаете плохо вы.
   - Я лично возился с вами целый год из-за "Гамбурга", я был не обязан... Если бы не я, вы бы до сих пор не могли от них избавиться...
   Мне вконец все надоело.
   - Мы бы и сейчас мучились из-за них, если бы не адвокат. Письма Вы, действительно, писали, да только, к сожалению, не те. Не хотелось мне Вам этого говорить, но сколько можно? Всю оставшуюся жизнь посвятить препирательствам?
   - Валя! Дай госпоже Васильевой доппель-карту с первого января, пусть отвезет ее в полицию".
  Глава 19
  Надоело
   "Я взяла в зубы бумажку, отправилась на край света - в то отделение полиции, откуда пришло письмо. На его обороте я заставила Мишу поставить штамп с указанием, что страховка заключена в "Весте" с первого декабря. Ехать пришлось долго: сначала электричкой, затем двумя трамваями. Я брела вдоль немереных гэдээровских пустырей. Ветер буквально валил с ног.
   "Воспаление среднего уха гарантировано. Еще километр, лягу посреди шоссе. Конечно, все ездят на машинах. Кому могло в голову прийти, что в отдел регистрации автомобилей будут тащиться пешком?".
   В бывшей ГДР порядки сохранялись прежние: на левой стороне улиц - нечетные номера, на правой - четные. В ФРГ более распространена иная система: номера идут подряд по одной стороне до конца улицы, затем переходят на вторую. Поэтому сотый дом стоит против первого, второй - против девяносто девятого. Если улица маленькая, ориентироваться легко. Зато на больших искать нужный дом не подарок. Тем более что в нумерации участвуют не только дома, но и подъезды. Живя в ФРГ, постепенно привыкаешь. Хотя и сознаешь, что русская система удобней. Однако, какая бы ни была нумерация, меня это не спасало. Тащиться надо было ногами...
   "Вот, наконец, эта огромная казарма, наполненная чиновниками". Необычная ситуация - вместо талончика, светового табло и очереди в информации, как в западном Берлине, назвали дверь, куда следовало постучать.
   В комнате расположились три компьютера с человеческими лицами. При каждом мониторе - по женщине. Одна из них пригласила меня. Взяла доппель-карту. Открыла Петин файл. Через стол я увидела, что на сайте рядом с опелем стоят две компании - "Гамбург" и "Альянс". Обе - с законченной страховкой. Женщина набрала "Вест". В файле он возник только теперь. "Значит, раньше его тоже не было: компьютеры не ошибаются". Я попыталась узнать, почему полиция вернула "Весту" в декабре доппель-карту.
   Служащая удивилась:
   - Какую доппель-карту? Вы же только что ее принесли! Мы вернем ее в "Вест", когда они затребуют обратно...
   - А в декабре? Почему Вы оставили меня на страховке "Альянса" и "Гамбурга"? С одним у меня не было договора вообще, со вторым он расторгнут... Страховка на декабрь заключена с "Вестом".
   - Нет. С "Вестом" у Вас страховка с первого января. Претензий к Вам больше нет. Можете ездить спокойно. В декабре Вас страховали в "Альянсе" и "Гамбурге", Вы пользовались двумя страховками.
   - Зачем мне нужны были две страховки?
   - Ваше личное дело. Вы можете заключить, сколько хотите страховок. Наше дело - следить, чтобы машина была застрахована. Разбирайтесь с адвокатом, кому Вы должны платить. Для нас главное, что в декабре у Вас была страховка и теперь тоже есть. Остальное нас не касается.
   "Все ясно. "Вест" не застраховал машину в декабре, задним числом хочет урвать пятьдесят евро. "Гамбург" никаких денег не вернет, мы ездили по его страховке. С "Альянсом" будет разбираться фрау Вайль. Полиса на этот год у нас нет. Какую сумму выкатит "Вест", неизвестно", - подвела я итог увиденному и отправилась к адвокату.
   - Видите, Ваши русские друзья снова ведут нечестную игру. Придется писать запрос в "Вест" - пусть вышлют страховой полис, чтобы мы смогли увидеть, что есть на самом деле: на какую сумму и срок составлена страховка. Там посмотрим. Может, вся деятельность "Веста" была затеяна только из-за этих пятидесяти евро.
   - С паршивой овцы хоть шерсти клок?
   - Да. Хотят урвать мелочь. Тем более, без каких-либо хлопот: декабрь Вы уже отъездили по чужой страховке, несчастных случаев не было, фирме платить ни за что не надо. Просто живые деньги. Валяются на дороге. Как не подобрать?
   - Вот Вам и интеллигентный Миша. Образованный, при дипломах, кандидат наук. Такой же мошенник, как Айберт. Один - русский немец, второй - еврей, толку что? Оба дерьмо.
   - Что Вы хотите? Я Вам говорила: берегитесь соотечественников.
   - Немцы не обманывают?
   - Случается. Иная традиция. Не та вероятность попасть на мошенника. Хотя в Берлине сейчас свыше ста тысяч русскоязычных из стран СНГ. Это сказывается на общей картине. Климат в Берлине сильно изменился. Не только в смысле погоды. Такое и раньше было - снег, ветер. Берлин вообще ветреный город, поэтому нет смога. Почти три с половиной миллиона жителей, но воздух вполне приличный. Я о другом: об отношении к бизнесу, к бывшим соотечественникам. Турки, составляющие самую большую этническую группу иностранцев в Берлине, обманывают друг друга во много раз реже, чем русскоязычные. В последнее время у меня появляется все больше дел, аналогичных Вашему.
   - Страховки?
   - Не только. Каждое второе объявление в русской прессе с предложением работы - попытка обмануть доверчивых людей. В СССР был очень высокий уровень образования. Ваши нечестные соотечественники "чтут уголовный кодекс". Их махинации построены так, что они не подпадают под уголовную ответственность. Все законно по форме, по сути - обман. Будьте осторожны.
   Примерно через неделю я увидела Мишу на экране телевизора. В Берлине есть две русские программы. Миша вместе с другими удачливыми предпринимателями был гостем одной из них. Естественно, он не рассказывал, каким образом добился успехов. Не упоминал и о нас. Заливался соловьем, рекламируя услуги своей страховой компании.
   После таких передач число клиентов обычно расширяется. Случайно встреченный знакомый сказал мне:
   - Смотри, как Колобок в гору побежал! Ты видела его интервью на RTVD?
   - Видела.
   - Очень приличный человек. Не мошенник. Можно быть честным человеком и преуспевать...
   - Может быть, может быть, - протянула я, вспоминая о письмах, которые пишет госпожа Вайль, стараясь вытянуть нас из петли, накинутой жизнерадостным Мишей. Если бы знала, что еще уготовил нам этот кандидат технических наук, пустила бы клочки по закоулочкам".
  Глава 20
  Еврейское счастье
  
   "В хлопотах и лечении пришел-таки Новый год. Его приближение в Германии обычно не чувствуется. Будто красивый красноносый Дед Мороз не собирается вступать в свои владенья. Берлин, отпраздновав Рождество, впадает в зимнюю спячку, жители устремляются в странствия по теплым странам. Город пустеет. На улицах валяются елки, многоцветный мусор. Праздничности, торжественности, как в России перед Новым годом, не ощущается. Так, остатки былой роскоши, выставленной на рождественский бал: гирлянды лампочек, разукрашенные витрины, расцвеченные балконы, на крупных площадях многометровые сосны, ели.
   Проходит неделя, и вдруг, посреди патриархального сна, в город врывается буйство. Незадолго до последней декабрьской ночи у Бранденбургских ворот разгорается фестиваль, по телевидению показывают красочный фейерверк, лазерное шоу, народное гуляние. На дома обрушивается град хлопушек. Их канонада не прекращается до утра. Семнадцать миллионов каждый год в воздух. Богатая нация, - даже если ее достает кризис. Запах серы. Болят глаза. Дышишь, как в шахте. Утром город засыпан бумажками, превращен в свалку. Тоже приятно. Особенно, когда ракета попадает на балкон, с шипением и искрами взрывается. Но это святое - не трожь! Продавцы пороха тоже должны ущипнуть свое.
   В этом году погода на Германию свалилась ужасная: ветер, холод, снежные бури. Ничего похожего на то, что было раньше. Вместо праздника одни огорчения.
   Десять лет назад я слышала пророчество - прогноз цыганки сбывался. Похоже, несчастья, которыми та грозилась, стояли у порога. От этой истории у меня мороз подирал по коже. Под стать гоголевскому "Вию". Самый раз под Рождество рассказывать.
   Дело происходило в девяносто втором году. Еще свежо было в памяти объединение двух Германий. Не исчезали рассказы о том, как срастались две половинки Берлина и как по-прежнему были разделены их жители. Извечным пробным камнем оставалось отношение к евреям. В восточной и западной части разное.
   "Это было одно из прекрасных старинных зданий западного Берлина. В нем расположился районный социаламт, по-русски, собес. В кабинете сидели трое: за столом - элегантная, спортивная фрау лет двадцати пяти, напротив - на краешках стульев два пожилых человека. Муж и жена. Евреи. После длительных мытарств, во время которых они похоронили близких, потеряли детей, остались без пенсии, работы, гражданства и крова, евреи приползли в Германию. Просить убежища. Статус контингентных беженцев им был не положен - в числе стран, через которые пролегал их путь, был Израиль. Как остальные советские евреи, эти двое не ведали, что печать "был в Израиле" страшнее, чем клеймо "родился евреем". Тот, в чей паспорт она попала, не мог рассчитывать на помощь ни одной "цивилизованной" страны. Германия была из их числа. Посетители этого не знали. Впрочем, как и многого другого.
   В Союзе они были не выездными. Даже в кратковременные поездки за границу их не пускали. Они судили о ней по "вражеским голосам" или самиздату. Считали, что в ФРГ демократия, соблюдаются права человека, спорные случаи рассматривает суд. Не так, как в СССР. Пределы Союза им удалось покинуть в первый и последний раз, когда они написали заявление о выезде на постоянное жительство в Израиль. За это заявление их лишили гражданства и честно заработанных пенсий. Взамен выдали разрешение на пересечение советской границы. Эту бумагу можно было добыть единственным способом - тем, которым получили ее они.
   Права на выезд в любую другую страну, кроме Израиля, у советских людей не было. Евреи, покидавшие СССР, добирались с израильскими визами до "свободных" стран и обретали там беженский статус. Либо направлялись в Израиль. В убежище евреям не отказывали, обратно в Союз не возвращали. Так договорились международные лидеры. Посетители знали об этом и, когда покидали СССР, надеялись, что "хуже не будет". Экономически они были устроены в Союзе неплохо, но, не считая нарастающего антисемитизма, у них возникли причины особого характера, заставившие их бежать. Попросту говоря, их выступления в прессе заинтересовали кагэбэшников. Пополз слух о грозящей расправе. Пришлось срочно принимать меры...
   В общем, это были типичные политические беженцы, которые, по нормам международного права, должны были рассчитывать на помощь соответствующих ведомств. Если бы те хотели ее оказать... Но Союз был развален, до судеб людей, которые боролись за права человека в СССР, теперь никому не было дела... Оказалось, что международное сообщество интересовал вовсе не этот вопрос...
   Получив в полиции право на проживание в Берлине, евреи пошли просить социал. Больше идти было некуда. Шесть ночей они жили на улице, два дня ничего не ели. Стоял декабрь. Снега не было. При "плюс три" в своих сомнительных одежках они откровенно задубели. У женщины болели уши, воспаление охватывало мозг. Она еле держалась на ногах, все время стонала. Свое имущество - две дорожные сумки с немногочисленным скарбом, дипломами об образовании, русско-немецким словарем и книгами, которые они написали в прошлой, советской, жизни, - евреи принесли с собой. По-немецки говорили плохо. Мужчина прошел через гетто, был ранен, контужен, на одно ухо вообще не слышал. Поэтому к фрау обратилась еврейка. Она заговорила по-английски. Фрау ответила кратко:
   - Нур дойч!
   Помогая друг другу, супруги объяснили цель визита. Фрау взяла бланк, написала фамилии, стала задавать вопросы. Ответы вносила в бланк.
   - Вы просите жилье, медицинскую страховку, пособие на еду?
   - Да.
   - Когда приехали в Германию?
   - Шесть дней назад.
  Фрау записала дату приезда в Берлин.
   - Где вы жили эти дни?
   - На улице.
   - У вас есть сбережения?
   - Нет.
   - У вас есть родственники, которые будут вам помогать?
   - Нет.
  Фрау дописала: "без средств к существованию".
   - Вы евреи?
   - Да.
   - У вас есть статус контингентных беженцев?
   - Нет.
   - Сколько были в Израиле?
   - Два месяца.
   - Почему уехали из него?
   - У нас был единственный способ перебраться через советскую границу - по израильской визе. Но мы не собирались жить в Израиле. По состоянию здоровья не можем из Ленинграда переезжать в другой климатический пояс.
   - Это грозит вам гибелью?
   - Да. Кроме того, мы не знаем иврита. У нас нет родственников и друзей в Израиле, нет шансов найти работу...
   Появилась запись: "Если бы не было проблем со здоровьем и знанием иврита, в Германию не поехали бы".
   - Когда вы направились в Германию, вам было известно, что здесь евреям из бывшего СССР оказывают помощь?
   - Нет.
   - Теперь знаете?
   - Да. Нам сказали в полиции, чтобы мы обратились к вам, если негде жить и нечего есть.
   - Хорошо. Все, что вы сказали, я записала. Подпишите.
   Фрау встала из-за стола, подошла к ним. Красивая. Белокурая. Длинноногая. Хорошо кормленная. "Настоящая арийка", - почему-то подумал еврей. Его контуженый мозг пронзили воспоминания. Одна за другой поплыли картины... Стоит высокая стройная фрау в эсэсовской форме. К ее ногам падает мама, о чем-то умоляет... Он, шестилетний мальчик, рядом... В ушах звенит одно слово: "Селекция". Он знает, что это значит. Газовая камера... Маму волочат, как куль с мукой, по полу... Фрау держит руку на кобуре, вот-вот прогремит выстрел...
   С простреленной ногой он лежит на земле... Горят бараки их гетто... Из окон прыгают люди. Воют собаки. Везде стреляют. Вдруг наступает тишина. Он не слышит ни звука. На губах земля. Он жует ее, но ничего не видит, не слышит...
   Наши солдаты откопали его из воронки. Потом был госпиталь. Один, второй, третий. Нога гноилась. Долбили, дробили кость, без обезболивающих удаляли мертвые куски. Боль была страшная. Сестрички плакали, глядя на его муки. Каждое утро, выпав из оцепенения сна, он хватался за ногу: "Цела! Пока спал, не отняли! Сегодня у него две ноги...". Собирали консилиумы. Хронический остеомиелит. Кость продолжала гноиться...
   Семь лет боролись врачи за ногу. Ему повезло. Открыли антибиотики. Он был одним из первых... Уколы делали прямо в кость. Искали живую ткань, в нее без наркоза вгоняли шприц. Он терял сознание от боли. Но ногу удалось спасти... Впоследствии открывался свищ, снова больница, страх за ногу... Так всю жизнь... Вот и сейчас почернела голень... Продержаться хотя бы день-два, не слечь... Там будет возможность пойти к врачу...
   Фрау за столом была точь-в-точь из детства. Та, которая держала руку на кобуре. И говорила так же... Отрывисто, сквозь него...
   Еврей остановил жену - та хотела подписать бумагу, не глядя. Она не подумала, что фрау могла допустить неточность в записи ответов... По слогам, как дети, стали разбирать супруги незнакомый почерк. Фрау была недовольна: ее ждут посетители, все ясно, с этими пора кончать, только мешают работать...
   На бланке стояло: "Мы, такие-то, приехали в Германию без денег и имущества, чтобы получать социальную помощь, потому что знали, что Германия оказывает ее евреям из бывшего СССР. По причинам экономического порядка покинули СССР и обманным путем получили израильское гражданство. До этого в Германии не были, как туристы ехать в нее не хотели".
   Не зная немецких законов и не понимая, почему фрау исказила смысл услышанного, евреи стали извиняться за свой немецкий. Их воспитание не позволяло сказать: "Ложь". В университете, где они работали, они учили студентов формам вежливости: "это, возможно, ошибка, Вы неправильно меня поняли, я плохо выразил свою мысль". Фрау записала: "Немецкий знают плохо, языком практически не владеют". Евреи закивали в знак согласия. Затем снова начали говорить, что по их вине - они недостаточно ясно выразили свои мысли - фрау не смогла их правильно понять. Старуха дружелюбно спросила:
   - Если бы мы знали, что в Берлине можно получить жилье и деньги, разве стали бы жить на улице?
   Фрау написала: "Во время путешествия остановились проездом в Берлине, чтобы получить социальную помощь, потому что оказались без денег".
   Затем спросила:
   - Здоровье хорошее или?
   Старуха с благодарностью ответила:
   - Не очень. Простудились. Нужен врач. Лекарства. Антибиотики.
   - Какая у вас специальность?
   - Я филолог, мой муж - математик.
   - Где думаете работать? У вас есть право на работу?
   - Нет, - ответили просители. - В полиции нам его еще не дали.
   На бланке появилась запись: "Несмотря на профессию (научные работники), немецкий не изучали, так как трудовой деятельностью в Германии заниматься не собирались. В Израиле не работали, иврит не учили, жили на социальное пособие. За разрешением на работу в берлинскую полицию не обращались, считали, что работать не будут, потому что больны, нуждаются в лечении и рассчитывают на пособие".
   Прочитав новую запись, супруги совсем разнервничались. Они не понимали, почему фрау ведет себя так неприлично - откровенно искажает то, что они говорят. Или они ее не понимают? Как плохо, когда знаешь пять-шесть языков, но все не очень... Поведение фрау вызывало у них острую боль. Им было стыдно за девушку, которая проявляла в отношении них, пожилых и нуждающихся в помощи людей, очевидную бестактность... Они больны, им без того тяжело... Девушка, казалось, не хочет понять происходящего и добивает их, заставляя что-то доказывать на чужом языке, опровергать написанное, каяться в прегрешениях, которых они не совершали...
   Да, и вообще, какую могут играть роль все эти вопросы и ответы, когда ясно одно - они несчастные люди, оставшиеся на старости лет без хлеба и крова, нет у них ни помощи, ни защиты... Разуты, раздеты, голодные и больные... Старуха заплакала. Что делать, не знала. Муж стал протестовать против того, что написано в их заявлении. Возмущался не потому, что понимал, какие это имеет последствия. Нет, ему была неприятна ложь. Его угнетало чувство собственной беспомощности, жестокость, с которой говорила фрау.
   Видя, что евреи не хотят подписывать составленную бумагу, фрау возмутилась, сказала, что они задерживают прием. Она позвонит в полицию, их депортируют из Германии. Из этого пассажа старик ничего не понял. Он видел, как плачет жена, слышал грозные слова: "полиция", "депортация"...
   - Идем отсюда, - попросил он жену.
   Фрау позвонила начальнику. Тот появился мгновенно. Маленький, безликий. Евреи стали все ему объяснять. Он бесстрастно слушал. Еврейка говорила о том, сколько бед им пришлось пережить, как они бежали из СССР, как погибла в фашистских концлагерях и сталинских тюрьмах вся их семья, как лишились они детей, здоровья, крова... У еврея появилась надежда: "Конечно, все станет на место, злоключения кончатся... Что делать, им не повезло, девушка молодая, в жизни разбирается плохо... На нее обижаться не надо... У нее есть начальник. Это ведь Германия, не сборище советских бандитов".
   Словно вколачивая звуки в темечко старика, безликий протянул ручку:
   - Подпишите.
   Старуха стала говорить, что они не могут подписать бумагу, потому что они с ней не согласны, в ней написана неправда...
   Начальник ответил, что просителей не спрашивают, правда написана или ложь, в их компетенцию не входит оценка деятельности органов власти Германии. Евреи должны поставить свои подписи в знак того, что их ознакомили с содержанием написанного. Сотрудница социаламта, в строгом соответствии с инструкцией, все записала с их слов, дала прочитать документ и разъяснила его смысл. Упорство стариков является нарушением дисциплины. Они оскорбляют чиновников при исполнении служебных обязанностей. Если они не подпишут заявление и не покинут кабинет, он вызовет полицию: за нарушение общественного порядка на них наложат штраф, их посадят в тюрьму и депортируют из Германии в Израиль.
   Старики поставили подписи, взяли сумки, вышли из кабинета, так и не поняв, почему им отказали в помощи.
   Начальник спросил фрау, какие формулировки она внесла в заявление. Та зачитала. Затем добавила:
   - Дело оказалось легче, чем я ожидала. Они совсем больные, детей или родственников, которые будут их содержать, нет, средств к существованию тоже. Типичный балласт для Германии. Я сразу поняла, что речь идет о санации. После того, как они поставили подписи под заявлением, написанным от их имени, шансов получить социальную помощь в Германии у них нет и не будет никогда - ни через десять, ни через сто лет. Как говорит параграф 120, иностранец, признавшийся, что приехал в Германию жить на социальную помощь, навечно теряет на нее право. Они подтвердили, что намерение существовать за счет социала у них появилось задолго до того, как они прибыли в Берлин. Поэтому они не учили немецкий язык, не позаботились о разрешении на работу.
   В общем, дело можно сдавать в архив... Ни один суд не опротестует решение оставить их без социальной помощи. Впрочем, о каком суде говорить, если это заявление отрезало их не только от социала, но и от бесплатной правовой защиты? Так что разрешение, выданное полицией на проживание, останется пустой бумажкой... Даже если сейчас, в шестьдесят лет, они найдут способ заработать на пропитание, что они будут делать в семьдесят или восемьдесят? Где будут жить? В метро? Нет, не зря я работала над этим документом: я дала им шанс самим очистить Германию от себя, не прибегая к насилию... Я думаю, с этими двумя Берлин попрощался навсегда... Мы помогли им решить проблемы без нарушения закона - путем экономического, не политического решения, в полном соответствии с нашей конституцией и духом немецкого народа...
   - Вы хорошо ведете дела. Я буду ходатайствовать о Вашем повышении, - уже в дверях сказал начальник. Фрау с очаровательной улыбкой пригласила в кабинет следующего.
   Это был наркоман. Ему, как немцу, - может, еще и арийцу, - социальная помощь была обеспечена по праву рождения, то есть по закону. Фрау, чувствуя себя волшебницей, отсыпала все, что положено, из прикрепленного к ее поясу рога изобилия: деньги на еду, жилье, одежду, медицинскую страховку, 200 ДМ на рождественский подарок... Это был ее родной соотечественник. Человек. Он имел права - человека. Его многому учили, но ничему не выучили. Общество дало ему все, он не считал нужным возмещать ничего. Но он был иного ранга, чем предыдущие...
   Те двое были не люди. Они были иностранцы. Евреи. Да еще из Израиля. Поэтому на права наркомана им претендовать не приходилось. Прав человека в Германии у них не было. Фрау как добросовестной исполнительнице немецких законов даже в голову не приходило рассматривать их с этой точки зрения. Потому что законы об иностранцах в Германии, - впрочем, как и в других "цивилизованных" странах, - никакого отношения к правам человека не имеют... Большевики в свое время до этого не додумались... Спасибо им.
   Евреи вышли из ратуши. Пересчитали деньги, которые у них остались: 79 пфеннигов. Спустились в метро. Мусор уже убрали. В урнах пусто. Подошли к двум пьянчугам, сидевшим на станции в куче дерьма. Те дали глотнуть из бутылки, купленной на деньги социаламта...
   В апреле в лесопарке возле Ванзее нашли два полуистлевших трупа. Рядом лежала дорожная сумка с профессорскими дипломами и русско-немецким словарем...
   Еще через несколько месяцев у фрау был выкидыш. Прошел слух, что она стала заговариваться. Фрау рассказывала коллегам, что во время беременности достала пистолет из кобуры на своем поясе и выстрелила в ребенка, который у нее родился. Начальник фрау благополучно сидел в своем кабинете, проводил санации среди неполноценных, просивших у Германии помощи. Чаще других он отказывал румынам, - их он считал цыганами, - и евреям.
   Безотносительно к этому, в тридцать пять стал лысым, похудел и сморщился. Цыганка, видевшая его на приеме в социаламте, сказала, что у начальника рак и что Германию "через него" ждут великие бедствия... Среди них - небывалое наводнение на Одере и Нейсе, двадцатиградусные морозы, падение жизненного уровня, безработица и болезни, потому что деньги, добываемые злым способом, Германии не достанутся, уплывут в Америку... Кто-то спросил, что станет с Германией, если таких будет много?
   А в Израиле арабы по-прежнему взрывали евреев, и евреи стреляли в арабов...".
   Все, о чем говорила цыганка, сбылось. Я как-то нарочно зашла в красную ратушу. Мне хотелось узнать, работают ли там чиновники из этой истории.
   Длинноногая арийка исчезла, говорить о ней коллеги отказались.
   - Нет, не работает, - и все.
   Начальник помер. Будто никогда не было. На мои вопросы служащие ратуши реагировали настороженно, - возможно, слышали рассказ. Или верили: цыганка послала столько проклятий в космос, что не только Германии - на всю Европу хватило".
  Глава 21
  С Новым годом!
   "Самым странным и непонятным в этом пророчестве было обещание морозов и долгой студеной зимы, лишившей Берлин всех преимуществ. Снега намело, как в России. Другой раз в Питере меньше.
   Стала напряженной обстановка. Статьи о террористах и казнокрадах не исчезали с полос газет. Только и разговоров - о долге Берлина. Ушло в отставку городское правительство. Виновных не то, что наказывать, искать не стали. Украли сорок миллиардов долларов? Обрушили на каждого жителя столицы задолженность в двенадцать тысяч евро? Пресса реагировала молча.
   - Правду говорить - никому не угодить, - сказала я Феликсу.
   - Все и так знают, что Берлин выложился, чтобы спасти Bankgesellschaft Berlin от разорения, - уныло ответил он.
   Пять лет назад эксперты предупреждали о высоких рисках операций, проводимых банком. Ни правящий бургомистр, ни контролирующие инстанции, ни политическая элита не реагировали. Было выгодно не замечать. На память приходил Окуджава: "Дан приказ - промолчи".
   - Куда попадешь - в стукачи, палачи или парламент - выбирай по обстоятельствам, что больше нравится. В каком-то смысле одно и то же. - Тема явно раздражала Феликса, и я замолчала.
   Долг города ежедневно подрастал на шесть миллионов евро. У каждого горожанина дополнительно вырывали изо рта двести центов в день. Обыватель читал газеты, ел дребедень вместо мяса, помалкивал. Политики и СМИ разговаривали с ним о другом. Совсем как в СССР.
   Мы купили декодер, подключились к кабелю, стали смотреть русское телевидение. Доступен оказался только Гусинский. Чтобы перейти на другие программы, надо было ставить тарелку. Дорого, да и разрешение получить не просто - через домоуправление. Балкон маленький, над крышей не позволяют. Пришлось мучиться с НТВ-интернациональным. За те полгода, что смотрели халтуру, возненавидели команду Киселева. Особенно застеколье.
   Однажды на огонек русского ТВ заглянула Эля.
   - Хоть не включай ящик, только деньги в "гусиный" карман переводи, - пожаловалась я.
   - Ребята не промах, знают, кто их содержит. Reptilien-Presse ("Продажная пресса").
   - Надоело: с утра до вечера мозги промывают: "Смотрите и запоминайте: у нас, на Западе, - затаим дыхание, чтобы пустить слюни от зависти, - печать независимая...". Как объяснить россиянам, на которых ориентированы эти передачи: на этом самом Западе никто не сомневается, что газетчики - те же служащие? У кого получают деньги, на того работают... Роли не играет, пять или десять газет выходит. О панике в Нью-Йорке ни одна не написала. О мародерах тоже. Об истинном положении с Евросоюзом... О ситуации в России, на ближнем Востоке. Что выгодно издателям, то сочиняют журналисты...
   - Нет лучшего способа избавить себя от гнева толпы, чем бросить в нее лозунг: "Бей чужаков!". Это - опробованный всеми политиками метод единения соотечественников для неправого дела. Оборотная сторона этой медали - внедрение в мозги "стратегического партнера", как сейчас называют Россию, мысли о неполноценности ее граждан. Этим и занимаются на НТВ. Сколько раз там провозглашалось: "В Америке не то, что в России", "Русские ничего, кроме, как пить, не умеют", "Конечно, долларов, не рублей же?". Подобные формулы вбивают в головы россиян комплекс покорности перед всем чужим. На Западе же действует противоположная схема - даже самый маленький народ заявляет: "Мы самые умные, талантливые, богоизбранные".
   - Россияне, сами не замечая того, превращаются в людей "второго сорта", созданных, чтобы обслуживать иностранцев. Одурманенные слушатели никогда не пойдут против завоевателей. Они не станут отстаивать свои интересы. У них не будет вообще никаких интересов. Их участь - расти покорными рабами, служить по-собачьи идолу денег, живущему в Нью-Йорке. Гордая вчера москвичка считает сегодня незазорным обслуживать западного клиента в офисе и постели, питерская интеллектуалка бежит на поклон к полуграмотному американцу, чтобы завербоваться в его семью домработницей.
   - Справедливости ради, нужно сказать, что в Европе то же самое, всех под себя подмяла Америка. Денежный идол всех победил. Но и этого показалось ему мало. Не все стали рабами, у кого-то сохранились остатки национальной независимости. Поэтому шлет он в Россию служивый люд, чтобы добить эту страну. Вопит на всю Иванову часть света: "Давят свободу слова в России, вводят цензуру, возрождают тоталитаризм". Журналисты же, которые осмелились бы спросить: "А где ее, этой цензуры, на Западе нет?", практически исчезли. Лучшие из них стали рабами денег, новой разновидности тоталитаризма.
   - Американцы объявили, как всегда, в одностороннем порядке: - что им все остальные? - об информационной войне. Фактически это значит, что они собираются запускать в эфир любую чушь, чтобы превращать людей в кретинов. Россияне проглотили эту пилюлю, не раскусив ее. Они продолжают твердить, что в Америке процветает свобода слова, по-прежнему верят тому, чему она их учит, не представляют, как обстоят дела по ту сторону российских границ.
   - Чистенький Запад не зря соорудил всякие зоны и оффшоры. Не хотел бы иметь дела с грязными деньгами, давно придумал меры, чтобы не перетекали вклады из оффшор в респектабельные предприятия. Ловил не мелкую рыбешку, а крупных акул.
   Правда, это была бы совсем иная цивилизация. Построенная на библейских заповедях, она даже отдаленно не напоминала наше общество, поскольку создали бы ее люди, а не двуногие, поклоняющиеся единственному идолу, Богу, колоссу на глиняных ногах со странным названием "деньги".
   Как ни печально, для сумасшедших, населяющих землю, за несколько тысяч лет их истории все прекратило существование, лишилось значимости и смысла.
   - Талант, красота, искусство, золото, бриллианты, изумруды, природа, бессмертие, счастье, добро, человек сами по себе перестали что-либо значить. Важным оказался лишь их денежный эквивалент. Биржи, бумажки с дензнаками превратились из средства в цель. Самопожирающую, самодостаточную и бесконечную... Человек закончил свое развитие, жизнь потеряла смысл, цивилизация превратилась в машину по производству бумажек. Во главе ее встали безумцы, играющие деньгами, в деньги, на деньги, за деньги, для денег...
   Все меньше люди думают о полезных вещах, все ничтожней становится доля прибавления реальных ценностей в погоне за наживой. Пиар, финансовые пирамиды, политтехнологии, узаконенный обман всех и вся, изобретение новых и новых способов "самовыращивания" денег - эта тенденция растет не по годам, по часам. С появлением Интернета темпы ее развития вышли из-под управления и человеческого контроля.
   Именно она определяет положение в мире, руководит политическими процессами, сближает государства, ввергает в пучину войн. Нарушилось равновесие - ценностей, природных явлений, всего сущего на Земле. С помощью нового виртуального мира, регулируемого только силой денег, удваивается социум, в сотни, миллионы раз увеличивается энергетика планеты. Перегретый шарик начинает вести себя по иным законам, чем раньше. Мы видим их следствия. Одно из них - разогрев атмосферы. Его темпы противоречат научным прогнозам. Не потому ли, что усиливается энергетическое поле Земли? Его не измеряют, не контролируют, не могут предсказать стихийные бедствия. В том же ряду - непрогнозируемые изменения природы, катаклизмы, необъяснимые аварии, смерчи, циклоны, землетрясения... Беда не приходит одна.
   Человек стал ничем - безумцы научились сеять и выращивать деньги сами по себе, без его участия. Чтобы деньги порождали деньги, достаточно горстки игроков, население планеты не нужно. Вместо него могут быть использованы роботы, клоны, виртуальные сущности. Люди только вредят росту денежной массы - часть ее уходит на поддержание их жизней. Еще один шаг - безумцы начнут создавать законы для придания бреду юридического статуса. Многие парламенты близки к этому. Достаточно вспомнить, какие законы о гражданстве, превращающие часть населения в рабов, они принимают.
   - Конечно, на фоне этих поистине космических страстей, что могут значить какие-то сорок миллиардов евро, которые задолжал Берлин? Кому, за что, почему? Как говорят в Одессе, не смешите... Какое отношение имеет жизнь, болезни и радости обыкновенного человека к играм сошедших с ума финансовых воротил? Так считало бы общество, если бы психоз не стал массовым. Рядовой обыватель уже не тот, что раньше, он активно включился в борьбу за свое место в желтом доме. Здравомыслящих остается все меньше. Не за горами время, когда некому будет ставить диагноз: врачи и больные окажутся на соседних койках.
   - "Впереди планеты всей" Штаты. Они были зачинателем этого процесса, на нем их печать, они станут его венцом. Своеобразной Статуей победы мира денег над миром людей. Старушка-Европа, сметая подолами дряхлеющих государств выстраданные веками законы и границы, ломая моральные и этические ценностей, пыхтя и приседая, бежит с одышкой за ними. Она боится не поспеть на свои похороны, которые начнутся после того, как Штаты разбомбят Ирак. В США слишком много ракет с истекающим сроком годности. Куда их сбросить? В океан? Нет, лучше на Ирак, чтобы с новой силой запустить механизм производства денег. Море нефти под Ираком в воображении сумасшедшего президента самой могущественной державы давно превратилось в океан долларов, которые он намерен качать в свой бездонный карман, пренебрегая мнением мирового сообщества".
  Глава 22
  Если я пойду в разведку...
   "После истории с Айбертом я стала более внимательно читать газеты и прислушиваться к рассказам знакомых. Затем дала объявление в газете "Русский Берлин": "Журналист собирает материал для книги о берлинских мошенниках. Просит поделиться опытом борьбы за выживание в эмиграции".
   В тот же вечер позвонил Анатолий. Месяц назад он прочитал о фирме, которая приглашает на работу всех, кто хочет делать детские игрушки. Предлагали солидный заработок по три - четыре тысячи евро в месяц. На организационное собрание набилось человек двести. Руководитель фирмы раздал конверты с фирменной этикеткой и анкетой, попросил заполнить, вложить ответы с купюрой в двадцать евро в конверт и передать стоящему поблизости программисту. "Для введения данных в компьютер и присвоения индивидуального номера как отчетного документа на имя финансового управления и биржи труда".
   Он тут же добавил, что в зале собралось свыше трехсот человек, мест есть только двести, поэтому предпочтение отдадут тем, кто умеет быстрее работать. Каждый схватился за ручку, наперегонки с соседом стал заполнять анкету и побежал ее сдавать. Кто-то стыдливо попятился к дверям, чертыхаясь, что не взял с собой двадцать евро. Через пятнадцать минут все было окончено. Счастливчики получили номера, собственноручно написали их на конвертах и разбрелись по домам в ожидании звонка из фирмы с указанием, когда и куда явиться за материалом для игрушек и для подписания трудового договора.
   Уже назавтра самые нетерпеливые стали звонить в фирму по телефону, напечатанному в газете. Их ждал автоответчик. Никаких других телефонов или бумаг, подтверждающих существование фирмы, не было. Прошло еще два дня. Стали обращаться в газету. Ответственности за объявления редакция не несет, - читателей предупреждают в каждом номере. Тем все и закончилось. Собрав четыре тысячи евро, организаторы исчезли. Больше в Берлине не объявлялись. В полицию жаловаться никто не стал. Во-первых, каждый выглядел форменным идиотом, в этом не хотелось признаваться. Во-вторых, люди были незнакомы друг с другом, не могли объединиться.
   - Самое забавное, - добавил Анатолий, - что я дал в газете объявление: "Ищу друзей по несчастью, пострадавших от мошенников", на него никто не откликнулся. Как сон. Будто ничего не происходило. Только серый конвертик в руке, который я получил в обмен на двадцать евро.
   Чтобы утешить собеседника, я рассказала ему историю о русских немцах братьях Шмидт, которые организовали туристическое агентство, собрали около ста тысяч евро на путевки и авиабилеты в Казахстан через Москву и благополучно исчезли.
   - С этим можно было идти в полицию. Продавались путевки и билеты, выписывались квитанции, был снят офис. В немецких учреждениях, связанных с открытием и организацией бизнеса, мошенники предъявляли удостоверения. Да, и деньги крутились немалые - по четыреста-пятьсот евро с клиента. Полиции было, чем заниматься. В моем же случае вообще чепуха получилась: ни квитанций, ни расписок, ни телефонов коллег по несчастью... Только история для писателя. Вот душу отвел, выговорился, не так противно...
   - Будьте осторожны. Среди двухсот, которые клюнули на эту приманку, найдутся такие, которые попробуют проделать то же самое... Собьются в банду, запустят новую "дурочку". Смотрите, сколько в газете заманчивых объявлений: этот дело наладить предлагает, тот готов научить, как ежемесячно по три тысячи зарабатывать. Кто-то гадает по руке, снимает порчу...
   - Я больше не попадусь. За предупреждение, конечно, спасибо. Правда, свою смерть и на вороном коне не объедешь.
   - Простите за любопытство. Вам пришлось освоиться с технологией жульничества. У Вас самого не появилось желания людей объегоривать?
   - Нет. Это не по мне. Если бы я мерзавцев, которые у меня двадцать евро украли, встретил, мимо не прошел. Морду разукрасил. Но мошенничать, других калечить? Это не по мне. С этим нужно родиться. Я уж как-нибудь по-другому буду свой хлеб добывать. Может, ума или образования маловато? А Вы? Хотели бы людей дурачить?
   - Нет. Мне тоже с такими не по пути, хотя образования достаточно. Да, и друзья у меня так жить не хотят. - Я подумала о Земанах: "Они-то как свои миллионы нагребли? Не брезгают ничем". Однако русским воротилам Запад сейчас завидует. Немудрено: больших денег, притом сразу, сейчас, всем хочется. Где же их, чистеньких, взять? В лотерею разве? За остальными нужно на большую дорогу идти. Трудно как-то с этим смириться, но такова жизнь.
   - Грустно все это. Жили в Союзе, большевиков ненавидели, хотели от них подальше уехать. Не все, оказалось, плохо было. Та же мечта о справедливости. Идея равенства и братства. Общество взаимопомощи, не голодных волков. Вера в науку, всенародное образование. Бесплатная медицина. Были бы большевики умнее, не перегибали палку, не грызли народ, и, может, жили бы мы с Вами не в Берлине?
   - Не знаю. Там у власти такие же ворюги были. Хорошие идеи - для нас, тех, кто внизу, вверху одна мразь. Выгодно было нас вместе держать, посылать трудиться не молитвой за бар и господ, а верой в светлое будущее. На деле - тот же обман. Что здесь, что там, разницы нет.
   - Ладно. Не грустите. Тему Вы тяжелую подняли. Писатель должен о легком писать, тогда ему жить веселее будет. Пишете-то Вы зачем?
   - Не знаю. Другого не умею. Может, пригодится людям?
   - Это точно. Пишите так, чтоб смеялись. Тогда у Вас деньги будут. Если же слезы от книги Вашей наворачиваются, никто читать не станет. Надо жить легче.
   - Вы умеете?
   - Я? Нет! Но я не писатель. Я обыкновенный механизатор. У нас судьбы разные. Вы напишите хорошую книжку, миллионером станете. Без всякого мошенничества. Наоборот, люди Вам благодарны будут.
   - Помните Райкина? "Могет быть, могет быть!". Спасибо за Ваш вклад в мой миллион. Я, с Вашего разрешения, впишу эпизод в свою историю. Можно?
   - Конечно! Я буду рад. Тогда и двадцать евро не жалко. Не было бы таких историй, о чем рассказывать? О сексе и чистых берлинских улицах? Нет, пусть будет все, как есть. Пишите. Так интереснее, я думаю. Да, и поучительнее. Глядишь, век учись, не дураком помрешь.
   - Спасибо за звонок. В утешение я Вам скажу вот что. Один мой знакомый философ говорит, что в основе всех процессов в обществе лежит противостояние хищников и травоядных.
   - Как же деление на белых и черных, умных и глупых, богатых и бедных, молодых и старых?
   - Оно, считает философ, отражает лишь поверхностное состояние общества. Человеческая раса делится только на две породы. Хищники не могут не убивать себе подобных, не могут не изобретать методы, как это делать. Хищники разжигают войны, грабят и уничтожают... Масштаб - народы или отдельных людей - зависит от условий, в которые они попадают. Окажись Ваши мошенники в компании президента, они изобрели бы иной способ отъема денег у населения - финансовую реформу, войну в Югославии, Чечне, Афганистане, таран Близнецов в Нью-Йорке...
   - Если думать, как Ваш друг, надо признать, что вся наша цивилизация - их рук дело.
   - Конечно. Какой бы она была, приди к власти травоядные, истории неизвестно... Ведь травоядный потому не хищник, что не хочет никого есть - насиловать, убивать, подчинять... Без этого невозможно государство и, в конечном счете, цивилизация. Все готовы поклоняться Христу, но никто не подумал, что без его мучителей о нем никто, кроме десятка последователей, не знал...
   - Я не думал об этом. Хотя Вы правы. Достаточно вспомнить об обряде причащения, о том, как с детства людей приучают пробовать кровь...
   - Казалось бы, образ, но дело, сотворенное им, живет: с помощью этого обряда распознается, кто по природе хищник, кто нет. Первый, единожды пригубив кровь, будет и дальше искать способы, как ее пить... Второй будет пытаться стоять в стороне. Как известно, сила на стороне организованных, он погибнет. "Ты с угла живешь, а я с краю".
   - Хищники перенесли свои привычки на все институты нашей цивилизации, даже на поклонение Богам. Давайте я расскажу Вам еще одну историю. Не о наших, о немцах. Суть та же.
   Слышно было, как он чиркнул зажигалкой.
   - Ничего, что я так долго Вас задерживаю?
   - Что Вы! Это Вас Телеком наказывает.
   - Я через другую фирму звоню. Три цента в минуту. Больше евро не проговорю. Слушайте.
   Шестидесятилетний пенсионер из Темпельхофа Ханс Кипке случайно познакомился с Юргеном Аделем. Молодой человек оказался страховым маклером, был вежлив и приятен в общении. Он пообещал Хансу уладить все "бумажные" проблемы, которые накопились у Ханса со страховыми компаниями. Юрген нашел для Ханса самые дешевые страховки, отбил его от дорогих и перезаключил нужные договоры. Он стал охотно помогать пожилому человеку, разбирался с письмами и счетами, приходившими из страховых компаний. Доверие росло. Ханс рассказал Юргену о своем договоре накопительного страхования жизни. Сумма оказалась большая. Юрген предложил Хансу переоформить страховку на более выгодных, как он сказал, условиях. Ханс согласился. Он передал молодому человеку страховые полисы и, не задумываясь, подписал чистый бланк доверенности. Что было дальше - Вы понимаете. Все деньги были переведены на личный счет Юргена...
   Анатолий положил трубку. По какой-то совершенно непонятной ассоциации я вспомнила стишок, который услышала лет двадцать назад от своего одноклассника Сашки:
   Если я пойду в разведку,
   Я возьму с собою Светку.
   На любую амбразуру
   Я заброшу эту дуру...
  
   Интересно, что Светка была реальным человеком. Мальчишка не только дружил с ней, но и был безумно влюблен. Мы очень ей завидовали. Разве могли предвидеть тогда, что Сашка-контрактник погибнет в Чечне? Есть ли вообще среди мужчин не хищники? Или деление на мужчин и женщин - просто другая сторона усмешки двуликого Януса, которого нам показали всемогущие Боги, чтобы мы не думали, будто можем равняться с ними?".
  
  Глава 23
  Сегодняшние умельцы
   "Звонок Анатолия был только началом. Далее рассказы последовали сплошной чередой. Больше всего говорили о телефонных мошенниках, гадалках и всевозможном ворье. Некоторые были весьма изобретательными. Но попадались акулы и покрупней.
   - Есть такая фармацевтическая фирма "Смит Кляйн", - рассказывала одна пожилая женщина. - Чтобы врачи и аптекари рекомендовали пациентам ее лекарства, она давала взятки. Сотни людей получили минимальные подачки до тысячи марок. Более пятисот умников урвали по несколько тысяч. Максимально брали врачи и руководство больниц. Их "гонорары" доходили до пятидесяти тысяч. Дарили им компьютеры, дорогую медтехнику, бесплатные путевки на Средиземное море, на автогонки "Формулы-1", на чемпионаты мира по футболу. Я читала, что в ближайшее время Германию ожидает землетрясение в пять баллов по "делу врачей". Пока что тихо, но около сотни земельных и городских прокуратур уже копают для них сроки. Ничего масштаб? Сколько пострадавших, понимаете? И все наш брат, простой человек. Шибко разбираешься в том, что тебе прописывают? Глотаешь, и все. Кроме обывателя, ободрали медицинские кассы, - они оплачивали ненужные и даже вредные препараты, вроде липобая.
   Человек из Потсдама сообщил:
   - Сейчас самый распространенный способ такой. Просят перевести ничтожную сумму каждому из четырех - пяти человек, заменить одно имя из списка своим, отправить письма дальше.
   - Мне мать говорила, что сразу после войны они играли в рассылку открыток к праздникам таким путем. Все оказывались в выигрыше, не могли понять, почему.
   - Главное, успеть первым. Проигрыш у последних. Никто из первых, естественно, их не видит.
   - Теперь появилась модификация этой идеи. Предлагают купить за ничтожную плату списки адресов электронной почты, в которых числятся миллионы ничего не подозревающих людей. Вместо адресов может быть специальное программное обеспечение, которое подается как самый продвинутый вид маркетинга. А похищение людей? Наркотики, торговля органами, секс-индустрия? Из России ежегодно сманивают в бордели пятьдесят тысяч женщин репродуктивного возраста. Главные страны-импортеры - Турция, Израиль, Германия, Испания.
   - Любое объявление о работе в русскоязычных газетах может обернуться надувательством. Стоит увидеть рекламу: "Вы можете заработать", за которой следуют соблазнительные цифры без указания, каким путем, и будьте уверены: перед Вами мошенники.
   - Чего не предлагают! "Кредиты на выгодных условиях", "Выигрыши", "Надомная работа"... Но лучше всех - колдуны и ворожеи.
   - За ними - те, кто рассылает подарки. В индустрии обмана сегодня задействованы уже не сотни и не тысячи человек. Миллионы.
   Когда звонивший положил трубку, я спросила у Феликса:
   - Как ты думаешь, кто борется с мошенниками и почему общество это делает?
   - Ответ на второй вопрос очевиден. В истории с пирамидой ясно - выигрывают первые. Нужны вторые, третьи и так далее. Бараны для стрижки. Сильные пусть выживают, со слабыми идет сражение, в котором они погибают. Попадают в тюрьмы. Когда говорят о результатах борьбы с мошенниками, называют имена обреченных, растоптанных, пойманных. Сильные продолжают идти своим курсом, мы ничего о них не знаем из сводок криминальной полиции. Ответить на твой первый вопрос тоже нетрудно: такие же мошенники. Ловлю преступников они превратили в бизнес. Стригут на этом свою капусту. Ни воры, ни охотники за их черепами не руководствуются "надденежными ценностями", все они рабы тех же бумажек. Индейцы или австралийские аборигены захотели сохранить свой микрокосм, мораль, духовные сущности. И что? В цивилизацию белых не вписались. Или - или, tertium non datur.
   - Конечно. Возьми Федеральную разведслужбу Германии. Недавно она затеяла процесс против своего бывшего сотрудника по кличке "Альберт". Тот продал руководству тысячу четыреста шпионских донесений, получив за них около четверти миллиона марок. Донесения были вторсырьем - переработанными старыми ведомственными материалами. Следом идут чиновники биржи труда, социального обеспечения, коммунального хозяйства. Дальше - простой немецкий бюргер, который убивает соседа, чтобы завладеть пачкой лапши, или бременский автолюбитель, который разряжает пистолет в собрата из-за места на парковке. Висбаденский криминалист профессор Рудольф Эгг написал, что в течение 2001 года число преступлений в Германии, связанных с насилием, увеличилось со ста шестидесяти тысяч до ста восьмидесяти семи. Это, по его словам, свидетельствует о повышенной готовности общества к насилию. А ведь Германия - одна из самых благополучных в мире.
   - Насилие рождает насилие. Пропасть между бедными и богатыми странами увеличивается. Количество беженцев в мире растет. Комитет США по беженцам утверждает, что их сейчас больше пятнадцати миллионов. Представляешь, если бы в Питере, Москве и Берлине жили одни беженцы? Самая высокая цифра за последние пять лет. В основном, бегут из Азии и Африки.
   - Экономически развитые страны ужесточают иммигрантские законы. Теперь получить американскую грин-карту станет еще труднее. Работодатель должен будет вести себя, как в Германии: сначала работу американцу, потом приезжему. Так год за годом, пять, десять, двадцать лет. Может, всю жизнь.
   - С беженцами вообще кошмар: в Австралии пишут, что психика беженцев, добивающихся политического убежища, не выдерживает. Одна мысль о депортации приводит к депрессии, после нескольких отказов появляются мысли о самоубийстве, признаки паранойи, психозы, у детей энурез. Даже если их посылают на принудительные социальные работы, можно представить, какие это работники, какую пользу обществу они могут принести.
   - Разве только эту бомбу замедленного действия соорудили политики? Войны в разных частях земли, стравливание людей по расовым или национальным признакам? Тот же антисемитизм, наконец...
   - За всем стоят деньги. Это - налог на то, чтобы жизнь двигалась по законам, которые выгодны кучке сверхбогатых.
   - Разве только о них идет речь? Не сверхбогатые тоже не промах. Послушай, какую историю записал наш автоответчик".
  Глава 24
  Партия компьютеров
  
   "Офис был маленьким и уютным. На стендах стояли компьютеры самых новейших моделей. Все сияло чистотой и порядком. Я узнал об этой оптовой фирме по продаже электроники случайно. Открыл русскую газету, прочитал объявление. Как по заказу. Не пришлось мотаться по Берлину, искать что-то подходящее. Наудачу позвонил еще в пару немецких фирм, объявления которых стояли в немецких газетах. Конечно, в них все было чуть ли не вдвое дороже.
   "Молодцы, эти русские. Как они умудряются не только конкурировать с немецкими фирмами, но и добывать продукцию значительно дешевле?".
   Я еще раз внимательно обошел стенды. В офисе за столом сидел продавец. Он же хозяин фирмы. Напротив него покупатель.
   "В этом все дело. У немцев раздутые штаты. Много сотрудников. Всем надо платить. В итоге получается накрутка на каждого покупателя. Опять же - склад. Обычно во дворе или помещении фирмы. Нужна охрана, деньги на аренду пакгаузов, рабочие, шоферы. Много вложений. Эти же работают по предварительным заказам. Выбрал партию товара, оплатил, оформил доставку и будь здоров - получай все дома. Просто и удобно".
   Хозяин фирмы Ренат Григорьевич был того же мнения. Лет тридцати, в моднейшем костюме, красивом галстуке, туфлях от Гуччи. В компьютерах разбирался плохо. Зато имел кучу отличных немецких каталогов. На них стояли цены. С улыбкой Ренат Григорьевич проводил покупателя и пояснил мне:
   - Цены для немцев. Для русских вдвое дешевле.
   - Как Вам удается?
   - Своих обижать не хочется. Понимаем, каким трудом достаются деньги. Отыгрываемся на здешних.
   - Да, - вздохнул я. - Нелегко. Спасибо Вам.
   Я вспомнил, как мы, трое институтских друзей, решили создать собственный бизнес. Первоначального капитала не было. Пришлось взять деньги в долг у родственников, продать две квартиры, перебраться в третью. Слава Богу, все были неженаты. Квартиры достались от дедушек-бабушек, безвременно скончавшихся в проклятые девяностые. Третья квартира стала последним оплотом, надеждой и жилплощадью. Ночью мы спали в ней на раскладушках, днем вели дело, превращая двухкомнатную спальню в крохотный офис. "Не то, что здесь! Широко наши сверстники на Западе живут!".
   Я окинул взглядом окружавшее меня пространство, огромные сверкающие на солнце стекла, серебристые жалюзи, двери с сигнализацией. "Неплохо устроился Ренат Григорьевич. И деньги в свои тридцать успел собрать. Это не наши крохи. Что и говорить. Молодец!".
   Ренат Григорьевич тем временем вводил меня в курс дела.
   - Мы фирма молодая. Проблем вагон. По телефонному звонку клиента заказываем товар у немцев с предоплатой под банковские гарантии. Оформляем партию, получаем с клиента деньги, - можно на банковский счет, можно наличкой, - расплачиваемся с немцами, гоним партию по адресу клиента в Россию. На таможне у нас все схвачено, документы для немцев в порядке, шоферы надежные - они получают не только зарплату, но и премиальные за своевременную, в целости и сохранности, доставку.
   - У меня деньги с собой. - Я указал на черный кожаный дипломат, ручку которого сжимал левой рукой. - Но надежнее, я слышал, через банк.
   - Если Вы не доверяете фирме, - конечно. Но Вам придется задержаться в Берлине дней на пять-семь, пока придет перевод. У Вас есть счет в банке?
   - В Берлине? Нет.
   - Как же Вы перевод оформлять хотите? На чей-то счет?
   - Разве так, просто, нельзя? Вы дадите свой номер счета, я положу на него деньги?
   - Конечно, можно. Хотя что Вам это дает? Чем этот способ отличается от передачи из рук в руки под мою квитанцию? Иное дело, если со счета на счет...
   - Я могу открыть сейчас счет.
   - У Вас есть декларация о ввозе капитала в ФРГ?
   - Нет, мы собрали деньги, и я вывез их, знаете, нелегально. Не декларировал.
   - Если бы таможня забрала?
   - Нет. У наших знакомых есть опыт. Здесь все было нормально.
   - А... Как знаете. Без декларации ни один банк не позволит сделать перевод. Да, еще не расхлебаетесь с полицией. Знаете, я Вам свой номер счета не дам. Начнутся всякие подробности, - кто Вы, откуда, вызовы в полицию... Нет. Нет. Мы свой бизнес честно ведем. Нам эти радости ни к чему.
   Чувствуя, что компьютеры могут стать недостижимой мечтой и вместо ста комплектов, которые обещал продать мне Ренат Григорьевич, придется ограничиться пятьюдесятью в немецкой фирме, я занервничал:
   - Не беспокойтесь, я не пойду в банк, рассчитаемся наличными.
   - Тогда с Вас пятьдесят тысяч.
   - Конечно, конечно. Вот, - я протянул Ренату Григорьевичу раскрытый дипломат. В нем лежали доллары. Ренат Григорьевич начал их пересчитывать, но тут зазвонил телефон. Он сбился со счета. Снял трубку, попросил перезвонить через полчаса. Снова стал считать купюры. Опять зазвонил аппарат. Чтобы не отвлекаться, Ренат Григорьевич вышел в соседнюю комнату, попросив меня посидеть на телефоне.
   Прошло минут пять. Телефон звонил дважды. Я поднимал трубку и просил перезвонить через полчаса. Ренат Григорьевич не появлялся. Я позвал его. Никакого ответа. Мне стало не по себе. Я заглянул в соседнюю комнату. Там было пусто. Следующая дверь была закрыта с другой стороны. Я вернулся в офис и выбежал на лестницу. Никого. Шумела улица, парковалась машина напротив офиса. Никакого Рената Григорьевича не было и в помине.
   Я решил звонить в полицию. Тут же вспомнил, что деньги не декларированы. Позвонил в редакцию. Мне объяснили, что ответственности за текст объявлений газета не несет.
   "Что делать?". Оставалась надежда - разыскать Рената Григорьевича по названию фирмы. Хотя как доказать, что тот унес дипломат с пятьюдесятью тысячами долларов? "Бумаги! Должны быть бланки заказа, факс в немецкую фирму...". На столе пусто. "Компьютер! Он поможет!".
   Я начал просматривать файлы. Какие-то немецкие документы, инструкции... Компьютер оказался не русифицированным. Я понял, что сам в этой истории не разберусь. "К кому обратиться за помощью? Как разыскать Рената?". На компьютерных часах стояло 17. Встречу Ренат назначил ему на 15, исчез около четырех. Прошел почти час. "Куда идти?".
   В дверь постучали. Появилась женщина с тележкой. На ней стояло ведро, какие-то флаконы, тряпки, швабра. Женщина что-то спросила, начала убирать офис. Она явно была удивлена. Я попытался узнать у нее домашний телефон Рената. То ли мой немецкий был так плох, что уборщица не могла понять, о чем ее спрашивают, то ли... Женщина сказала, что вызовет полицию. В мои планы это не входило, и я ушел.
   Ключик от ларчика нашелся через два дня. Офис принадлежал немецкой фирме. Никакой Ренат Григорьевич в ней не служил. Было время отпусков, офис временно не работал. Он был закрыт на три недели. Как появился там Ренат Григорьевич и куда исчез с пятьюдесятью тысячами долларов, узнать мне не довелось. Я уезжаю в Питер...".
   - Хочешь, я закончу эту историю? Помнишь, в какой газете было напечатано объявление?
   - Так точно. Ты думаешь?
   - Не сомневаюсь. На следующий день после этой аферы хозяин газеты и его брат пошли ужинать в "Асторию".
   " - Удивляюсь тупости русского мужика, - заявил Всеволод Земан, он же Ренат Григорьевич. - Дурость у него изо всех пор и ушей прет, - хотел бы таким быть, да не могу. Башли этот кретин прямо в чужие клешни бросил. Наверно, украл. Свои кровные, родные, честным путем заработанные так никто не отдает. Давай Леонарду в Москву позвоним. Пусть фельетончик черкнет. Тоже десятку наварит".
   - Очень мрачно получается. Может, закроем свои изыскания?
   - Можно. Будем жить, как страусы, зарыв головы в берлинский песок".
  
  Глава 25
  Еврореформа
   "С нового года началась денежная реформа. Теоретически один евро приравняли к двум маркам. На практике цены выросли почти вдвое. В соседнем магазине помидоры, которые стоили 1,99 марки, стали продаваться по 1,99 евро. Цифры остались те же. Конечно, не все товары подорожали так сильно. На бриллианты цены вообще не изменились.
   Для бедняков наступили черные дни. Во всей Германии. Но особенно ухудшилась ситуация в Берлине. Средний доход столичного жителя оказался на пятьсот евро меньше, чем в остальных землях, безработица доползла до официальной цифры в пятнадцать процентов. Расплачиваться за дорогое евро заставили рядовых граждан. Те свалили на мелких предпринимателей. Кризис, вызванный оттоком покупателей, довел пятнадцать тысяч магазинов до черты, за которой стояло банкротство. Товарооборот сократился на двадцать процентов. Возмущенные ростом цен, горожане объявили торговле бойкот.
   Появилась еще одна напасть. Ударило с двух сторон: стало не хватать денег и поползли изо всех щелей мошенники всех рангов. В газетах стоял вой: "Нас постоянно пытаются обдурить". Скверно пахло от всех. "Из большой тучи да малая капля!" - казалось, каждый провозгласил своим девизом. Начался обвал. Европад.
   Сильнее всего он ощущался в салонах крупных воротил. Ясно, что долг Берлина в сорок миллиардов евро, - вначале реформы все говорили о семидесяти миллиардах марок, затем о восьмидесяти и даже о восьмидесяти пяти, - возник не в один день. Десять миллиардов туда, десять обратно, не все ли равно? Воровали и транжирили долго, проникновенно, погашать убытки решили в одночасье. Тянули богатые, расплату возложили на бедных. Делалось все на манер "стыдливого Альхена". Как в Ельцинской России. Из газеты в газету переходил заголовок: "Там афера, здесь афера, афера в особо крупных размерах". Менялись только аранжировки.
   Данные Берлинского статистического ведомства показывали, что количество работающих снизилось на двести двадцать тысяч, у ста тридцати четырех тысяч берлинцев моложе восемнадцати лет не было прожиточного минимума.
   При таких, мягко говоря, неутешительных цифрах Берлин решил экономить на социальных программах. Проводя новые реформы, первым делом стали сокращать деньги на приюты для престарелых, социальную помощь, больницы и прочие нужды населения, обнищавшего после объединения двух Германий.
   Год торгуй, два воруй, три в президиуме сиди. Там на пенсию пора. Тысяч по сто в год. Ищи свищи потом такого героя.
   В отличие от "верхнего эшелона", многих из бывших гэдээровцев, чтобы не ухудшать показатели по безработице, перепихнули на крохотную "раннюю пенсию", соорудили особые ставки, на которых человек получал зарплату, равную пособию по безработице, и занимался Бог знает чем, лишь бы числиться работающим. Это тоже не помогло. Скрыть рост обнищания и безработицы не удавалось.
   Затыкая дыры падающей в кризис экономики Штатов, Германия все сильнее втягивалась в депрессию. Больничным кассам нечем стало оплачивать расходы по лечению. Они подняли ставки страховых взносов. Не вздрогнув, домовладельцы рванули свое в квартплате. Торговцы повысили цены. За ними двинули самые ленивые. Малоимущим оставили единственный способ выжить - химичить. Обыватель вышел на тропу войны.
   В первых рядах оказались чиновники. Известно, что часто деньги берет тот, кто их охраняет. Таких в Берлине оказалось много.
   В одной из газет появилось сообщение, что чиновник отдела по борьбе с бедняками, который заменял заболевшего коллегу, обнаружил, что на протяжении нескольких лет одноразовые платежи, предназначавшиеся соискателям политического убежища, перечислялись на один и тот же счет. Чей, догадаться нетрудно. Суммы платежей колебались от 46 до 2556 евро. Служащий доложил по инстанциям, и там подсчитали, как это любят делать немцы, общий ущерб государству: около двадцати пяти тысяч евро. Стали разбираться. Оказалось, пример не единичен. Не только среди больных.
   В основном, этим спортом занимались очень здоровые люди. Притом неплохо трудоустроенные, ведь немецкий чиновник без высшего, - кому оно нужно? - образования зарабатывает больше двух с половиной тысяч евро в месяц, не говоря о сумасшедших льготах и доплатах. Госслужащие в Германии - привилегированная каста. "Чего им не хватает?". Именно благодаря им заработок жителей Берлина за 2001 год составил в среднем 31983 евро. Хотя в восточных землях чиновники по-прежнему получают меньше, чем в западных, доходы их тоже выше среднего. Но даже в этой среде вопрос: "Что более унизительно - быть бедным или мошенником?" - стал решаться не в пользу честности.
   Куда девалась разница в двести, пятьсот или тысячу евро, можно было легко догадаться по рассказам о десятках тысяч, упрятанных в карманы. Если же доверенное лицо государства не обворовывало казну, оно собирало детишкам на молочишко и добавляло на мелочишки другим способом: отначивало проценты с сотен тысяч евро, которые, подобно урожаю, снимало со своего "доходного места". Достаточно было задержать на пару месяцев выплату какой-то части пособия сотне обездоленных, - и все в порядке. Не надо и воровать. Практика отъема этих процентов стала едва ли не повсеместным упражнением всех, кто "обслуживал" неимущие слои населения. "С ведома тех, кто стоит над ними, или нет?".
   Богатым уготованы были свои радости: с ними "работали" банки, производившие довольно-таки неожиданные операции. Правда, у вкладчиков была возможность следить за своими счетами, но сравнивать ежемесячно столбики цифр в распечатках из банковских ведомостей трудно, не у каждого получается.
   Я перевела дочери ко дню рождения пятьсот евро. Тут же заметила, что сбербанк отстегнул семь процентов. Почему? Раньше такой перевод стоил в четыре раза дешевле. Как ни билась, - и лично ходила, и письма писала, - деньги не вернули.
   - В чем же отличие от современной России? Количестве случаев? - с обидой сказала я Феликсу.
   - Не говори! Лучше посмотри, что вытворяют телефонные компании!
   Примерно полгода назад мы купили хэнди с кредитной карточкой для разговоров. Использовали половину кредита, но сразу после еврореформы узнали, что, по вновь введенным правилам, остаток сгорел. Чтобы "оживить" карточку, пришлось заплатить в два или три раза больше, чем при покупке мобильника. Уголовная полиция, естественно, оказалась не при чем: раздели нас по закону.
   У многих наших знакомых не редкостью стали счета за разговоры, которых они не вели. Опротестовывать такие головоломки, доказывать, что не они висели на телефоне, оказалось нелегким делом.
   Тем более что "извините" пострадавшему не говорят, - не принято ни у берлинских кассиров, нагревших покупателя и схваченных за руку, ни у служащих учреждений. Оборот речи, который у молодых, как мне объяснил один режиссер, считается анахронизмом.
   В том же Телекоме, чуть что не так, - прощения не просят. Один ответ:
   - Виноваты сбои в компьютере.
   Только на улице и в автобусах пожилые люди по старой привычке еще произносят:
   - Извините, будьте любезны, пожалуйста, вы не позволите..., - просто не все представители старшего поколения умерли. "Молодежь выбирает пепси". Другой стиль. Место в транспорте старикам уступать стало тоже необязательно. Как в России или Нью-Йорке. Общая тенденция христианского мира. В отличие от мусульман, которые своим старикам стоять не дают.
   Не меньшей напастью городской жизни оказались "дурочки", запускаемые денежными тузами, чтобы облапошить рядовых пескарей.
   Наиболее отработанной стала схема: уплатив тысячу евро за право рассылать бесплатно от своего имени письма, "предприниматель" заключает договор с почтой о размере процента, который он наваривает на продаже почтовых марок. Для этого он отправляет двум миллионам клиентов послания с предложением отдать кому-то за что-то деньги, или ответить на вопросы какой-то анкеты, или принять участие в лотерее, - в общем, прикоснуться к чему-то очень интересному - "получишь прибыль!" - или ужасному, - "если не ответишь, то...".
   Любопытство одних, страх других делают свое дело. Через пару недель наступает жатва - каждый второй "клюет": покупает почтовую марку, отвечает на письмо. Что и требовалось доказать! Марки проданы, миллион перекочевал к умникам, они поделили его согласно контракту.
   К счастью еще не все окончательно свихнулись. Не каждый отвечает на письма: есть такие, которые считают себя стойкими. С ними ведется борьба на выживание. Жулик шлет письма снова и снова, благо они ему ничего не стоят. Бедный правдоискатель видит каждую неделю конверт в своем ящике с угрозами, с перечнем пунктов и параграфов, разбираться в которых нет времени и сил. В итоге нервы не выдерживают, сдается и он. Покупает почтовую марку и отвечает, что "прибора" в своем пользовании не имеет, ехать никуда не собирается, участвовать ни в чем не хочет.
   Цель "предпринимателя" достигнута - он собирает второй урожай. В принципе это можно повторять до бесконечности, варьируя анкеты и названия организаций, их рассылающих. Деньги порождают деньги. В условиях Германии с ее лозунгами о законопослушности и системой стукачей, живущих по соседству и готовых в любой момент стать свидетелями чего-то, чтобы сообщить кому-то, подобные фирмы буквально терроризируют население. Бежать от них некуда, бороться невозможно. Адреса они берут из телефонных справочников или узнают каким-то известным только им способом.
   Особенно нелепым оказывается положение иностранцев. Их многие ненавидят, подозревают в ужасных грехах, следят, не совершают ли они чего-то в данный момент. Политики называют это ксенофобией. При каждом опросе от пятнадцати до семидесяти процентов населения, в зависимости от формулировки желаемого ответа, страдают таким заболеванием.
   Кто плодит вирус злобы в так называемом цивилизованном обществе, к которому Россия идет на поклон? Простую русскую бабу обучить той ненависти к непохожим на себя, которая процветает на Западе, нелегко. А Германия справляется с этой задачей неплохо. Похуже, чем Штаты, но вполне успешно. На всех уровнях: от правительства до последнего бомжа и наркомана.
   Чиновники, которые получают прошения иностранцев на гражданство, волынят изо всех сил, самоутверждаются, как могут, требуют справки по типу "я в этой стране не жил", годами держат несчастных под прицелом. Пять просителей из шести сдают без проблем языковой тест. Девять из десяти, в отличие от коренных жителей немецкого государства, зарабатывают на жизнь, не доят страну, платят ей налоги. Но каждый ходит "под Богом", каковым представляет себя любой немец на государственной службе. Стоит его левой не захотеть, и ты никто и ничто. Плюнет и разотрет. Будет терзать до смерти.
   В случае с пожилыми людьми это не образ. Так и бывает. По Сталину: есть человек - есть проблема, нет человека - нет проблемы. Шестидесятилетний старик, приехавший в Германию, должен дожить до семидесяти, чтобы получить право подать прошение на гражданство. Его рассматривать могут год, и два, и три. Случается, больше. Весь измочаленный своими болезнями, изуродованный чиновниками, морально опустошенный сознанием своей бесполезности и бесправия, получает, наконец, человек заветный паспорт, дающий ему право считаться гражданином, хотя бы теоретически стать равным соседу, и задает вопрос: "Зачем? Чтоб положить на могилу?".
   Радость все-таки ему оставлена. В конце жизни ему четко показывают, что справедливость на Земле соблюдается: на тот свет всех одинаково - без бумаг - пускают...
   Турок или еврей помоложе, проживший лет десять в Германии, знает: малейший промах, и гражданство уже не засветит никогда ни ему, ни его близким. На цыпочках стоит он перед государством, сгибается в три погибели перед своими соседями-немцами, по-собачьи подпрыгивает на задних лапах перед служащими учреждений. Неважно, каких - государственных или частных, хороших или плохих.
   Он, по определению, - готовая жертва для всяких мошенников: и деньги добровольно снесет, и никому не пожалуется. Главное - никто его не спасет. Нет таких особых учреждений по защите иностранцев. Только общины и соотечественники. Да псевдопомощники в органах власти. Вот почему абонентам Телекома с неблагозвучными для немецкого уха фамилиями в первую очередь адресуют свои письма гениальные дельцы, их обирают прежде других. Мошенники знают, что иностранцы добросовестно отвечают на письма, выкладывают заработанные тяжелым трудом копейки. Все это происходит с согласия и под защитой государства.
   С иностранцами поступают вообще без всяких законов, как хотят. Могут продлить или не продлить визу, выдворить из страны. Без каких бы то ни было поводов со стороны несчастного. Еще вчера беженцам из какой-то страны предоставляли политическое убежище, сегодня решили, что можно отправить обратно. Не потому что там появилась возможность начать нормальную жизнь, а потому, что правители мира договорились между собой и перекроили по-новому списки благополучных и неблагополучных стран.
   "Не можем же мы открывать двери для всех, кто хочет у нас жить?" - эта логика оправдывает любые издевательства над бесправными существами. Безусловно, не можем. Только зачем внедрять в сознание несчастных мысль о том, что им принесли свободу? Что они имеют право жить, где хотят, ехать, куда заблагорассудится? Что все люди равны, и они не быдло, о которое вытирают ноги, а такие же существа, как те, кто бомбил Югославию и разваливал СССР? Зачем? Чтобы не концентрировать их мысли на том, что надо наказывать не их, а бандитов, которые их обездолили и теперь изготовились к новому прыжку: на кого бы напасть, кого бы еще сожрать?
   Можно ли несчастных беженцев выталкивать из благополучных стран и гнать обратно? Разве не отстрадали они свое на пройденных переправах? Разве не пора "допустить" их к мирной жизни после войн и битв, которые выпали на их долю? Они ничего не требуют, они мечтают об одном - чтобы их, наконец, оставили в покое. "Верните нам то, что вы отняли, восстановите нашу родину, и мы с радостью уедем домой", - думает каждый из них.
   Но не проявляет к ним милосердия Европа, гонит дальше, как перекати-поле, по свету, отнимает последнее - волю, порядочность, дружелюбие. России же по-прежнему диктует: эта игра по правилам, а эта нет. Естественно, с помощью специально для этой цели сооруженной пятой колонны - "правозащитников", которые почему-то упорно не замечают, что на Германию поступает в Брюссель больше тысячи заявлений в год о нарушении прав человека и несоблюдении Женевской конвенции. Зато с удовольствием озвучивают все беды, происходящие в России.
   Остается уповать на провидение да на народную мудрость. Мол, нужда заставит и зайца играть на барабане. Загнанная в угол собака страшнее волка. Что посеешь - то и пожнешь, и так далее в том же духе.
   Зато немцы о том, как они ненавидят иностранцев, как они их эксплуатируют, пишут немало. Но как иностранцы относятся к немцам - задумывался ли кто-то из них об этом? Оборотная сторона медали одиннадцатого сентября - какая она в Европе?
   Сегодня в Германии официально около девяти процентов иностранцев. К ним можно добавить тех, которые натурализовались и стали по паспорту немецкими гражданами. По паспорту живут их иностранные души? В ответ на принятое ими зло что они рождают?
   Эля как-то рассказала мне такую историю. Она захотела вступить в Берлинский союз журналистов - открытое общество с уставом такого же типа, как любое творческое объединение. В ксенофобии или антисемитизме его никогда и нигде не обвиняли. Тем не менее, Элю не приняли. Оказалось, что недостаточно работать журналистом, редактором или издателем журнала. Недостаточно быть профессором или доктором наук. Не помог Эле ни список в двести печатных работ, ни рекомендации коллег. Претендента, если он немецкий еврей, возможно, бы приняли, если не немецкий - ни за что.
   Отказа Союз Эле не формулировал. Наоборот, повсюду она слышала: "мы всячески за". Даже сообщили, что она член Союза, - конфиденциально, в устной форме, t^te-à-t^te, и попросили принести фотокарточку для билета. Однако не дали его ни через год, ни через два. На заседания не пустили, сотрудничать отказались. Все было шито-крыто. Раз нет письменного отказа - как протестовать? Да и куда жаловаться? Творческий союз. Делает, что хочет. Но имеет в обществе большие права. Защищает своих членов, помогает им. Только не "чужим". Точь-в-точь, как при советской власти. Телефонное право, написанные законы...
   Цивилизация все это уже проходила. Просто Европа не хочет учить свою историю. Судьба Древнего Рима интересует кого угодно, только не ее.
   Воровство и безнаказанность немецких чиновников, дурные законы, которые с их помощью правят страной, ведут к одному - отпору. Разных спектров и цвета. От зеленой борьбы за справедливость до коричневой ненависти и насилия. Мошенник не просто обирает сотню простаков, de facto он создает целую империю обмана. Даже если только один из десяти становится на путь ее создателя, страшная опухоль-пирамида, съедающая общество почище рака, растет с невиданной быстротой. Создается впечатление, что понятие бумеранга неведомо политикам. Или их интересует только сегодняшний день? До завтра они не рассчитывают дожить?
   Почему я обо всем этом рассказываю? Мне хочется, чтобы в сегодняшней России знали и понимали, как на самом деле живет Европа, с чем сталкиваются наши соотечественники, когда они не в гости, а на постоянное жительство перебираются в ФРГ. Может, тогда они не будут говорить, что очень уж сладок хлеб на чужбине...".
  
  Глава 26
  Поэзия и проза немецкого быта
   "Еще один рассказ из той же серии. Однажды я покупала книжный шкаф в одном из офисов IKEA. В фирме "Ивантес" оформила доставку. Естественно, на свою славянскую фамилию. В положенное время шкаф не привезли. Я поехала выяснять, что да почему. Оказалось - оператор неправильно записал адрес. Предложил снова оформить заказ. Я отказалась, решила:
   - Дам чирик налево, организую дело за тот же кайф сама.
   Крутилась возле магазина около часа. Никто не берется: то ли сто марок мало, то ли боятся провокации с левым заработком. В итоге я разодрала купленный пакет на части (шведская мебель, как известно, сборная - куча дощечек и шурупчиков), перетащила в машину, привезла домой, погрузила в лифт - и все дела.
   Однако не все. Через неделю я получила счет от фирмы-доставщика:
   - Хотят получить свой чирик.
   - Как, что, почему?
   - Диспетчер напутал с адресом, мебель в назначенное время не привезли...
   На законных основаниях я расторгла договор, не потребовав возмещения морального ущерба:
   - Какие могут быть ко мне претензии, какие со стороны фирмы "хочу" в такой ситуации?
   Но фамилия у меня не немецкая, поэтому со мной можно делать, что угодно. Давить на психику, пока не сдамся. Чуть ли не каждый день стали приходить нам письма: "плати, плати, плати": "Если не отдашь сто марок" - параграфы, параграфы, параграфы. Звони в ответ, отдавай деньги Телекому, пиши письма, работай на почту.
   Я снова поехала в фирму, пригрозила санкциями. Смеются:
   - С твоим-то немецким? Сперва адвоката найми и переводчика. Тебе же дороже станет. Оплати счет, и будь такова.
   Я разозлилась. Тыкать мне перестали лет десять назад. Сказала:
   - Работайте дальше.
   Выключила телефон и переговорное устройство. Письма из ящика в знакомом конверте, не распечатывая, стала бросать в урну. Это продолжалось еще недели две. Мы жили, как в осаде. Затем все прекратилось. Вдруг дубасят в дверь.
   "Что такое? Может, пожар?"
   Открываю дверь. Стоят две гориллы. Килограммов по сто двадцать. Грузчики. Суют в нос любимый конверт, орут, почему на звонки не отвечаю.
   - Мой дом - моя крепость. Делаю, что хочу.
   - Вызовем полицию.
   - Зовите.
   Пытаюсь закрыть дверь. Не дают. Снова орут. Из щелей вылазят соседи. С интересом наблюдают. Не растерявшись, начинаю кричать:
   - На помощь! Грабители! Убивают! Звоните в полицию!
   Соседка закрыла дверь и скрылась в квартире. Звонить в полицию не собирается: пострадавшая - иностранка, обидчики - немцы, зачем ей вмешиваться?
   Но гориллы-то этого не знают, считают, что полиция приедет. Притом молниеносно. Минуты через две-три. С криками и проклятиями они что есть мочи бегут по лестнице, перепрыгивая ступеньки, забыв о лифте. "Хотят сто марок, но без полиции. Понятно ежику". Но Феликс чуть инфаркт не схлопотал. Ссорились мы из-за этого чирика ежедневно. Он все требовал:
   - Отдай им эти деньги, нам же дороже...
   Фирма "Ивантес" из нашей жизни исчезла навсегда. Вместе с ней тонна здоровья и хороших семейных отношений. В семьях иностранцев, особенно из России, откуда им взяться? Не выдерживают нервы. Женщины быстрее все улавливают. Как говорят, легче адаптируются. Каким путем тоже ясно - теряют своих мужчин. Те начинают пить или заболевают. Сначала язва желудка, гипертония, стенокардия. Типичный набор приезжего. Лет через пять - рак, инфаркт, инсульт. Раза в три чаще, чем у местных".
  
  
  
  Глава 27
  Мне больно, потому что я тебя люблю...
  
   "Я свято верила, что рак можно победить. Если делать постоянные анализы, чтобы новая атака болезни не застала врасплох, и ввести остальные органы в нормальный режим, они вытянут больной. Как дружная семья, в которой не дадут упасть пострадавшему, поспешат к нему на подмогу. Я придумала особую программу контроля и подпитки членов сообщества. "Этому дам селен, другому - витамин, тому сделаю массаж, с кем-то ласково поговорю, пусть не ускоряет, замедлит ритм", - колдовала я каждое утро. Как сорока-ворона, которая кашу варила, детей кормила... Прислушивалась к дыханию Феликса, вглядывалась в радужку его глаз, рассматривала ногти, состояние кожи. Мелочей не было, любой прыщик имел значение. Помогали книги, советы народных целителей.
   Врачи на мою суету реагировали скептически:
   - Лаской и диетой рак не остановить.
   Сначала Феликс больше доверял врачам, чем мне. Но, чувствуя себя лучше день ото дня, стал по-другому воспринимать мои слова: "Чем черт не шутит? Может, полезно улыбаться, есть крапиву и подорожник, спать на подушке из гречихи, полоскать желудок чистотелом и другими отварами?".
   Каждое утро я готовила салат. Из десяти компонентов. Обязательными были четыре: киви, лук, помидоры, оливковое масло. Покупала сок алоэ и облепихи, поила Феликса свежим соком свеклы, моркови. Яблоки, виноград, шпинат, петрушка, множество всякой зелени. Жирное есть перестали, свинину и колбасу тоже. Вместо них - птицу, постную говядину, изредка баранину. Постоянно охотились за свежей рыбой, выискивали, где она продавалась со скидкой. Стали кулинарами и гурманами.
   Феликс научился готовить, полюбил это дело. Я с удовольствием передала ему функции повара и добытчика продуктов. Еда стала очень важной частью наших интересов. На нее практически тратили все деньги, приходившие в дом.
   Еврореформа обрушилась на наши кошельки с силой десятибалльного шторма. Бумажник пустел раньше, чем наполнялся. Желающих в него залезть становилось все больше. Любой поход в магазин превращался в событие, вирус мошенничества распространялся с невиданной быстротой. Защиту от него найти не удавалось.
   "Кажется, еще вчера в Берлине жили законопослушные бюргеры, - думала я, - сегодня стало страшно на улицу выйти. Кто-то из знакомых сказал:
   - Приехали в демократическую страну - оказались на базаре. Не здесь - там облапошат".
   То, что мы привыкли тратить за месяц, уходило в два раза быстрее. Денег катастрофически не хватало. Так было и у друзей. Это ощущали все, искали дополнительных заработков. "Хочешь жить, умей крутиться. Обманывать". Раньше я говорила, что мошенников рождает бесправие, теперь знала: нищета.
   Я готовила ужин, когда позвонила Дина.
   - Меня опять надрали. Ты где держишь деньги? В Post-банке?
   - Нет, в сберкассе.
   - Почему? С тебя ведь смывают ежеквартально по пятнадцать евро за ведение счета?
   - Конечно, как в каждом банке. Евро туда, евро сюда, не все ли равно?
   - Хорошо ты живешь. Пятнадцать туда, пятнадцать сюда...
   - Я знаю, ты скажешь, что в твоем банке за обслуживание ничего не берут.
   - Тогда чего по пятнашке на ветер бросаешь?
   - Не забывай, сколько получаешь ты и сколько я. У тебя зарплата по тысяче в месяц капает?
   - Конечно. У тебя пособие по безработице...
   - Не тысяча, вдвое меньше. Твой банк не дурак. Если ты ему пригоняешь меньше тысячи в месяц, платить надо за обслуживание, как в сберкассе. Кажется, не пятнадцать евро, а четырнадцать. Стоит ли такая овчинка выделки? Менять везде реквизиты, пересчитывать со счета на счет остаток вклада, получать его через три месяца после заявления, заполнять новые бланки, ждать пластиковых карт, менять тайные числа, и прочая и прочая... По пути, конечно, еще десятку отстегнут на какие-нибудь банковские нужды.
   - Один раз сделала, зато в год четыре евро экономии.
   - Ну, да. Реквизиты в восемь мест заслала, четыре евро на почтовые марки выбросила, вот экономия за первый год и ушла. А труд по этому поводу?
   - В восемь мест? Зачем?
   - Считай сама. В полицию для оплаты налога на дороги, в домоуправление - за квартиру, в страховую компанию, за кабель, за газ, за электричество, на биржу труда. Уже семь. Кого-то еще забыла. Ты же знаешь, наличкой нигде не берут, везде переводы со счета...
   - Наверно, ты права. Когда открываешь - закрываешь счет, в налоговое справку пересылают. Если не все аккуратно, тоже попрыгаешь.
   - С этим у меня без проблем. Денег нет и не было. Ни в банке, ни в склянке.
   - Налог на бедных. На каждом шагу подчеркивают, что ты мелочь пузатая, из бывшего совка приплывшая. Ни пенсия, ни нормальное существование не положены. Одним словом, евреи. До каких пор ты думаешь работать?
   - До каких? Через пару месяцев выбросят с биржи труда, на работу никто не возьмет. Ты же знаешь немецкие законы. Пробил твой час, иди на пенсию. Если же пенсии нет, сваливай в могилу.
   - А социал?
   - Не заказан. Но сама знаешь. Машину продай. От страховки откажись. Накоплений не должно быть больше двух тысяч. Даже на похороны заначку спрячь под матрас. Все проешь, окажись на улице, тогда дадут социал.
   - Ну, на улице, если дом у тебя собственный. Если же съемная квартира...
   - Уйди из нее в такую, какая удовлетворит надзирательницу из социала. Придет, будет обследовать, не живешь ли слишком шикарно, нельзя ли что-то из барахла продать. Сколько метров, какая стоимость... Сама понимаешь, стоять на задних лапках перед каждой девчонкой на старости лет, заглядывать в глаза, чтобы не вкатала в заключение об осмотре квартиры, что слишком хорошо живешь... Потом трястись перед комиссиями, которые без предупреждения, как облавы на тебя ранним утром, ночью или когда сидишь в туалете, приходят... Подсматривают, подглядывают, не прячешь ли чего от их всевидящего ока, от их всеслышащих очей... В ближайшее время собираются сократить выплаты на жилье. Намерены спихивать получателей пособия в более дешевые квартиры... Представляешь, пять лет собирали деньги, сделали ремонт, как-то обустроились, недоедали, выложились. Вдруг - на тебе! Катись в другую квартиру. Из Шарлоттенбурга переезжай в Нойкельн или Кройцберг, потому что чиновники решили устроить там социальное гетто.
   - Не немцы это все выдумали. Сами евреи. Галинский, когда об эмиграции из Союза договаривался с Колем, мог условия поставить. Было бы все по-другому.
   - Галинский не подумал, шестерки не подсказали. Десять лет прошло. За это время многое могли изменить...Что случилось у тебя в банке?
   - Неделю назад дочка зашла за бланком перевода, попала на консультанта. Милая, очаровательная девушка. Поговорили минут пятнадцать. Очень душевно. Та объяснила, что государство будет доплачивать ей на будущую пенсию по старости. Рента Ристера называется. За первый год дочь должна будет уплатить пятьдесят евриков, за следующий - семьдесят, затем чуть побольше, остальное идет безвозмездно от государства. В итоге через пятнадцать лет получится ежемесячная доплата в пятьсот евро к трудовой пенсии. Неплохо?
   - Я читала. За пятнадцать лет, правда, инфляция съест значительную часть и государственной дотации, и предоплаты, которую будет отчислять Мила. Но все равно, если самому эти деньги не инвестировать с большей выгодой, заманчиво получается.
   - Дело не в этом. Есть плюсы и минусы, надо подумать. Так Мила и сказала своей собеседнице. Та предложила выслать пакет документов. Дочь подписала запрос. Что ты думаешь? Сегодня пришел страховой полис. Как, почему? Выходит, все обтяпано, теперь остается платить. Подпись оказалась на заявлении с просьбой выдать полис, а не прислать информацию... Чем у тебя закончилась история со страховкой?
   - Нормально. Фрау Вайль умница. Прижала всех, как надо. Одну страховую компанию просто отшила, больше этих жуликов мы не видели, о них ничего не слышали. Вторая компания вернула нам тридцать, а третья двадцать евриков за декабрь. Признали, что произвели неверный расчет. Кроме того, мы получили, наконец, нормальный полис на год, оплатили его. О страховке забыли.
   - Сведи меня с Вайль. Может, она вызволит дочку из договора? Сколько ты ей заплатила?
   - Десятку. Лучше ей, чем им. Так мало - из-за пособия по безработице. Тебе или дочери придется платить по полной программе. Не знаю, сколько, но недешево. Меньше трехсот евро не получится.
   - Тут-то и подумаешь. Может, пусть платит?
   - Не знаю. Надо сначала у кого-то незаинтересованного проконсультироваться.
   - У кого?
   - Трудно сказать. Умный совет в Берлине - как снег среди лета. Может, в Альпах где-то в заветной шкатулке лежит. Все скрывают, что знают. Каждый боится рассказать. "Не дай Бог, кто-то воспользуется моим опытом. Не дай Бог, ему повезет".
   - Отчего все такие злые?
   - Встретили соответствующее отношение со стороны приехавших до них. Обучились. За одного битого двух небитых дают. Боятся. Ты часто откровенничаешь с посторонними? Нет. Я тоже. Настучат, расхлебывай. Когда плохо знаешь законы, к тому же немецкий не очень подвинут, боязно попасть впросак. Кто его знает, что законно, что не очень. Это в Союзе было просто: все, что не запрещено, позволено, за все можно в тюрьму или психушку попасть. Здесь же - темный лес. Вроде, все запрещено, но никто не тонет. Все плавают. Дерьмо одно, что ли?
   - Помнишь, главные максимы нашего бытия там? "Строгость законов облегчается необязательностью их исполнения", "От сумы да от тюрьмы", "Не имей сто рублей", "От трудов праведных не наживешь палат каменных", "Украл полено - сиди в тюрьме, украл вагон - в правительстве"... Здесь, явно, заветы иные. Каждый приехавший лет через пять надежно усваивает: "Закон - что дышло", "Умный в гору не пойдет", "Без бумажки ты букашка", "С сильным не дерись, с богатым не судись". Вот и получается: что тут, что там - один рай. Две стороны ипостаси. Честным и умным везде плохо. Как бедному жениться, ночь везде коротка. Тебе кто-нибудь из нормальных людей встретился?
   - Ты знаешь моих друзей. Один - два и обчелся. Как у тебя.
   - Ну, я безвылазно на работе сижу, никого не вижу. Вы же постоянно в русских тусовках бока тренируете. Телефонов двести в записной книжке есть?
   - Наверно. Сколько из них тех, кому мы доверяем? Эмиль с Линой, Юра, Левушка и его домашние, Сеня, но уже без домашних. Игорь, Беттичка. Еще пять-шесть человек, с кем общаемся, но контактируем по каким-то причинам не очень легко. Двое жадные до посинения, у третьего жена шибко назойливая, еще двое не из нашей возрастной группы, у них иные заботы, иные проблемы. Кто-то помирает, с ним тоже о делах не поговоришь.
   - Ладно. Отвела душу. На том спасибо. Уехать бы куда-нибудь...
   - Куда?
   - В Майами.
   - На пляж? К акулам и крокодилам? Видела по телевизору, как один крокодильчик в школу приполз? Уму-разуму у людей решил поучиться...
   - Нашел куда!
   - Может, у него совковый менталитет. В прошлой жизни был москвичом. Теперь ностальгия гонит к знакомым реалиям. Или хочет скушать того, кто его в Москве загрыз... Мало ли что было у него в жизни до реинкарнации?".
  Глава 28
  Немцы, греки и евреи - кто шустрее?
  "После разговора с Диной я написала большой плакат: "Осторожно! Везде мошенники" и повесила его на входной двери в квартиру. Феликс был недоволен.
   - Все вокруг прекрасные люди. Мама мне говорила: "Относись, сынок, к ним так, как хочешь, чтобы они относились к тебе, и все будет нормально".
   - Постараюсь. Только очень уж много всяких историй происходит. Я недавно читала, - Феликс отложил газету, - в Мюнхене живет доктор Кристиан. Коренной немец. За последние пять лет он был участником пятидесяти двух аварий. Большинство происходило на мюнхенской Каролинен-платц. В старые автомобили, за рулем которых сидел Кристиан, врезались новые "Порше", "БМВ" и "Мерседесы" последних моделей, застрахованные по полной программе на десятки тысяч марок. Страховые фирмы, возмещая ущерб, нанесенный их клиентами Кристиану, выплачивали огромные суммы. Находчивый доктор, сделав недорогой ремонт своей машине, в нужное время и в нужном месте снова подставлял ее бок на Каролинен-платц. Неплохо кормился этим бизнесом. Увлекался игрой в гольф, парусным спортом, летал на планерах, содержал пятерых детей, отдыхал исключительно на дорогих курортах. В общем, жил с шиком и вкусом.
   - И что, погиб?
   - Нет. Обвиняется в мошенничестве.
   - Зачем ему это понадобилось? У врачей огромные доходы. Особенно у жулья. Не забыла?
   - Психиатра Ригаса? Того, который собрал в праксисе зондер-команду?
   - Как вспомню, так вздрогну. - Я поежилась, как от холода.
   Слово за слово стали перебирать всякие случаи из жизни. Климат в Берлине, за последние десять лет здорово ухудшился. Будто свернул в сторону нового ледникового периода.
   Три года назад у моего офтальмолога появилось подозрение, что у меня неспроста усиливается глаукома. Он направил меня на обследование к невропатологу.
   Я позвонила в ближайший праксис:
   - Вы делаете проверку внутричерепного давления?
   Медсестра, сидящая на телефоне, оказалась "из наших". По акценту поняла, что имеет дело с соотечественницей, тут же перешла на родной язык и, ответив утвердительно, пригласила в праксис.
   - Со зрением плохо? Без него еще хуже, - процитировала Николая Фоменко.
   Прибыль врачей напрямую зависит от количества пациентов, зарегистрированных страховой кассой, поэтому "заловить" клиента - основная задача врачебной обслуги.
   Стоило мне попасть на крючок, пошло и поехало. Обследование за обследованием, одно другого дороже. Все оплачивает касса, мучают же пациента. С психиатром не поспоришь - можно угодить на учет, а то и попасть в больницу. Поэтому терпишь.
   Проверяли меня на компьютере, потом на лохотроне - стучали, гремели, звенели над ушами - с ума сойти. По принципу: "Болит голова? - Нет. - Ничего, будет. Косите левым глазом? - Нет. - Ничего. Будете...". Во время слуховых перегрузок измеряли магнитное поле. С разочарованием сказав: "Нет, Вы не наша клиентка!", послали на новое обследование. Там тоже - ничего интересного для лаборанта. Зато я две недели не могла нормально спать, держала голову руками, казалось - отвалится.
   Наконец, последний день. Должны выдать заключение. Ан нет:
   - Придите завтра, сегодня заведующего не будет. Только он подписывает справки.
   Завтра:
   - Придите послезавтра.
   С тем же эффектом. Взбешенная и измученная, я спросила у медсестры:
   - Какое у меня внутричерепное давление? Что сказать глазному врачу? Какие капли выписывать?
   - При чем здесь внутричерепное давление? Разве Вы не знаете, что его измеряют только в стационаре? Передайте дураку-глазнику. Пусть усвоит.
   - До того, как прийти, я спрашивала Вас...
   - Не знаю, о чем Вы спрашивали. Не мешайте работать. Нечего выяснять отношения. Вы не в Союзе.
   Доведенная до заикания, я попросила Феликса пойти со мной в проклятую клинику. Он не их пациент, с него взятки гладки, по скорой в психушку не упекут.
   Мы прождали Ригаса больше часа. Тот не явился. На следующий день все началось с начала.
   Увидев в кресле заведующего знакомую медсестру, попросили позвать врача.
   - Это я.
   - Не медсестра?
   - Конечно, нет! - воскликнула девица. - Что Вам надо? Я же сказала - заключения дает только Ригас. Его нет, на утреннем приеме уже не будет.
   - Когда его можно застать?
   - Вечером. - Довольная, что гоняет старых болванов взад и вперед по десять раз, рассмеялась. Мы переглянулись: "Действительно, не для слабонервных. Хорошо, что вдвоем". Феликс стал настаивать:
   - Выдайте нам результаты лабораторных обследований, обойдемся без заключения. Я больше не хочу приходить в ваш праксис.
   - Мы тоже будем счастливы не видеть Вас... - в сердцах брякнула, будто отрезала. Начала стучать кулачками по столу:
   - Вам все объяснили, нечего здесь стоять! - Нажала кнопку, вызвала немку-лаборантку. Решила сразить немецким.
   - На мужа своего на кухне кулачками стучите... Если он есть, - обронил Феликс и ушел.
   Вечером все повторилось. Однако коса нашла на камень. Феликс, не будь мужчина, разозлился: "Это дело добьем, как бы гады не сопротивлялись".
   В конце концов, Ригас появился. Феликс стал чесать по-немецки. Девица вспыхнула и погасла, увидев, что разбираются без нее. Ригас оказался греком. Говорил по-немецки хуже Феликса. Стоило пригрозить, что мы напишем в кассу о ненужных процедурах, испугался. От прежнего выпендража не осталось и следа. Извинился за свою помощницу. Подтвердил, что она врач. Фамилию называть отказался.
   - Значит, по-черному работает, - вставила я. Промолчал. Может, не понял. Начал уговаривать, чтобы я пришла на новое обследование. Магнитной терапией занялась, по десять долларов в час, - от глаукомы-де здорово помогает.
   Мы твердили одно:
   - Хотим получить результаты анализов.
   В конце концов, своего добились. Бумажки, которыми снабдил Ригас, оказались никому не нужны. Офтальмолог послал меня на обследование в другой праксис. С глаукомой справились без магнитной терапии.
   Больше в дверь Ригаса мы не звонили. Да и другим заказали. Радовались, что дело не худшим образом кончилось.
   - Чего только не рассказывают! Или, может, буря в разливной ложке, как говорил Цицерон? - позвонила я Эле.
   Она совсем сгустила краски:
   - Треть операций в Германии делают зря. Особенно на груди и матке: около половины женщин становятся инвалидами только для того, чтобы хирурги содрали с касс деньги за операции. Ненужные обследования, лекарства, навредившие больным... Русская пресса пестрит статьями о медицине... Большинство врачей - или чиновники, ведущие переписку с коллегами из учреждений, или рвачи, готовые на любые подвиги ради наживы. Хороший специалист - в Берлине редкость!
   - Как не ценили мы то, что имели в Питере...
   - Русскоязычным особенно везет. Не зная немецкого, они часто идут к "своим", те же оказываются мошенниками или недоучками с фальшивыми дипломами... Живя здесь, люди забывают, что в эмиграцию уезжают отнюдь не первоклассные специалисты, - их ценят дома, им нечего покидать Питер или Москву, - а неудачники, имеющие совсем не те специальности, по которым пристраиваются в Германии. Ортопед становится психиатром, хирург - терапевтом, кардиолог - стоматологом. Кому как удается подтвердить диплом и сдать экзамены.
   - Элечка, напиши статью. Есть в Берлине зубной врач по фамилии Бершадский. Вернее, зубной техник, "выправивший" себе врачебный диплом. Он мне поставил пломбу на передний зуб, сломал соседний. Ничего не сказал, прилепил клеем и отправил домой. По дороге зуб вывалился, попал в горло, я чуть не задохнулась. Вместо переднего зуба - дыра с рваными краями. Я бросилась к Бершадскому. Клиника закрыта. На следующий день - "он в отпуске", через две недели - "продал клинику". Попыталась слить все во врачебный надзор. Пустое. Кое-как подлечив зуб, поехала ставить коронку в Питер. Так и живу с тех пор: с острой болью бегу к врачу, подлечиваю зуб, а все серьезные работы делаю в Питере. Слава Богу, здорова, до сих пор не померла.
   - Обо всех случаях писать - полос в газете не хватит. Тем более что редактор требует "не сгущать краски". Поведала о плохом эскулапе, готовь материал о хорошем. В Питере было так же: приличного специалиста днем с огнем не найдешь, что говорить о первоклассном? Акценты изменились: в Союзе передавали из уст в уста легенды о хорошем, в Берлине коллекционируем плохое. Особенно, о бывших соотечественниках.
   - И то, правда! Немецкие врачи тоже не подарок! В первый год берлинской жизни, когда я относилась ко всему иностранному с пиететом, а к советскому - с подозрением, довелось мне убедиться на собственном опыте, что из этого следует. Как-то у меня заболело горло. Пошла к немцу, доктору Клюгу, - по-немецки, как понимаешь, - "умному". Сделал тот ингаляции. На улице было холодно, шел снег. Бежала домой, дрожала. К утру температура поднялась до сорока. Болело не только горло, но и ухо. Снова ингаляции. Боль превратилась в пытку. Хотелось одного - умереть, чтобы все прекратить. Чуть не отдала концы. Недели две антибиотики глотала, полоскала горло травами, компрессы ставила, из-под одеяла не вылазила. Так всю зиму в постели и провела, благодаря Клюгу. С тех пор к немецким врачам - только за бумажками и рецептами".
  Глава 29
  Cogito, ergo sum
   "Уютные комнаты Еврейского культурного общества неподалеку от Александер-платц давно превратились в место встречи русско-еврейской интеллигенции. Нечто среднее между Домом ученых, Домом кино и прочими творческими домами, трудно доступными в России для рядовых. Здесь все проще, гостям всегда рады. Вечера на немецком языке перемежаются встречами русскоязычных. Гостеприимность хозяев открывает сердца. Тает ледяная корка, образовавшаяся от посещения казенных домов и учреждений. Всяк спешит поделиться своими бедами, проблемами, а то и просто обсудить новости.
   Вот и сегодня. Объявлена встреча с одним из петербургских писателей. Недавно вышла его новая книга. Явились человек двадцать. Все знают друг друга. Вечер ведет известная в Берлине журналистка. Красивая, модно одетая, при дорогих украшениях. Улыбается, сердечно и умно говорит об авторе. В зале витает ощущение праздника, светлого радостного дня, рассекающего серую ленту будней. В созданный ею настрой тихо вплетаются рассказы писателя о море, встречах с необычными людьми, романтических приключениях...
   Как хорошо, что в Берлине есть гавань, куда могут заплывать одинокие сердца, где каждого ждет чашечка кофе и дружеское рукопожатие, интеллигентные, доброжелательные люди. Уходить не хочется. Все находятся под обаянием приятно проведенного вечера. Будто сидели на кухне питерской или московской квартиры во времена юности. Молодые, мечтавшие о свободе, любви, великих свершениях.
   Игорь открывает окно. Быстро промелькнула весна, порадовало недолгое лето, снова пришла осень. На улице мрак и темень. Ветер гонит жухлые листья. Моросит дождь. Хочешь - не хочешь, вернешься в реальную жизнь. "Нынче устали и стали мы стары, пахнут ли скалы, не знаем". Почти всем гостям - за шестьдесят, писателю - за семьдесят. За порогом этого дома никто не ждет. Тускнеют лица, сереют губы. Мысли разбиваются о быт.
   - Все-таки жаль, что мы не можем приносить Германии пользы. Есть еще силы, много знаний, никому они не нужны, - будто сама с собой говорит Римма.
   Она заметно моложе остальных. Высокая, сухопарая. Одета для Берлина нелепо: ношеная темно-синяя шерстяная кофточка, стоптанные туфли, драповое пальто желтого цвета. На шее белый платочек.
   По принятой в Германии традиции, друг друга называют по именам. Словно у Малинина: "Без отчества и отечества".
   - Как заживо похороненные в гробах, которые отапливает социальная помощь.
   - Лично я не понимаю таких настроений, - откликается писатель. - Мы сыты, обуты, живем, как у Бога за пазухой. - На нем отлично сидит темно-серый костюм. Начищены туфли. По фигуре не скажешь, что человек отбабахал семьдесят лет. Подтянутый, молодцеватый. - Что еще старому человеку нужно? Писать книги, воспитывать внуков, путешествовать, учить языки... Мне хочется с утра до вечера благодарить Германию за то, что она нас приютила.
   - Если жизнь свести к конвейеру: магазин - сортир, все прекрасно. О чем мечтать? Но если человек не просто животное, чему радоваться? Мы находимся на дне общества, в теплом канализационном отстойнике. Надо при этом еще восклицать: "Как приятно сидеть в дерьме!"?
   - Что Вас не устраивает? Конкретно!
   - Отсутствие демократических свобод. Ложь. Двойной стандарт, унижения, которыми мы платим за прожиточный минимум. Глупость, в первую очередь. Кому это нужно?
   - Вы ушли от ответа. Чем Вы недовольны? Без общих фраз!
   - Вы не обидитесь, если я буду говорить конкретно, о Вас?
   - Наоборот, буду весьма признателен. Как писатель, я хочу понять, чем вызваны негативные настроения нашей эмиграции.
   - Колбасной? Так называют нас старожилы? Они говорят, что уехали из СССР по идеологическим соображениям, мы же бежали сюда за булкой с маслом...
   - Они правы. Мы нашли, что искали. Спасибо Германии.
   - А если нет? - вмешалась Лариса. - Я уехала в девяностом году из Москвы. У меня были дача, машина, квартира, хорошая зарплата. Я работала в институте, пользовалась уважением коллег, занималась любимым делом. Но была беспартийная. За границу не выпускали, книг не печатали. Мне надоел страх перед стукачами, беспросвет, который царил в стране. Я мечтала о свободе слова, об уважении к правам человека, о жизни в демократическом государстве. Я верила, что все это есть в ФРГ. Поэтому оказалась в Берлине. Здесь же нашла только кусок колбасы, брошенный в качестве жалкой подачки за отказ от идеалов.
   - Вам не хватает свобод? Каких? Все - Ваши! Берите! - Писатель встал, подошел к окну.
   - О чем Вы говорите! Вы написали книгу. - Все начали говорить, перебивая друг друга. - У Вас есть возможность ее напечатать? Денег, которые Вам дает социал, хватает только на необходимое, это целевая установка государства. Издание книг не считается необходимым, использовать для этого пособие Вы не имеете права. Вы скажете: "Я заработаю!", - и тут же окажетесь правонарушителем. По закону, средства, которые Вы добудете, надо вернуть социальному ведомству. "Сначала расплатись за то, что тебя кормило государство, затем трать по своему усмотрению". Заработать деньги на все, чтобы стать свободным человеком, Вы не можете, иначе чего бы сидели на социале?
   - Есть спонсоры, которые могут напечатать мою книгу.
   - В Советском Союзе тоже были спонсоры - райком, обком и цензор. Только какое это имеет отношение к свободе слова? Речь идет о свободе угождать тем, у кого власть и деньги, а не о правах человека в демократическом обществе.
   - Знаете, говорят: "Не до жиру, быть бы живу". Вы видели российских стариков, которые умирают от голода?
   - Вы изменили тему. Мы говорим о положении в Берлине, не в России. Чего там нет, хорошо известно. Что здесь есть - особь статья.
   - В конце концов, я мог писать книгу в стол.
   - И быть счастливым морально. Я знаю, что это такое. У меня осталось в СССР четыре неопубликованные книги. - Это вмешался Феликс. - Пойдем дальше. Вас печатают в газетах? Вы получаете гонорары?
   - Сущие пустяки. Если видели, я недавно подготовил материал о дочери известного спортивного тележурналиста Георгия Суркова. Она живет в Германии, прекрасно интегрировалась. Статья вышла в "Европа-Экспресс". Платит газета не густо.
   - Тем не менее, Вы получили эти деньги. По закону, на эту сумму Вам должны были уменьшить социальное пособие. Вы сообщили своему куратору?
   Писатель смутился. Отвечать на вопрос Риммы не хотелось: не тот имидж. Окружающим тоже стало не по себе. Романтика увлечений высокими материями испарилась. Как ни крути, мелкое мошенничество. Какие уж тут идеалы?
   - Не судите и не судимы будете, - снова заговорил Феликс. - Чего заниматься чистоплюйством? В СССР Вы не жили двойной жизнью?
   - Жила. Было тошно. Приехала сюда - то же.
   - Не нравится, кто мешает сидеть впроголодь, не побираться у государства? Будете абсолютно свободны, сможете радоваться своей кристальной честности!
   - Кому будет легче, если я воспользуюсь Вашим советом и умру от голода? - Лариса явно не одобряла заявление Феликса. - Не проще ли было принять законы, которые дают возможность жить по-честному? Почему Еврейская община, с которой согласовывались правила приема ее будущих членов, не позаботилась о соблюдении прав человека? Почему она не поставила вопрос о зачете нашего рабочего стажа, о получении трудовых пенсий? Зачем создавать препятствия, на преодоление которых уходят все силы, даже жизнь, приехавших? Разве может думать о Торе, Хануке и изучении иврита человек, которого со всех сторон поджаривают на горящей сковородке?
   - Вас никто не приглашал в Германию. Вам разрешили приехать по гуманитарным соображениям из-за развала Союза. Могли сидеть на своей даче, никуда не уезжать из СССР.
   - Почему меня пустили в Германию на краешек стула? Еврейская община ставила цель - восстановление численности своих рядов из-за урона от Холокоста. Разве погибшие не имели немецкого гражданства? Не получали пенсий? Не имели права передвижения, обмена квартиры? Естественно, до Гитлера. Почему община позволила приравнять своих будущих членов к отбросам общества, сидящим на социальном дне? Почему всех устраивает такое положение? Мои предки жили в Германии. Если бы я была немкой, а не еврейкой, Германия приняла бы меня по-другому. Она защитала бы мой стаж, дала трудовую пенсию, гарантировала свободы, которыми пользуются ее граждане. Сразу по приезде, а не через десять лет, я получила бы немецкое гражданство. Для евреев создают трудности, мешающие нормально существовать. Зачем? Чтобы заставлять их хитрить? На деле доказывать правоту извечного антисемитского тезиса, что еврей не может не химичить из-за своей наследственности? Blood talks ("Порода сказывается").
   - Денег в государстве на всех не хватает. Германия в кризисе. Надо быть благодарным за то, что нам дали.
   - Разве о деньгах речь? Моя трудовая пенсия вряд ли выше социального пособия. Зато права у меня были бы другие. Тратила бы ее по своему усмотрению, не в зависимости от того, что прикажет чиновник. Почему надо рассматривать меня как недееспособную и считать, что тридцатилетний немец лучше, чем я, знает, как мне расходовать деньги? Почему я должна спрашивать разрешение на поездку за пределы Берлина? Я что, сижу под арестом? Почему я не могу без согласия какого-то мальчишки обменять квартиру, переехать в другой город, водить машину, печатать книги?
   - Вы же понимаете, это чистые формальности. На деле никто не сует нос в Ваши дела.
   - Не скажите. Кому как повезет. Попался интеллигентный куратор, в кастрюлю заглядывать не станет. Если же не очень, то и постель проверит, и холодильник, и сберкнижку. В Байройте сейчас квартиру с центральным отоплением разрешают снимать только работающим. Когда ты зависишь не от закона, а от человека, о каком праве можно говорить? Крепостном? Кстати, дали тебе, Лена, в конце концов, гражданство?
   - Да. Напоследок, чтоб служба медом не казалась, мой Риттенберг вписал в свидетельство о гражданстве мою фамилию на особый лад: все буквы латинские, но в середине - мягкий знак. Соответственно новый паспорт оформили. Теперь ни один чиновник не в состоянии мою фамилию прочесть. Да еще и подпись заставили переделать на тот же лад. Все документы пришлось менять.
   - Как же теперь пишется твоя фамилия?
   - Vasilьeva.
   - Бред какой-то!
   - Не бред, а херр Риттенберг!
   - Видите? А Вы говорите! - совсем разозлилась Римма. Все стали рассматривать мой новый паспорт, не зная, то ли меня поздравлять, то ли сочувствовать. Игорь сказал:
   - Ничего, не переживайте! Можно подать в суд на перемену фамилии. Главное, что теперь у Вас есть немецкий паспорт и гражданство. Почему Вам не вписали титул "доктор"? У Вас ведь спрашивали подтверждение диплома?
   - По забывчивости, наверно.
   - Все равно, поздравляем! Вы, наверно, рады? Счастливы?
  Я вспомнила, как сражалась за получение гражданства. Почти три года войны с чиновниками. До этого - девять лет ожидания этого момента. Сил радоваться не осталось. Все выглядело ненужным. Особенно на фоне болезни Феликса. Что значили укусы тарантула Риттенберга? Не все ли равно, как напишут мое имя на могильной плите? После таких мытарств как ответить на вопрос Игоря? Счастлива я?
   - Взяла бы вещи, развернулась и уехала, куда глаза глядят. Но куда? Кому мы нужны? Двенадцать лет ушли на получение паспорта. Приехала, было пятьдесят три. Могла работать, еще что-то в жизни делать. Теперь шестьдесят пять. Куда ехать? Так что спасибо Германии, с голода не дает пропасть. Все же остальное - права человека, свободы, пусть о них думают молодые. Наше дело - тихо умирать. Какая-то странная страна. Современные дороги, а в умах средневековье... Как будто Германия пригласила на постоянное жительство не людей, а клопов... Чтобы сосали ее подданных...
   - Зачем такой мрак? Смотрите телевизор, читайте книги, езжайте, наконец, в Испанию.
   - Не могу. Что ни день - письмо. Очередная гадость для поднятия настроения. Месяц назад мне исполнилось шестьдесят пять, с биржей труда пришлось попрощаться. Что еще осталось? Социал. Первое, что потребовали, - продать машину. Я справки от врача принесла, документы, что ему тринадцать лет, какая продажа? Надо приплачивать, чтобы кто-то купил. Слезное письмо написала, что мы с Феликсом живы только благодаря Пете, он необходим, как хлеб и еда. Наша радость, член нашей семьи. Ничего не помогло. Один ответ: "Продать немедленно!".
   - Это после всех историй со страховками у Айберта?
   - Был еще Миша. Недавно мы получили письмо из его фирмы, что должны доплатить свыше тысячи евро за прошлый год.
   - С ума сойти! За что?
   - Миша выписал нам сорокапроцентную страховку, не оформил льготы за стаж и безаварийную езду, и фирма требует уплатить сто сорок процентов, как для начинающих.
   - Можно доказать! Не переживайте раньше времени!
   - Конечно, можно! Какими нервами? Мы уже месяц заняты розыском документов по разным страховым компаниям, с которыми без нашего ведома прекрасный Миша вел от нашего имени переписку, чтобы сорвать для себя пятьдесят евро. Рассказывать об этой кухне неохота. Четыре года страхуем машину, одни неприятности. Так что с социалом - как раз по формуле: семь бед, один ответ.
   - С Нового года Вам положено пособие по старости. Вы все равно уходите с социала. Что им надо?
   - С Нового года - только теоретически. На самом деле - когда те же социальные работники передадут дело из своего ведомства в пенсионное. Времени для этого у них хоть отбавляй. Как говорят, может, полгода, может, год.
   - Вы не ждите, сами попробуйте. Возьмите анкету, заполните, отнесите по новому адресу.
   - Анкету не дают: "Имейте терпение, пока мы сами оформим". Снова придется идти к фрау Вайль.
   - Как не спрошу, счастье и радость у вас в доме бьют ключом! Хоть бы кто-нибудь из немцев о милосердии вспомнил...
   - Немцы не при чем. Делают, как в законе написано. Если нам самим человеческая жизнь не нужна, если гражданские права не интересуют, откуда им взяться? Я много лет пыталась с окружающими разговаривать, в общину обращалась, в газеты. Ответ один: "Все довольны, только вашей семье неймется". Всех устраивает химичить, по-черному деньги зарабатывать, утаивать их от социала, лгать и обманывать.
   Писатель вдруг заспешил, начал собирать оставшиеся экземпляры книги. Внимательным взглядом окинул собравшихся. "Нет, не заложат! Много продать не удалось, но пятьдесят евро будут не лишние, подпольный приварок к социальному бюджету". Он снова повеселел. Чтобы уйти от неприятной темы, заметил:
   - Недавно американец Пэт Буханан выпустил книгу "Смерть Запада: как вымирающее население и иммиграционное вторжение угрожают нашей стране и цивилизации". Он пишет, что без учета иммиграции население Европы - от Исландии до России - сократится к 2100 году с нынешних 728 миллионов до 210. Уже к 2050 году Россия потеряет 67 из сегодняшних 147 миллионов человек, а Германия 23 из 82. К этому времени Америка станет страной Третьего мира, большинство других стран нынешнего Первого мира тоже начнут исчезать.
   - Западу нужна перестройка, если хочет сохранить себя, а не погибнуть в результате нашествия "варваров", которые видят в нем только колбасный рай и пытаются урвать, кто во что горазд, - подхватил Феликс. - США и Европа думали, что смогут построить и интегрировать Россию. Произошло обратное. Теперь "третий мир" стал переваривать "Запад". Видимость демократии и правового государства на Западе больше не соотносятся с социальной справедливостью, распределением собственности. Это вызывает разочарование и злобу по отношению к нему. Особенно в России.
   Стулья поставили по местам. Стали потихоньку разбредаться по домам.
   - Кажется, княгиня Дашкова говорила, что Россия слишком большая и разнообразная страна, чтобы ее можно было просто к чему-то подсоединить, - добавил Евгений. - Она всегда только позволяла строить отношения с собой. Как только дело доходило до реального соединения, оказывалось, что России не по сердцу то, что есть, на самом деле, на Западе. Вот и теперь, несмотря на реформы последних лет, она по-прежнему мечтает о свободе, социальной справедливости и истинной демократии - ценностях, которых попросту нет на земле. Как коммунизма и вечного рая.
   - Нам плохо, потому что телега нашей жизни тащится под уклон, - одеваясь, добавила я. - Средний заработок служащих в земле Бранденбург составляет сейчас 2754 евро в месяц. Разве мало? Может, мы просто завидуем, потому что не вписываемся в новую среду? В западном мире, отнюдь, не все так печально. Кто получает самую высокую зарплату в Европе? Швейцарцы. Самую низкую? Наши бывшие соотечественники - молдаване. За Швейцарией идут Великобритания, Исландия, Дания, Норвегия, Люксембург. Потом Германия.
   - Перед Молдавией кто? Россия?
   - Нет. Албания и Украина.
  - Да, и квартиры в Берлине дешевле, чем во многих городах мира. В Токио, Нью-Йорке, Лондоне, Лос-Анджелесе, Париже, Рио-де-Жанейро, Тель-Авиве, Франкфурте, Каире, Милане, Москве - везде дороже. И цены не такие высокие, как в других столицах. Так что давайте жить, не плакать! Впереди неумолимая старость. Хочется, чтобы она как можно дольше не приближалась.
  - Хотите, я Вас утешу: молодость есть у всех, старость - у тех, кому повезет.
  - Пошли по домам, везунчики!
   В лифте Дора спросила:
  - Вы на метро?
  - Да. А вы?
  - Мы тоже. Я и не знала, что у вас были проблемы с получением гражданства. В чем дело? Расскажите. У нас все еще впереди.
   - Лучше не стоит. Может, у Вас обойдется.
   - Боюсь, что нет. Я и от других слышала. То проблема с немецким, то с социалом... Что было у вас?
   - По Тредиаковскому".
  Глава 30
  "Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй"
  
   "- Хорошо, расскажу. Мы подали заявление на гражданство через девять лет после въезда в Германию. Как только вышел закон о том, что старики могут претендовать на немецкий паспорт, не работая. Для контингентных беженцев ввели срок обязательного проживания семь лет вместо прежних десяти. Кроме того, разрешили не отказываться от прежнего гражданства.
   Закон долго обсуждали, немецкие граждане не хотели его принимать. "Слишком либеральный!". Наконец, благодаря усилиям красно-зеленой коалиции, свершилось. На деле оказалось: "Красивая Маша, да не наша!". Чиновники забыли самую малость: установить сроки, в течение которых будут обрабатывать заявления, и правила обжалования.
   Мы сдали в отдел гражданства документы в феврале двухтысячного года, когда получали социальное пособие. Через неделю я начала работать. Мы перешли из "социальщиков" в "трудящиеся". Документы, обозначенные в инструкции, вместе со справкой о владении немецким языком приложили. Возраст - за шестьдесят. В противоправных действиях "замечены не были". Все требования нового закона соблюдены. Казалось, чиновнику - карты в руки: бери перо, принимай положительное решение. Однако беда: что будет делать государственный служащий восемь часов рабочего времени, если каждый вопрос решится быстро, без промедления? Если не будет перекладывать с места на место бумажки по сотне раз?
   И началось. Каждые три месяца - неси справку о размере дохода. У меня была постоянная ставка. Справка одна и та же - что в марте, что в сентябре. Через год закончился рабочий контракт, я стала получать пособие по безработице. Теперь к справке о доходе прибавилась новая головная боль: заявления в разные учреждения о том, что я хочу работать, с резолюцией, что меня не берут. Естественно, в шестьдесят четыре года никто на работу не примет даже немку, не то, что иностранку, но добывать бумажки куратор, который меня пас, требовал. Я добывала.
   Когда чиновник от этих упражнений устал, он придумал новые. Пригласил меня на собеседование с целью установить уровень знаний по немецкому. Дал прочитать статью об английских модных бутиках. Ни одного незнакомого слова, кроме фамилий дизайнеров и поп-звезд, в ней не оказалось. Я моментально расколола текст, стала его пересказывать. Чтобы избежать имен, перенесла акцент на содержание. Без проблем справилась с задачей. Герру Риттенбергу, - так звали тридцатилетнего экзекутора, - это не понравилось. Он потребовал вернуться к первым абзацам. Положив перед собой газету, стал тянуть клещами из меня фамилии владельцев лондонских бутиков. После чего отметил, что текст усвоен не в полном объеме:
   - Речь идет не только о формальном знании языка, но о понимании жизни в Европе. Движение моды, вкусы, которым следует высший свет, настроения дизайнеров, определяющие тон современной эпохи, - очень важная вещь для интеграции в немецкое общество.
   "В английское, правильнее было бы сказать, учитывая контекст статьи", - подумала я. Вслух же сказала:
   - В моем возрасте плохо запоминаются имена и фамилии.
   Герр Риттенберг задумчиво произнес:
   - Другими словами, Вы признаете, что раньше их не слышали. Надо поставить под вопрос Вашу принадлежность к немецкой культуре. У меня возникают сомнения в Вашем немецком языке. Я должен посоветоваться с коллегами.
   Я вышла в коридор. В комнате, кроме Риттенберга, остались двое: толстушка лет двадцати пяти и незаметная дама неопределенного возраста. Синклиту предстояло решить, хватает у меня знаний и жизненного кругозора, чтобы пользоваться немецким паспортом, или нет. "Когда-то, в средние века, эти трое уже договорились, что я ведьма, и сожгли на костре, - размышляла я, стоя под дверью. - Потом были еще роковые сороковые, когда они отправили меня в газовую камеру... Вряд ли изменились с тех пор...".
   - Должен Вас огорчить, - через пару минут изрек Риттенберг. - Вы бегло говорите по-немецки, но делаете много грамматических ошибок и не имеете достаточных навыков для общения в немецкой среде.
   - В правилах о сдаче немецкого языка на гражданство указано, что грамматические ошибки не являются помехой. Мне шестьдесят четыре года, вряд ли империя бутиков будет играть в моей жизни какую-то роль...
   - Это определят специалисты, к которым мы решили Вас направить.
   После истории со мной Феликс на собеседование к Риттенбергу не пошел. Сразу попросился к профессионалам.
   Незадолго до второй операции мы заплатили деньги за сдачу экзамена и явились в воскресную школу. В этот день тестирование проходили человек двадцать - русскоязычные и турки. Мы первыми сдали контрольные работы, ответили на устные вопросы, без отрицательных эмоций получили нужные справки, снесли в отдел гражданства.
   Около полугода длилось задумчивое молчание. Затем снова пришло письмо, в котором Риттенберг требовал справку о доходах. Получив бумажку, поставил передо мной новую задачу: представить доказательства, что в течение всех прожитых в Берлине лет я надрывалась в поисках работы. Хотя семь лет из десяти я не получала от Германии вообще никаких пособий, мне пришлось собирать бумажки повсюду, где я временно работала или куда меня отказывались принять. Город большой, в один конец час, а то и два ехать. Да и годы не те. Недели две каталась по Берлину. Получилась солидная пачка листов в сорок.
   На ее изучение Риттенбергу потребовалось несколько месяцев. Затем он снова обратился к справкам о доходах и моим попыткам получить ставку. В шестьдесят пять лет самое время заниматься добычей таких бумажек, ведь официально биржа труда выбрасывает в архив документы и ни при каких условиях не разрешает работать по найму в государственном секторе. Даже не склонные к юмору немцы, усмехались, видя, какую настойчивость проявляет герр Риттенберг.
   Понимая, что мутотень будет длиться годами, мы ввели в бой тяжелую артиллерию: руководитель одного из творческих объединений, членом которого была Эля, направил запрос в Сенат. Решили сделать все возможное и невозможное. Remuer ciel et terre (букв.: "Подвигнуть небо и землю"). Последовало разъяснение: справок с биржи труда требовать у стариков не следует.
   Учитывая, что Феликс, оставшись без двух органов после второй операции, был признан стопроцентным инвалидом, и что жить ему всего ничего, чиновники смирились. Решили проявить рвение перед начальством, которое было недовольно, что его тревожат из-за волокиты во вверенном ведомстве.
   Они вызвали Феликса на беседу о государственном устройстве Германии и готовности стать законопослушным гражданином. Через какое-то время, убедившись, что подопытный еще жив, выдали паспорт. Эта Улита ехала двенадцать лет - ровно столько прошло с тех пор, когда мы переехали в Германию.
   Не добив Феликса, чиновники принялись за меня. Для начала они потребовали справку о подтверждении моих дипломов для того, чтобы вписать в паспорт титул "доктор". На обработку этих сведений Риттенбергу потребовалось месяца два. Затем он вспомнил, что в папке нет "свидетельства о браке с нотариально заверенным переводом на немецкий язык в соответствии с международными правилами правописания". Бумажка осталась в деле Феликса, ушедшем в архив. Я принесла копию. Мучения продолжались.
   Мы понимали, что нам не повезло с чиновником. Попади мы к кому-то другому, все давно бы решилось. Узнав, что Феликс смертельно болен, а я в свои 63 года ушла с социала и стала работать, что много лет мы жили без дотаций от ФРГ и, несмотря на возраст, бегло говорили по-немецки, что без какой-либо помощи со стороны Германии, не давшей нам права на посещение языковых курсов, сумели интегрироваться в немецкое общество и свыше десяти лет прожить законопослушными гражданами этой страны, любой не ксенофоб и не антисемит отпустил бы нас с миром. Среди наших знакомых такое случалось.
   Но мне и Феликсу постоянно в жизни не фартило, сплошь и рядом попадались риттенберги, которые не могли нам простить ни высокого образования, ни чувства достоинства, ни знания немецких законов, ни умения себя вести. Нас топтали с мастерством и остервенением, как будто считали делом чести. Нечто похожее мы проходили в СССР. Однако тогда была надежда: "на Западе не так" и защита: сочувствие друзей. Кроме того, мы были моложе. Сейчас остался последний плацдарм: "пока мы вдвоем".
   После того, как Феликсу дали паспорт, Риттенберг, чтобы отыграться на мне, решил повторно изучить мои советские документы - копии, которые он сделал с них прежде, почему-то его не устраивали. На мой удивленный вопрос ответил по-детски наивно:
   - Я не знаю, как написать Вашу фамилию по-немецки.
   Казалось, какое отношение имеет ко мне безграмотность Риттенберга? Не можешь правильно писать иностранные фамилии в соответствии с новой немецкой орфографией, займись повышением квалификации или уйди с должности. Найди место, где грамотным быть необязательно. По крайней мере, так должно было считать начальство. Но уволить чиновника в Берлине можно только по суду при наличии грехов, которые не существуют в природе. Риттенбергу было море по колено. Хоть в лоб, хоть по лбу.
   Трудности с написанием русских слов я могла понять, но я знала, что существует инструкция, как поступать в таких случаях. Моя фамилия не была исключением. Тем более что существовали документы, по которым я жила в Германии и которые были выданы немецкой полицией, без труда победившей гидру, неодолимую теперь.
   Эля, видя наше отчаянье, попробовала снова потревожить руководителя творческого союза. Не тут-то было!
   - Я не могу беспокоить каждые два месяца сотрудников Сената. Ждите!
   Сколько ждать и чего? Разворошив навозную кучу и не проконтролировав результаты, чиновник из Сената отдал меня на заклание, оставил один на один с Риттенбергом, по-прежнему изучавшим немецкую орфографию. Что бы я ни делала, мой инквизитор был безнаказанным.
   У меня теплилась последняя надежда - фрау Вайль.
   - Я могу взяться за Ваше дело. К сожалению, весьма дорогая процедура с неизвестным исходом. Для начала придется уплатить четыреста евро.
   Понимая, что я предпочту остаться без гражданства, чем влезать в такие расходы, госпожа Вайль добавила:
   - Попробую написать Риттенбергу до начала процедуры. Если письмо подействует, Вам не надо обращаться в суд и платить. Если нет, - подумайте.
   Риттенберг сохранял задумчивость. Прошло уже полгода, как Феликс получил немецкое гражданство, но моя Улита с места не сдвинулась.
   Я пошла в еврейскую общину. Казалось, у пожилой еврейки было что предъявить: антисемитизм и издевательство - куда больше?
   По дороге я вспоминала, какой гнев руководства общины вызвало то, что Берлин попытался выделить меньше денег, чем рассчитывали создатели, на новый памятник жертвам Холокоста. Какие статьи обрушились на журналистов, считавших, что евреи спекулируют своим прошлым, и призывавших жить по-новому: отказаться в Германии, как в остальной Европе, от противопоставления евреев и не евреев!
   Правда, тот факт, что узникам концлагерей, въехавшим в Германию после девяносто первого года, в отличие от тех, кто прибыл раньше, Берлин отказался платить пенсии, особого напряжения в общине не вызвал. Люди, над которыми нацисты проводили эксперименты и которые потеряли здоровье в Освенциме и Дахау, несмотря на то, что им строили памятники, доживали свой век без пенсий, на жалкое социальное пособие. В противовес ветеранам Вермахта.
   Я была в курсе этих событий, поэтому особенно не удивилась, когда по поводу своей истории услышала:
   - Все ждут, и Вы подождите. Почти три года? У других не быстрее.
   Община вела себя, как всегда. Соображение о том, что для старика ожидание в три года чревато трагическим исходом, никого не клевало. Одним евреем больше, одним меньше - не все ли равно? О голосе бедняги вспомнят разве что перед выборами. Если будет жив. Если нет, - какие обиды?
   - Умер человек, старый был, - в России средний возраст у мужчин пятьдесят девять лет, - чего печалиться? Сейчас ему легко, не надо хлеб добывать. То ли дела живых? Одни неприятности... - это были обычные разговоры в общине.
   - Мы запивали маму колой, - когда-то услышала я на иерусалимском кладбище. После этого ничему не удивлялась. У каждого народа свои традиции.
   Я решила обратиться в комитет по борьбе с антисемитизмом... К счастью, разродился Риттенберг - после письма фрау Вайль заявил мне, что свидетельство о гражданстве вот уже два месяца ожидает меня в папке. Он просто забыл прислать уведомление. Я тут же отнесла решение в паспортный отдел. Там выяснилось, что Риттенберг не вписал в свидетельство докторский титул и забыл забрать у меня старое удостоверение. Мне пришлось бегать снова и снова - раз восемь к Риттенбергу, в полицию, в паспортный отдел, к фрау Вайль.
   Когда паспорт был уже на руках, начались новые неприятности. Никто не хотел признавать написание фамилии по-немецки с русской буквой в середине. В паспортном отделе выдали справку об идентичности личности. При этом сделали опечатку в имени, отказались исправить ошибку в компьютере: задним числом, мол, нельзя. Я стала Лерой.
   Еще три недели я ходила из учреждения в учреждение для обмена нормальных документов на те, в которых моя фамилия писалась по-риттенбергу. Как меня зовут и какая у меня теперь подпись, я не знала: в паспорте стояло одно, в справке об идентичности - другое, в водительском удостоверении, квартирном договоре и дипломах - третье. Дело этим не закончилось: без справки об идентичности меня нигде не принимали. Рассмотрев ее, одолевали бесконечными "почему" по поводу мягкого знака.
   Я знала, что эта история не исключение. "Дома новы, а предрассудки стары". Риттенберг не сказочный персонаж. Реальный человек, который живет в Берлине, по мере своих сил содействует процветанию Германии. Естественно, в его понимании. Симпатичный, правильно говорящий по-немецки, хорошо кормленный. Владеет судьбой десятков, сотен ни в чем не повинных людей. Кого-то карает, кого-то милует. Возможно, не берет взяток. Так что даже с этой стороны нет спасения".
  
  Глава 31
  Проклятые вопросы
  
   "Я стала поливать цветы на балконе. Мне не давал покоя разговор с Дорой. "Как ни крути, многие беды друзей и знакомых растут из еврейской общины. Немцы замкнули дела соотечественников на нее, не дают пошевелиться. Только ее согласие и помощь дают возможность устроиться в Берлине. Поддержку же приходится вымаливать такими слезами, что лучше тащиться обратно в Россию или погибать в одиночку".
   В девяностом году мой первый муж с сыном от второго брака, шестилетним Юрой, отправился в Берлин. В Питере им удалось получить гэдээровскую визу. Знакомых и родственников в Германии не было, информации тоже. Леонид поехал то ли насовсем, то ли в разведку. Семья надумала эмигрировать. Куда, не решила. Брат Леонида пятый год жил в Нью-Йорке, мать - в Тель-Авиве. Он же смотрел в сторону Германии. Хотел остаться в Европе - письма из Штатов и Израиля не вдохновляли. То, что далее происходило в Берлине, Леонид излагал так.
   На вокзале в Лихтенберге ему дали адрес еврейской общины в Восточном Берлине. На Ораниенбургер-штрассе все было закрыто, шел ремонт. Леонид прилично знал немецкий, не помогло. Принять его никто не захотел. Догорал август, время отпусков. В заначке было двести долларов. "Скоро вечер. Где ночевать с ребенком?". Как-то удалось выпросить адрес западной общины.
   - Они богатые. У них все есть. Езжайте к Цоо, в двух шагах - синагога. Там обязательно помогут.
   Леонид с Юрой присели на скамейку, сжевали питерские бутерброды, отправились на Цоо. Ехали без билетов, по наивности полагая, что, в случае чего, разжалобят контролеров. Им повезло. Без всяких приключений добрались до Йоахимсталер-штрассе. Их пропустили на второй этаж в социальный отдел. Была среда, три часа дня. В здании никого. Подергали двери, посетили туалет, через двор прошли в синагогу. Закрыто. Деться некуда. Леонид решил переночевать в здании общины. Подошел к вахтеру, показал паспорт, билеты, стал жаловаться на ситуацию. Тот ни в какую:
   - Полиция. Охрана. Меры предосторожности.
   Леонид попробовал дать десять долларов. Вахтер взъерепенился пуще прежнего. Тут же, как штык, на пороге возник полицейский. Не солоно хлебамши, Леонид с сыном покинули общину. Ночь они провели на Цоо вместе с бродягами и наркоманами. Узнав, что в их сообщество попала семья бездомных из Советского Союза, те что-то собрали на ужин, подарили джинсовую куртку, жвачку и пепси-колу.
   В восемь утра Леонид снова пришел в общину. По-прежнему никого. В десять появилась фрау Тукс. Чуть позже и в остальных комнатах засветилась жизнь.
   Высокий, с густыми темно-каштановыми волосами, слегка присыпанными сединой, с блестящими черными глазами и яркими крупными губами, почти поджарый, без живота, Леонид привык к успеху в женском обществе.
   Негромко мурлыкая какую-то мелодию, - у него был абсолютный слух и приятный баритон, - он сидел на стуле возле кабинета, ждал приема. Маленькая, толстенькая потная фрау с копной крашеных волос, давно не видавших расчески, уже здорово в возрасте, была, по мнению Леонида, легкой добычей.
   "Дело в шляпе. То, что нужно. Заграница нам поможет", - как кот на сметану, мурлыкал он.
   Шло время. Фрау в коридоре не появлялась, Леонида войти не приглашала. Время от времени вокруг суетились персоны женского пола, выбегавшие из кабинетов. Одеты были, мягко говоря, не ахти, выглядели, как жеваные трусы, двигались хуже клуш, которым никто не объяснил, что они женщины. Возраста были неопределенного - за тридцать, меньше пятидесяти.
   На Леонида, как и вчера, никто не обращал внимания. Даже когда он стал насвистывать и отбивать такт ногой. Не проявляла к нему никакого интереса и фрау Тукс, хотя Леонид успел ей сообщить, что пришел на прием "по очень срочному делу".
   Леонид погрустнел: "Что ж, бывает. Уже не по этой части: климакс". Он постучал и, несмотря на недовольное: - Что Вам? - вырисовался на пороге, давая понять, что для фрау Тукс наступила пора спуститься из своих эмпирей к нему на землю.
   Разговор не получился. Вопросов фрау задала два: есть ли у Леонида в бумажнике деньги и в общине родственники. Получив отрицательный ответ, тут же по-русски послала его в отдел культа.
   Там очень внимательно прочитали документы, которые принес Леонид, и сказали, что помочь не могут: у него нет берлинской прописки. "Ага, здесь, в отличие от Союза, бьют по паспорту, не по роже", - подумал Леонид, видя, что его "стопроцентно еврейская внешность" никого не колышет. Девка, говорившая тоже по-русски, была еще нахальней, чем фрау Тукс. Увидев, что Леонид не уходит, злобно бросила:
   - Бумаги бумагами, в паспорте и метрике у Вас, действительно, значится еврей, только метрика вот новая, 48-го года, хотя родились Вы в 37-ом. Где старая метрика?
   Леонид, у которого дедушки и бабушки во всех коленах были евреями и еврейками, начал с отвращением к допросам, - не в отдел же КГБ он попал? - объяснять, что была война, отца забрали в армию, мать с тремя детьми бежала из Харькова от немцев в сентябре сорок первого года на Северный Кавказ, было не до бумажек.
   - Настоящие евреи знают цену документов. Если это, конечно, документы, не поддельные бумажки.
   "Ну, и сволочь, - подумал Леонид. - Знала бы ты, каково было нам в сорок первом. Трое детей - старшему четыре, младшему около года, у матери на руках, пешком по шпалам и на подводе. За кусочек хлеба отдали последнюю серебряную ложку, ели траву... За спиной - тысячи расстрелянных, в будущем - Харьковский яр, где рядом будут закапывать живых и мертвых... Ах, ты, стервоза! Нашла, сучка, над кем издеваться! Недаром говорят, что нет хуже воронья, чем свой брат-еврей".
   - Соплячка ты еще, учить меня жить. Из-за таких, как ты, смогли в войну евреев беспрепятственно истребить. Свои предавали. Только о себе думали, за собственную шкуру тряслись. Белорусов всего десять миллионов было. Гитлер мог, как евреев, убить - всех до единого. В партизаны ушли, в леса. Каждый третий мужчина погиб. Не сдались, друг за друга стояли. Шесть миллионов евреев - пол-Белоруссии! Сгинули все, погибли. Нет их, - понимаешь? У-ни-что-же-ны. Почему? Не сопротивлялись, не объединялись. Знали, что за спинами такие, как ты, стоят...
   - Не нравятся наши правила, уходите. Вас здесь никто не держит, - повернулась и исчезла в соседней комнате.
   Ее напарник - крепкий старик лет семидесяти, пока шел разговор, изображал присутствие отсутствия. Леонид видел, что тот все понимает. "Комедию ломает, развлекается, делает вид, что ни бельмеса по-русски не знает". Леонид подзавелся. "Скоты! Я тут с мальчишкой на вокзале ночую, жрать нечего, жить негде. По Питеру бегают отморозки из "Памяти", грозят новым Холокостом. Земля под ногами горит. Что завтра случится, не знаешь, а тут какая-то оторва с отвислым моржовым хреном инквизицию устраивают, паяльник к яйцам прикладывают. Попались бы мне в Ленинграде, я бы им показал, кто из нас настоящий еврей. Может, сами, что ни на есть липовые...".
   Видя, что Леонид не уходит, старикан позвал напарницу. Без всякого интереса что-то прошуршал по-немецки. Леонид ни фига не понял. Оторва, поигрывая словами, с подчеркнутым безразличием исполнила роль переводчицы:
   - Предъявите Ваше главное подтверждение еврейства.
   - Вам? - ошалел Леонид.
   - Нет, господину Блоху.
   - Прямо сейчас?
   - Конечно. Где же еще?
   - При Вас? Пожалуйста. - Оторопь прошла. Леониду стало забавно. "Неужели эта тварь не смутится? Ведь ей не больше сорока". - У меня молнию заело. Не поможете?
   - Нет. Не помогу. Для этого переводчик не нужен. Разбирайтесь с Вашим хозяйством сами.
   Осознав, наконец, что все происходит всерьез, Леонид растерялся. Такого в его жизни не было. "Фу, какая гадость! Остается еще, чтобы Юрку ввели и занимались его "доказательствами"... С них станется - с мальчишки штаны сдерут!". Увидев, что Леонид замешкался, парочка оживилась:
   - Ну, и как Ваши доказательства? Чего мы ждем?
   - Бани.
   - Какой бани?
   - Помывки в бане. Я не привык в кабинетах штаны снимать.
   - Какой же Вы еврей, если боитесь?
   - Боюсь? Кого? Таких, как ты? - Леонид молниеносно схватил сучку за передок и, бросив: - Чешется? - оттолкнул от себя. Не спросив разрешения, закурил сигарету. Закашлялся, стал искать, куда плюнуть. Красная, в маков цвет, кубышка выкатилась за дверь, вопя, что Леонид обо всем пожалеет, она ему этого не забудет.
   - А пошла ты... Неохота мараться с такой уродиной!
   Господин Блох был все так же невозмутим.
   - Давайте, показывайте, - обронил по-немецки.
   Леонид понял без переводчицы. "Старпер тоже с ума сошел. Неймется бедняге. Импо-90: не догоню, так согреюсь. Онанист. Видно, лепит бодягу всерьез".
   - Ладно, черт с тобой! - потянул за молнию, подошел к столу, вырос рядом с Блохом, - лицо старика оказалось вровень с трусами Леонида, оттуда ударил запах несвежего белья, - и чуть ли не прямо в морду вывалил свое хозяйство.
   Стол был затянут зеленым сукном, на нем лежало стекло. Чернильный прибор, скрепки, какие-то папки. Очки. При виде их Леонид усмехнулся:
   - Прости, старик, лупу не захватил. В Питере лупа. Все видел? Счастлив? - Стал застегивать брюки.
   Господин Блох был явно при своем деле. "Тысячи четыре долларов в месяц за это занятие получает, - с завистью подумал Леонид. - Где бы себе такую синекуру найти? Представляю, как он счастлив, что я на его голову свалился. Целыми днями сидит паук, никто не приходит. Денежки капают. Надо все время свою профпригодность демонстрировать, квалификацию повышать".
   Блох был не просто доволен. У него порозовели щеки, заблестели глаза. То ли весь аттракцион, то ли его результаты доставили ему несказанную радость. "Явно онанист, - поскучнел Леонид. Получил свое, пощекотал нервы, теперь шиш от него наскребешь. Вот гады проклятые!".
   У Леонида задрожали от напряжения руки.
   - Так что? Убедились, что я еврей? Поможете остаться в Берлине?
   Старик развел руками: ничего, мол, не понимает. Снова появилась переводчица. Леонид повторил свою историю. Глаза Блоха блеснули голодным блеском:
   - Кто мать мальчика? Она осталась в Ленинграде? Почему? Еврейка? У Вас есть ее документы и фотография? Мальчик тоже еврей по Галахе?
   Леонид снова выложил на стол метрику сына, в которой стояла национальность отца и матери: "евреи".
   - Еврейка. Сын тоже еврей. И дед, и бабка, и прабабка. И все ее сестры, и сестры сестер, и так до тридцатого колена.
   - А потом?
   - Общие с Вами предки. У нас и у Вас были общие бабки и дедки. Спросите у них.
   - Почему Вы так с нами разговариваете? Это ведь Вы к нам пришли, не мы к Вам.
   - И то, правда. Зачем приехал? Лучше бы дома сидел.
   - Вот и поезжайте обратно. У нас религиозная община, не дом приема приезжих. Мы ничего для Вас сделать не можем.
   - Зачем было тогда мои доказательства смотреть?
   - Так у нас заведено. Не хотели, могли не показывать.
   - Но я же Ваши правила выполнил. Вы видите, в какой мы беде. Помогите нам! Пожалейте, в конце концов, ребенка!
   - Если вы евреи, почему не отправляетесь в Израиль?
   Леониду хотелось сказать: "Почему ты здесь, не в Израиле?", но он сдержал себя и вместо этого ответил:
   - Мы приехали в Берлин. Хотим жить здесь. За нами подтянутся остальные родственники. Старшее поколение - все с высшим образованием. Много молодежи. Работаем, учимся, знаем немецкий. Имеем хорошие профессии. Сможем быть полезными Германии и общине. У нас большая еврейская семья.
   - Это я хорошо понимаю, а у нас маленькая еврейская община. Она ничего для вашей большой семьи сделать не может.
   - Мы сделаем все сами. Помогите только на первых порах. Расскажите, куда пойти, что предпринять. Нам негде ночевать, дайте какой-нибудь адрес.
   - Я же сказал: сделать ничего не могу. Адресов не даю. Идите в полицию, там вас устроят.
   - Я слышал, что Германия пускает евреев на постоянное жительство.
   - А я нет. Когда появится закон, тогда приезжайте.
   - Если завтра начнутся погромы в Союзе?
   - Они могут начаться и здесь. Езжайте в Израиль. Там ждут репатриантов из России. Почему вы не едете в Израиль, тем более у Вас там мать?
   - Я, наоборот, хочу забрать ее сюда.
   - Это не патриотично. Евреи должны жить в Израиле.
   - А Вы?
   - Я никуда не эмигрирую. Мой дом здесь.
   - Еще раз прошу: помогите устроиться в Берлине. Дайте хотя бы книги какие-нибудь прочесть, инструкции, познакомьте, наконец, с людьми, которые что-то посоветуют.
   - Я Вам все сказал. Вы отняли у меня почти два часа. Если Вам нужен совет, езжайте в Израиль. Больше ничем не могу быть полезен. Мальчику обрезание в Ленинграде делали? Какой был раввин?
   Переводчица добавила:
   - Русского языка не понимаете? Идите! Все! Надоело! Нечего Вам в Берлине делать! Убирайтесь в свой Израиль!
   Леонид снова пошел в социальный отдел. Фрау Тукс исчезла. В соседней комнате сидела немка - ни кожи, ни рожи, злющая, как пещерная собака.
   - Ну, что, дал Вам господин Блох подтверждение еврейства? - Значит, была уже обо все осведомлена. "Еще бы, столько бездельников на одного клиента. Как они друг друга не перегрызли? Посетители спасают - бросаются на них".
   - Нет.
   - Почему?
   - Я не знал, что нужна такая бумажка. Где она может мне пригодиться? В Питере и так не сомневаются, что я еврей. Там скоро противоположное заставят доказывать, но мне все равно не поверят. Разве не видно? - Он устал и был совсем обескуражен.
   - Что он Вам сказал? - Леонид кратко пересказал разговор с Блохом.
   - Ясно. Справка о еврействе Вам, действительно, не нужна.
   - Слушайте, что вы все с какими-то бумажками, обрядами, доказательствами пристаете? Вы что, не понимаете - нам с сыном негде жить, нечего есть? Помогли бы на ночлег пристроиться, хотя бы у вас в коридоре. Вон, сколько комнат пустых. Небось, сами имеете крышу над головой, о еде не вспоминаете. Мальчику всего шесть лет. Он три ночи плохо спал, - сначала в поезде мучили пограничники, таможенники, советские чиновники, потом переставляли колеса, на Цоо мы маялись с бомжами. Он ведь еще ребенок. Сердце у Вас есть?
   - Зачем было брать его с собой? Зачем вообще вы приехали? Вам же сказали: "Езжайте в Израиль! В Берлине вам делать нечего!".
   Ничего не добившись, Леонид пошел с Юрой на вокзал.
   В пятницу в общине опять никого. Леонид побрел в синагогу. Какие-то тетки накормили коржиками и печеньем. Тем все кончилось. Попытки найти поддержку раввина тоже ни к чему не привели. Тот отправил Леонида к Блоху и в социальный отдел, который, естественно, был закрыт.
   Юра простудился, плакал, просился домой. Боялся Цоо, не хотел ночевать с немецкими бомжами. Они потащились на Лихтенберг. На вокзале стояла одна единственная скамейка. Претендентов много. Спать не разрешалось. Совсем отчаявшись, Леонид вернулся в Ленинград. Хорошо, что их в Питере заставили взять билеты "туда и обратно".
   Дальше были три долгих года ожидания вызова от брата из Нью-Йорка и оформления отъезда из Питера на постоянное жительство в Штаты. Английским Леонид не владел. Он был неплохой инженер. Кому нужен в Нью-Йорке диплом советского инженера, не знающего английского языка? Леонид прекрасно водил машину. Разве можно стать таксистом без языка?
   Семья кувыркалась в Нью-Йорке лет десять, пока обжилась. Пять из них Леонид ставил замки, чинил двери и окна. Вечерами работал тапером в ресторане. Сейчас ему шестьдесят пять. Получает крохотную пенсию по инвалидности. Юра бросил школу, моет тарелки в ночном баре. Жена Леонида - учительница математики, на кэш убирает квартиры. Старший ее сын от первого брака женился, стал бандитом. Занимался наркотиками, разбогател. Не хочет знать нищих родственников. Все живут в Брайтоне. В прошлом году Эля заезжала к ним. Восторгов не было.
   Брат Леонида снимает щель в Манхеттене. Торгует из нее пирожками. Мать, не дождавшись встречи с детьми, умерла в израильской богадельне.
   Таня, моя дочь от брака с Леонидом, приехала в девяностом году в Берлин с двумя детьми: Наде было двадцать, Кате - пять. Они забрали нас с Феликсом. Были еще советские времена, пришлось выезжать через Израиль.
   Таня познакомилась в Берлине с голландцем, вышла замуж, уехала с детьми к нему в Амстердам. Брак оказался неудачным. Надя и Катя вернулись в Питер к дяде-врачу, который по сей день живет в России, по эмиграциям не дергается. После многих злоключений Таня и Катя оказались в Лондоне, Надя - в Иерусалиме.
   Отец Эли умер от сердечного приступа в Берлине, не выдержал напряжения. Мать села на транквилизаторы. Попала в больницу. Вернулась в Питер. Работает, как раньше, научным сотрудником в одном из академических институтов. Стажа из-за попыток эмигрировать не хватает, мыкается почище, чем ее коллеги, которые никуда со своих насиженных мест не срывались. Относятся к ней в Питере нормально.
   Такая вот судьба четырнадцати человек, родственников Лены и Феликса. "Начались наши злоключения в тот день, когда Леонид пришел на прием к Блоху. Пошевели тот пальцем, все могло быть иначе. А так? Развеялись, как тополиный пух, по белу свету, вызывая аллергию у заклятых друзей и открытую ненависть у чиновников...".
   Марина Цветаева когда-то писала Борису Пастернаку: "Рас - стояние: версты, мили... Нас рас - ставили, рас - садили, чтобы тихо себя вели, по двум разным концам земли"...
  Глава 32
  Военные беженцы из Израиля
   "Минула мрачная в этом году осень, пришла холодная мокрая зима. Казалось, нет ей конца и края. Наконец, наступил февраль. Стало немного веселее. Дни заметно прибавились. Чаще выглядывало солнышко.
   Феликс ушел на свою обычную прогулку. Я осталась дома, включила телевизор. Шла программа "Сегодня в Израиле". Увидев знакомые иерусалимские улицы, я вспомнила, как оказалась в Берлине. Это было в девяностом, накануне "Войны в Заливе". Почти полгода Таня жила с детьми в Берлине, мы приехали к ней из Питера. Хотели остаться, но, получив известие от матери, что она попала в больницу, вылетели в Израиль и застряли там из-за похорон и начавшейся войны. Вернуться в Берлин удалось только в середине девяносто первого года. Нам повезло - немцы оформили нас как родственников, прибывших для воссоединения с семьей дочери. Остальным, кто приехал одновременно с нами из Израиля, пришлось хуже. Судьба их сложилась, хуже не придумаешь.
   В январе - феврале девяносто первого года, когда началась "Война в Заливе", триста семей советских евреев, которые незадолго до этого репатриировались в Израиль, собрали пожитки и рванули в Берлин. Немецкая полиция поместила их в общежития. Как военные беженцы, они получили право на медицинскую помощь и социальное пособие. Власти ФРГ проявили лояльность и великодушие. Евреям дали трехмесячные визы, право на работу.
   Казалось, ничто не мешает этим людям, раз они не нашли своего места в Израиле, остаться в Берлине. Кому-то не подошел климат. Кто-то имел профессию, с которой невозможно найти работу, не зная иврита. Иных вообще не устраивало все: привилегированное положение сабров, отсутствие свободы совести, наличие ортодоксального клана, подмявшего под себя живых и мертвых. Да, мало ли что?
   В Советском Союзе информация об Израиле была практически недоступна. Каждый представлял страну на свой лад. Тот, кто стремился к свободе слова и передвижения, оказавшись без нормального паспорта и права выезда из Израиля, сообразил, что попал в ловушку. Женщины, привыкшие к формальному равноправию, не могли понять, почему им отказывают в выдаче персонального документа и вписывают в бумаги мужа.
   Кто-то растерялся, узнав, что браки и разводы регистрируются только через синагогу и что нечистокровные по Галахе евреи не могут в Израиле жениться. Хоронить их разрешается только за воротами кладбищ, где упокоены еврейские родственники.
   Много нового обрушилось на голову репатриантов. Не всем пришлось по душе. Особенно испугались те, кто попал в жилищные условия, хуже прежних. Денег оказалось в обрез - меньше, чем в России. Разочарованные в надеждах, эти люди бросились наутек.
   Под советским посольством с просьбой вернуться выросла очередь в тридцать тысяч человек. По правилам тогдашних политических игр, придуманных рейганами и горбачевыми, евреев перед отъездом из СССР лишали гражданства, права на пенсию и заработанное имущество. У них отнимали квартиры и нажитое. Процедура восстановления гражданства не была предусмотрена.
   Оставалась последняя надежда: добыв синий израильский паспорт, бежать по нему туда, куда пускали без визы.
   Почти все прошли через нечеловеческие муки, когда эмигрировали из Союза в Израиль и пытались пристроиться там. Многие потеряли близких, друзей. Люди были злы, измучены, напуганы слухами о выдворении из ФРГ. Депрессии, слезы, психические расстройства, разорванные узы семейных отношений, отчаянье, мысли о самоубийстве...
   Когда к одному из общежитий, в которые поселили израильских беженцев, подогнали автобусы, чтобы везти в аэропорт для отправки в Израиль, женщины стали ложиться под колеса. Им угрожали полицией. Они наотрез отказывались вставать. Самые молодые и решительные устроили сидячую забастовку под Бранденбургскими воротами. Обстановка накалилась. В воздухе висело такое напряжение, что казалось, из-за несчастной израильской группы начнется третья мировая война.
   Триста семей не знали, кто играл их судьбами, в чьих планах они были разменной монетой. С людьми обращались, как с животными, согнанными на убой: заперли в лагеря, оставили в полной неизвестности, без каких-либо прав. Сиди и жди, что с тобой сделают - погрузят на Эль Алевский самолет и вернут туда, откуда сбежал, оставят в ФРГ, но вышлют из Берлина в глухомань или дадут документы, позволяющие жить где угодно. Многие мечтали о новой эмиграции. В Америку.
   Еврейская община заняла позицию, в те дни непонятную и жестокую. Тех, кто приходил на прием, чиновники отсекали, как Леонида. Все прояснилось позднее: немецкие евреи испугались наплыва израильтян.
   - Если бы община открыла двери перед беженцами, весь Израиль, - сказал тогдашний председатель общины, - перебрался в Германию.
   Так оценил этот патриот положение дел на своей исторической родине. Выразил не только свое мнение - другие евреи с немецкими паспортами к израильским собратьям отнеслись аналогично.
   В ответ русскоязычные израильтяне, среди которых были как евреи, так и "гои", стали откровенно проклинать общину. Не скрывая слез, рассказывали друг другу об обидах, нанесенных сотрудниками.
   В общине задействовали правило: "Разделяй и властвуй". Тем, кому удалось обзавестись ходатайством общины, полиция моментально заменила трехмесячное право проживания на двухгодичное. Иным помогли деньги: из общежитий они переехали в отдельные квартиры, получили прописку, немецкие удостоверения.
   Золотым ключиком, открывающим калитку, за которой выписывали документы со статусом "контингентный беженец", "конти", оказалась "справка о подтверждении еврейства". Борьба за нее стала вопросом жизни и смерти. Этот статус решал все.
   Что сие значило, с точки зрения логики и международного права, никто не знал. Помощники Коля придумали спецвыверт для того, чтобы разрешить въезд евреев в качестве эмигрантов с привилегиями, не подтвержденными законом. На деле, этот нонсенс давал евреям-конти кучу полезных вещей: право на бессрочное проживание в Берлине, медицинскую страховку, социальное пособие, курсы немецкого языка, съем квартиры и разрешение на работу. В этой бочке меда была ложка дегтя: получение благ зависело не от закона, а от воли чиновника. Стоило рассердить куратора, он мог стереть в пыль.
   Поставив приехавших в полную зависимость от статуса "конти", правительство сразу убило двух зайцев: убрало с глаз долой беженцев и повысило роль еврейской общины. О следствиях говорить трудно. Слишком много слез и проблем родило это решение. Каждый еврей оказался во власти не столько немецких законов, сколько двух чиновничьих иерархий: одна сидела в государственных учреждениях, вторая - в общине. Хотя теоретически заветную справку мог получить каждый еврей по Галахе, на деле он сталкивался с теми же проблемами, что Леонид. Бумажка давалась таким напряжением нервов, что слабые не выдерживали, отходили от общины, чтобы на свой страх и риск пуститься в плавание без каких-либо гражданских прав по морям немецкой бюрократической системы.
   Почти все приехавшие из СССР евреи были светскими, община - религиозной. Во главе угла стояло не только еврейское происхождение, но и соблюдение обрядов, знание Торы, иврита. Не меньшую роль играло родство с немецкими евреями. Тем, кто его не имел, была уготована единственная роль - нищих просителей милости, массовки во всех мероприятиях, на которые община получала деньги из городского бюджета.
   Новые члены - новые деньги. Когда старожили увидели это, увеличению численности обрадовались. Постольку поскольку.
   Все уперлось в "качество новеньких". Спустя несколько лет выяснилось, что в берлинской общине шестьдесят пять процентов членов не посещают синагогу или ходят в нее по праздникам, не соблюдают религиозных обрядов, видят в ней не религиозное, а социально-политическое объединение, помогающее отстаивать свои права. Так что не зря старожилы не помогали новичкам интегрироваться в свои ряды и всячески противодействовали этому... Хотя, поступи они иначе, может, вновь прибывшие стали бы по-другому относиться к своей истории и традициям?
   Немецкое правительство, для искупления вины за Холокост, под давлением религиозных еврейских лидеров стало поддерживать восстановление традиций иудаизма, численности синагог и количества их прихожан вместо политики, проводимой во всех европейских странах и направленной на ассимиляцию евреев. Самая большая еврейская община была во Франции. Она насчитывала семьсот тысяч человек. Там ничего похожего на Берлинские истории не происходило.
   Зато в Германии слово "еврей" стало синонимом "иудей". Свобода совести незаметно для немцев умерла. Еврей-атеист, не признающий иудаизма или, не приведи Господи, исповедующий другую религию, стал нонсенсом, противоправным явлением, которое можно выдворить из ФРГ или не впустить туда. Это оказалось много страшнее, чем все, с чем сталкивались граждане постсоветской России.
   Становясь на учет по приезде в Берлин и заполняя анкету, я сделала в графе "религия" прочерк. Обслуживающий нас чиновник, не говоря ни слова, вписал "еврейка". Я запротестовала, что атеистка. В ответ услышала: "Если Вы не еврейка, права на получение вида на жительство в ФРГ не имеете". В Германию выезжали евреи, принимала она иудеев. Такое вот обрезание на немецкий лад.
   За несколько лет в Берлине собралось больше ста тысяч русскоязычных приезжих, численность общины возросла втрое. Соответственно увеличились ассигнования из городского бюджета. Дотации Сената составляли свыше девяноста процентов. И что же? Ни один вновь прибывший не был устроен на работу, никакие законы, превращающие "конти" в нормальных граждан и направленные на реальную помощь людям, не были приняты, хотя Сенат оплачивал триста пятьдесят ставок и постоянно взывал к интеграции новых членов в немецкое общество.
   На деле, результат политики берлинских властей был один - организация еврейского гетто, верхушка которого говорила по-немецки, распоряжалась деньгами и имуществом общины, направляла ее политику. Остальные нужны были для статистики. Говорили по-русски. Перспектив трудоустройства не имели. Старшее и среднее поколение сидело на социале. Работали единицы. Процветали залетные птицы, которые привезли откуда-то капиталы и отмывали их в ФРГ, или редкие счастливчики, которым удавалось выплыть. Младшее поколение, видя, как все повернулось, на пушечный выстрел обходило синагогу. Молодежь учила немецкий язык, старательно забывала русский и понимала, что надеяться можно только на свои силы.
   Особенно возмущала бывших советских граждан мораль, царившая в общине. Приезжих поражала безграмотность, ненависть к иноверцам, нетерпимость, двуличие, беспардонность. Многие привыкли к тезисам об интернационализме, дружбе народов, справедливости, честности. Избранность евреев воспринимали с улыбкой, верить в библейские мифы не хотели. Чтобы не попасть в число тех, кого могут побить камнями, стали все это скрывать. Начали бояться стука. Как при большевиках.
   Консервативное, ограниченное и необразованное меньшинство было хорошо организовано немецким бытом, законами, реалиями. Оно постоянно брало верх над новенькими, время от времени пуская в ход самый мощный инструмент: проверку на отношение к еврейству, знание иудаизма, Торы. От того, по папиной или маминой линии человек был евреем, зависела судьба, от того, был евреем или "гоем", - жизнь.
   Органами внутренних дел общины, ее ЧК и КГБ, являлась комиссия по вопросам культа. Помощница председателя, которую Леонид назвал беспардонной оторвой, оставалась ее бессменным членом. Не имея понятия о том, что большевики, ратовавшие за интернационализм, когда-то запрещали указывать национальность родителей, и во многих предвоенных метриках в этом месте стоял прочерк, она доводила людей до истерик и инфарктов вопросами о том, "почему не написана национальность ваших родителей". Ей было невдомек, что при получении паспортов у многих детей, в чьих метриках отсутствовала национальность родителей, антисемитски настроенные сотрудники советских загсов забирали старые метрики, и им впоследствии приходилось обзаводиться новыми. Не знала она и того, что паспорта у тех, кто выехал в Израиль до девяносто второго года, попросту изымали.
   Присвоив право решать, кто еврей, а кто нет, и наклеивать на человека ярлык "мошенник", если у него были проблемы с документами, эта полуграмотная эмигрантка оказалась сущим бедствием для людей старшего поколения, прибывших в Берлин из СССР через Израиль. Многие из них так и не смогли стать членами общины, получить свои "законные льготы" только потому, что между ними и немецким правительством надежно лежало ее тело.
   - Вы будете приняты в общину только через мой труп, - любила говорить эта фрау. История с Леонидом повторялась в различных вариантах. Суть ее оставалась одна: садистское упорство в доказательстве собственной значимости.
   Преданность, любовь, нравственность - эти качества оказались ничто перед пробиркой, в которой она с переменными членами своих комиссий исследовала гены. Тем, кому было противно наблюдать за биосортировкой, не было места в общине. Рассказывали, что подобное творилось по всей Германии. История, знакомая с детства, повторилась с единственным отклонением: селекция евреев осуществлялась их же руками.
   Понятно, не всем было плохо в такой обстановке. Для Земанов, основавших свою бизнес-империю, в которую входили игровые автоматы, автомастерские, маклерские конторы и русскоязычная газета, жизнь складывалась наилучшим образом. Приехав в Германию в середине семидесятых и вывезя приличный капитал из Союза (зная законы тех лет, все понимающе усмехались: "Каким образом?"), они развернулись вовсю. Не только в Берлине, во всем мире".
  Глава 33
  Что страшнее - смерть или паук?
   "Хотя прием евреев на постоянное жительство в девяностом году в Германии официально не начался, они потихоньку приезжали. Их оставляли, никуда не выбрасывали. Это было в обеих общинах - и восточной, и западной.
   Достаточно было сказать Леониду, что надо прописаться в Восточном Берлине, в том же Карлхорсте у русских военнослужащих, все было бы иначе. И он, и его жена получали бы сегодня не только трудовую пенсию, - им был бы засчитан советский стаж, благодаря соглашению между СССР и ГДР, - но еще пособие, которое дают признанным жертвам нацизма. На семью это было бы около двух с половиной тысяч евро. Не нужно было бы ни двери ставить, ни полы мыть в чужих квартирах. Младший сын мог бы спокойно учиться в школе, старший - работать: все знали немецкий, у всех был бы статус "контингентных беженцев".
   Прими община Леонида с семьей, не было бы мук у нас с Феликсом, когда нам пришлось в течение пяти лет без работы, курсов немецкого языка, социального пособия и медицинской страховки бороться с голодом. Не стала бы Таня таскать за собой по разным странам и государствам Надю и Катю. Учились бы в школе, работали. Пользу Германии приносили. Да, и мы с Феликсом, имея иной статус, сумели бы подучить язык, найти, как устроиться. Теперь бы получали трудовые пенсии, не сражались за право на подачку от государства.
   Может, Леонид забрал бы мать к себе из Израиля. Жива была бы еще...
   Все это могло быть. Если бы тоненькая ниточка помощи, крохотная соломинка протянулась в тот день к Леониду из еврейской общины...
   Что душу травить? Прошлое не вернуть. Слава Богу, что не погибли, как те, кто не выдержал мытарств. Все, что не нравится власть имущим, в общине объявляют антисемитизмом. В одном котле оказывается и тот, кто хочет изменить положение к лучшему, и тот, кто к худшему. Главное - сохранять застой. Как при Брежневе. Оставлять мусор в избе. Не привлекать внимание общества. Обзывать антисемитом каждого, кто сунет нос в еврейские дела, чтобы отбить охоту близко к нам подходить. Результат - ненависть окружающих. Логика проста: "Были бы кристальные, не боялись, что со стороны глядят. Есть, значит, что прятать, потому суетятся". Хотя, с другой стороны, как вспоминаешь об убитых в Израиле, о мусульманском мире с его терактами, начинаешь мечтать не о прозрачных стенах, а о засовах и железобетонных сооружениях. Не до объективности. Может, правильную позицию занимает община, никого не подпуская к себе на пушечный выстрел?.
   Пришел Феликс - был у врача. Делал анализы.
   - Ну, что?
   - Пока все в порядке.
   - Слава Богу. Еще три месяца живем. Может, и дальше будет хорошо? Отцепится от нас онкология?
   Позвонила Эля. Стала жаловаться на свою профессию, постоянную зависимость от толстосума Земана:
   - Никак не пробиться. Самый лучший рассказ вышел в каком-то малотиражном издании. Редактор нашей газеты не пропустил. Не та тематика. Ему главное, чтоб все было шито-крыто. Чтобы никто проблемами рядовых людей не занимался. Не привлекал интерес властей к махинациям богатеев. Были бы деньги...
   - Деньги решают все. Помнишь, советский лозунг? О кадрах? С деньгами можно было бы и тираж большой сделать, и рекламу.
   - Пишу статью за статьей, платят мало. Десять евро за страницу - разве это деньги в стране, где среднюю однокомнатную квартиру можно снять за триста-четыреста? Горек хлеб журналистский. Силы отнимает, мозги сушит. Времени на литературную работу не оставляет.
   - Каждому при рождении, - я, как могла, пыталась ее утешить, - поставлен у изголовья ларчик Пандоры с несчастьями: "Как ни старайся, о бедах не забывай!". Так до гроба идет сражение с печалями: сначала ты их, затем они тебя, снова ты, они, ежедневно. Паритет. Последний удар - проиграл, умираешь. Но нет! Победа твоя - счастлив, что избавился от них навсегда!
   - До этого часа надо дойти. По непростой дороге. Здесь в Берлине за каждым изгибом чиновник сидит, судорожно следит, чтобы бед в нашей жизни не убывало. В Питере ничего похожего не было. Или нам казалось? Иногда я думаю вот о чем. Глаз у страуса больше, чем мозг, но что с того? Он не является профессиональным соглядатаем. Лермонтов когда-то писал о всеслышащих ушах русских царей. Какие строки посвятил бы он немецким бюрократам с их атрофированными конечностями, глазами, расположенными по всей поверхности головы?".
  
  Глава 34
  Возлюби ближнего
  
   "В зале собрались все, кто считал себя литературным бомондом еврейской общины. Открытое заседание Пен-клуба пропускать не хотели. Пришли сюда и мы с Феликсом.
   Из Гейдельберга приехал бывший правозащитник, теперь известный писатель Борис Козаков. Звали писателя Геннадием Моисеевичем Коганом. Перед началом встречи "компетентные люди" из зала говорили, что Горенштейн, Кунин, Войнович и Козаков - главные имена иммигрантской литературы Германии. Семья Ланских с этим не соглашалась: первым среди равных был Горенштейн. Несколько дней назад он умер. Его память почтили вставанием. В глазах была скорбь. Бомонд прощался с классиком.
   Особенно трагическими были лица у Менялова и Мыльницкого. Год назад Менялов организовал литературно-музыкальный вечер. Это была окрошка из всего, что Бог послал еврейской общине: детсадовские вундеркинды, исполнявшие Шопена и Баха, молодежный ансамбль песни и танца, маэстро джаза, профессор-скрипач Ленинградской консерватории, известный исполнитель еврейских песен, молодой, но уже знаменитый писатель Каминер.
   Одним из номеров литературной части программы значился Фридрих Горенштейн. По замыслу он должен был читать отрывки из своего нового романа. Публика собралась разношерстная, от двух до восьмидесяти, слышимость была ужасная, молодежь ждала обещанную в программе попсу, старики страдали от духоты. Всем хотелось перерыва.
   Объявили Горенштейна. Он сел за стол на краю сцены и начал читать. Заношенный костюм, нелепо короткие брюки. После смерти любимого кота писатель обмяк и ссутулился. Был смертельно болен. Хотя говорят, что рак - болезнь, которую врач не видит, пациент не слышит, беду Фридрих почувствовал давно. Он чуждался всяких сборищ, но сюда пришел, потому что Ланские от имени еврейской общины очень его просили. Говорили о народной любви, великой роли Мессии, благодарных читателях и тяжкой жизни собратьев по эмиграции. Пересиливая боль, Горенштейн пришел к своему народу. Стал тихо читать что-то смешное.
   "Несть пророка в отечестве своем". Нет его и на чужбине. Через полстраницы в зале начался шелест. Шум нарастал, как на школьном уроке, когда ученики шикают на зловредную практикантку. По сцене забегал Менялов. Мало кто знал, что это - в прошлом помощник режиссера Розовского. Зато все видели, что пиджак висит на нем, как на вешалке. Маленький, без галстука, не в белой рубашке. Никакой торжественности, значительности. Будто на сцене вовсе не Горенштейн, а так себе, графоман. Бубнит что-то, и Бог с ним.
   Слов, брошенных Меняловым в микрофон, было не разобрать, одно повизгиванье и шуршание. Как во время циркового представления. Зал заржал. Менялов засуетился с микрофоном, проводами, треногами. Смешно стал жестикулировать. На сцену полезли помощники. Из динамиков в зал понеслись всхлипывания, стоны, что-то совсем непонятное. Горенштейн продолжал чтение. Зал веселился.
   Менялова знали многие. Он напоминал массовика-затейника из дома отдыха в Гаграх. Писал заметки в разные газеты, вел на радио передачу "Часть речи". Говорил в ней о театре, культуре и развлечениях. Какое имели отношение к этому части речи, было неясно. То ли Менялов не знал, что это такое, то ли ему нравился изыск, дававший возможность ссылаться на Иосифа Бродского.
   Горенштейн ничего не подозревал. Он был одинок и доверчив. Попал впросак. Не мог предвидеть, что бумеранг отношения к Менялову ударит в него - в сердце и печень.
   Почувствовав неуместность выступления, Горенштейн стал собирать листочки. Уйди он со сцены, зал бы, наверно, зааплодировал, попросил вернуться. Все стало бы на свое место, писателю не было бы обидно за часы, на которые сократили его жизнь.
   Не понимая, что шум в зале - расплата за неудачно организованный вечер, Менялов подбежал к Горенштейну, снова усадил за стол и, бросив без микрофона что-то очень осуждающее в зал, исчез, оставив автора "Места" и "Псалма" на заклание.
   Дальше случилось то, что должно было. Зал на секунду затих, стараясь услышать, что говорит Горенштейн, затем зашуршал, зашелестел сразу во всех углах. Снова на сцену вбежал организатор вечера. Зал грохнул. Писателя больше не слушали. Все смеялись. Даже те, кто сознавал, в каком обидном положении оказался любимый автор. Менялов из-за согбенной спины Горенштейна погрозил кому-то ручкой, вверх-вниз задергал непослушный микрофон, взад-вперед засеменил по сцене.
   Зал начал хлопать. Сначала чуть-чуть, затем сильнее. Зашикать старались Менялова, но он уходить со сцены не собирался. Горенштейн продолжал чтение. Прокатилась волна аплодисментов. Кто-то стал укорять соседей. Спина Горенштейна склонялась к столу все беспомощнее, заслоняясь от ударов ниже пояса.
   Менялов бегал по сцене. Хлопали все ряды. Одни стали уходить, другие смеялись и разговаривали. Ощутив, что в этом зале он уже не станет великим, Фридрих собрал листочки и покинул сцену. Сел на свое место в первом ряду, по-прежнему не понимая, что произошло. Как он, старый больной человек, мог поверить этим конъюнктурщикам? На пороге могилы позволить им обмануть доверие одинокого потерянного в нем ребенка...
   Я сидела рядом. За толстыми стеклами писателя блестели слезы. Ланская, которая привела его на вечер, помогала ему одеться, уехать домой. Больше Фридриха Горенштейна я не видела.
   Зато много слышала о том, как травит его Дмитрий Мыльницкий. Сын бывшего генерала КГБ, с детства привыкший к безнаказанности, Мыльницкий, попав в эмиграцию, стал искать место под солнцем с помощью тех приемов, которым учился в детстве. Писал на любые темы, не требующие образования. Сменил несколько профессий. Остановился на журналистике: его специальностью сделались скандалы и провокации. Они неплохо кормили его. Издателей, по-видимому, тоже. Мыльницкий преуспевал.
   Обычно он поступал так. Писал о человеке, на тридцать лет старше, как о ровеснике. Не упоминал титулы, звания, дипломы, образование, награды. Сократив с помощью такого стилистического приема признанного метра до существа своих размеров, переходил к синтаксису - изменял текст, искажая смысл до неузнаваемости, делая правдоподобным с точностью до наоборот. Затем начинал открыто измываться над оппонентом.
   Лучшая ложь - полуправда. Иногда стоит изменить одну букву, и больше ничего не надо. Примеров в русском языке пруд пруди. "Генитальный" и "гениальный", "космический" и "комический", "сглаз" и "глаз"... Один случай описан еще у Некрасова: "Губернатора равнодушно встретил народ" цензор заменил фразой "радушно встретил народ".
   Особенно жалкими мне казались эссе Мыльницкого на исторические и литературные темы, постоянно появлявшиеся в одном из берлинских еженедельников. За год уровень газеты, благодаря им, настолько упал, что не помог даже Гольдберг со статьями по экономике. Несмотря на демпинговые цены, по которым вели подписку, и приложение с телепрограммой, я решила от газеты отказаться.
   Рассматривая публику в зале, пришедшую на встречу с литературными знаменитостями, я вспомнила, как все началось.
   Чтобы добиться популярности, Мыльницкий стал резать Горенштейна по тонкому и весьма популярному в эмигрантской среде месту: кто из них больше еврей. Устав от этого, начал копаться в прошлом Горенштейна. Хотя особых пятен не нашел, зато вопросы расставил. Горенштейн ответил памфлетом об иудиных традициях в семье оппонента. Было мерзко и неприятно. Не важно, кто украл. Плохо, что при этом полощут твое имя. Бедный Фридрих!
   Мне всегда было жаль Горенштейна. Помочь я была не в силах. Кормилась из тех же рук, что другие. Свободу слова позволить себе не могла. Понимала, что Мыльницкий и Земаны, которые его печатают, умело сокращает мастеру жизнь. Знала устройство эмигрантской действительности: писать может каждый, быть напечатанным - нет.
   В Германии есть несколько приватных русскоязычных газет, в них попадают те, кого "хотят" их редакторы и издатели. Немецкие СМИ близко к себе не подпускают. Нужны большие деньги: раскрутка, реклама, издатели, переводчики. Далее - то же самое.
   Или заводи собственную прессу, или помалкивай, если нет денег, чтобы выдержать конкуренцию с крупными монстрами. Точь-в-точь, как при советской власти. Там были райком, горком, обком, здесь - общества с ограниченным, мало ограниченным или неограниченным капиталом.
   В итоге Мыльницкий допекал Горенштейна тиражом в несколько тысяч, свои же оправдания писатель издавал в двухстах экземплярах приватного журнала "Зеркало загадок".
   Сегодня два героя - Менялов и Мыльницкий - стояли рядом, потупив взгляды, давая понять, как они были приближены к безвременно погибшему от тяжелой болезни, нерадостной жизни и горькой судьбы писателю. В нескольких рядах от них сидели коллеги. Пришли дружными рядами - делали фотографии и готовили очерки в свои гульвары. В отличие от остальных собравшихся, которым перевалило за шестьдесят, журналисты выглядели моложе. Это было будущее литературного бомонда".
  Глава 35
   Евроевреи
   "Заседание вел Борис Мяткин. Кажется, поэт. Я слышала о нем, как о партийном функционере какого-то крохотного объединения в рядах еврейской общины. Был он в кипе. Держался раскованно. Бориса Козакова называл "Геня", был с ним на "ты". Тот, правда, реагировал довольно сдержанно, но это не отражалось на любвеобильной улыбке председателя. Наверно, эмигрировал из Москвы. Говорил по-русски правильно и не менял, как одесситы и харьковчане, по своему усмотрению ударения в словах.
   Я познакомилась с ним в здании общины, куда зашла, чтобы передать копию какой-то бумаги какому-то функционеру. Господин Мяткин сидел в большой комнате перед компьютером. На экране бегала золотая рыбка. Он поднял ко мне круглое лицо, засиял блаженной улыбкой. Я приветствовала его по-немецки, по ответу поняла - русскоязычный.
   - Мне нужно оставить для господина N копию этого документа. Не окажете любезность: можно, я сделаю копию и положу ему на стол?
   - Нет, что Вы! Как можно! Я не возьмусь отвечать за сохранность бумаги.
   - Это не требуется. Всего лишь копия. Пропадет - беда невелика.
   - Что Вы! Разве можно так относиться к документам?
   Я внимательно посмотрела на господина. Улыбка сбежала с его лица, он опустил глаза, стал ковырять какую-то бумажку, показывая своим видом, что разговор окончен. Я не унималась. Я твердо знала, что уважают здесь только наглость. Интеллигентных людей или в упор не видят, или терроризируют до слез. Добро любят с кулаками.
   - Дайте, пожалуйста, ключ от подсобки с ксероксом, я сделаю копию.
   - О чем Вы говорите?
   Я зашла в библиотеку, скопировала документ, вернулась обратно. Человек в кипе глубокомысленно смотрел на экран с золотой рыбкой. Я положила бумажку на стол, царапнула записку, протянула руку к скрепке.
   Кипа с испугом уставилась на меня. Моя шляпка сделала "бай-бай" и исчезла.
   Через секунду я уже забыла погруженного в собственную значимость господина и даже не стала спрашивать у вахтера, с кем свел меня Бог в этой непростой общине. Теперь я без труда узнала председателя. "Ага, еще один местный счастливчик, которому все в Германии нравится - тепло и светло при непыльной должности в общине".
   Борис Козаков выбрал для чтения два текста: речь при вручении ему литературной премии бургомистром Гейдельберга и рассказ об одном случае из своего врачебного прошлого. Я слушала очень внимательно. Меня поразил контраст: человек лет семидесяти пяти, мал и сед, с большим носом и растрепанными над лысиной волосами, - и его голос, звучный, красивый, который жил отдельно от него. Молодой баритон, принадлежащий полковнику из "Гусарской баллады", читал эссе о буквах.
   Попав в Бутырку, когда ему был 21 год, автор узнал, что в тюрьме есть прекрасная библиотека. Спустя много лет он описал впечатления, придав им форму размышления о смысле сущего.
   Бог создал 22 буквы, из них - остальное. Семь букв - семь планет и семь дней недели, двенадцать - знаков Зодиака, две - день и ночь, свет и тьма. Конец и бесконечность, жизнь и смерть. Наконец, главная - сам Бог, бытие, космос, первоначало. Красивая легенда, пришедшая из тьмы веков, сохраненная Кабалой и возрожденная греками в их учении о числах.
   Советские философы о таких рассуждениях в трудах языковедов, епархией которых считалась наука о звуках и буквах, говорили, что это идеализм в чистом виде. Рассуждения на подобные темы, как и все, находившееся под запретом, были особенно популярны в конце шестидесятых - начале семидесятых годов. В те годы, когда Борис Козаков был диссидентом и эмигрировал на Запад.
   Позднее лингвисты высказали иное предположение о происхождении этой легенды: Бог или тот, кто пришел на Землю из космоса и называл себя этим именем, научил людей буквам, показал, как из них собирать слова и давать названия планетам, знакам Зодиака, различным вещам, явлениям природы. Со временем забылись первоначальные связи между словами и тем, что они обозначали, язык стал развиваться по своим законам, а жизнь, которую он описывал, - по своим. Осталась легенда, породившая миллион толкований. В нее, как многие друзья его юности, верил Борис Козаков.
   Мне импонировала его убежденность, детская вера в прекрасные иллюзии. Даже язык, на котором никак не отразилась современность. Мне казалось, что я засыпаю под ритм его голоса, отдаю свое настоящее во власть прошлого, забываю о том, что узнала в восьмидесятые и девяностые годы. Я чувствовала себя в мавзолее. Рядом с усыпальницей Сталина вырос огромный мраморный дом, куда я вошла вслед за Борисом Козаковым и осталась, навсегда погребенной в глубине его залов.
   Мне стало не по себе. Я встряхнулась, оглянулась вокруг. Слушали внимательно. Почти без перерыва писатель начал читать второй текст. Сюжет напоминал современные детективы. Врач был приглашен на освидетельствование трупа самоубийцы, прострелившего себе из двустволки голову. Осталась, как утверждал очевидец, только нижняя часть лица. Через пару часов врач увидел самоубийцу с перевязанной головой в деревенском доме. Дальше началось, по замыслу автора, самое интересное: описание любви между самоубийцей и его тридцатилетней дочерью.
   Я слушала с каким-то неясным чувством. Скорее всего, это был стыд. Не из-за инцеста как такового. На эту тему мной было столько читано, перечитано художественной и научной литературы, что она давно перестала меня волновать. Да, и видела в жизни всякое. Инцест, так инцест. Голубые, розовые. Кровавые сериалы. Казалось бы, отчего краснеть? Но глаза поднимать не хотелось.
   Конечно, если бы за столом стоял молодой гусарский офицер и рассказывал эту историю, чувства были бы иные. Говорил бы он обо всем не так. Другие интонации, слова, фразы. Меня не покоробили бы несколько нецензурных выражений, произнесенных писателем. Мне не было бы неловко за описание анатомических подробностей...
   Рядом с нами сидела молодая пара. Попали на этот вечер они, наверно, из любопытства: к литературному бомонду отношения не имели. В какой-то момент мужчина наклонился к уху своей спутницы и произнес:
   - Ецца хоцца.
   - Тебе? - спросила она.
   - Нет... Сейчас - нет. Старикану.
   Когда я училась в аспирантуре, моим руководителем был всемирно известный востоковед, блестящий ученый и неповторимо обаятельный человек. Своих учеников он, что называется, держал в черном теле. Гонял по всем предметам, заставлял осваивать различные науки: параллельно с языкознанием, историей и востоковедением математику, физику, астрономию, психологию, логику, дидактику. На полном серьезе аспиранты штудировали уловки, которые Шопенгауэр советовал применять в споре, чтобы выигрывать дискуссию, независимо от ее характера, проводили многие часы в беседах об отношении Гете и Ницше к женщинам, конспектировали Фрейда и Бердяева. Обожаемый профессор, как мальчишка, влюбленный в тему каждого семинара, был по очереди режиссером, героем-любовником и беспощадным критиком. Как-то он выдал в адрес одного из аспирантов:
   - Знаете, чем Вы сейчас занимаетесь? Психологическим онанизмом.
   Это словосочетание я услышала впервые. Тогда было не принято вслух в женском обществе, да еще в присутствии такого уважаемого человека, как мой шеф, говорить об онанизме, оральном сексе, однополой любви и прочих радостях, к которым теперь все привыкли. Я едва не провалилась под стол. Профессор сразу все понял и в свойственной ему манере довести сказанное до парадокса или абсурда, а собеседника - до отчаяния от своей беспомощности добавил, обращаясь к ней:
   - А Вы? Как Вы относитесь к этому явлению?
   Меня спасло признание:
   - Извините, я не знаю значения слов.
   Семинар перешел в свое обычное русло: говорили на научные темы с отсылками к первоисточникам, определениями исходных понятий. Стыдно в таких ситуациях не бывает. Есть научный интерес, жажда познания, желание охватить необъятное.
   Теперь мне стало стыдно. Подсматривать за немощами старого человека. Будто в замочную скважину. Он, подливая масла в огонь, после того, как закончил читать, стал рассказывать, что все было на самом деле, он жил с чужой женой, как описал в новелле.
   В общем, я была рада, что эта часть заседания Пен-клуба закончилась. Как художественное произведение рассказ мне не показался. Обаяние голоса улетучилось, остался огромный вспотевший нос, очки, темно-синий костюм и белые волосы. Я вспомнила, как в детстве домработница Муся говорила о пятидесятилетнем соседе, хватавшем ее за икры:
   - Седина в голову, бес в ребро.
   "Господи! Как давно это было! Муся казалась мне сильно поношенной, ей было за тридцать... Ухажеру - за пятьдесят. Писателю сейчас - за семьдесят".
  Глава 36
  Пень-клуб
   "Мне захотелось быстрее уйти с этого сборища, но было неловко ползти через зал, и я осталась, хотя Феликс почти откровенно плевался.
   То, что происходило дальше, вызвало у меня смешанные чувства. Увидев в детстве карликового пинчера, я никак не могла понять, зачем он? Я очень любила больших собак. С сенбернаром встретилась впервые лет в двенадцать, до этого обычная дворняга доставляла радость, казалась огромной. Но карликовый пинчер? Зачем он?
   В России кажется, что все писатели, которые живут за границей, сплошь и рядом обязательно великие. Круг общения их емкий, значительный. Умные, свободные люди, говорят о великих материях, переписываются с королями и герцогами, дают советы государственным деятелям. Так утверждали наши друзья из Москвы и Питера.
   И вот я сижу за границей на одном из таких, как говорят, репрезентативных собраний. В зале человек пятьдесят, высшее образование есть у всех, человек десять - с кандидатскими дипломами, два или три - с докторскими. На полном серьезе они слушают разговор членов Пен-клуба, приглашенных в президиум. Таков порядок этих заседаний: члены чревовещают, зрители с почтением внимают, ловят каждое слово. И только потом, когда великие выдохнутся, им можно будет задавать вопросы. Желательно такие, которые подчеркивают избранность дискуссионеров.
   В президиуме четверо: кроме председателя и приглашенного автора, Зина Ланская и Вадим Томин. Ланская проходит здесь как писатель и издатель журнала, Томин - как известный поэт.
   Ведущий собрание Борис Мяткин, обращаясь к своему тезке, спрашивает:
   - Не страшно ли было тебе, Геня, за буквы, которые вместе с тобой оказались в тюрьме? За книги? Мысли, которые в них содержались?
   - Думаю, нет, - глубокомысленно после паузы ответил Борис Козаков.
   - А Вам, Зина, не страшно за буквы, которые Вы, как издатель журнала, помещаете в темницу?
   - Нет, не страшно.
   - На самом ли деле, Геня, ты полагаешь, что Гете на готике имеет иной смысл, чем изданный обычным шрифтом? Как быть с переводами? Мы лишены Гете или все-таки можем общаться с духом гения?
   - Когда я читаю Гете, я воспринимаю его по-разному. Готический шрифт помогает проникнуться его духом. Важен не только смысл, но и форма, в которую он заключен.
   Мне стало скучно. Мятые губы повторяют затертые вещи, известные каждому студенту филологического факультета. Конечно, люди в президиуме не кончали филфаков, до всего доходили самостоятельно. Но может, прежде чем изображать из себя бомонд, надо слегка подучиться?
   Лет пятьдесят назад в Стокгольме, - стала вспоминать я одну из лекций по общему языкознанию, - известный филолог Луи Ельмслев написал "Пролегомены к истории языка". В этой книге он показал, что каждая форма имеет свое содержание, что смысл текста слагается из суммы различных значений, в том числе и тех, которые рождаются при создании его формы.
   "Форма существенна, смысл формирован", - любил говорить сто лет назад русский лингвист академик Фортунатов. Обожаемый мной Соссюр, с которого начался и Ельмслев, и все современное языкознание, вообще не мыслил науки без различения двух компонентов - значения и его означающего, - без установления их взаимосвязей.
   В начале прошлого века возникла целая наука, посвященная этим проблемам, - семиотика, вот уже три четверти века представители различных наук используют ее принципы для описания своих концепций. Не говоря о многих направлениях логики, математической логики, семантики...
   Я мысленно вернулась в зал. Выступала Ланская:
   - Вообще есть мнение, что литература существует сама по себе, независимо от писателей. Произведения рождаются вне автора, до него. Он только ищет текст, который предназначен для него. Как Вы считаете, Геннадий Моисеевич?
   - Согласен с этой гипотезой.
   - Вам уже известно, какой текст найдет Вас или это пока остается тайной?
   - То, что пишу, и есть этот текст.
   "Господи, почему бы вам, дорогие писатели, если можно так вас назвать, не почитать Гумбольдта и Шлегеля. Заодно Канта. То, чему учат ваших будущих коллег. Язык не есть результат, он - энергия, которая порождается речевой деятельностью. Он живет, саморазвиваясь во времени и пространстве, независимо от его создателя - говорящего субъекта. Из этой сокровищницы каждый черпает свой вариант языка в детстве, затем пользуется тем, что получил при рождении. Тексты - продукт этой деятельности. Они возникают в некоем виртуальном пространстве, живут по своим законам. Так писали великие немцы. До них - греки. Вообще, кто только не думал над этой темой. Не худшие умы. Не обязательно в одном и том же направлении. Читать оппонентов так называемых идеалистических теорий не менее интересно, чем их создателей. История философии вообще захватывающая наука. Если ее не надо сдавать преподавателю марксизма-ленинизма, если заниматься ею всерьез. Но эти рассуждения с глубокомысленным видом... Людям не стыдно сдавать ликбез в присутствии ни в чем не повинных слушателей... Карликовый пинчер - зачем он?".
   - Ваши рассуждения необыкновенно интересны.
   - Да, это отдельная тема. О соотношении содержания и формы можно много говорить.
   - Что думаете по этому поводу Вы, Вадим?
   - Форма, безусловно, важна для выражения смысла. Тот особый смысл, который рождается каждым поэтическим произведением, напрямую зависит от формы, создаваемой художником.
   Ощущая свою высочайшую значимость в среде избранных, Борис Мяткин, поигрывая тембром голоса, произнес:
   - Я бы хотел перейти к другой теме. Инцест - не это ли главное, для чего ты писал свой рассказ?
   - Да, конечно, - сразу оживился Борис Козаков. Нос покраснел от удовольствия. - Все, что описано, - правда. Случай из моей медицинской практики.
   - Скажи, пожалуйста, Геня, не наводила ли эта тема тебя на самые глубокие обобщения?
   - Конечно, наводила. Инцест - одна из популярнейших тем мировой литературы...
   - Да, да, - напомнила о себе Ланская, - все мы знаем Эдипа.
   - Браво, Зина! А Фицджеральд? А... Я где-то читал, что взаимоотношение читателя и автора - тоже инцест. Зина, как ты считаешь?
   - Я так не думаю.
   - Что по этому поводу мог бы сказать Вадим Томин?
   - Согласен с Зиной. Связь между читателем и писателем духовная. В ней нет ничего сексуального...
   - Разве, разве? Совсем ничего?
   - Думаю, это единение рождается на небесах...
   - Как и любая связь. Тот же инцест...
   Сальная физиономия лоснилась. "Мяткин, вроде, еще не старый мужик. Уже импотент? Или без психологического онанизма он тоже не может?".
   Люди по одному уходили из зала. Осталось человек двадцать - газетчики, родственники и друзья тех, кто сидел в президиуме. На лицах стариков было написано удовольствие - воспоминание о пережитом половом акте. Старушки восторженно озирались, пытаясь оценить, как много людей принимало участие в этом действе.
   Феликс тянул меня на выход, но мне хотелось досмотреть спектакль до конца. Какую клубничку подадут на десерт?
   - Мы не будем злоупотреблять гостеприимством хозяев зала, закончим дискуссию. Мне показалось, она была очень интересной. Теперь перейдем к ответам на вопросы, поступившие от зрителей.
   "Какое отношение Вы имеете к Борису Козакову, уехавшему в Америку в начале семидесятых годов?".
   - По совету одного известного математика я использовал это имя в качестве псевдонима. Считал, что реальному Борису Козакову в Штатах уже ничто не угрожает. Это была попытка пустить КГБ по ложному следу.
   "Не кажется ли Вам, что Ваши рассказы напоминают Паустовского?".
   - Мне очень лестно такое сравнение. И Пришвин, и Паустовский были блестящими мастерами слова. Их ниша в литературе осталась незанятой. Но я пишу по-другому.
   "Ваши рассказы несут на себе особый отпечаток времени. Они как будто пришли к нам из шестидесятых годов. Вы не любите современность?".
   - Вы правильно подметили. Я пишу сегодня, как в юности. Мне нравится этот язык, мне хочется сохранять традиции великой русской литературы, а не следовать моде.
   "Кого из наших современников Вы любите? Кто останется, по Вашему мнению, а кто исчезнет?".
   - Есть имена, которые мне нравятся. Конечно, не Маринина, не Сорокин, не Пелевин. Но есть, безусловно, талантливые. В эмигрантской литературе самым крупным был Горенштейн".
  Глава 37
  Маруся, раз-два три...
  
   "Мы вышли на улицу. Ораниенбургер-штрассе была ярко освещена. В черном небе блестел золотой купол недавно отреставрированной синагоги. Застыли бело-зеленые полицейские микробусы, постоянно охраняющие "еврейские объекты". Сегодня их было шесть. Рядом с ними прогуливались полицейские.
   Сенат специально выделяет миллионы евро, чтобы евреи спокойно, не боясь терактов, молились в синагогах. На две тысячи молящихся двадцать восемь миллионов евро. Неплохо. Может, лучше эти евро раздать нищим? Тем, кто сидит на социале и, экономя каждый цент, ругается с женой из-за того, что нынче потратил на злосчастный овощ денег больше, чем вчера, потому что вместо Альди зашел в другой магазин? Может, еврейскому Богу, Элохиму-Яхве, было бы приятнее видеть, что бед у избранного им народа стало на двадцать центов меньше, чем слышать молитвы в свою честь?
   Я посмотрела ввысь. Синагога еще ярче засияла золотым светом своих куполов, подчеркивая несоизмеримость моих маленьких мыслей и высоких деяний сильных мира сего. Еврейских и нееврейских.
   В двадцати шагах от синагоги вдоль мостовой каждые тридцать метров, как всегда в этот час, стояло по длинноногой красавице. Одеты по последней моде, в черное с белым: высокие через колено черные сапоги, такого же цвета трусики-юбочка, белая куртка, черные или белые длинные волосы. Месяца три назад все были в серебристом и красном, до этого - в черном и золотом. Чем не "Мисс Европа"? Только деньги другие. Моделей натыкано - не нарадуешься: кому на выбор, кому на подбор. В этом сезоне не ниже ста восьмидесяти, с талией пятьдесят. Семнадцать - двадцать лет. "Губки алы, косы русы", пепельные, палевые, иссиня-черные. Боже! Каких красавиц ты наделал! И для чего? Верней, для кого?
   - У тебя осталось Мальборо? - одна из стоявших крикнула коллеге.
   Русские. Вернее, украинки. Самые красивые девушки планеты. Приехали, бедные, на заработки. Феликс открыл зонтик: начал моросить холодный мелкий дождь. Рядом с нами шел Антон - сын Земана, с которым я встречалась в университете.
   - Жаль их. Хотя несчастными они не выглядят.
   - Еще бы. У них есть правила, которые не разрешается нарушать.
   - Какие?
   - Плакать. Быть неряшливо одетой или неаккуратно накрашенной. Клиент должен за свои деньги получать удовольствие. Чужие проблемы ему не нужны.
   - Я читала, их держат под замком, отбирают заработки. Оставляют в месяц всего по пятьсот марок.
   - Двести пятьдесят евро, - привычно поправил Феликс. Мы как-то договорились расчеты вести только в новой валюте, к старым ценам не возвращаться.
   Резко развернулась машина, подъехала к той девице, что стояла на противоположной стороне улицы. Из машины вышли двое. Высокие, бритоголовые, в коже. Один с зеленым коком посреди бритого черепа.
   - Как тебе такой зятек? - кивнул в его сторону Феликс.
   Немцы направились к девушке, стали о чем-то беседовать.
   - Торгуются. Наверно, хотят втроем.
   Маруся села в машину и уехала с немцами, помахав подруге рукой. Ей повезло. Другим куковать на холоде.
   Вдруг Антон воскликнул:
   - Наташа! - Девушка искоса на него посмотрела и отвернулась. - Наташа! Это я, Антон! Ты не узнаешь меня?
   Откуда-то из темноты шагнул качок, девица что-то ему шепнула, он направился к Антону.
   - Тебе что здесь надо? А ну, проваливай! Не видишь, девушка тебя не знает. Чего к ней цепляешься? В морду захотел или в полицию?
   Я ускорила шаг, почти побежала к надземке, спасаясь от ставшего проливным дождя. Антон плелся за нами. Шпалеры юных красавиц ждали своих клиентов. Все шло своим чередом: пригревшиеся на немецких пенсиях, пособиях, выплатах писатели сосали перья и порождали важные мысли, украинки обслуживали клиентов, мы спасались от простуды. Антон что-то сказал с таинственным видом. Я не расслышала, бросила на ходу:
   - Давайте в метро!
   Говорить о серьезном не хотелось. Только о сегодняшнем дне, в крайнем случае, о завтрашнем и вчерашнем, но никак не о вечном или в него канувшем. "Мы живем по понятиям, а вы по законам", - почему-то вспомнила я.
   - Ну, их, всех этих пенов, подальше. Пусть устраивают свои лежбища без нас. Надоели. Не умирают и не живут, - подхватывая мои мысли, сказал Феликс.
   - На роль статистов мы с тобой не годимся. Вступить в Пен-клуб куда ни шло, но эта братия таких, как мы, не пускает. Помнишь, какое свистилище они устроили, когда мы к ним сунулись два года назад?
   - Правильно, не мешай каждой секте молиться Богу. Зачем тебе Пен?
   - Не знаю. Может, понадобится... Впрочем, ты прав: королевский пинчер, зачем он?
   - Какой пинчер? - не понял Антон. - Давайте я лучше расскажу вам о девушке, которую окликнул".
  Глава 38
  Наташа, Наташенька...
   "Антон увидел ее впервые на концерте Вахтанга Кикабидзе. Это было три года назад. Наташа разговаривала с друзьями Вахтанга, стоявшими у входа в зал. Ей принесли стул и усадили в проходе. Сразу после концерта вручили огромный букет, она с ним поднялась на сцену, стала что-то шептать Вахтангу. Вокруг них так искрило, что Антон закрыл глаза. Когда открыл, Наташа была уже снова в кругу тех же высоких элегантных грузин. Один из них оказался братом или близким родственником Вахтанга. Были они стройные, подтянутые, шикарно одетые. Все, как положено.
   И вот Антон встретил ее снова. Она стояла на перроне вокзала Цоо. Или Зоо. Немцы произносят и так, и эдак сокращенное название "Зоологического сада". Станция, как и сад, пристроились в самом центре Берлина. Здесь сходятся вместе надземка, подземка, поезда дальнего следования. Вокзал Цоо - своеобразная визитная карточка свободного мира: не замечая друг друга, приходят и уходят люди, разбредаются и рассеиваются по перронам и поездам чемоданы. На дне безликого потока остается разноцветный осадок - бомжи, наркоманы, полицейские с собаками. Кучкуются вместе. Наверно, знакомы друг с другом и, в отличие от остальных, небезразличны к встречам.
   Попав в Берлин, Антон поначалу старался избегать Цоо. Наверно, из-за вони в лифтах и пугающих колоритных сцен. Раскинувшийся на платформе пьяный, рядом с ним початая, но недопитая - невиданная на Руси картина - бутылка пива или чего-то покрепче. Мешок костей под названием "женщина средних лет", иллюстрация последней степени дистрофии, - для тех, кто встречает это существо впервые. Бедняга просит милостыню. Идут годы, степень истощения не меняется, женщина по-прежнему ходит по вагонам.
   На скамье, недалеко от входа в метро, сидит бомжиха - omnia mea mecum porto: ее окружают четыре огромных полиэтиленовых мешка, набитых утварью, и тележка для перевозки продуктов из соседнего магазина. Тележка завалена покупками. В любое время года бомжиха закутана в грязные одеяла, образующие что-то вроде гнезда. Подобно макаке, она все время "ищется". То, что снимает с себя, тут же кладет в рот.
   Время от времени между завсегдатаями Цоо разгораются скандалы. Быстрой рысью бегут через площадь полицейские, воет сирена бело-зеленого воронка, хлюпает грязная жижа из-под какого-нибудь бомжа, в полной готовности стоит в наморднике сторожевая собака. Иногда появляются скинхеды, бритоголовые парни и девки в коже и татуировке. Продают газеты бездомные. Во время футбольных матчей озверелые толпы фанов прут через вокзал - остальные, пугливо озираясь, прячутся в поезда, прижимаются к стенам, торопливо стараются проскочить зловредное место.
   Вообще же вокзал как вокзал - с киосками и магазинчиками, остановками автобусов, лифтами, эскалаторами, переходами к станциям метро. Ничего особенного, если приглядеться. Тем более, ничего страшного, если один раз увидеть, как работает берлинская полиция. Благодаря ей, фаны, скинхеды, бомжи оказываются, на деле, не разбойниками и бандитами, а экзотическими персонажами, не причиняющими вреда окружающим. В отличие от России - нуль сопротивляемости. Ибо нет страшнее пометы на твоем личном деле в полиции, чем "агрессивен".
   С переездом правительства Германии из Бонна в Берлин и превращением города в столицу, на Цоо произошли весьма заметные перемены: исчезла бомжиха, все реже встречаются пьяные и наркоманы, не столь зловонными стали лифты. Закрыли почту, завели ячейки автоматических камер хранения. Сломали несколько зданий поблизости, превратили привокзальную площадь в долгострой. Истребили телефонные будки, сделали аппараты открытыми и удобными для посторонних глаз-ушей. Время не тронуло только вечного менялу с самым невыгодным в городе курсом и примостившимся там же Western Union.
   Клуб автолюбителей АДАС провел на двадцати трех европейских вокзалах тестирование. В число критериев входили: безопасность пассажиров, сервис и чистота помещений. Вокзал Цоо занял пятое место. Он получил оценку "хорошо". "Отлично" досталось Франкфурту-на-Майне. Недостатками Цоо были признаны: нехватка парковочных мест, отсутствие отеля, дефицит указателей.
   Наташа звонила по телефону. Антон мгновенно ее узнал. Тут же пристроился к телефонной стойке. Забыв обо всех делах, стал лихорадочно соображать, как завести знакомство. Не потребовалось. Наташа повернулась к нему, улыбнулась. У Антона пересохло во рту. "Господи! Ноги у нее прямо из шеи растут!". Антон был мужчиной, который клевал не на душу, глаза или талию, а на конечности. Особенно задние. Туфли на высоченном каблуке, короткая юбочка делали ее почти одного роста с Антоном. Юная, нежная, зеленоглазая. Сейчас она показалась Антону еще моложе, чем три года назад. "Лет семнадцать, не больше!".
   - Наташа...
   - Откуда Вы знаете, что меня зовут Наташа?
   - Помните, вечер Вахтанга Кикабидзе в Русском доме?
   - Вечер? Кикабидзе? Да, да... Вы тоже там были? Вы кто? Фридман?
   Это имя часто видел Антон на афишах. Фридман, агентство Фридмана... Встречал в доме отца. К сожалению, она ошиблась. У него не было такого статуса. Организовывать чьи-то гастроли ему не по карману. Но...
   - Фридман - старый и лысый. Разве я похож на него?
   Наташа окинула Антона с головы до ног, осталась довольна. Перед ней стоял высокий тридцатилетний мужчина в темных очках и синем галстуке.
   "Наверно, страховой агент", - подумала Наташа.
   Обрадованный таким удачным началом разговора, Антон сказал:
   - Нет, я не Фридман, "Я другой, никем не ведомый избранник, как он, гонимый миром странник, но только с русскою душой".
   - Вы пишете стихи?
   - Для Вас мог бы написать даже стихи. Но это не моя профессия. Это Пушкин. Или Лермонтов.
   - А... Мцыри, Кавказский пленник?
   - Почти, почти...
   - И что, он тоже про Фридмана писал? Предок устраивал гастроли Пушкина?
   - По секрету скажу, что у Пушкина речь идет не о Фридмане, а о Байроне. Знаете, был такой английский поэт. Он погиб в Греции...
   - В Древней Греции? Во время извержения Везувия? Я была в Помпеях. Все не так интересно, как может показаться непосвященным...
   - Вообще-то Байрон погиб не в Древнем мире, но стоит ли думать об этом таким красивым девушкам, как Вы?
   - Знаете, я уже всю литературу забыла. Приходится заниматься немецким, компьютером, не до старых писателей. А Вы кто? Страховой агент?
  - Нет. Почему Вы так решили?
  - Тогда кто? Ну, скажите... - Наташа, прекрасно понимая, как идут ей гримаски, начала поддразнивать Антона. Ей удались его интонации. Он восхищенно отметил:
   - Браво! Если бы Вы не упомянули компьютеры, я решил бы, что Вы артистка...
   - О, да! Это моя мечта! Я хочу стать топ моделью, но...
   - Протестует мама?
   - Не угадали. Мать сама мечется, ищет, как пристроиться. Отец с нами ехать не захотел, остался в Казахстане. Так что мать у меня теперь невеста...
   - А Вы?
   - Я нет!
   - Что так? Мужчин ненавидите?
   - Ну, что Вы! У меня правильная ориентация. Просто я себе цель поставила: пока не стану топ моделью, никаких мужчин!
   - Откройте тайну! Я умираю от желания узнать, кто стоит у Вас на пути к цели!
   - Не притворяйтесь! Так уже умираете?
   Антон закатил глаза, стал заваливаться на стену. Еще минута - упадет. Наташа всполошилась:
   - Ой, Вам действительно плохо?
   Антон рассмеялся. Еще никогда ему не было так хорошо. "Боже! Какая прелестная дурочка!".
   - Я счастлив. Сейчас Вас поцелую. Или откройте тайну.
   - Никакой тайны нет. Чтобы стать топ моделью, нужны деньги. О-очень большие. Их у нас с мамой нет. Вот и мечемся, чтобы...
   - Фи, какая проза! Такая девушка, как Вы, грустит из-за каких-то денег...
   - Не каких-то, а девяти тысячах евро...
   - Это все, что Вам нужно для счастья?
   - Все, - не сказала, выдохнула Наталья. - Вы не представляете, что для меня это значит! Может, все мое будущее зависит от этих денег. Но у меня их нет.
   - Вы не пробовали взять в долг?
   - Кто даст такие деньги? Тот, у кого их нет?
   - И что? Среди всех Ваших друзей нет ни одного, у кого есть десять тысяч евро?
   - Девять, - поправила Наташа. - Ни одного. У Вас, к примеру, есть?
   Антон посмотрел ей в глаза. Огромные, полные слез. "Боже, что за наваждение такое! Пусть засмеется!". Наташа не почувствовала его заклинания. Даже не улыбнулась. Наоборот, то ли погрустнела, то ли заскучала.
   - Вот видите, - совсем другим тоном сказала она. - У Вас тоже нет. Или есть? - Она постучала туфелькой по столбику, который специально для нее вырос на тротуаре. - Или есть?
   Антон кивнул.
   - Есть - вообще или - для меня? - чуть ли не по слогам произнесла Наташа.
   - И вообще, и тем более для Вас.
   - Если Вы не верите мне, я напишу расписку.
   - Зачем? - Антон понимал, что расписка только испортит дело. Если она вернет деньги, сделает это и без расписки. Если нет - никакие суды не помогут. "Что с нее, школьницы, возьмешь?" - Вы в школе еще учитесь?
   - Конечно. В десятом классе. Потом будет одиннадцатый. Но если я стану топ моделью, я смогу уйти из школы. Правду говоря, мне совсем не хочется учиться.
   - Если Ваша мечта не осуществится, что будете делать?
   - Что и все - работать. Но она обязательно осуществится. Если Вы поможете мне, - Наташа задышала очень часто и изогнулась в сторону Антона.
   У того сбилось дыхание, напряжение стало невыносимым. "Шансы у нее есть. Чем черт не шутит? Может, станет звездой, миллионершей... Я-то ей нравлюсь? Или дам деньги и больше не увижу?".
   Наташа как будто поняла мысли Антона. Лицо залилось румянцем.
   - Вы не думайте. Я деньги верну. И паспорт Вам покажу, и с мамой познакомлю. Хотите, мы пойдем сейчас к нам домой? У Вас есть время?
   Честно говоря, Антон иссяк. Ему захотелось уйти. Немедленно. Он вспомнил о делах. "Зачем я в это ввязался?". Но и отступать не хотелось - он видел, как пялят глаза на Наташу прохожие. "Была - не была. Посмотрим, что ждет меня дальше".
   Дальше было, что было. Он выписал чек на девять тысяч евро, стал частым гостем у своих новых знакомых. Два месяца терпеливо слушал их бесконечные разговоры о светлом будущем. Наташа ходила на какие-то просмотры, покупала наряды, позировала художникам, фотографам. Деньги ушли так же быстро, как появились. С Антоном она разговаривала, как со своим благодетелем, женихом, будущим мужем. Жениться на русской немке из Казахстана Антон не собирался, да и отец был бы против, но обзавестись топ моделью? Почему нет? О том, что папа издает газету и владеет автомастерскими, Антон не заикался. Придумал легенду, что он удачливый предприниматель из Прибалтики. Все складывалось наилучшим образом и доставляло массу удовольствия.
   Вдруг что-то случилось. В один прекрасный день Наташа не явилась к ужину. Антон прождал ее до десяти вечера. Больше домой она не приходила. Время от времени звонила матери, рассказывала о своих успехах. Ее новой пассией стал кинорежиссер. Будущий.
   Антон пытался говорить с матерью Наташи о девяти тысячах, взятых в долг, да что толку? "Слава Богу, не последние! Может, рассказать отцу? Нет, лучше не надо! Такая пойдет вонь, не отмоюсь". Снова и снова Антон перебирал подробности своего романа, корил себя: "Зачем дал деньги? Почему поверил?".
   Школьниц с тех пор стал обходить десятой дорогой. Бог его знает, как с ними себя вести? Антон читал, что в Берлине девочки и мальчики начинают половую жизнь с тринадцати лет. Девочки чуть позже, чем мальчики. Но как поступает закон в его случае, не представлял, потому что время от времени пресса затевала шумные процессы в защиту нимфеток и осуждение взрослых мужчин, посягнувших на детское здоровье.
   Хотя Антон понимал, что о Наташе надо забыть, ее ноги не давали ему покоя. Время от времени он заходил к матери девушки. Наверно, надеялся, что Наташе надоест новая жизнь. Она вернется в старые дни. Он наверстает упущенное.
   Лето Антон провел в России. Приехав в Берлин, сразу же позвонил Наташе. Мать была ему по-прежнему рада. Они пили чай, говорили о житье-бытье. Наташа получила роль в рекламном фильме, бросила школу, сняла квартиру, жила отдельно. Адрес велела никому не давать. Телефон тоже. "Прекрасно! Самое время наладить контакты!".
   Антон собрался уже уходить, как в дверь позвонили. "Наташа!" - будто молнией, пронзило его. Оказалось, нет. Мать поспешно закрыла дверь из прихожей, что-то стала объяснять шепотом. Владимир про себя повторял: "И говорила шепотом: А что потом? А что потом?". Мужчина в коридоре был недоволен. Перешел на крик. Антон превращался в невольного свидетеля. Чем дальше, тем неприятней. Пришедший требовал денег. "Пусть эта стерва вернет десять тысяч, а не бегает по чужим квартирам... Я дал ей деньги в долг, не просто так... Сколько можно ждать?". Чувствовалось, что эмоции у мужчины иссякли, он вот-вот уйдет. Так и случилось.
   Антон и Наташина мама не взглянули друг на друга. Все было ясно. Антон вышел из подъезда и увидел, что неподалеку, прямо на поребрике, сидит мужчина. Плечи согнулись от рыданий. Рядом валяется разорванная фотография. Антон подошел к машине, сел за руль и только тогда понял, что у него трясутся руки. Он включил радиоприемник. "Пробка на Питерсбургер-штрассе, ремонт возле Гогенцоллерн-дамм...".
   - Ах, Наташа, Наташенька, - не сказал, простонал он. Оглянулся на товарища по несчастью, дал себе слово рассказать все отцу... - Деньги из этой твари мы вытрясем...
   Темная ночь гуляла над крышами. На улицу ее не пускали фонари. Машина летела, вплетаясь в поток на светофорах и оставаясь в полном одиночестве на боковых улицах. Город спал. Утро нового дня еще не наступило.
   Отцу Антон ничего не сказал. Соврал, что деньги проиграл в казино. Крики, конечно, были, потом все обошлось. Себя же утешил, что заплатил за эту вещь в сто раз больше, чем другие. Пропорционально удовольствию. Увидев его продажную стоимость, успокоился.
   "При случае, можно будет ее и снять, - подумал почти равнодушно. - Так даже лучше: меньше проблем".
  
  ПОСЛЕСЛОВИЕ
  
   На чужбине люди много говорят о своей бывшей родине. С появлением телевизионных программ, показывающих Россию, эмигранты старшего поколения продолжают жить прежними интересами и мало заботятся о том, чтобы вписаться в новую среду. Мужчины по-прежнему рассуждают о войне и политике, в основном российской, женщины - о моде, детях и быте, преимущественно немецком. Этим грешит и среднее поколение, хотя в меньшей степени. Работают как бы в Германии, а живут по-прежнему в России. Иногда создается впечатление, что все эти люди уехали на заработки и когда-то вернутся обратно. Впечатление ошибочное, потому что внуки своим домом уже считают Германию. Старики уходят в небытие, их дети - в дела, и работа, чем дальше, тем сильнее, привязывает семьи к тому месту, где ее удалось найти.
   Наверно, это и была нормальная жизнь для эмигрантов последней волны, унесшей из России не только ее неизбывные боли, но и надежды. По обе стороны черты люди перешли в новое тысячелетие, возможно, впервые за всю историю не проводя границ, не отрекаясь от чего-то, не выдвигая дилемм. Они просто начали жить.
  
  Берлин, 2002
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Содержание
  
  Глава 1. Дневник Феликса. "Эх, хорошо в стране немецкой жить!"......................................................
  Глава 2. Все то же. "Эх, хорошо страной любимым быть!"
  Глава 3. Женский взгляд на вещи
  Глава 4. Новое горе
  Глава 5. Самоклонирование
  Глава 6. Петя............................................................................................................................
  Глава 9. Голубые конверты
  Глава 10. Фрау Вайль
  Глава 11. Русские дамы в бизнесе Германии
  Глава 12. Некоторые особенности германской охоты
  Глава 13. Какой корень у слова страховка?
  Глава 14. Раньше были времена, а теперь моменты...
  Глава 15. Пауки и их жертвы
  Глава 16. Молчание на политические темы
  Глава 17. Все хорошо, что когда-то кончается
  Глава 18. Что день грядущий нам готовит?
  Глава 19. Надоело
  Глава 20. Еврейское счастье
  Глава 21. С Новым годом!
  Глава 22. Если я пойду в разведку...
  Глава 23. Сегодняшние умельцы.......................................................................................................
  Глава 24. Партия компьютеров
  Глава 25. Еврореформа..................................................................................................................
  Глава 26. Поэзия и проза немецкого быта.........................................................................................
  Глава 27. Мне больно, потому что я тебя люблю...............................................................................
  Глава 28. Немцы, греки и евреи - кто шустрее?
  Глава 29. Cogito, ergo sum
  Глава 30. "Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй"
  Глава 31. Проклятые вопросы..........................................................................................................
  Глава 32. Военные беженцы из Израиля
  Глава 33. Что страшнее - смерть или паук?...................................................................................................
  Глава 34. Возлюби ближнего
  Глава 35. Евроевреи
  Глава 36. Пень-клуб
  Глава 37. Маруся, раз-два три...
  Глава 38. Наташа, Наташенька...
  ПОСЛЕСЛОВИЕ..................................................................................................................................................
  
  Аксенова Любовь Зиновьевна
  
  
  НАШИ ЛЮДИ В БЕРЛИНЕ
  
  Заметки об эмигрантской жизни
  
  
  
  
  Компьютерная верстка С. В. Горячевой
  
  Директор Издательства Политехнического университета А. В. Иванов
  
  
  
  
  
  
  Лицензия ЛР Љ 020593 от 07.08.97
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Подписано в печать 07.07.2004. Формат 60x84/16
  усл. печ. л. 11,75. Уч.-изд. л. 11,75. Заказ 329.
  Санкт-Петербургский государственный
  политехнический университет. Издательство СПбГПУ,
  член Издательско-полиграфической ассоциации
  вузов России
  Адрес университета и издательства:
  195251, Санкт-Петербург, Политехническая, 29.
  
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com А.Завадская "Архи-Vr"(Киберпанк) Д.Сугралинов "Level Up 2. Герой"(ЛитРПГ) А.Светлый "Сфера: эпоха империй"(ЛитРПГ) Т.Мух "Падальщик 2. Сотрясая Основы"(Боевая фантастика) М.Атаманов "Альянс Неудачников-2. На службе Фараона"(ЛитРПГ) А.Никольски "Комбо"(Киберпанк) Л.Светлая "Мурчание котят"(Научная фантастика) М.Малиновская "Девочка с развалин"(Постапокалипсис) Ф.Ильдар "Мемуары одного солдата"(Боевик) К.Демина "Вдова Его Величества"(Любовное фэнтези)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Институт фавориток" Д.Смекалин "Счастливчик" И.Шевченко "Остров невиновных" С.Бакшеев "Отчаянный шаг"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"