Акулов Александр Сергеевич: другие произведения.

Чай с мандолиной

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Герои "чаромана" сталкиваются с критическим обстоятельством, но реагируют на него по-разному. Одни отделываются красочным сновидением, у других меняется поведение и характер, третьи начинают чудить; а некоторые находят в реальности такое, что и в фантазии мало кому придет в голову.
  
  
  
  
  
  
  Александр Акулов
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  ЧАЙ
  
  С МАНДОЛИНОЙ
  
  
  
  
  
  
  
  Роман для интеллектуалов
  
  
  
  
  
  Второе измененное издание
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Санкт-Петербург
  
  2010
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  УДК 882
  
  ББК 84(2Рос-Рус)6
  
  А 80
  
  
  
  Ал. Акулов. Чай с мандолиной. Роман для интеллектуалов. 2010. - 292 с.
  
  
  
  No Александр Акулов. Чай с мандолиной. 2006.
  
  
  
  Акулов Александр Сергеевич. Чай с мандолиной. Роман для интеллектуалов. Издание второе измененное.
  
  
  
  Первое издание: СПб., 2006.
  
  ISBN 5-94158-087-8
  
  
  
   Герои "чаромана" сталкиваются с критическим обстоятельством, но реагируют на него по-разному. Одни отделываются красочным сновидением, у других меняется поведение и характер, третьи начинают чудить; а некоторые находят в реальности такое, что и в фантазии мало кому придет в голову.
  
  
  
  
  
  Мнение автора не совпадает
  
   с мнением героев.
  
  
  
  Автор сохраняет за собой право
  
  придерживаться иного круга идей,
  
  нежели высказанный в книге.
  
  
  
  
  
  хххх В электронном виде часть графики зависит от папки Fonts операционной системы.
  
  ххх
  
  ххх
  
  Формат 60х64/16. Усл. печ. л. 18,2.ххх
  
   ххххх
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Содержание
  
  
  
  
  
  Вступление стр. 5
  
  
  
  Часть первая. "Наклон" стр. 13
  
  
  
  Часть вторая. "Кишенье прорвы" стр. 35
  
  
  
  Часть третья. "Шрот" стр. 259
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Фиолетовые
  
  руки
  
  на эмалевой
  
  стене
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Вступление
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   До отправления поезда оставалось двадцать минут. По платформе шел стройный лысый человек среднего роста с узеньким рюкзачком на одном плече. Лысач усмехался в усы, разглядывая группы суетящихся пассажиров. Усмешка, непогасающие искры в глазах не скрывали заботы, которая выражалась в напряжении его шеи и пристальных взглядах на проводника каждого вагона. "Этот не подойдет, тот откажется, а здесь совсем дурак..." - словно было написано в движениях век и губ идущего. Наконец наш не-броско одетый интеллигент, которого в первую секунду можно было принять и за банщика, остановился взглядом на подходящем объекте. То был солидный железнодорожник с расплывшимся от жира розоватым лицом без малейшего загара и туловищем, имеющим вид слегка сплющенной двадцативедерной бочки. "Начальник поезда, Сиротин В. Г." - значилось на прямоугольной бляхе. "Отлично! А я Анов С. В., - произнес про себя интеллигент, - инициалы для железки очень подходят!" Поприветствовав обладателя бляхи, Анов стал что-то оживленно шептать ему чуть не в ухо. Начальник поезда начал выслушивать с большим внима-нием, но тут же громко заявил:
  
   - Запрещено инструкцией! Таких услуг не оказываем!
  
   Анов принялся энергично возражать.
  
  
  
   Стоящий в стороне заинтригованный чужой беседой молодой человек в плаще, с деревянистым букетом под мышкой обладал отличнейшим слухом и ясно услышал: "Это не посылка с тротилом! В бутыли спиртовой раствор. Не крепче водки. Понюхайте хоть сейчас. Обычное ветеринарное лекарство, пусть и дорогое".
  
   Заметив на себе взгляд господина с букетом, Анов повернулся к смотревшему спиной и, достав две бумажки по сто долларов, как мог незаметно протянул господину в форме:
  
   - Столько будет и на конечной станции.
  
   - Подойдите к проводнику шестого вагона, - примирительно произнес начальник поезда, - скажите, что просил Вячеслав Григорьевич.
  
  
  
   Человек в плаще поозирался по сторонам, бросил осторожненько букет на соседний путь, потом достал из кармана приборчик, похожий на пейджер, что-то в нем подкрутил и спрятал. Оглядевшись еще раз, он двинулся к зданию вокзала. У входа в шестой вагон знакомый нам проситель к этому времени дождался прохода нетерпеливых пассажиров и остался тет-а-тет с проводником. Успешно закончив затеянную операцию, он пошел вслед за человеком, бросившим букет, и вскоре оказался рядом с поджидающей его у табло девушкой.
  
  
  
   - А говоришь, не люблю. Видишь, как рискую, чтобы закатиться с тобой за город вместо командировки.
  
   - Что отдал ты такое?
  
   - Кое-что стоимостью пятьдесят тысяч рублей за один грамм, - ответил он и повел девушку к выходу.
  
   - Твои разлюбезные прионы?
  
   - Вовсе нет. Почти замена. На поведение вещество действует как прион, но мозги не дырявит.
  
   - Вот додумались! И зачем?
  
   - Се истина глубока есть!
  
   Сказав это, он вздохнул и добавил:
  
   - Жаль, что наши мудрецы не советовали переливать в пластиковую емкость. Было бы надежнее.
  
   - Ты нарочно пугаешь.
  
   - Сейчас! У тебя на этаже ужасов побольше будет!
  
   - Там другой коленкор! А сам ты свой приончик не пробовал?
  
   - Только мысленно. А так дегустирую почти всё, что приходится синтезировать. Это считается большой крамолой для всех, кто не кролик. Но кто тогда определит вкус? Неувязочка!
  
   - Кролик! Кролик! А я все мучаюсь, думаю на кого ты, Анов, похож. Оказывается вот на кого! Случайно не помнишь, какого вкуса цианистый калий? И почему нигде не упоминают об этом ощущении? Забыли, наверное. Если не прионом, то чем-то другим ты мозг продырявил.
  
   - К чему ты это?
  
   - А вдруг завтра с утра проводник возьмет и опохмелится твоим раствором?
  
   - Синеватым? Для взбодрения у них есть что получше. Пассажирам продают втридорога. И не бойся, не из-за тебя отдал фляжку. Некому ехать. Посторонних гонцов искать? А Семен после Рейкьявика сразу отправится в Норвегию. Пусть заработает на жизнь. Ну, а ты, думаю, еще не позабыла вкус фруктовых зернышек... Теперь изредка то самое послевкусие бывает от автомобильных выхлопов и перегретой резины... Цианидикум-с!
  
   - А если некто таки выпьет ветеринарный модулятор? Что с ним будет?
  
   - Как сказать. В точности никто не знает. И сколько выпьет. Гм... Почему не пересчитать центнеры на килограммы? Если судить по овцам и коровам, человек будет танцевать быстрый вальс, испытывать вертячку и одновременно медленно опускаться на корточки, пока не хлопнется. А потом вследствие стресса за полчаса вылечится от наваждения! И продолжит свою скучную жизнь дальше. Если больше пяти кубиков, то есть больше чайной ложки, примет.
  
   - А если меньше?
  
   - Тогда и случится интересное. Спасительного стресса не наступит!! Тем более, если попадут в пищу микроколичества... Вот уж будут сновидения на ходу... Как бы наркобароны не заинтересовались. Однако мы много болтаем. Нужно срочно звонить тем, кто будет получать посылку. Пусть встречают нужный вагон.
  
  
  
   Анов подошел к таксофону, вставил карточку и после небольших мучений сделал пару звонков.
  
   - Это метафора - "сновидения на ходу"? - спросила девушка, когда он освободился.
  
   - Вовсе нет. Есть такие феномены. И гораздо ярче тех снов, что к нам приходят. Многие смутно подозревают: сновидения на ходу - норма для молодых кошек. Ведь котята сплошь и рядом ловят в воздухе несуществующих мышей.
  
   - Похоже на то. Но люди - не коты полосатые.
  
   - Да что я говорю! Пойдем к выходу! Зачем кошек вспоминать-напрягаться! Про торговый флот совсем забыл. Вот умора! - Анов замолчал, думая о чем-то своем.
  
   - А моряки причем?
  
   - А при том! Начну с простого. Представь, что съела что-то не то и пошла при свете луны по темной улице. На дороге лежит-белеется кусок рваной газеты. Валяется себе кусок газеты, а тебе кажется, что это голый ребенок с отрубленной головой. Ты уверена, что это безголовый ребенок, настолько уверена, что достаешь мобильник и звонишь в милицию. Тебя окутывает страх, ты хватаешь ноги в руки и что силы бежишь домой, пока тебя не поймали и не обвинили в убийстве собственного ребенка - которого никогда не было, - а по дороге следы запутываешь, чтобы милицейские собаки-ищейки тебя не нашли. Потом выдираешь на себе волосы и в ужасе растаптываешь телефон.
  
   - Это я могу понять, - заявила девушка, но моряки как сюда попадают?
  
   - Пример более сложный. Морякам пакости не дают. Зато они часто курят не совсем тот табак или совсем не табак после захода в Гавану или Сантьяго-де-Куба. Только из корабля - на них набрасываются нищие кубинцы: что продать или выменять, а то и своровать у тех, кто рот разевает. А наши корабли теперь бывают во всяких Барранкилья, Баийя-Бланка и Буэнос-Айресе. Вот и Бермудские треугольники: перед глазами уже не кусок газеты, а морская пена, меняющая очертания. При взгляде на нее обалделые морячки воображают бог знает что. Потом годы, десятилетия думают: "Иные измерения на самом деле есть!".
  
   Услышав эти слова, девушка упрямо покачала лбом:
  
   - Далась тебе Куба! Миражи и без табака-в-кавычках бывают.
  
   - Если поднимаются ядовитые пузыри с морского дна. Верить в них не обязательно - и без них хватает фокусов... При нагревании даже от некоторых сортов асфальта исходят глюкотворящие эманашки... Хорошо, что его не вносят в закрытые помещения. А бытовой газ? Тот, кто пользуется электроплитой, а не газовыми конфорками, живет здоровее, но гораздо скучнее. И какие треугольники! Мой знакомый старпом видел гигантскую планету Меркурий, выныривающую из Атлантического океана. С ним было и другое приключение. Он купил в Веракрусе компакт-диск, года полтора болтался по линии южных морей вокруг земно-го шарика. Потом расположился у себя в Подольске на отдых, принял аргентинский коктейлик, выкурил мексиканскую сигарку, включил проигрыватель, и морячку сдуру показалось, что из диска вылетел то ли бог Кецалькоатль собственной персоной, то ли кто похуже, зашипел, как змея, закаркал, как ворона, и чуть не придушил руками-крыльями...
  
   - Покружился и остановился! Да еще в Подольске... - протянула девушка. - Я слышала, в Подольске какой-то субъект изоб-рел Машину времени и запустил в нее холерного вибриона.
  
   - Тебе про Фому, а ты про Ерему, - чуть не обиделся Анов. Однако - стоп! Ты предложила гипотезу! Недокружился... Остановился... Неизрасходованная энергия вертячки! Плюс перегиб времени. Зайдите, леди, к Полищукову за направлением в группу мозгового штурма! Оставьте спектрометр до пенсии! Я куда приземленнее смотрю на вещи, но заочно понял, из-за каких ликеров и наливок, приготовленных на смеси обыкновенного спирта с колумбийским, преждевременно ослеп писатель Хорхе Луис Борхес, а до того его дед и отец, и не только ослеп... Успел кое-что сделать и до сего акта.
  
   - Про отца и деда не знаю. А сам Борхес увидел в зеркале кошку, что пила молоко. В комнате кошек не было. Борхес удивился и принялся хохотать. Не сразу понял, что стремительно слепнет.
  
   - Он увидел кошку после злоупотреблений...
  
   - Слушай! Я как раз и боюсь оказаться кошкой в зазеркалье. Вдруг ты начнешь хохотать. Дай деньги на такси. Я поеду к маме, а не на твою дачу!
  
   - Вот в чем дело! Не зря я терялся в догадках ... Ты все из-за Верочки дуешься? Извини за мораль. Люди, в том числе Верочки, с каждым годом ведут себя раскованнее...
  
   - А для тебя она "Ве-роч-чка"? Нашел к кому применять уменьшительно-ласкательные!
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Часть первая
  
  
  
  
  
  
  
  "НАКЛОН"
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  1
  
  
  
   Облака рассеялись.
  
   Гэгг смотрел с высокого холма. Солнце светило из мириад мельчайших лужиц, оставшихся после короткого дождя. На много километров вперед не виделось никаких строений. Снизу по тропинке приближалась Лог, но Гэггу казалось, что она идет отовсюду. Цвели травы, пели птицы, ясное небо казалось бездонным. И вдруг где-то сзади раздались гортанные крики. Через миг подобно привидению бесшумно выскочил мотоциклист или мопедист, проскрежетал колесом по гальке и припустил, нажимая на тормоза, к подошве холма.
  
   - Дорогу! Дорогу! - кричал лихач, катясь под гору с выключенным двигателем.
  
   По одну сторону тропинки плотно располагались кусты с колючками и деревья, по другую - вытянутая яма. Лог вовсе не хотелось ни с того ни с сего ступать в траншею, полузасыпанную мусором и рыхлой землей с прошлогодним бурым лапником. Она чуть шагнула в сторону, пытаясь балансировать между тропинкой и траншеей. И, конечно, мотоцикл задел ее рулем. Мотоциклист чертыхнулся и махнул почти под прямым углом вбок через коряги и мелкий кустарник, а Лог скатилась туда, куда не хотела - в противное крошево ямы...
  
   Гэгг успел увидеть летящего высоко над долиной и над железной дорогой гонщика на узком мотоцикле и бросился к Лог. Она упала мягко, но ударила предплечье о твердый край ямы.
  
   - Все нормально?
  
   Лог только простонала. Предплечье опухало. Похоже, Лог сломала руку.
  
   - И ради этого ты полностью воплотилась в человека? Хватило бы внешней иллюзии... Я влез в оболочку наполовину - и то переборщил. Как тебе помогу?
  
   Поблизости на десяток километров - никаких медпунктов. Надо делать шину. Гэгг осмотрел ближайшую осину и выбрал подходящую прочную ветку. Он стал раскачивать ее, пока она не треснула и не повисла на пахучих лубяных волокнах. Гэгг пожалел, что не нашел более сухое дерево. Повозиться с веткой еще пришлось. Оставалось снять с нее кору перочинным ножом. Было ощущение, что всё творится где-то не здесь...
  
   Эти двое "туристов-дикарей" пришли в себя от внезапного шума и топота. Из леса выскочили омоновцы в касках и с автоматами.
  
   - Где он? Где он? - закричали они, разглядывая след мотоцикла.
  
   Гэгг отлично знал, куда улетел мотоциклист, но чуть задержался с ответом. Прикидываться непонимающим перед напором злых и вооруженных людей здесь не принято, и он махнул рукой не в ту сторону, где должен быть "гонщик", а по направлению дорожки. "Раз мы причинили кому-то зло, не будем повторять", - мгновенно промелькнуло перед ним оправдание.
  
   Запыхавшиеся омоновцы не заметили рытвины, проскочили ее, они уперлись взглядами в не смытый дождем след похожего мотоцикла и дружно побежали по этому ложному направлению.
  
   "А ведь человек все равно разбился! Причинить вред ему уже невозможно!" - подумал Гэгг, но вызывать назад зондеркоманду не захотел и продолжил заниматься обтесыванием куска ветки. Лог пару раз издала напоминающий стон звук, но неприятность переносила стойко.
  
   - Сильно болит?
  
   - А ты как думаешь? И все же что-то сильнее болит у того, кто прыгнул с этого "трамплина"...
  
   - Ты не могла настолько развернуть беглеца.
  
   - Он повернул сам еще до столкновения. Толкнул меня левой частью руля. Смелый неумеха! Скорее, угнал чужую технику, во время погони.
  
   Прибинтовывая шарфиком кусок ветки к руке Лог, Гэгг представил себе судьбу мопедиста и произнес:
  
   - Кстати, если он спасся - то спасся! За дорогой - чужая территория, чужая милиция, вряд ли туда побегут те, кто его преследовал...
  
   - Спасай его дальше, а я пойду в сторону станции, - непроницаемым тоном изрекла Лог, проверяя свободной рукой надежность шины. - Всё - мелочи. Увидишь сам: наша миссия наполовину выполнена.
  
  
  
  
  
  2
  
  
  
   В купе Николая - проводника шестого вагона - появился запыхавшийся Григорич:
  
   - Принял гостинец? Где он у тебя?
  
   - Стоит под сиденьем.
  
   Григорич достал бутыль с жидкостью, слегка отливающей синим, отвернул пробку и понюхал:
  
   - Вот лгуны, интеллигенты проклятые! Говорил, сорок градусов. Там все девяносто, если не девяносто шесть. Тьфу!
  
   Григорич поставил бутыль на прежнее место и зло швырнул пробку на дно сундука. Не до конца открытое, упертое в тюфячок сиденье самопроизвольно опустилось, закрыло бутыль и лежащие рядом с ней коробки и узлы.
  
   - А Катька твоя больше проводником не ездит?
  
   - А зачем ей? Она факультет закончила и устроилась по своему делу.
  
   - А мне жаль. Ловко она у тебя плясала. Иностранцы так и кумарились, прямо с ума сходили, когда она заводила ногу за ногу.
  
   - Слышал. Но при мне она плясок не устраивала. И вроде бы не плясала она, а просто так приплясывала или пританцовывала, когда по вагону шла.
  
   - Вот-вот! Пританцовывала! И не обязательно шла. Иногда вижу: стоит, к стене прислонившись, а ноги под стук колес сами собой черт знает что выделывают. Итальянцы, болгары просто слюни пускали. А насмотревшись зрелища, бежали в купе или в туалет - срочно трусы менять. Даже мне на то жаловались.
  
   - А по трусам у нас больше Тамара специалистка. Не понимаю, что в ней находят. Сорокалетняя тетка. Лицо - картошка в мундире. На голове - шрам после катастрофы. Фигуры - никакой. Во-о-още не фигура, а какой-то ящик из-под холодильника. Но всякие командированные как увидят - так сразу к ней под ушко: "А можно с тобой поспать?". Что за чудеса? Понять не могу.
  
   - Будто не знаешь! Никогда не было с ней такого. Десять, двадцать лет назад мужики плевали с высоты на эту вечную холостячку. А сразу после катастрофы и началось. Что-то сдвинулось у нее в мозгах. Наверное, слышал?
  
   - Что-то когда-то знал, но без подробностей.... Как катапультой ее выбросило...
  
   - И правда как катапультой! При столкновении поездов пробила головой двойное стекло, метров на двадцать отлетела от пути из-за центробежной силы на месте поворота. А в больнице близ станции ей повезло. Туда приехал оперировать шишку-еврея нейрохирург из Львова. Восемьдесят два осколка у Тамарочки из мозготуры выдрал. Сделал разминку перед основной задачей... Вот с той поры и пошло! А не подшутил ли случаем профессор? Может, проведал о какой-то хитрости? Пожалел старую деву? Фокус здесь - не фокус, а жизнь вытворяет еще не то. Красавицы услаждаются уголочком разбитого корыта, страхолюдины - при трех мужьях и четырех любовниках.
  
   - Возникают вопросики. Бывают случаи, - вдруг примкнул к разговору третий, молчавший до сих пор проводник и пропищал необычно тонким голоском: - Слышал я по FM загадку: "Отчего мистер Фрамм, молодой-здоровый-красивый-умный-образован-ный и богатый, женился на миссис Брэгг, старой-бедной-глупой-некрасивой и больной?"
  
   - Го-го-го! - заржал начальник поезда. - Я знаю почему! Да и вы оба знаете!
  
   И трое железнодорожников захохотали так громко, что из соседнего купе высунулась недовольная женская голова:
  
   - Ребенка разбудите! Нельзя ли поспокойнее!?
  
   - Бабы только знают, как раскрасить мордочку, - продолжил разговор тонкий голос, - а о прочем не подозревают.
  
   - Так они больше мажутся не для мужиков, а из форса перед подругами. Иначе бы раскрашивались куда как скромнее. Одна так и стремится забить другую своим видом. Чингачгуки - Великие змеи какие-то... Смотрят: у кого перьев больше.
  
   - А на меня осенью в самый листопад начинает действовать и самая безобразная раскраска дамских физий. Такое ощущение, будто откусил край неба, будто выспался в маковом поле. В чем дело? Витаминов не хватает, или наоборот прет их избыток от прошедшего лета?
  
   На лице Николая прорисовалось мучительное непонимание. Он веселился вместе со всеми, но почему они веселятся - до него не доходило:
  
   - Так что эта некрасивая и старая была очень хозяйственная и добрая?
  
   Начальник с другим проводником так и прыснули, зажимая ладонями рты.
  
   - Еще не встречал таких чуваков, прошу прощения, вьюношей, которые бы ценили дамскую хозяйственность и доброту...
  
   Теперь хохотали только двое. Николай застыл с открытым ртом.
  
   В проеме двери опять показалась недовольная женская голова, глянула очень осуждающе, ничего не сказала и скрылась, как на секунду выглянувшая из облака луна.
  
  
  
  3
  
  
  
   - Что?! Что-о? - пропел опер. - Половина отряда вернулась назад. Никого не нашли. Другая половина отправилась к туннелю. Перекроют старое шоссе и будут опрашивать едущих и идущих.
  
   - А мы?
  
   - Звонила учительница из Гуляевки. Ее ученики видели у железки окровавленного дяденьку, а рядом с ним погнутый мопед. Где-то за светофором после развилки. Справа от линии. А от какой линии из двух - не сказала ничего внятного. Побоялась ошибиться.
  
   - Так это в районе бывших дзотов. Там одни болота.
  
   - А что делать! Будем проверять.
  
  
  
   И все-таки идти пешком милицейские не собирались. Оба их вседорожника с ревом въехали на железнодорожную насыпь и довольно быстро двинулись вперед, держа левый рельс между колесами. Неровное, судорожное, но в то же время ловкое и решительное движение машин напоминало боевик. "Какие кадры пропадают!" - произнес бы иной режиссер. Но режиссеров не было. Зато топающий нетвердой походкой старик, лет восьмидесяти, глядя на ребячество ментов, презрительно плюнул и пьяно произнес, жалуясь стихиям воздуха:
  
   - Ух, играются! Ух, делать циркачам не фига!
  
  
  
   На светофоре держался красный свет. На развилке машины разъединились. Новая машина свернула, старая поехала прямо.
  
   - Похоже, здесь, - выглянул из окна последней машины водитель. Все пятеро высыпали наружу и принялись шарить по кустам. Со стороны их действия выглядели чрезвычайно уморительно. Взрослые солидные люди ходили взад-вперед, раздвигали ветки, пригибали подошвами траву. Вскоре вся их униформа оказалась в полынном крошеве, репьях, колючих семенах череды.
  
   Пятеро разбрелись в разные стороны, под их ботинками захлюпала вода, кое-кто уже успел по колено провалиться в болото...
  
  
  
   - Вижу лежащий мопед! - прокричал сержант, осматривавший кусты у пожарной канавки.
  
   Остальные бросились к нему. Опер вызвал по рации вторую машину и спросил у сержанта:
  
   - И где раненый?
  
   - Нигде нет. Последний раз видели, когда он валялся под какой-то кривой ольхой.
  
   - То и я слышал, но где он валяется? - стоящий на сухом пригорке опер незаметно для себя наступил на маленький блестящий кружок и вдавил его в грязь...
  
   - Хозяин мопеда, насколько помню слова детей, то лежит без движения, держась за проткнутый живот, то ползет.
  
   Подъехала вторая машина. Четверо выскочили из нее и также стали осматривать кусты. В первую машину вернулись трое милиционеров, она проехала метров десять, съехала с рельса. Поиски продолжились и в новом месте.
  
  
  
   - ПО - О - Е - З-ДД! - закричал оставшийся у первой машины опер.
  
   Водитель ринулся спасать стоящий на шпалах второй автомобиль.
  
  
  
  
  
  4
  
  
  
   Пройдя целое поле - две трети пространства от горизонта до горизонта, Дмитрий Пещный захотел взглянуть на часы. Рука показалась легкой: часов на ней не было. Их не удалось найти в сумке. "Остались на месте привала", - понял он. Возвращаться на-зад к туннелю не хотелось. Прошагав еще метров пять, Дмитрий понял, что так это дело оставить не может. Циферблат часов состоял не из двенадцати, а из двадцати четырех больших делений. Из-за этой особенности было невозможно перепутать утро и вечер. Такими часами можно пользоваться за Северным тропиком или невылазно находясь в пещере, погребе или среди нестихающей бури... Да и при чем здесь буря! Над головой - серое небо. Редко когда видны звезды и солнце. А человеку, который часто бодрствует по двое суток, для отдыха достаточно когда девять часов, а когда и час... Пришел домой в семь вечера, уснул. Через час проснулся, но откуда видно, что через час? Можно вообразить, что проспал шар земной и опаздываешь!
  
  
  
   Предвидение - на поверхности. Насторожиться бы раньше. Много раз Дмитрий собирался переустановить врущий календарь, но какое то суеверное чувство его останавливало. А если не нужны дни-недели-месяцы, то как бы не требуются и минуты с секундами. Всё время можно пустить побоку...
  
  
  
   И все же Пещный двинулся назад. Но что это! Перед туннелем крутятся человек пятнадцать милиционеров с автоматами наизготовку. Некоторые в касках. Проходить этот неожиданный заслон нисколько не улыбалось. Дмитрий свернул с дороги на тропинку, ведущую к небольшому озерцу, и решил подождать на его берегу момента, когда события изменятся. Подойдя к воде и постояв пару минут, опираясь на голубовато-серый валун, Пещный понял, что переждать не дадут и дорогу к туннелю не освободят. И действительно: вскоре от кустов вблизи туннеля оторвалась и рванулась по дороге в сторону Пещного милицейская машина, вонзилась в большую лужу, подбросила воду вверх, лихо развернулась и остановилась в пяти метрах от валуна.
  
   Из машины вышел высокий старший лейтенант, сопровождаемый двумя автоматчиками, и потребовал у Пещного документы. Спорить Пещный не собирался. Надо полагать, на высокого большее впечатление произвело не удостоверение личности, но лежа-щий в корочках железнодорожный билет "С-Петербург - Шапки" с надписью "туда и обратно". После очень долгих и весьма не-скромных расспросов о том о сем милиционеры осведомились у Дмитрия, не видел ли он на дороге или в кювете лежащего человека. Переспрашивали они раз пять, будто не доверяя первым полученным ответам, и, уходя, старший спросил еще раз: "Так что? Нигде никто не валялся?".
  
   После этого эпизода Пещный решил забыть про исчезнувшие часы с двадцатью четырьмя большими делениями ("Пусть идут, пока не заржавеют") и пошел не к туннелю и не к станции, а по грунтовой дороге, идущей через поле к какой-то возвышающейся вдали каланче. Пещный полагал, что рядом с каланчой или силосной башней - понять, что это на самом деле, было сложно - находится разъезд. Этот путь вроде бы нигде не затапливало, сворачивать время от времени на поле или на спасительные кочки не было необходимости.
  
   Метров через пятьсот Пещный увидел слева между полем и дорогой лежащего в позе эмбриона человека. Человек слегка дергался и повизгивал. Эта картинка, сопряженная со странными действиями милиции, чертила в голове Дмитрия уходящую в прошлое искру, в которой было многое, но не хватало слов и мыслей, не хватало шестого чувства, чтобы расшифровать поданный свыше знак, пометить его требуемым титлом. Впереди на дороге показалась едущая навстречу Пещному группа автомобилей. Одна из машин была милицейской.
  
   Но эта машина как раз прогазовала мимо. Зато рядом с лежащим вдруг появился долговязый джентльмен и, обратившись к дороге, принялся голосовать...
  
  
  
  
  
  5
  
  
  
   Помощник машиниста на расстоянии в два-три поездных состава заметил стоящий поперек рельсов раскрытый милицейский джипик. Да в таком месте, в котором ни дорог, ни переездов. Рядом с джипиком как будто никого не было. Солнце играло на стек-лах автомобиля. Отчаянный свет сине-фиолетового маячка был еле заметен в сияющем мареве.
  
  
  
   - Совсем очумели! - почти неслышно промычал помощник, давая оглушительный сигнал. Ему пришла в голову мысль, что машину вели пьяные, сдуру махнули по путям, а, оказавшись пленниками насыпи, осознали, что их приспичило. "Ишь, скромники какие! Делали бы свое дело, не отходя от тачки, а лучше - прямо в ней".
  
   Джипик оставался на том же месте. Почти не разжимая зубов, помощник произнес в микрофон команду на торможение, принялся крутить маховички сам. Страшно закряхтели тормоза, посыпались искры из буксов.
  
   По всему поезду полетели с верхних полок чемоданы, пассажиры и бог весть что. Почти во всех купе закатались по полу бутылки. Летящие пассажиры хватались руками за что ни попадя, даже за лишенные плафонов бестеневые лампы. Головы ниженаходящихся на время убелялись от паров ртути и осколков олюминофоренного стекла. Минут через двенадцать поезд вновь набрал обычный ход - ибо в джип успел влететь расстегнутый, распоясанный сотрудник, виртуозно съехать с рельса, а затем затормозить авто, держа бампер под углом сорок пять градусов к горизонтали - так показалось оглянувшемуся назад ведущему поезд железнодорожнику.
  
   - Ай! Пронесло! - вытирая тыльной стороной руки физиономию, произнес он вслух - Даже сообщать о происшествии не хочется...
  
  
  
  
  
  6
  
  
  
   Однако пассажиры мало что поняли. Они не поняли и того, что беда их миновала. Воспользовавшись общим замешательством, наиболее "предприимчивые" полезли в чужие сумки и баулы, а кое-кто даже на всякий случай заглянул в соседние купе: "Всё ли, дескать, у вас в порядке? Никто не ушибся?" - и умывал душу острой эмоцией, когда купе оказывалось пустым, но со всеми атрибутами чужой респектабельности. Только некоторые из пассажиров стали так себе, на всякий случай, поглядывать направо - налево.
  
   Особое беспокойство проявил Ипполит Недуев, в нарушение всех правил везший в пассажирском вагоне восемьдесят четыре видеорекодера. Все шишки достались охраннику Шадрину.
  
   - Эй, ты, Шадрин! - резко, но вполголоса исторг из себя Ипполит. - Что прохлаждаешься? Шуруди!
  
   - И сам вижу: пора... - промычал охранник.
  
   - Вот самвиж и порай! Порай! Кто тебе мешает?
  
   Товар располагался в нескольких обычных купе и купе проводника. Вчера пришлось изрядно раскошелиться за каждое из восьмидесяти четырех мест. В пути всякий раз, когда Ипполитом овладевало беспокойство, неизменно раздавалось: "Шадрин" или "Эй, ты, Шадрин!", но дело было не в словах, а в интонации. Именно по ней Шадрин понимал, чего от него хотят. Шадрин бегал по вагону, пересчитывал, делал вид, что поправляет веревки, заново перевязывает, натягивает, а на самом деле проверял: нет ли перед ним пустой коробки вместо упакованной техники? Месяца три назад они с Ипполитом уже дали маху и потеряли треть товара - вся брокерская проработка пошла насмарку. Делая обходы, охраннику приходилось проявлять свойства ужа, котенка и лисы одновременно, быть вальяжным, вежливым, остроумным - иначе бы его выбросили с незаконных мест вместе с товаром, невзирая на словечко, замолвленное проводником и сделанные пассажирам мелкие подарки. Сейчас Шадрин устроил генеральную проверку. А отошедшим от испуга пассажирам как раз хотелось веселиться. Они как бы заново родились и особенно настойчиво принимались издеваться над Шадриным. Шадрин отшучивался, но при плохом обороте вполне мог наплевать на свои обязанности и как следует врезать. Это чувствовалось, но люди в вагонах были не всегда из робкого десятка. Издевались больше не над деятельностью Шадрина, а над его внешностью. Пробритое место на затылке Шадрина скупо обрастало хилыми волосками, а из центра плешки выступал кусочек мозга - пару месяцев назад сюда был нанесен удар бутылкой. Череп бывшего десантника был готов и не к таким происшествиям. Медики тогда обработали рану, но отказались вырезать кусочек выступающей ткани. Сейчас, пересчитывая коробки на полках, Шадрин машинально проверял двумя пальцами и наличие на голове наружного мозга - дурная привычка только возникла, но уже казалась неискоренимой. Пассажиры были в курсе происшедших с охранником событий. Некоторые из них даже просили разрешения потрогать выступ. Потрогать шишечку на голове у дяди очень хотелось и одиннадца-тилетнему Валику, но мама ему упорно не разрешала и наконец заявила: "Вот пощупаешь, пощупаешь - у тебя такая возникнет". Валик внял ее словам и перестал приставать. А сидящая напротив дама лет пятидесяти шести воскликнула с суеверным ужасом:
  
   - Да разве можно такое говорить ребенку! Он впитывает всё, что слышит, и до скончания веков держит в себе мамашины заклинания. Ваши слова - приговор, все равно что Дамоклов меч!
  
   - Преувеличиваете. Да как раз и заостряете его внимание. Замечание я, конечно, приму к сведению, но как воспитывать иначе? - нарочито холодным тоном произнесла мать.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  7
  
  
  
   Начальник поезда делал обход вагонов. Если не считать синяков и ссадин у некоторых пассажиров, все обошлось без особых происшествий.
  
   - Вот и ладно! Вот всегда бы так отделываться! - говорил себе под нос Вячеслав Григорьевич.
  
   На полу в купе проводника шестого вагона появилась пахнущая спиртом лужа. Жидкость быстро испарялась.
  
  
  
   - Что здесь стряслось? - спросил начальник и произнес: - М-да! - когда до него дошло, в чем дело.
  
  
  
   Стеклянная фляга лежала на боку. Григорич перелил оставшуюся жидкость в бутылку из-под водки, потом закрутил на пустой бутыли пробку. Николай с интересом следил за этими манипуляциями.
  
  
  
   - Есть у тебя большой пластиковый пакет? - спросил начальник поезда.
  
   - А вот лежит.
  
   Григорич опустил укупоренную пустую бутыль в пакет, потом схватил с полки пассатижи и ударил ими через пакет по стеклу. Раздался звон.
  
   - Вот это и покажешь встречающим, - потряхивая звенящими осколками, добавил Григорич, - скажи, что было происшествие на путях.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  8
  
  
  
   По шестому вагону разносили чай. Чай все нашли очень вкусным. Он был крепок и имел какой-то необычный привкус. А подаваемый сахар кому-то показался голубоватым. Но напиток пили все. Некоторые только для успокоения.
  
  
  
   В одном из купе ехали студент электротехнического университета Воскресов и саксофонист Питиримов, более известный в Пе-тербурге по прозвищу Петерман. Они впервые увидели друг друга в поезде и на внешний взгляд казались противоположностями: длинный, худой, волосатый, светло-русый Воскресов и низенький, квадратненький, лысенький, с примесью какой-то знакомой, но нераспознаваемой неславянской черноты Питиримов. Студент лицом походил на песенно-есенинного деревенского поэта начала двадцатого века, а музыкант - на Окуджаву. При Питиримове был новенький саксофон, а при Воскресове - сумка с книгами. Эти книги оказались отнюдь не учебниками.
  
   - Что за антиквариат? - удивился Окуджава-Питиримов, словно впервые увидев торчащие из раскрытой сумки переплеты.
  
   Студент чуть не полностью выложил ее содержимое. На столе образовался букинистический развал. Окуджава принялся перебирать ветхие томики:
  
   - Так... Вера Рудич, Емельянов-Коханский, Евсеев-Сидоров, Сергей Кречетов, Константин Диксон... Ну, уж Рудич и Сидорова читать ни за какие коврижки не стал бы, у Диксона поглядеть пятое-десятое стоит. И я когда-то интересовался этим пластом. Правда, живых книг не видел. Только альманахи и журналы. Подавили, подавили этих авторов. А Кречетова-то как! Валерий Брюсов ступню приложил. Обругал бы этого маэстро. Есть похожий случай: я другую фигуру - Голощекина порицаю за то, что захватил монополию в питерском джазе... Подзабыл, подзабыл Давид минимализм с авангардом. Джона Колтрейна, и того поминать не любит! Дюк Эллингтон, да Дюк Эллингтон с Диззи Гиллеспи - деваться просто некуда! И, конечно, бить, бить нужно тех свеженьких круассанов, которые в мятых брюках и нечищеных ботинках выходят на сцену перед зрителями, но поучать нужно за кулисами. На всю вселенную зачем вещать об их доморощенности? Компрометация джаза!
  
   Окуджава-Питиримов положил перед собой томик Сергея Кречетова и начал бережно перелистывать.
  
   - Книгоиздательство "Грифъ". 1910. Обложка А. Арштама.
  
  
  
   Я летучій корсаръ. Я скиталецъ морей.
  
   Видитъ в бурю мой призрачный взглядъ.
  
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
  
  
  
  
  
   ВѢнчанный Божій серпъ,
  
   властительный Атилла,
  
   Пою тебя всей страстью слабых устъ.
  
   . . . . . . .
  
  
  
  
  
   - А вот его Юлиан Отступник. О чем здесь говорится?
  
  
  
   И все ж ты жив. И в смертной сѢни
  
   Для Красоты забвенья нѢтъ.
  
   Я пред тобой клоню колѢни,
  
   Безумецъ, Кесарь и Поэтъ!
  
  
  
   - А что дальше?
  
  
  
   Куда иду я?.. О, если знать бы!
  
   Я только путникъ, лишенный силъ,
  
   В краю, гдѢ вѢдьмы справляютъ свадьбы
  
   И бродятъ в полѢ огни могилъ.
  
  
  
   - А можно я запишу одно стихотворение? Здесь четыре строфы. Последняя звучит:
  
  
  
   О Царь отверженныхъ! О радость позабытыхъ!
  
   О претворяющій в восторгъ земную боль!
  
   Ты въ заревѢ вѢковъ - как сфинксъ
  
   на черныхъ плитахъ,
  
   Владыка гордыхъ сновъ,
  
   священный Алкоголь!
  
  
  
  
  
  
  
   - Перепишите хоть все стихотворения, - заявил Антон Воскресов. - Вы упомянули Брюсова. Как поэт - гораздо слабее Бальмонта, Блока, Гиппиус, Волошина... Мастеровитее некоторых из них, но это роли не играет... Важен результат! Однако если бы какой диктатор заставил меня на выбор написать чью-то биографию, то я выбрал бы биографию Валерия Брюсова. Не понимаю, в чем дело. Будто гениальные символисты - какие-то придурки; сифилитик от рождения Блок нравился как человек только курсисткам и Ахматовой; один Брюсов - нормальный, но не в нормальности дело! Так себе купчик! Воображал себя Боэцием, жил за счет пробочной фабрики, продал себя большевикам. Может, они и убили его. Но есть в нем что-то блестящее... Объяснить никак не могу...
  
   - И я не могу мысленно объяснить, но чувством - тоже чувствую! - неожиданно заявил Питиримов.
  
  
  
   А в другом купе также была изба-читальня. Валик читал книгу-перевертыш: "Алиса в стране чудес" и "Алиса в Зазеркалье", а его мама Юлия - "Конь блед" Савинкова.
  
   - Алиса опúсалась! - восторженно произнес Валик.
  
   - Описáлась?
  
   - Опúсалась!
  
   - Ох, не помню такого.
  
  
  
   Зато в других купе никто ничего не читал. Даже глянцевых журналов не было видно. А те серенькие и желтенькие издания, что пассажиры по недоразумению купили у прошедших поезд насквозь глухих, блатных и нищих, были давно втиснуты в багаж или выброшены.
  
   Правда, в третьем купе пятого вагона находились три очень книжных человека. Один из них даже прослыл чернокнижником, другой - поэтом, третий - Шалтай-болтаем. У чернокнижника была фамилия Симов, у поэта - Иванòвич, а Шалтай-болтая звали Руслан Околесов. Околесов резко выделялся изо всех. По внешнему виду, поведению и разговору он представлял собой еще ту штучку. Прозвище очень этому соответствовало.
  
   Эта троица встретилась впервые. Симов и Околесов наотрез отказались от предложенного Ивановичем коньяка, но оба обрадовались, когда поэт купил в соседнем вагоне пять пачек чая.
  
   - Откуда пачки? - удивился Симов. - Это зелье из экономии заказывают в мешках.
  
   - Раз на раз не приходится, - ответствовал Иванович.
  
   На троицу напала жажда. Всю оставшуюся дорогу они тем и занимались, что кипятили кипятильником бутылочную воду и заваривали чай. Воспользовавшись этими обстоятельствами, Иванович подливал и подливал соседям в чай коньяка. Те как-то особо не возражали. Сам Иванович пил коньяк и просто так, и в составе чая, а потому быстро окосел из-за чрезмерного разбавления.
  
  
  
   - Первый раз вижу такую привычку, - удивился Руслан.
  
   - И я первый раз вижу, - не возражал Иванович, - хотя сам ее придумал. А привычка разумная! Люди пьют для того, чтобы опьянеть! Значит, все меры к тому надо принимать! А то, дескать, не разбавляю, не разбавляю... А чего ты, хрен, не разбавляешь, если пьешь, чтобы опьянеть?! Тогда - разбавляй! Пьет такой, знаете ли, а пьянеть не хочет. Так не пей тогда! Чего надо? Один идиотизм в подлунном мире.
  
   На этой тираде Иванович одновременно обмяк и посуровел. Всю остальную дорогу он только слушал и почти не говорил.
  
   Далее состоялся...
  
  
  
  
  
  
  РАЗГОВОР ОКОЛЕСОВА
  
  И СИМОВА
  
  О ВЕЩАХ ТАИНСТВЕННЫХ.
  
  (нам при нем
  
  быть не полагается)
  
  
  
  
  
  
  9
  
  
  
   Поезд прибыл с опозданием на сорок минут одновременно с другим московским составом. Некоторые из встречающих были сбиты с толку. К Николаю за посылочкой никто не явился.
  
   - Что, не забрали остатки сладки? - изумился Григорич. - Вообще никого не было? Дела! Наверное, пошли к четвертому пути. А нас будут в Москве искать! Ты что думаешь? Так вот. Отдай пакет со стекляшками и бутылку Катьке. А там уже пусть сами созваниваются. И чаю нашего подбрось Катьке. Хорош чай. Жалко такой выбрасывать на ветер, отдавать всякому встречному-поперечному. Там у тебя и еще один сорт есть? Тот хуже. Иностранцы жалуются. Вот тот - отдай барыгам. Сплавят где-нибудь по дешевке. Благо картинку на пачки изюмы красивую прилепили. Будто с флакона духов сняли. Чинара, понимаете ли, инструмент музыкальный, тетка заголенная... Точно с древней парфюмерии! Надо же догадались! Ловко вывернулись с художником! А пасса-жиры все равно не увидят этой мазюкенции. Ушли те времена, когда тешились подобными красотами. Как в прорву всё провали-лось...
  
  
  
   - Да не бойся, не бойся ты за Катьку! Не бандиты бутыль передавали! Все будут разговаривать со мной! Ты меня знаешь! Я со всеми посчитаюсь!
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  * w
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Часть вторая
  
  
  
  
  
  
  
  "КИШЕНЬЕ
  
  
  
   ПРОРВЫ"
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Эффекты: ? 1 и ? 2
  
  (тип ювенильный; тип феминный)
  
  
  
  
  
  1
  
  
  
   - А почему полотенца в мусорном ведре? Константин, что здесь творится?
  
   - Что? Где?
  
   - А вот. Не видишь!?
  
   - Вот это да! Любимая тряпота в грязи! Ха-ха-ха! Блаженной памяти - pia memoriae...
  
   - Что нашел смешного? Сам выстирал?
  
   - Я что-то начинаю понимать. Ты повадилась развешивать полотенца на кухне, а Валик - на кухне мыться. Наверное, когда вымыл руки, дернул за одно, все остальные тряпки посыпались! Хы-хы-хы!
  
   Та-ра-ра-бумбия!
  
   Сижу на тумбе я,
  
   И ноги свесил я...
  
   - Смеешься что? Чебутыкина зачем из себя корчишь?
  
   Константин, отец Валика, ничего не сказал и пошел к себе. Было некогда разбираться с чепухой. В комнате-кабинете один ящик стола был чуть приоткрыт. Из щелки неряшливо торчал согнутый вдвое кусок шнура от электробритвы...
  
   "Что бы это значило? - Константин приоткрыл ящик. - Dementia!"
  
   Вилка шнура была разобрана, болтов рядом с ней не оказалось... Похоже, кто-то разбирал и саму бритву, а потом неумело собрал. Края ее корпуса не были заподлицо. Константин воткнул голые провода в розетку и начал щелкать выключателем на корпусе. Бритва не работала.
  
   - Интересно, а чем теперь бриться? Долотом или шилом? Или бутылочным стеклышком? - вслух подумал Константин. - Что теперь буду делать вечером? Бороду отпускать?
  
   Вошла Юлия:
  
   - Ах, ты не знаешь, что сегодня делать! Зато я знаю. Отпрыска воспитывать!
  
   Константин задумался. Срок для воспитательных действий у него остался небольшой: года полтора-два. Потом Валик наверняка обрастет интеллектом и до него словом и делом будет не достать, морально оторвется, начнет вращаться по своей орбите. А до сего момента предпринимать воспитательные меры было невозможно: три года Константин вообще не жил с семьей, плюс целый год работал без выходных и по две смены; после этого трудился около года только дома, и весь этот год ему приходилось интенсивно заглаживать следы долгого отсутствия. Конечно, ни о каких репрессивных мерах после перехода к домашнему образу жизни не могло быть и речи. А вот теперь эти меры нужно принимать! Непривычно! Да еще ругать не из-за людей, а из-за вещей. И какая разница, люди или вещи? Где кончаются одни и начинаются другие? Все ерундой мазаны. Omnia vanitas.
  
   - Вернется, пусть идет ко мне, - подытожил неприятные размышления Константин.
  
   - Да уж, конечно! - огрызнулась Юлия.
  
   В своей комнате он включал и выключал монитор, переходил от одного дела к другому, устраивал паузы; отвлекаясь, разглядывая картины и даже рисунок обоев, - а Валик всё где-то гулял. Это у кого в одиннадцать лет такое свободное детство? Кто другой умер бы с зависти! А этот гуляет, сколько хочет; ломает электробритвы и замачивает чистые полотенца в кухонных отбросах. Константин и сам не отказался бы от такого кайфа! "...сижу на тумбе я, и ноги свесил я, ох как весел я... Если бы догадался, и сам сотворил что-нибудь похожее назло Юлии. Вне сомнения".
  
   Наконец, ближе к полуночи, раздался звонок в дверь. Ожидаемые слова Юлии "Где был?" не прозвучали.
  
   - О-о-о-о! - простонала Юлия. - Где изварзакался? Где изорвался? Проще всё сразу выбросить, чем мыть и штопать...
  
   - Мы с Сенькой были под мостом. Там лучше, чем в Саблинских пещерах. Были сначала с одной стороны моста, потом с другой, потом вышли, и одна тетя попросила нас проводить пьяного мужика до дома, он всё не туда шел и ничего не видел вокруг, а как сказал: "Дом четырнадцать", мы его довели до дома четырнадцать, а затем оказалось не на той улице, оказалось совсем на другой, затем мы довели мужика до дома, потом опять вернулись под мост и были сначала с другой стороны моста, а потом с этой стороны моста, потом мы потом...
  
   - Вот и будет потом-попом, суп с котофеем-котом, - добавила Юлия.
  
   Константин начал морально готовиться. Настрой? Какой настрой? Что-то среднее между рычащим львом и инквизитором? Добавить в этот компот немного рассерженного медведя-шатуна и иезуита? И обязательно - нечто от предупреждающего крика петуха там или гуся и от тупого взгляда унтера Пришибеева...
  
   Валик вошел.
  
   - Добрый вечер, папа!
  
   - Тэ-экс!
  
   - Кто такой Тэ-Экс?
  
   - Вот какой! - и Константин достал останки бритвы. - Это что такое?
  
   - Это бритва.
  
   - Я тебе дам, бритва! - вдруг заорал папаша.
  
   Такого Валик не ожидал, в этом месте на него не повышали голос.
  
   - Я тебе дам, бритва! - железобетонным голосом повторил Константин и ударил кулаком по столу, поднялся, схватил Валика за руку и потащил на кухню. - Что это, что это? - начал он тыкать в лицо Валику полотенца.
  
   Бритва была делом понятным, но падающих полотенец Валик не видел и не понял, что значит это тыканье.
  
   - Это полотенца! - пропищал-пропел Валик. Всё происходившее было для него каким-то шквалом.
  
   - А это что? - и родитель стал дергать его за изорванную испачканную джинсовую куртку.
  
   - Это порвал пьяница, а потом упал в лужу и потащил меня за собой, - машинально ответил Валя, но сам он уже давно отсутствовал, он давно вылетел из этой квартиры и летел где-то далеко, где-то высоко. Криков он уже не слышал, дерганий не ощущал. Где он летел? Под ним не было земли, под ним и над ним не было облаков, плыли то светлые, то сумеречные пространства, пролетали какие-то пятна-существа, похожие на белых аистов, но бесклювые... Был полет, была не невесомость, была тяга, отсутствие присутствия, бестелесность. В квартире стоял не сам Валик, а какая-то его десятитысячная часть. Валика не было, он растворился, исчез. Что-то говорили два голоса, то по отдельности, то вместе. Некому было узнавать эти голоса. Они то ругали Валика, то ругали друг друга.
  
  
  
  
  
  2
  
  
  
   Далеко за полночь в квартире на двенадцатом этаже царило веселье. Там как будто ничего не праздновали и словно бы отмечали одновременно всё: де раз в год можно позволить излишества. Только вчера встретили давно потерянных знакомых и пригласили. Собрались и уютно устроились два заядлых курильщика, а с ними - трое, покуривающих за компанию. Увлеклись разговором и "дымогарку" заметили не сразу. Пришлось срочно открывать окна и двери. Однако курить продолжали и во время проветривания. Дым по коридорам, вестибюлям шел как от пожара. Только крепкий запах пепельницы, распространившийся повсюду, спасал случайных свидетелей от паники. "Надо же, веселятся!" - приходило кому-то в голову. Дело обстояло не так: избыточное курение сглаживало трения в общении и не слишком большое разнообразие закусок, запаздывания в их подаче. За чем-то приходилось бежать то в одни, то в другие "24 часа" (половина ночных дроггеров, конечно, выставила таблички "Закрыто"), что-то приходилось спешно готовить. Невзирая на трения и неразбериху, застолье грозило продлиться до утра. Благо запасы обновлялись, стопки были мелкие, а курили гораздо больше, чем пили.
  
   В три часа ночи, во время паузы в разговоре, когда курильщики-собутыльники смотрели перед собой глазами ёжкиных кроликов, уже минуту собираясь с мыслями, когда в окна желто и остро глянула большая выпуклая луна, в клубах дыма появился закутанный в белый саван призрак. Призрак шел прямо на общество и еле заметно пошатывался. То ли действительно поша-тывался, то ли просто толчками вздрагивал. Женщины завизжали. Призрак медленно, поступью вибрирующего манекена, приближался к столу. Хлопнулась в обморок представительная дама, сидевшая с краю. Хозяин квартиры привстал на своем месте:
  
   - Вот так штука! Смотрите! К нам Валик пришел! А Сенька-то давно спит!
  
   Это был действительно Валик, закутанный в белую простыню, словно в тогу.
  
   - Валик - лунатик! - добавил хозяин и, спохватившись, приложил указательный палец к губам.
  
   Валик повернул и двинулся к комнате Сени, постоял там перед дверью, словно слушая доносящееся оттуда равномерное сопение, потом направился к открытому окну и начал взбираться на подоконник. Хозяин удержал его.
  
  
  
   Дамы опять поразились виду Валика. Мальчик действительно был похож на призрака. Можно было подумать, что простыню вокруг его тела обернул высококлассный театральный костюмер. Выражение лица Валика, весь его облик были особенны, казались отсветом иного мира. Было что-то неуловимо общее между мальчиком-лунатиком и молью, между этим лунатиком и хищной ночной птицей, летучей мышью...
  
  
  
  3
  
  
  
   Валика вернули домой. Сенин отец больше поражался не лунатизмом, а поведением майорши Климовой:
  
   - Что за тетки! Управы на них нет. В девять вечера наши суслики направились домой, а она подняла из канавы какого-то пьяницу. Сама бы, самаритянка, вела его! Обрадовалась, что нашла тимуровцев! Полгорода обошли, пока тот название своей улицы вспомнил. А как привели, алкоголик в благодарность достал ножик из-за голенища.
  
   - Какой еще ножик? - изумилась только что присоединившаяся к компании Юлия.
  
   - Самый обычный, очень ножевный и блестящий. Вначале алкаш отыскал у себя дома пол-литра и предложил своим провожатым, а как те отказались, сильно обозлился, стал махать ножиком. Совсем ничего не соображал. А жена его, матрешка чертова, меняла памперсы своему карапузу, плевать ей было на ситуацию, словно новые собутыльники притопали.
  
  
  
   Возвращенный Валик немедленно уснул, но ему показалось, что он сразу же проснулся. Он понял, что не проснулся, что спит, но во время этого сна можно было открывать глаза и запросто разглядывать комнату. Освещенная лунным светом эта видимая изнутри сна комната ему показалась очень страшной, в ней было что-то лишнее. Среди матово-молочной темноты на про-тивоположной стене, наверху, была какая-то освещенная полусветом амбразура. Никогда раньше не было ничего подобного. Из амбразуры наполовину торчал слабо светящийся белесо-серо-коричневый пельмень величиной с большую тарелку. Пельмень был живой и очень умный. Он всё видел, хотя на его лице невозможно было различить глаз. Он что-то хотел сказать Валику, но Валик смежил веки и увидел шею и голову жирафа. "Это пельмень превратился в него", - подумал Валик.
  
   - Я не жираф, - сказал жираф.
  
   За головой жирафа тянулась шея, но не было туловища и ног. И Валик понял, что это не шея. Голова жирафа взмахнула огромными крыльями и полетела. Да не шея то была, а сложенные и опущенные вниз крылья. Крылья часто замелькали. Существо повисло в воздухе.
  
   "Насекомое какое-то", - подумал Валик.
  
   - Меня зовут Кири, - заявило насекомое.
  
   - Кири! - повторил Валик.
  
   - Нет! Кири-Кири!
  
   - Кири-Кири?
  
   - Нет! Кири-Кири-Кири!
  
   - Кири-Кири-Кири-Кири?
  
   - Молодец! Теперь ты понял! Первый раз вижу таких сообразительных.
  
  
  
   Валик открыл глаза. Оно находилось у стены, почти на месте пельменя. Находилось оно: Кири-Кири-Кири-Кири-Кири... И крыльев у него было очень много. Не счесть...
  
  
  
  
  
  
  
  4
  
  
  
   "Здоров, совершенно здоров, - резюмировала про себя детский невролог, еще не старая дама с сеткой разветвленнейших тонких морщинок на лице, - и нечего посылать к психиатру. Однако палка о двух концах. Говорить, что он здоров, нельзя в такой ситуации. Да, и поди ты! Всё не проверишь. Не отправлять же его ни с того ни сего на рентген или на томографию!" - и, кое-как поборов приступ хронического тика, авторитетно произнесла вслух:
  
   - Ничего особенного. Отвлекайте чем-то, чтобы не выходил ночью из дома.
  
   - Чем можно отвлечь?
  
   - Поставьте на кухне какую-то интересную светлую игрушку, лучше светящуюся. Поставьте, в конце концов, аквариум с золотыми рыбками или барбусами. Не выключайте ночью свет в аквариуме. Пусть смотрит на рыбок, а не на луну и звёзды.
  
   - Думаете, этого будет достаточно?
  
   - Рецепт я выпишу. Но главное - поведение. Вы попытались устроить Валику головомойку, но случай оказался не тот. Обратившись к снохождению, "хитрый" мальчуган стал искать комфорт, который потерял у себя дома.
  
   - Я виновата. Теперь буду уделять ему больше внимания.
  
   - Уделяйте! А эти капельки закажите и давайте на ночь.
  
  
  
  
  
  5
  
  
  
   Прошло два дня. В час ночи Юлия решила заглянуть в комнату ребенка. Валик не спал, сидел на кровати, обхватив колени.
  
   - Куда смотришь? - спросила мама.
  
   - А вот туда смотрю, - Валик показал рукой.
  
   Мать взглянула в том направлении и увидела нечто, не сообразное ни с чем. В воздухе парила не то медуза, не то неизвестная науке сова, не то какое-то крылатое членистоногое. Как следует разглядеть и понять что это, было невозможно из-за частого мелькания и мерцания всего видимого.
  
   - Ой! А что это?
  
   - Это Кири!
  
   - Кто такой Кири?
  
   - Кири - это Кири-Кири, а не он и не она! Это дальше!
  
   - Ничего не могу понять.
  
   - Кири-Кири-Кири - это моль...
  
   - Моль?
  
   - Небесная моль, никому не видимая.
  
   - Откуда она взялась?
  
   - Из гриба-пельменя.
  
   - А это что такое?
  
   - Так выглядит висящая на стене старая шляпа, когда на нее смотришь сквозь сон, который видишь во сне, когда знаешь, что не спишь, хотя ты спишь в двенадцати снах из шестнадцати... Комната меняется, стена меняется так, словно ты ее увидел первый раз в жизни. Шляпа на этой стене, если ее не узнаешь, кажется чем-то живым, глядящим. Может, вся шляпа - это один большой глаз, который и видит сновидения...
  
   - Вот навертел, вот навертел! У тебя голова от этой бредятины не разболелась?
  
   - А почему она должна болеть? И какая это бредятина, если то, о чем я говорю, есть на самом деле? Так ты забыла, что я тебе показал? Посмотри туда, посмотри.
  
   Мать опять посмотрела в ту сторону и опять произнесла: "Ой!"
  
  
  
  
  
  6
  
  
  
   - Слушай, Константин. А наш Валик Кири-Кири видит.
  
   - Ну и что! Я тоже Кири-Кири видел или как оно там называется. В какой-то детской книжке была картинка. Животное такое, возможно, птица. Впрочем, я не уверен. И название очень знакомое... Гм... да где же я про него слышал? Вот чудеса в решете!
  
   - Не в решете, а настоящие чудеса!
  
   - А вот здесь ты брось рассказывать сказки! Я тебя знаю: в плане всяких чудес и видений ты еще хуже Валика. Каждому свое нравится. Работать бы вам обоим лабораторными крысками, точнее, подсадными утками у каких-нибудь кашпировских...
  
  
  
   Юлия обиделась и вышла. Она заново попыталась навести мосты к сыну:
  
   - Все-таки этот твой Кири-Кири... Давай выбросим дурацкую шляпу, которая его порождает!
  
   - Нет! Нет! Оээнэ не он! Не он! Это не Кири-Кири. Это уже Кири-Кири-Кири-Кири...
  
   - А какая мне разница. Он не шляпа и не пельмень...
  
   - Не пельмень. В поезде не дала мне потрогать шишку на голове охранника - ныне вон она какая, - добавил толстым голосом Валик, - и на тебя хочет перейти. В новые времена нужно пить из каждого копытца. Иначе потом пожалеешь.
  
   - Так что теперь это? Призрак? Привидение?
  
   - Не призрак. Не привидение и что-то не похожее на привидение, но это на самом деле. Он может возникать и без шляпы.
  
   - И рукой можно потрогать?
  
   - Потрогай-потрогай! Как бы от этого рука не отвалилась!
  
   - Слушай, Валик, а мы умом таким образом не тронемся?
  
   - Ты, мам, как знаешь! А я точно не тронусь!
  
   - Ишь ты! Самоуверенный, как папаша!
  
  
  
  
  
  7
  
  
  
   Очередным вечером Юлия опять зашла в комнату сына. Свет был потушен.
  
   - Что, вызываешь его?
  
   - Тс! Оэнэ-э уже здесь, хотя не виднэ!
  
   Указывая в сторону ощущаемого, но еще невидимого призрака, Валик стал дрожать. Потом он начал трястись, смотря в одну и ту же точку. Эта тряска передалась и ей. И вдруг Кири-Кири возник или возникло на совершенно пустом месте - там, где он ранее себя не изображал. На этот раз он-оно был-было похож-похоже на лошадиный череп.
  
   - А змея гробовая да не выползет? - прошептала вопрос Юлия.
  
   - Давно уже выползла, - равнодушно ответил призрак.
  
  
  
  
  
  8
  
  
  
   - Ну, сегодня было Кири-Кири? - спросила Юлия у стоящего во дворе дома Валика.
  
   - Какое Кири-Кири?
  
   - А такое. Оно.
  
   - Оно. Онэ не было-булэ.
  
   - Ждешь?
  
   - Зачем? Я сам его делаю. Буду делать сейчас.
  
   Валик принялся дуть себе в ладони. Потом сложил обе руки трубкой, поднес их ко рту и принялся в этот рупор попеременно то дуть, то дудеть. Потренировавшись таким образом, он навел этот агрегат на какую-то невидимую точку неба и пронзительно засвистел. Его свист быстро набрал сверхвысокий тон и перестал быть слышимым. Свиста, и правда, уже не было, но Валик продолжал напрягаться и словно бы имитировать процесс. Внезапно Валик прекратил свою странную деятельность и застыл как при каталепсии. Его левая рука оставалась у рта, правая опустилась, рот остался открытым, на щеках замерли ямочки. Казалось, Валик потерял способность дышать. Прошло минуты три. Вдруг в небе раздался тонкий звук, затем - хлопанье тысяч крыл... Новым светилом с маскообразным луноликим лицом появился-появилось Кири-Кири, и не в комнате, а на улице средь бела дня...
  
  
  
  
  
  9
  
  
  
   "Что происходит с Валиком? - в очередной раз задала себе вопрос Юлия. - Когда это началось с ним? С той поры, как он завернулся в простыню и отправился наверх к Сеньке? Наверное... А не раньше? Когда раньше? Не в поезде?.. Тогда он читал книжку про Алису в Зазеркалье и плел разный вздор. Не могло такого быть, чтобы Алиса описалась. Надо перечитать и проверить. Да, но как проверишь?"
  
   Льюиса Кэрролла Юлия не любила. Что? Что находят в этих его двух книжонках дети и научные работники? Ну, дети - дело понятное. Их хлебом не корми, а только показывай бестолковые мультики. А научные работники? Да выпендриваются! Было бы о чем писать статьи! Кто рубит сук, на котором сидит! А там есть о чем разглагольствовать. И с "Маленьким принцем" Сент-Экзюпери - та же история. Есть Принц, есть разные планеты и Лис, изображающий из себя то Сократа, то доброго сказочника... Скукотища! Как такое можно читать? Льюис Кэрролл, в отличие от Экзюпери, конечно, не скучен, но не читается... Просмотришь страницу-другую, отложишь, займешься другими делами... Кэрролла приходилось бережно откладывать в сторону. Правда, кое-какие дамские брошюрки Юлия вообще не могла читать, не могла осилить в них и одного абзаца. Если бы она их купила, то эти издания сами собой стали бы выпадать из рук. А кэрролловская Алиса лежит и лежит, а потом смотришь: две недели валяется раскрытая книжка... Нужно насильно заставлять себя читать. А зачем это нужно? Что-то другое, может, и нужно, но это сказка! Кто будет из-за сказок мучиться!
  
   Юлия отправилась в кабинет Константина и быстро там нашла академическое издание "Алисы". Рядом с ним на стеллаже была масса книг об этой книге, ее героине и ее авторе. "Уже лучше! - обрадовалась Юлия. - Какой-нибудь след да найду!" Она принялась листать все, что ей попалось.
  
   А попалось такое:
  
   ...фаллос всегда помечает излишек и недостаток, качаясь от одного к другому...
  
   ...Алиса - это история орального регресса...
  
   ...всякое зафиксированное или начертанное слово разлагается на шумовые, пищеварительные или экскрементальные куски...
  
   ...бог - это признак сигнификации...
  
   ...тело ребенка подобно пещере, полной интроецированных свирепых чудовищ, которые стараются перехватить хороший объект...
  
   ...Бармаглот простирается в обоих направлениях сразу...
  
   ...пространство шахматной доски, которое нужно пересечь, явно представляет эрогенные зоны...
  
   ...способ просохнуть...
  
   ...неудачные попытки эпилептиков стать шизофрениками...
  
  
  
   Юлия вспомнила дедушкин домик в Сестрорецке. Каждый август в нем собирались разномастные бородачи. Двадцать лет назад они устраивали длинные дискуссии, на которых часто звучали имена Фердинанда де Соссюра и Романа Якобсона. Десять лет назад эти имена перестали упоминаться, зато постоянно говорили об Арто, Батае и Ролане Барте. Потом и эти имена исчезли, зато появились те особенные фамилии, которые ныне украшают корешки книг Константина. Юлия глянула на корешки: ей показалось, что между ними промелькнули черные плоские человекоподобные фигуры и скрылись.
  
   "Черные человечки! Черные человечки! - прошептала вслух Юлия. - Дожилась! Уже и гномики мерещатся!"
  
   До бородачей чердак в Сестрорецке снимал молодой баптист. Были слухи, что он свихнулся на толковании библии и умер в дурдоме.
  
   Вдруг Юлия увидела, что книги об Алисе еще не кончились. Правее стояли какие-то тома с серо-зелеными, похоже, плесневелыми корешками. "Это дело рук еще одного сумасшедшего, переплетчика Матвея! - узнала Юлия стиль. - Был директором НИИ. И до чего дошел! Что значит не уехать за границу вовремя! Говорят, умер от белой горячки!" Юлия достала тома. В матвеевских переплетах оказались отпечатанные на матричном принтере апокрифы третьего тысячелетия. Мелькнули названия:
  
  
  
  Алиса и демон Дедекинда
  
  
  
  Алиса и дельта-функция Дирака
  
  
  
  Алиса и бутылка Клейна....
  
  
  
   Юлия решила заглянуть в "Бутылку Клейна". Лучше бы она этого не делала! От многочисленных вклеенных иллюстраций повело сознание, помутилось в голове, в глазах все закачалось. "Так вон она какая, эта белая горячка, оказывается!" Юлии стало попеременно казаться, что страницы книги то слишком велики: больше комнаты, больше города; то слишком малы: меньше почтовой марки, меньше хлебной крошки... Юлия машинально затрясла головой. Книга стала вроде обычной, величиной в две ладони и вдруг пропала. Осталась лишь бутылка Клейна с нарисованной на ее боку Алисой. Из бутылки высунулся страшный черный человечек с красным петушиным гребнем и прокричал:
  
   - Кири - ки - ки! Кири - ки - ки! Кири - ки - ки!
  
  
  
  
  
  10
  
  
  
   Вот уже Юлии стали сниться плоские черные человечки. Вначале появлялся один. Потом к нему по одному - по два подходили остальные. Человечки дудели в соломинки, щекотали ими друг друга. Иногда Юлии казалось, что это не соломинки, а пишущие стержни для ручек. Когда человечков набиралось достаточно, один из них начинал кричать что-нибудь в духе "Нет! Нет! Нельзя! Нельзя! Этого невозможно допустить! Такого не бывает!". Другие человечки повторяли эти слова, а иногда выкрикивали что-то свое.
  
  
  
   Сон есть сон. Присниться может что угодно. Однако в сумерках, или в пасмурный день, или в ясный день где-нибудь в тени Юлии стали показываться человечки и наяву. Но если во сне они были только черными, то наяву они чаще имели серый облик, но были по-прежнему плоскими. Их можно было увидеть только в профиль. Когда какой-нибудь человечек становился прямо - он тут же исчезал.
  
   Другой бы на месте Юлии смирился, но только не Юлия! Она не видела никакой особой разницы между человечками и мышами. А какая городская женщина потерпит соседство последних!
  
  
  
  
  
  11
  
  
  
   Константин внезапно опять исчез. Исчез точно так, как сделал это пять лет назад, не давая никаких объяснений. Провалился в бутылку Клейна.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Контроль:
  
  бесконтрольный (КБ)
  
  
  
   ... почва под ногами перестала сотрясаться, но еще откуда-то из глубин доносилось гудение... Дрожали столбы и чахлые деревца. Пещный как бы очнулся. Он словно впервые увидел себя здесь.
  
   Несчетные каменные постройки смотрятся как бараки. Замершие тяжелые гусеничные машины, похожие на тягачи-носители баллистических ракет. Безлюдье. Забытые лет десять назад горы из угля, гальки, песка и бог весть чего. Дорога, испещренная отпечатками стальных гусениц, вела туда, где бараки плавно переходили во внутренний город, что выглядел мощнее любого микрорайона...
  
   Метров семьсот Дмитрий протопал по этой дороге и оказался среди зданий и промышленных сооружений. Пусты многоэтаж--ные постройки, их окна не светятся, посреди стен - многочисленные проломы. Однако идти через эти дебри куда приятнее, чем через спальную застройку: нет утомительных взору плоских крыш, у окон неодинаковые размеры, ничто не выстраивается в нудные ряды... Поражала нестандартность выступов, кажущаяся легкость огромных корпусов... "Это не излишества, во всем функциональное назначение", - подумал он. Вот как бы обычная цивильная улица... Дмитрий глянул налево, и его словно ударило током: на этой "цивильной" улице валялся, извращая перспективу, портовый башенный кран, в стороне - еще один, очевидно, задетый первым при падении и обрушивший пять-шесть зданий... Какая мелочь по сравнению с кранами-гигантами - падшие тридцатипятиметровые стальные опоры высоковольтной линии электропередач...
  
   А где-то видел уже Пещный эту кучу металлолома! Где? Если нет ничего с мозгами, то узреть подобное можно только в мистическом сне и после хорошего отравления.
  
   Запретная зона. Однако отличается тем, что проходных и КПП нигде не видно. Какой-то каньон на пути. Пещный стал спус-каться и обнаружил, что спускается не в глубокую канаву или карьер, а в технологический лаз, идущий в почти замкнутый сверху желоб. С противоположной стороны этого жерла не выбраться: над головой появились мощные своды - тонкая полоска неба оста-лась видимой, но что толку! Ведь он не муха, чтобы ползать по стенам и потолку! Пещный глянул направо. Поворот желоба. Он пошел в этом направлении. А что если сейчас пустят жидкость?! Впереди обзор наполовину заслоняла куча из похожих на биль-ярдные шары каменных шариков. Эта куча скрипела, хотя Пещный стоял неподвижно. Он задрал голову и увидел в чрезвычайно омерзительном ракурсе огромного толстяка в салатном комбинезоне, карабкающегося наверх. Ага! Вверху слева какой-то шлюз или пробоина. Рабочий в комбинезоне, не обращая внимания на Пещного, направлялся по скрипящему камню в сторону светлой полосы. "Удрал со своей подземной работы посреди смены и вернется для отметки только под утро", - сообразил Дмитрий и двинулся вслед за рабочим. Хорошо, что подвернулся такой неожиданный проводник. Иначе пришлось бы умирать посреди этой выжженной мертвой зоны, маскирующей неизвестно для чего предназначенное агонизирующее предприятие.
  
   Пещный уже шел по обычной дороге. Далеко перед ним блестел огнями город. Скоро появится шоссе. А ведь не первый раз приходится внезапно оказываться за трубами, ямами, заборами, колючими проволоками! Каким-то чудом удается туда просочиться. И всегда возникает проблема: "Как оттуда выбраться?". И во сне, и наяву - одно и то же. Много раз повторяется. Неизвестно, когда кончится. Что думать о сегодняшнем происшествии! Ведь не так давно Пещный ни с того ни с сего очутился на территории другого режимного предприятия, а именно, мясокомбината "Самсон" и, конечно, без пропуска и вертолета.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Эффект ? 3
  
  плюс покушение
  
  на новый объект
  
  
  
   - Битый хрусталь можно в мусоропровод, - заявил Дюмов. Даже хорошо, что вместо бутыли - бутылочка. Ее отдадут мне. Как я понял, уже отдали. Я к их заведению - никакого отношения. Попросил средство в случайном разговоре. Только для птичек и морских свинок. А себе препарат для крупной живности закажут заново.
  
   - В самом деле, эта жидкость такая дорогая? - поинтересовалась Катя.
  
   - Смотря для кого. Для покупателя дорогая. Новинка. На заводах ее не производят. А стоимость для продавца - символическая. Зная ноу-хау, можно насинтезировать без особого труда целые бочки.
  
  
  
   Дюмов еще раз поблагодарил и стал прощаться.
  
   - А может быть, выпьете чаю?
  
   - Чаю? Я сейчас не хочу...- и, заметив недовольное выражение Катиного лица, продолжил, - я бы выпил воды с чем-нибудь...
  
   - Зачем пить воду, когда есть чай!
  
   - Я не о том говорю, не о пряниках, не о том, что к чаю. Я добавляю что-нибудь в кипяток.
  
   - Добавим в кипяток. У меня есть "Джемес-Едомес".
  
   - Это что за фрукт?
  
   - А это такой фрукт. Увидите сами.
  
   Усевшись за стол, Дюмов оглядел стены. Они были увешаны большими и малыми картинами в рамах; на всех полотнах - узкоглазые девушки-гурии в разнообразных позах, девушки в одеждах и без одежд, с мандолинами в руках, с розовыми розами в хитро заплетенных черных волосах. Туники или куски тканей на тех вакханках, что были относительно одеты, изображались так, словно бы их развевал и сбивал на одну сторону сильный ветер. При всем том небеса на картинах были солнечны и ясны: без намека на ураган. Пейзажные кусты и деревья оставались идиллично недвижны, свисали всевозможные райские плоды, из-под кустов выглядывали барашки, козочки. Уж куда там музам и грациям до гурий! Такой высококлассно исполненной и дорогой цыганщины Дюмов не видел лет двадцать. Гурии были родом из детства. "Вот что такое "Джемес-Едомес", - произнес он про себя.
  
   Другой "Джемес-Едомес" оказался перед ним в розетке для варенья.
  
  
  
   - Я сегодня ночью видела домового, - заявила Катя. - Такой желтый старичок, росточком в две ладошки. Ходил туда-сюда по кровати. Очень похож на Айболита. Что-то всё говорил, говорил. Как-то так скрипуче. И чем-то щелкал. Щелк-щелк! Щелк-щелк! И опять говорил, говорил, наскрипывал. Я ничего не запомнила. Кто бы мне пояснил, что все это значит.
  
   - А что было вчера? Не приходил ли к тебе твой папаша, железнодорожник? Или дедушка какой-нибудь? Поп? Учитель? Милиция случайно не появлялась? - задавал наводящие вопросы Дюмов. - Никогда сверчок или кузнечик под острые чувства концерты не устраивали?
  
   - Вчера? Вчера ничего не было. Никто не приходил. Вчера был другой сон. Снилась пещера с большими люстрами и зеркальными стенами. Но главное не это. Случилось кое-что другое. Я сидела на этом диване, вдруг зажмурила глаза и сразу же полетела, полетела над эскалаторами станции метро "Петроградская". Два эскалатора двигались. Двигались еле-еле. На них были живые люди, но какие-то потусторонние; внизу сидела дежурная. А я... Я летела под потолком, - заплакала Катя. - Такое случалось и раньше. Раза три. И всегда почему-то являлась станция метро "Петроградская"... Но люди живые, живые! Не тени! Хотя и не от мира сего! Словно на собственные похороны едущие, словно в подземный мир, в ад спускающиеся! Я специально потом отправилась на Петроградскую. Та дежурная внизу и сидела. На стенах туннеля те самые трещины.
  
   - Вот так "Джемес-Едомес"! Что бы это ни было, я думаю, ты просто кого-то потеряла и хочешь найти, - заметил Дюмов. Не так ли?
  
   - Ищу, ищу! - твердо произнесла Катя. - Но не скажу кого.
  
   - Именно на Петроградской?
  
   Катя не ответила. Вместо того чтобы продолжать разговор, она подошла к музыкальному центру и нажала кнопку. Послышалась музыка. Похоже, восточная. Вернее, почти восточная. Маленькие барабанчики. Слабенькие трещеточки. Свирель и одновременно ритм вращающегося колеса. Колесо, - конечно, мандала. Тихий голос. Доносится что-то мантроподобное и вместе с тем далеко не индийское, откровенно суфийское. Музыка громче и громче. Ритм - быстрее. Вот Катя встала, задвинула стул и принялась вращаться, превращаться в мандалу. Трим-трим, трам-трам. Трим-трим, трам-трам....
  
   Было похоже, что и Дюмов так же принялся танцевать, хотя и не думал подниматься с места. Катя то убыстряла движения, то замедляла, то приближалась, то удалялась. Дюмову приходилось и раньше видеть подобные восточные танцы в небольших помещениях кафе или библиотек. Но находился тогда он где-то в четвертом или даже шестом ряду. Головы и туловища впередисидящих заслоняли ему ноги танцующих. А что значит смотреть на танец, не видя ног? Такое смотрение подобно курению с закрытыми глазами. Посторонние мысли исчезли. Дюмов опять растворился в разглядывании танца. Трудно было понять, что действует больше: сам танец или музыка? Похоже, это был танец танца с музыкой. Вдруг как-то все стало выпуклей, яснее. Смысл обозначился четче. Да это Кама-сутра какая-то! То был ясный танец отдавания. Проявился пик. После чего наступило рассредоточение. Катя или устала и продолжала механически свои движения как заведенная, или просто вошла в абсолютный транс. Да, вошла в транс! Именно так! Усталости ни капельки. Вон как ляжки мелькают! Энергии на два тепловоза хватит! Дюмов опять погрузился в свои мысли. Топот голых пяток его словно бы уже не смущал. Все обозначилось слишком просто и ярко.
  
  
  
   "Все это здорово и хорошо, но чокнутых и расслабленных нельзя трогать. Ишь чего! Ишь ты, древняя жрица любви! Какая музыка! Прямо так и засасывает! Так прямо туда, с двадцать седьмого этажа! Кроме того, отсутствуют прэзервы. Раз они отсутствуют, значит, продолжение отпадает. Звёздное небо над нами, а моральный закон - внутри вирусов и риккетсий. И не в поцелуйных вирусах дело! Здесь - пропасть! Такая лизда, звезда - черная дыра".
  
  
  
   Катя сделала еще несколько па и вдруг повернулась. Халат на ней приобрел вид развевающегося картинного куска ткани. Не было только роз и мандолины.
  
   "Стоп! А ведь я ее уже видел! Видел! И знаю где. Она сама была проводницей. Вот чудеса. А ведь два года назад в вагоне все обошлось почему-то без аптекарских выдумок. Узнала! Точно узнала, но не подала вида..."
  
  
  
   Поторчав из вежливости еще минут двадцать, порасхвалив танец, небрежно приголубив так как-то на прощанье Катю-жрицу, Дюмов отправился в прихожую. Чего-то он испугался. В коридоре Петр заметил много стоящих на полу картин, повернутых изображением к стене.
  
   - Можно посмотреть?
  
   - Да сколько угодно.
  
   Все это были шикарные супермодерные натюрморты. Подобных Дюмову не приходилось видеть.
  
   - А почему они здесь как бедные родственники?
  
   - Не хочу портить колорит жилища.
  
   - В самом деле?
  
   - Конечно. Искусство - это искусство, а жизнь есть жизнь. Не надо их путать. Для моей жизни важнее гуси-лебеди, дивнорогие пятнистые олени - всё то, к чему я привыкла с детства, но не музейные ценности.
  
   - А кто автор натюрмортов?
  
   - Никто.
  
   - Правда, никто?
  
   - Ох, простите меня за грубость. Может быть, теперь выпьете чаю?
  
   - Да. Вот теперь бы я не отказался. (Дюмов вспомнил, что в эту прихожую по направлению к выходу он идет уже третий или четвертый раз. А не повторяется ли сегодняшний день? Колдовство какое-то. Мандала. Просто мандала вращается.)
  
   Когда Катя отвернулась, Дюмов глянул на часы: он просидел здесь больше пяти часов.
  
  
  
  
  
   Дюмов проторчал у Кати еще минут сорок. Но чай от папаши-проводника он так и не выпил. Уходя, он оставил этот напиток нетронутым. "Вот ведь царство тридесятое! - произнес он про себя. - Оторопь, оторопь откуда-то! Откуда ветер дует? Но чувствую, этот ветер все равно догонит! Цай! Цай! Очень холосый цай!"
  
  
  
   И тут понял Дюмов, кто такой домовой, кто такой Айболит. Домовым, Айболитом должен быть он сам! Но не смог. Оказался как бы в стороне. А почему? А потому, что всё не так просто. Оттого, что есть в тропических лесах на берегу Лимпопо такие неизвестные науке чудища, что как раз поедают лекарей и предпочитают только их!
  
   - Черт! - произнес вслух Петр Дюмов, уже порядочно отойдя от подъезда. К нему пришли мысли, что Катю он видел не только в поезде. "Где, где? Видел-видел, да где же? А вот где! На станции метро "Петроградская"! И проезжая на эскалаторах навстречу друг другу, они, бывало, ширялись взглядами. Да и в вестибюле чуть не сталкивались грудь грудью. Но все это происходило где-то на периферии сознания. Представления об этом теперь дались с трудом, то ли как воспоминания о старых давно забытых снах, то ли - как о некой запретной подпольно-параллельной жизни.
  
   "Черт! - еще раз вспомнил лукаваго Дюмов. - С какой стати я должен быть Дон Жуаном, если я не Дон Жуан? То в проходной невзначай поджидает короткая юбка, то на трамвайной остановке, хотя и ловить некого и нечего. Только поздним числом возникают угрызения совести, что не воспользовался горячим моментом... И понимаешь, схватываешь подобные ситуации краеш-ком ума, вернее, только миллиметром или микроном серого вещества, ибо сидит внутри не то святой Иероним, не то святой Антоний. Недаром за голубого сплошь и рядом принимают. А ведь я не голубой, а ... гм... совсем другого цвета. Только еще тогда, в предпервой молодости, милицейское злоключение сделало жестким до того, что эта иноцветность покрылась гарью, пеплом, бесчувственностью, не развилась до полной кондиции, а потом испарилась куда-то вообще". И прозвучала в мозгу песня старорежимных танцплощадок:
  
  
  
   Не рыжий йя, не рыжий,
  
   Не рыжий йя, а зо-оло-то-о-ой!
  
  
  
   Простой советский лесбиян, как будто требующий неоднократных и пронзительных сигналов и словно их вовсе не желающий, клюющий только на приставания настойчивые и далеко не все. Пры-ынцес-са на горошине... Возведенная в куб...
  
  
  
   "Что это? О чем я?" - изумился сам себе Дюмов.
  
   "Нет, не о кубе. Всё о квадратном корне из минус единицы", - ответил властным непререкаемым тоном внутренний голос.
  
  
  
  
  
   Опять вспомнилась песенка о рыжем.
  
   - Салатой! - неожиданно вслух произнес Дюмов и добавил про себя: - Там. Там. За облаками. Плавает в обчественной проруби... Секрет полишинелей-ювелиров-парфюмеров... Воспоминание о будущем... А хваленая духовность происхождением не откуда ли?! Конечно, оттуда! А все оттого, что шестьсот миллионов лет назад у червеобразных прапредков ланцетника поменялись местами голова и хвост. Вот вредительство на скотном дворе!
  
  
  
   Да-а! Прекрасно! Лжеобъяснение! И ничего другого? А коляска на эскалатаре? Ширялись взглядами... Отскочило колесо у инвалидной коляски на том эскалаторе, запрыгало, закрутилось мандалой. Все миры в нем, все миры. Коляска опрокинулась, инвалид - лысиной в ступени. Эскалатор никто не остановил. Не остановил вообще! Что было... Паника! Паника!.. А было ли? Может быть, вовсе не было? Помнит Дюмов отмученное? Помнит и не таит?
  
   Что-то прячется такое темное и непроницаемое за пленкой двадцать второго сознания... Там, там они, настоящие презервативы, и больше нигде. Отделяют одну жизнь от другой, мгновения - друг от друга, создают иллюзию забывания, незнания, неможества и множества.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Эффект ? 4
  
  
  
   На некоторых особо секретных военных сборах старшего сержанта Татьяну Быстрову съели "партизаны". Сначала просто так покусывали и жевали, выплевывая, а затем проглотили целиком. Первую неделю эти резервисты: капитаны и лейтенанты - оказывали ей знаки внимания, во всем помогали, а наблюдая за ее походкой, цокали языками; вторую неделю ее перестали замечать, с ней прекратили здороваться, оправдываясь тем, что она как младшая по званию должна отдавать честь первая. Зато все последующие дни над ней откровенно издевались, ее третировали, каждое ее действие, слово, детали внешнего вида неприличным образом комментировали и языками не цокали, а дико улюлюкали. Быстрова почувствовала, что поехала... Куда-то поехала такая прежде надменная, твердая и непреклонная... Глаза старшего сержанта стали находиться на мокром месте, нос и веки покраснели. Никакая пудра уже не спасала.
  
  
  
   Кадровые полковники всё это видели, но только разводили руками: "Что, дескать, делать! Не смогла женщина себя поставить!". И урезонивать переростков-лоботрясов полковники пытались, а толку никакого - инстинкты распоясавшейся толпы неискоренимы. А конкретных зачинщиков или виновников не видно, игра идет без правил. Нашли себе мужики гнусную забаву со скуки да за отсутствием других, более подходящих и доступных баб. "И набрали-то кого! - рассуждал начальник факультета. - Кроме двух человек, одна шушера. Все идут на смену ВУСа. По своей специальности не работают. Потому и залетели - пардон, попали в списки... А Сизиков, Сизиков-то - по документам получил офицерское звание в восемнадцать лет. Как хорошо! И от армии отмазали, и от военной кафедры. А если есть такая мохнатая рука, что на сборы загремел? Не иначе опять от чего-то отмазывают. Либо от милиции, либо от прокуратуры..."
  
  
  
   Если остальные жили в офицерском общежитии по три человека в комнате, то Быстрову поселили одну. Всё. На этом ее привилегии кончились. Отдельный душ и отдельный туалет ей не полагались. А в главное здание, где был кабинет личной гигиены для вольнонаемных женщин, дежурный пропускал только с восьми утра до восьми вечера.
  
  
  
   Но были и вещи из ряда вон. В замочной скважине двери ее комнаты почти всегда торчал чей-то глаз; занавешивать скважину, заставлять ее стулом - напрасная трата сил. Со временем стали находиться шутники, что просовывали в скважину металлический прутик, им они срывали занавески, опрокидывали стул. Как-то, вернувшись с занятий, Татьяна сама вооружилась чьим-то забытым в коридоре прутиком и решила обязательно проткнуть очередному нахалу глаз с тем, чтобы хоть таким образом его пометить и уличить. Но устроить военную хитрость не удалось: ведь глаз наблюдал за ней, а не она за глазом. После всякой попытки урезонить преследователей издевательства только усиливались. В замочную скважину теперь не только смотрели, но и дудели, свистели, а по ночам мычали и кукарекали, а также имитировали крики ополоумевшей самки тираннозавра. Последние звуки были безобразны и страшны, но промодулированы так, что в их интонации ясно, хотя и карикатурно-иронически, просвечивал Венерин бугорок, потусторонне-сверхъестественные ненюфарные страдания.
  
   На этом дело не остановилось. В ночь с субботы на воскресенье Быстрова читала при свете настольной лампы рассказы Михаила Булгакова. Или рассказ попался интересный, или Татьяна устала за неделю, но она ничего подозрительного не почувствовала. Она ничего не поняла, когда на коврик перед ее кроватью что-то полилось. В свете настольной лампы блеснула радуга-дуга...
  
   Только позже до нее дошло, что из замочной скважины опять незаметно выдавили ключ, а какой-то опившийся пива чокнутый мастерски приставил к скважине мужское орудие и пустил длинную струю.
  
   От лужи вознесся такой омерзительный запах, что Татьяна тут же принялась восстанавливать порядок, а мокрую тряпку и коврик выбросила в окно. "Вот дура! - обругала себя Татьяна. - Не вызвала дежурного по части! А теперь ничего никому не докажешь!"
  
   В довершение всех бед начальник факультета повышения квалификации приказал Быстровой раз в неделю выдавать слушателям денежное довольствие. Пачки с деньгами Быстрова получала у прапорщика Подкорытова, отъявленного пьяницы, всегда сидевшего без гроша. Этот казначей всякий раз устраивал фокусы, неведомым образом вытаскивая из банковских пачек по одной-две купюры. Пересчитывать деньги в пачках Быстрова догадалась не сразу. Образовался долг. "Где наши денежки? Или сама нам кафе оплатишь?" - наглым шепотом спрашивали у нее и дергали за рукав на каждом построении. А какими только прозвищами ее при этом не называли: "кобыла", "вобла", "выдра", "выхухоль", "мандатра"...
  
  
  
  
  
   Правда, сама Быстрова этих слов не слышала, но по движению губ обидчиков легко можно понять, а по доносящемуся шепотку восстановить. Но самое обидное - вовсе не это. Бесчеловечнее всего такие ситуации, когда ее именовали по-штатски Татьяной Семеновной или Быстровой. Она бы вынесла прозвание "старший сержант Быстрова", но просто "Быстрова" звучало уже кощунственно. Старший сержант возненавидела свое имя, отчество и фамилию.
  
   Главнейшим и лютейшим врагом обижаемой был приехавший из Анапы младший лейтенант Сизиков. Это он первый начал третирование. Это он всё организовал и выдумал пошлую игру. А придраться к Сизикову было невозможно. Он, в отличие от всех других, намеренно очень медленно и очень нежно полушепотом с непередаваемой кривой усмешечкой на губах и как-то на разные лады с различными ласкательными суффиксами произносил обращенные к ней слова. Получалось, что такие словосочетания, как "Таттть-я-ноч-чка Ссе-ме-нов-в-на" или, "Быыстроовенькая м-моя" превращались во что-то одуряющее, действующее как аллерген.
  
  
  
   Красавец Сизиков был кровь с молоком; говорят, бывшая золотая молодежь. Прямо, таки Печорин-Лермонтов-Грушницкий. Только ростом высок и не вонял порохом. И настолько повсюду всех превосходил, что видеть его надменный форс было невозможно!
  
  
  
   Выносить насмешливо-похабный вид Сизикова стало невмоготу. "Всё! Бросаю дурацкие курсы, и уезжаю к себе в Бологое! - решила Татьяна. - Судить меня не будут. Просто из-за отсутствия справки не выплатят зарплату за два месяца. Так ее все равно не выплатят. Проформы соблюдают только в госучреждениях". Так Быстрова решила и все забыла.
  
  
  
   В будний день, а именно во вторник, она проснулась, когда было совсем светло и солнце высоко стояло в небе. "Проспала! - решила она. - Проспала - вот и отлично! Зато отдохнула и успокоилась. Да, но почему меня не пришли будить? Всякий раз, когда слушатели просыпают, за ними посылают гонца, устраивают подъем и все равно приводят". Здесь Быстрова заметила что-то необычное... что-то не такое... и дверь в комнату раскрыта настежь... плюс первое-второе-третье... "Ничего себе!" - Быстрова приподнялась и хотела соскочить с кровати и только здесь поняла, что привязана. Она была привязана к кровати длинными вафельными полотенцами. То-то ей всё время снилось, что ряженые в ужасное хаки партизаны схватили ее, держат за руки и никуда не пускают. Вот почему снилось!
  
   В палату вошла медсестра:
  
   - Вот как хорошо! У вас уже прошел кризис! - И, увидев попытки Быстровой освободиться, заявила:
  
   - Потерпите немного. Заведующий отделением начал обход. Минут через десять дойдет очередь до вас.
  
  
  
   Других больных в палате не было. Вскоре появился врач.
  
   - Так. Как себя чувствуем? Говорите "нормально"?
  
   - ...
  
   - А вы помните, что с вами было вчера? А что с вами было позавчера? Так-так! Вы, оказывается, ничего не помните. Какой сегодня день? Говорите "вторник"? Нет, сегодня вовсе не вторник.
  
  
  
   - Бронислава! Развяжите, пожалуйста, пациентку!
  
  
  
   - Вот так! Разотрите ей руки и ноги! Разотрите! Помассируйте!
  
  
  
   - Так, пациентка! Скажите, как вас зовут. Татьяна? Очень хорошо, Татьяна. И по документам вы у нас Татьяна. А фамилия? Вот прекрасненько! Вы действительно Быстрова.
  
  
  
   - Татьяна! Можно я вас буду называть "Татьяна"? Отличненько, Татьяна!
  
  
  
   - А знаете, Татьяна, вам крупно повезло, что вы находитесь у нас. Помните, что было два дня назад? Вижу, не помните. Так я вам скажу! Вы избили милиционера. Что, не верите? Увы, есть свидетели. Вы избили милиционера за то, что он хотел вас задержать.
  
  
  
   - А за что он вас задерживал? Не помните? А за то, что вы, Татьяна, разгуливали по зданию вокзала с большущей сумкой в руках и, пардон, в костюме Евы. Хи-хи-хи! К сожалению, так и было. Не знаю, как вы на то сподвигнулись.
  
  
  
   - Ну и вот! Оставайтесь пока у нас. Подумайте о том о сем. Попейте наши лекарства. Все-таки лучше жить здесь, а не в следственном изоляторе. Это милиция вас пожалела. Могла бы вызвать и совсем не тех санитаров. Вы даже в настоящем КПЗ не оказались. Хватило и отделения на вокзале.
  
  
  
   И Татьяна Быстрова впервые за последние полтора месяца испытала чувство облегчения. Очень глубокого. Татьяна была спасена!
  
  
  
  
  
  
  
  КБ-2
  
  
  
   Он тогда ходил за городом. И конечно оказался посреди брошенных строительных площадок, свалок, болот и заполненных грязной водой лишенных мостков широких канав. Там, где болот и канав не было, неизменно появлялся непроходимый кустарник или еще хуже - бесконечные стены складов и гаражей. Один склад без зазоров примыкал к другому складу, один гараж - к соседнему гаражу. Никакого прохода среди унылых строений не предвиделось. Единственным путем были разветвления железной дороги. По ним, портя обувь, Пещный и шагал: где и как - трудно сказать. Справа и слева, загораживая обзор, рокотали эшелоны вагонов-рефрижераторов. Временами Дмитрий, взбираясь на переходные площадки, преодолевал препятствия из железнодорожных составов. Метров сто даже проехал на одном из товарных поездов, когда тот тронулся. А потом слез и пошествовал далее. Воздух вокруг постепенно густел, отдавал то "Гематогеном", как на станции переливания крови, то паленой шерстью. И только оказавшись среди производственных корпусов, Пещный понял, где находится. "Самсон", да именно "Самсон", иного и быть не могло. По территории ходили люди и принимали Дмитрия за своего сотрудника. Можно прикинуться коман-дированным и поподробнее расспросить, где находится какой цех или лаборатория, но совершать экскурсию не хотелось. И так слишком много прошагал. Надо как-то выбираться на волю. Но на проходной потребуют пропуск, через забор не перемахнуть, сигнализацию не обмануть, возвращаться тем путем, каким проник, нечего и думать. И все-таки Пещному удалось благополучно уйти с комбината. "Каким образом?" - вспоминал он сейчас, подходя к шоссе, по которому сновали автомобили с горящими фарами. Дикое неприятное шоссе, но кажется очень уютным и домашним выбравшемуся из военно-промышленных дебрей Дмитрию.
  
   "Каким образом?" - опять вспоминал он свой нежданный-негаданный поход на "Самсон". Вышел он оттуда, как и сейчас, в полуобморочном состоянии и вышел вроде через проходную. "Показал не пропуск, а другой документ... - вспоминал Пещный. - Да нет! Нет! Что-то не помню, как выглядит их фешенебельная проходная со стороны двора... Тьфу! Да я же проник с "Самсона" на соседнее предприятие, возможно, дочернее или родственное и уже через его проходную вышел. А что показывал охранникам - уже не так важно. Попасть с того предприятия на "Самсон" трудновато, а обратный путь не так сложен - забрался на пристройку, подходящую впритык к стене, и спрыгнул..."
  
  
  
  
  
  Эффект:
  
  ? 5, осложненный
  
  
  
  1
  
  
  
   "Как бы так умереть? - думал Околесов. - Почему общество не предлагает подобных услуг? А умереть нужно хорошо, промереть нужно правильно и с отметкой на "пять". Откуда правила узнать? А прежде, чем перевернуть счеты, нужно просочиться, просочиться туда, в иные графства-баранства, потусторонние пространства, причем наилучшим образом, успев прокристаллизовать что положено... Мешают, мешают проклятые дендриты, не прорастают как надо. Учись у них, у медведей, у сусликов, да жуков, умеющих впадать в спячку... Узнаешь тогда, когда поздно, когда уже будешь там. Досада какая! Не пропекутся потусторонние бреновины, никак не пропекутся. Наверняка, расфокусируются, смажутся. А уже наполовину там находятся! Видел в сновидениях. Видения-сновидения как раз и есть постепенное прорастание на тот свет... Как говорится, от первых вздохов до могилы. Но плохо вырастают, почти не удается контролировать, отращивать и подстригать как нравится. Вот окажешься на том свете - и увидишь черт знает что, и получится, что совсем не то проращивал, не это отращивал. Дуракизм сплошной. Тыкайся повсюду с помощью инстинктов. Я что - цыпленок, только из яйца вылупившийся? Или мохнатый шмель на душистый хмель? Или кобель, что с сучкой обнюхивается? Для чего ум нужен? И есть ли ум у человека? Люди хуже камбалы, тупее бледной спирохеты в потустороннем деле. Навязали ни с того ни с сего нелепую человеческую оболочку. А я причем? И вообще не мир, а дерьмо какое-то; дендритов не хватает, чтобы увидеть его как следует. Как бы сделать так, чтобы уснуть, а потом проснуться нечеловеком?"
  
  
  
  
  
   ...Вдруг Руслан Околесов очнулся от своего монолога-диалога. "Вот это да! - подумал он, - во мне уже появилась иная личность!"
  
   Откуда пошли эти нахлесты-супер? Не из командировки ли? Что я там, в Москве думал про Пирогова и про Боткина с Сеченовым?
  
   Почти ничего не помню, точнее, не хочу помнить. Провал. Мерцающая пустота. Словно жил и жил себе в Питере, а потом очнулся в Москве в состоянии размышления-отупения... Но нет, нет! Пустота появилась позже! О чем я думал, оказавшись в Москве? Мм-м! Москвичи во всем и виноваты! Они навязали поездку! Д-да-сс! Ходила их делегация-депутация по учреждениям. То им надо, это надо... А потом и сам приехал в Москву... Надо же, пообещал заехать после Тулы. Уговорили москали речистые.
  
   Приехал в Мосукаву, добрел до Яузы и остановился, соображая... Что? О чем? Да-да! Депутация-делегация все кричала "Меэд! Меэд! Московский меэд! А какой меэд, Первый или Второй? Из какого именно заведения приезжала в Питер эта Клестова? Из 1-го меда или 2-меда? Пришлось проверять методом тыка... Лучше было, и правда, начать с центра. Выйдя тогда на Пироговке, походил по занимательным корпусам мединститута, зашел в стеклянное кафе - "Какие богатые студенты нынче учатся!" - и мгновенно оттуда выскочил, испугавшись раскаленного ам-бургера по-кайенски с дымящей полярно-ледяной дыро-колой в придачу. Политуру к пулитуре, однако, дают...
  
   "Клестову с гистологии" никто не знал. Картина вроде бы прояснилась, - и поехал на Юго-Западную, вышел там и двинулся по диагонали через лес.
  
   Антиархитектурный корпус 1-го Московского медицинского нисколько не возмутил, не показался неуютным. Направо, налево, длинный коридор. Спроси у проходящих о том, спроси об этом... А вот о чем говорили... Стеклянный закоулок без таблички. А там черт-те что. Две студенточки копошатся возле трупа огромного мускулистого мужика. И по аналогии стекляшкинское кафе-кафе пулитурно-политурное представляется! Не ам-бургер здесь. Таки дохлый царевич Алексей или сказочный Алеша Попович... Работают как-то не по правилам. Инна Петровна? Подождите, она скоро придет
  
   Околесов привык к тому, что в прозекторской на мертвеце делают разрез от шеи до лобка, половинки грудной клетки разводят, все внутренности вынимают, складывают в ногах, а потом потихоньку изучают на предмет проверки диагноза. И все страшно курят, а больше всех курят женщины. Раньше даже поддавали при разделке...
  
   А не туда лезут! Интересуются кровью-дыханием-пищеварением! Редко распиливают череп. Череп, череп-чреп надо вскрывать у всех! Тогда за пару десятилетий, хи-хи, узнали бы загадку жизни человечества на Земле. Очч хитрое министерство. Не хочет обрастать лишними проблемами. А вот бы их прибавилось. Вот бы шевелиться пришлось... Боятся откопать такое, что никому не снилось.
  
   Студенточки действовали наскоками. Вытащили желчный пузырь, вытащили селезенку. Шмякнули на дюралевый стол. Раньше отъятый желудок, необычно вытянутый, не лежал, но высился, будто молитвенный дом с куполом. "Балдеют, чертовки!", - подумал Околесов.
  
   Наконец появилась Клестова. Узнать ее было сложновато. Встреть он ее где-то рядом в коридоре - наверняка прошел бы мимо.
  
   - Ах! С пихтовым бальзамом все в порядке... Заодно передайте в МАПО, что их композиция... За документами мы зайдем, подписи и печати уже есть. (Как бы не так на самом деле...)
  
  
  
  
  
  
  
   На обратном пути от 1-го меда Околесов по недопонятому контрасту ясно, как на картинке, вспомнил корпуса 2-го Московского медицинского, где был утром. Раньше разгуливать на пространстве между Пироговкой и Институтом тропической медицины ему не приходилось, но корпуса казались очень знакомыми. Откуда? Из каких книг-фильмов-картинок? Из запыленных скучно-казенных жизнеописаний дореволюционных медиков? Но Боткин-Сеченов жили в Петербурге. Пирогов? Какой-нибудь познавательный фильм? Но и Пирогов имел честь пребывать в северной столице... "С какой стати одолела вся эта пустая гуманитарщина?" - изумился Околесов. "Пирогов. Пирогов..., - продолжал про себя проборматывать он, - корень "пир" означает "жар", "огонь", "тепло". Вот те на! Русское слово "пирог" на самом деле древнегреческое? А слова "пир, пировать? Не знаю..." И здесь Руслан вспомнил старорусское слово "пити" и одновременно приятное величие славянского лжепатриотизма, и сразу кадр из какого-то фильма сталинских времен, человека с Анной на шее, с орденом-звездой на груди; и в голове отчетливо прозвучало: "Мудров". Пирогов учился в Москве у Мудрова. Мудров, мудрость, муд... Нет! "Р" - не суффикс, отсюда "мудр" - это корень, а потому мудрость к муду никакого отношения не имеет. Только вот что странно! Почему-то хочется, чтобы имела! Хочется и всё! Вроде бы так правильнее будет. Всё равно где-то в древне-древности звук "р" наверняка оказывался суффиксом. И какая разница? Мне-то что? На планетушке, этой клетушке, еще ни один мудрый человек не появлялся. Одни арифмометры, и те плохие. Иначе бы... А не со времен ли Мудрова те старинные корпуса? Тогда и Пироговка должна называться Мудровкой. Наверное, это бывшие госпитали или казармы. А главное здание, как в Питере, высшие женские курсы? Не было раньше институтов, существовали только университеты. Но откуда в обеих столицах соседние главному корпусу сооружения-спутники? Будто специально заранее спланированы... Неисповедимы пути... А! Вся эта словесность рождается от незнания... Недаром у филологов и литературоведов ай кью в три раза меньше, чем у технарей и математиков. А витии вообще - от питекантропа происходят...
  
   "Пирогов очень много пил", - решил Околесов в довершение внутреннего монолога-диалога и закрыл эту тему. Оставалось еще зайти к Брынцалову. Двигаясь через широкую улицу в сторону брынцаловской конторы, Околесов внезапно осознал, что он будто бы идет вовсе не по московской, а по тульской улице... Тульской улице, расположенной рядом с тамошним автовокзалом.
  
   "Не смотри направо", - произнес сам себе Руслан, но таки глянул туда и у низенького торчащего из земли столбика увидел хорошо знакомого толстого тульского придурка. Придурок трясся всем телом и особенно сильно тряс головой. Его голова иногда даже не тряслась, а болталась. Это на толстой-то шее! Тряска была вовсе не болезнью Паркинсона, ее назначение - то же самое, что прыжки у кришнаита... Разве что 'Харе Кришна' не поет. Придурок просто балдел, его член распирал ткань брюк. Придурок был тем самым тульским, реальным, но в то же время потусторонним... "Что за знак сим подан?" - задал вопрос Околесов. В Туле подобных проблем не возникало. В Туле Околесов размышлял: "Быть или не быть? Ехать в Ясную Поляну или не ехать? И как будет со временем? Как бы всё рассчитать?" И здесь появился придурок, своим видом, образом, подобием, действием сразу ответил на назойливые вопросы. Стало ясно: "Не ехать! Не ехать, и всё! О какой Ясной Поляне может идти речь! Что за глупости! Мир сто лет назад перевернулся. Если сам Толстой из неясной Ясной Поляны сбежал, что там гастролерам делать? И к тому же! Живи Лев Толстой сейчас, он не придумал бы ничего умнее как 'Харе Кришна' кричать!".
  
  
  
   Командировка была неофициальной, а потому для соблюдения приличий требовалось сделать отметку в удостоверении у Брынцалова. Ну, а дела там всегда находились, масса зацепок всегда оказывалась. Поставив отметку, Околесов поднялся на лифте в феррейновское кафе. Не обедать же на вокзале! Эти московские жизненные пространства были ужасны со времен оных, когда в Питере было ещё прилично... В кафе Околесов опять не пошел, в пятый или шестой раз переборол потребность в трапезе и, выйдя на неизвестном этаже, двинулся в торец здания. Там располагалось окно. Вид из окна был необычаен. Двадцать второй то был этаж или двадцатый? Во всяком случае, не пятнадцатый. Грузовики, легковые автомобили, едущие по улице, казались детскими машинками, а люди - мухами. И разглядеть этих мух было сложно. Руслан прижался лбом к стеклу. "Выпрыгнуть бы, выпрыгнуть бы, - созрела мысль. - Не прорастают проклятые дендриты, не прорастают...
  
  
  
  В искаженной перспективе неровного
  
  оконного стекла -
  
  житие
  
  тлей-трамваев-автомобилей...
  
  
  
   Их хозяин-ребенок ушел,
  
  
  
   прыгнул с девятнадцатого этажа,
  
   прочертив вокруг головы
  
   ладонями круг.
  
  
  
   Не было ничего особенного в той командировке, только случилось что-то с поездом в дороге. Или огрели по голове чемоданом-дипломатом? Кто еще в купе ехал? Поэт Иванович подлил с коньяком музу? Или экстрасенс Симов метафизически схимичил? Ах ты! Не прорастают проклятые дендриты, не прорастают", - опять налетело на Околесова.
  
  
  
  
  
  2
  
  
  
   Что? Что неизвестное прячется в памяти? Раньше Околесов был уверен в ее особенности. Сокровенные дендриты и тайные аксоны простирались за мыслительные пределы. Иногда Руслан сообщал собеседникам о событиях, которые происходили с ним, вокруг него, когда ему был... один год или шесть месяцев и даже три месяца! Последнему никто не верил. А временами он изрекал истины, касающиеся некой рядом находящейся скрытой жизни, узнать о которой можно разве по толкованию цветных теней от столбов вечерних фонарей... Что-то свежее латерны магики и кофейной гущи. Многие находили подобное любопытным, но только не Иван Регистров.
  
  
  
  
  
   Кинорежиссер Регистров отнюдь не был Тарковским или Антониони. Вместо того чтобы подзанять пару историй Околесова для сценария, он занимался опровержениями и судил-рядил по своей тюфячно-неважной памяти на события первых лет жизни. Регистров заявлял, что молодой Ульянов-Ленин не высказывал презнаменитых слов: "Мы пойдем другим путем"... Их свидетель-нице - сестре вождя Марии было пять лет, когда она могла их услышать, а в этом возрасте ребенок, по Регистрову, ничего не помнит и не соображает... Регистров здорово поправел, побелел и потому увлекся извлечением из подобных толкований новых идеологических солей. И для подкрепления находил свои резоны: "Откуда известно, что Василий Чапаев героически утоп в реке Урал? Он был позорно взят в плен, его заколол штыком перепивший казак. Выдала Чапая белым приревновавшая его к телеграфистке жена Пелагея. У него были две жены одновременно, и обеих звали Пелагеями... А что за слова приписали князю Александру Невскому? "Кто к нам с мечом придет - тот от меча и подохнет". Не говорил князь подобных слов. На съемках слова о мече были настоятельно рекомендованы ОГПУ и вложены в уста актера. А битва на Чудском озере, Ледовое побоище? Не было такой битвы: аквалангисты не нашли на дне озера ни скелетов, ни доспехов. О каком утоплении тевтонских рыцарей подо льдом может идти речь, если даже летописец говорит о траве? Пусть эта трава - тростники и камыши. Все равно утонуть среди этой растительности невозможно, разве что провалиться по щиколотку".
  
  
  
   Околесов не возражал, но о словах вождя придерживался другого мнения. И понимал Околесов, что его память простирается куда глубже положенных шести-семи и даже трех месяцев младенческого возраста... Да и что говорить! Был Околесов чуть ли не жертвой аборта. По неизвестной причине повлекло одну беременную на коммунистический субботник. Подобно Ильичу решила будущая мамаша поносить палки-доски-древеса. Ну, а чтением популярных брошюр для начинающих мамаш она увлеклась несколько позже. Оттого угораздило Околесова родиться на одиннадцать недель раньше положенного срока. А весу? Очень много! Целых полтора килограмма! Просто гигант при таких обстоятельствах. Родился слепым и сморщенным со спрятанными в живот пиастрами. От всевозможных неприятностей и последствий спасло изобретение Флеминга. И получалось по Геккелю, что не арийцем-славянином должен вырасти Околесов, а каким-то марсианином или жителем никогда не существовавшей, но в мыслительных пунктирах прозреваемой Гипербореи. Ведь превращается сидящая в животике мамаши зверушка вначале в голенького иночеловеческого человечка, потом в волосатого обезьяненка и только потом опять в человечка, но уже рангом похуже, вырожденца.
  
   Первое, что Руслан помнил, были фантастические ландшафты, похожие на картины Кандинского. Эти ландшафты оказывались живыми, дышащими, думающими. Как теперь понимал Околесов, ландшафты-существа важнее других тварей, первичнее и матричнее. Они - бесклеточность, внефизичность. Всё, что растет, бегает, плавает, летает - только вспомогательные выносные части, мелкие датчики... Люди в этом ряду - самые худшие, самые сбесившиеся особи. Тараканы, которые много воображают, но ничего не знают.
  
  
  
  
  
  
  
  3
  
  
  
   Сегодня Околесов в очередной раз сосредоточился на этих мыслях. За окном располагались хорошо знакомые, но всегда новые дома Путинштрассе, то есть Московского проспекта - частого пути черных правительственных автомобилей с аэропорта. Погода была ни пасмурная, ни солнечная. На проспекте ни жарко, ни холодно. Можно выйти на улицу, и с таким же успехом - не выходить. Ничего не потеряешь. Из динамиков неслось тихое попурри. Его нельзя было назвать ни авангардным, ни классическим. Вроде бы немного и был контрапункт, но и обычная гармония соблюдалась. Вроде слышалось нечто камерное, чуть ли не из репертуара капеллы, и одновременно немного эстрадное. Околесов сконцентрировался взглядом на эстампе неизвестного художника. На абстрактной графической композиции, ровным счетом ничего не изображавшей. Штрихи там, несомненно, были, но даже пятна отсутствовали. Вся картина состояла из фона... Околесов посмотрел на изображение пристальнее, потом еще пристальнее, совсем пристальнее. Он как бы оказался в самой картине с руками и ногами. А оказавшись внутри картины, он словно бы полетел вдаль, вдаль, в даль. Отбросились горизонты, сместились измерения, неслышно засвистели небеси. Полет! Полет! И вдруг Руслана отбросило назад в кресло. Он оказался неподвижен. Как так? Тело требовало движения, движения. Душа - перемещения. Сердце - смертельного замирания. Оставаться здесь и далее на этой Путинштрассе было невозможно. Пребывание здесь грозило не просто карачуном, но чем похуже. Именно так чувствовал Околесов.
  
   Разволнованный Околесов быстро собрался, отправился ни с того ни сего на Балтийский вокзал и взял билет до Калище. На всякий случай. Тот самый, если что-то в дороге переиграет, а изначально выйти он намеревался в Петергофе. Иначе не обмануть... директора кино. В поезде волнения внезапно прошли. Руслана сморило.
  
   Правда, один раз во время сна он таки открыл глаза и увидел перед собой что-то из Рафаэля, - во всяком случае, нечто, выглядящее гораздо небеснее, чем у Бронзино и прочих: на коленях брадатого старца библейского вида находился голый мла-денец-ангелочек. Этот ехидно бескрылый ангелочек-амурчик (Кто он на самом деле?! - упорно не понимал Околесов.) тянул ручонки в сторону окна несущейся электрички. В окне была видна похожая ни средиземноморскую пинию сосна с причудливо изо--гнутыми ветками. Будто и не электричка то была, а карета Италии пятнадцатого века... Околесов это увидел, что-то на миг сообра--зил, забыл и тут же опять провалился в сон. Когда очнулся, поднял голову и глянул в окно, понял, что уже подъезжает к Ораниен-бауму. На этой станции и пришлось выйти.
  
   Весь вечер Околесов бродил по Ломоносову и его не узнавал. Руслану казалось, что все сместилось, изменилось, что в действительности он ходит не по Ломоносову, а по Выборгу. Монрепо отовсюду торчит какое-то. Закат давно отошел, а здания казались ярко освещенными. "Очевидно, отсветы неба", - думал Околесов. Так и не понял он, зачем - для чего оказался так далеко, с какой целью сюда приехал. Да если бы и в Петергофе оказался, то что бы там делал? Вредительство вокруг сплошное. Словно специально его на время выкурили из Петербурга. Ситуация для дурдома. Скажи кому, что приехал просто так погулять - никто не поверит и правильно сделает. Предположим, что некий хмель прошел... Руслан двинулся лесом вдоль железнодорожных путей, уже ночью вышел на одну из станций. На какую? А черт знает! Очень надо проверять! Отчего-то так тупо-тупо лень...Во всяком случае, не на Мартышкино. Там он и понял, что поездов не будет до утра...
  
   "Опять от меня умчалась последняя липентричка", - спокойно проговорил Околесов стандартную фразу.
  
   Что делать? Вскоре пройдет поезд, который здесь не делает остановки, полчаса есть добраться до нужного перегона, да не хочется идти к соседней станции... Ладно! Останусь! Противно. Очень противно здесь сидеть, но ничего не придумаешь другого. Да и время уже течет не так медленно, как только что. Авось вытерплю. Да отчего не побыть на одном месте? Отчего не посидеть просто так, не двигаясь? Всегда надо куда-то бежать. А зачем бежать? Лучше идти, чем бежать. Лучше сидеть, чем идти... Да и сновидения появляются. То ли сновидения, то ли грёзы. Вот и отлично. Лишь бы милиция не согнала. Не любит мент человека. Так и норовит вытолкнуть в никуда.
  
  
  
   Тихо-тихо. Звёзды подмигивают, хихикают вроде бы. Товарняки какие-то ползут, а шума их что-то не слышно. А вот грохот товарняков раздается, да только товарняков не видно. Фонарь на столбе скрипит, раскачивается, да ветра нет. А вот словно бы ветер прямо в лицо дует, но свет фонаря неподвижным остается... Роса. Роса. Свежесть. Истома. Гулкость окреста. Мир этот - новый, неизвестный.
  
  
  
   Как?! Что? Уже и ночь прошла?! И солнце появилось?! Наверное, снится. Снится, конечно, снится! И снится мне, что я змея. И снится мне, что я гадюка! Хи-хи! Свернулась она в клубок и на солнышке греется. Греется в первых оздоровляющих лучах. Хорошо! Хорошо дремлется!
  
   Вот зелёная электричка подошла. В неё люди садятся. А не хочется двигаться. Лучше дремать, дремать. Хорошо! Хорошо дремлется!
  
  
  
   А солнце уже вовсю греет! Не пора ли змее в путь отправляться? Не её дело находиться в людном месте. А разве змея это? Не змея! Это какой-то червяк свернулся. Даже пошевелиться не может. Объелся земных плодов - дальше некуда! И ползти не хочется, и окукливаться лень! Лучше лежать, ничего не делать.
  
  
  
   А сколько народа на станции! Все скамейки заняты, но место с червяком пустует. Как это! Почему никто не смахнёт? Да не червяк это...
  
  
  
   Просто оно самое лежит, красуется. Всякий подальше отодвинуться старается, а некоторые подозрительно поглядывают и носы зажимают.
  
  
  
   - Все-таки где это я? Где? - испуганно подумал Околесов и ничего не понял. Он был нигде. Околесов ничего не видел: ни черного, ни белого; он ничего не слышал, даже пульса и тишины; он ничего не осязал, и языка во рту, он не ощущал тела; он потерял свой первый испуг, и испуга больше не было, пужалка исчезла, не было ни боли, ни радости, не было стремлений, притяжений и отталкиваний, не было мысли, вкуса, ОБОНЯНИЯ. И мысль, конечно, возникла. И мысль непререкаемо прозвенела. Великая мысль, величайшая из великих, так себе наднебесная. А мысль очень простая: "Дерьма не существует". Вот так. Дерьма, оказывается, нет. И не только в этом отсутствии всего. Дерьма нет вообще. Его нет нигде. И само дерьмо - это вовсе не дерьмо. Говно, блевотина, плевки, гной, дурной запах, сифилис, СПИД, проказа, предательство, измена, обман, мошенничество, вероломство, бомжи, воры, сутенеры, нарушение всех заповедей - это дар Божий. И где этот дар? Что значат эти дары? Все это - испытания, мытарства, иллюзии. И самой жизни нет. И человечества нет. Нет добра и зла. Нет сладкого, соленого. Нет красного, зеленого. Нет круглого, квадратного. Нет бедного, богатого. Ничего нет. Нуля также нет. Бесконечности нет. И нет - нет.
  
  
  
  
  
  Недовольные
  
  
  
   - У нас тридцать три несчастья.
  
   - Что такое?
  
   - Сработала ловушка в Московском районе...
  
   - Ну и что?
  
   - Ха! Не только ловушка. Неприятности показали радары в Ольгино, в Поповке. У Финляндского и Балтийского вокзалов творится невесть что, засечка на Софийской, на Литейном скверно.
  
   - А я в свое время рекомендовал: "Не убирайте, не убирайте рогатульки с Петроградской! Лишней краски пожалели? Или денег на новые кронштейны не нашлось?
  
   - Да как-то...
  
   - Вас обломы не касались! Средства всегда были! Вот теперь попробуйте вернуть рогатульки на прежнее место! Мастурбируйте где хотите. А как было хорошо! Доставало на сотни километров! Кого же поймали в Московском?
  
   - Черт знает... Проверяем. Так хрен себе.. Хватили по нему напряжением. В следующий раз фокусы показывать не будет! Оригинально-то как! Телеса позабыл у себя дома, а сам - в дзета-пси! Ну и летел бы! Так угораздило шельмеца влезть в наши каналы: дзета двинулась на Приморск - схватили у Песочного, а пси - на секретную базу в Лебяжьем, - занулили через два квартала...
  
   - Это на той крыше, где электроды замаскированы под перила безопасности?
  
   - На той самой. Чуть не окочурился делец! Ничего! Дадим ему проспаться, а потом выкачаем как следует.
  
   - Да, уж! А куда из Апраксина двора полигон сплавили?
  
   - Это наша проблема, куда. Вы бы за собой смотрели.
  
   - Так это вы просмотрели! На Апраксином что-то уж здорово высовываться стали!
  
   - Ну, видишь, больше не высовываемся. Теперь и ты не всё знаешь.
  
   - Молодцы. Молодцы, да только плохие! Развести такое хулиганство! То-то я смотрю, пошли помехи несусветные.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  КБ-3
  
  
  
  (seu ипостась неуловимая: "О микрон"...)
  
  
  
   Пещный уже ехал в автобусе по городским окраинам. Все его мышцы ныли от длительной и неудобной прогулки. А ведь иногда приходилось совершать путешествия и более приятные. Например, на велосипеде. Дмитрий ездил на велосипеде очень редко, почти не умел съезжать на нем с горок и предпочитал проселочные дороги. Выйдя из дома и находясь в преддверии белой ночи на краю города, он часов до одиннадцати вечера шел пешком, ведя велосипед рядом с собой. А затем выбирал дороги только с небольшим движением. Однако как следует наездившись, он уже не обращал никакого внимания на частоту автомобильного дви-жения, начинал игнорировать нахально прижимавшие его к обочине грузовики, временами отталкивался от их мощных корпусов руками, чтобы не угодить под скаты. Последний раз он возвращался из пригорода часа в три ночи. Шоссе было довольно скучным. И здесь Пещного поманила особенным пейзажем не замечаемая в прошлые поездки боковая дорога. Он свернул на нее. Перед ним простерлись леса и поля. Дмитрий проехал мост через приток Невы, и здесь впереди него стал выворачивать из посадок странный автомобиль. По формам автомобиль походил на американскую кислородную станцию-легковушку, но только был увеличен до размеров солидного грузовика-дизеля. "Передрали", - подумал Пещный. Когда-то малюсеньких кислородных станций с расположенными горизонтально баллонами было очень много. Их закупали для авиационных нужд через третьи страны. Да и много что еще когда-то закупали! Чуть не все напоминавшие консервные банки контрольные приборы были производства "Дже-нерал-электрик" и "Дженерал-моторс". Во время пиков холодной войны... Не от ленд-лиза же они оставались. Автомобиль, нако-нец, развернулся и чрезвычайно медленно поехал впереди Пещного. "Он что, нитроглицерин везет? - пронеслась мысль. - Это колба на колесах, самоходный реактор, но вовсе не кислородная станция. Отправляли на пустырь делать молекулярное сальто-мор-тале..." Дмитрий пристроился к автомобилю сзади по правому борту и перестал крутить педали. Техника по-прежнему ползла чрезвычайно медленно, возникало даже желание отцепиться и обогнать. Однако, рискуя быть увиденным возможным пассажиром в кабине, Дмитрий постепенно перебрался ближе к ней и полностью пристроился с правой стороны машины: выступов, необходимых для держания, там хватало. Он не успел заметить, как впереди автомобиля распахнулись ворота, как он сам оказался за стеной, обнесенной сверху колючей проволокой - будка дежурного находилась слева от въезжающего автомобиля, который удачно загородил своим корпусом Дмитрия с его велосипедом от дежурного на КПП.
  
   Перед велосипедистом предстали многочисленные мачты громоотводов и расположенные по периметру вышки для пулеметчиков. В кабинах вышек не маячили ожидаемые взгляду фигуры. Вокруг располагалось предприятие необычное - что-то промежуточное между средненьким ракетным заводом и огромным газоконденсатным комплексом. Объект работал вовсю. Сзади что-то ухало и бухало. Слева нечто шипело. Автомобиль вскоре направился к одному из заводских корпусов, а Дмитрий остался на ровной бетонной дороге. Через пустоты между производственными сооружениями он увидел, что бетонка имеет форму правильного кольца. На противоположной стороне кольца ехал, освещая дорогу, патрульный джип... Только теперь Пещный смог оценить обстановку. Как молния перед ним мелькнула мысль, и он понял, на каком именно предприятии находится. Дмитрий только улыбнулся и нисколько не возмутился - к правозащитникам или отцам русской демократии он себя не относил. "Делают и пусть себе делают, - мысленно разрешил он. - Пусть даже в Кремле о том не догадываются". Впрочем... Вдруг переустроились и теперь выпускают иное? Но что? У входа - никаких табличек. Хоть бы повесили для маскировки. Однако - смотри вперед! Едущий против часовой стрелки далекий патрульный газик или уазик рано или поздно его догонит на этой бетонке... Нужно срочно сворачивать с кольца. Ехать в сторону зданий у Пещного не было никакого желания, сколь бы завлекательно они ни выглядели. Одно из них через каждую пару секунд извергало из своих недр снопы разноцветных искр, напоминая о праздничном фейерверке..." Что ж, познакомлюсь с этими красотами в следующей жизни", - решил Дмитрий. Справа дорогу обнимала блочная кольцевая стена с колючей проволокой и проводами сигнализации. Пещный проехал еще метров пятьдесят и увидел на бетонке поперечную трещину - дорога пересекала ручей, ее, похоже, подмывало снизу. О! Внушительная секция стены справа была опрокинута в овраг. Тем лучше! Не нужно перелазить, а проволоку легко перешагнуть и перенести через нее велосипед. Может, и сигнализация не работает, а если и работает, то задевать за провод не обязательно. Минут через пятнадцать Пещный уже мчался по дну лощины. Лощина и небо были обыкновенны, но Пещному казалось, что он находится не на Земле, а на иной планете. Нечто странное присутствовало в пейзаже. Что именно? Потрясающая пустынность, вызывающая восторг обесчеловеченность, гробовая тишина - многочисленные повороты оврага полностью убрали шумы работающего предприятия. Дмитрий подъехал к рощице на склоне оврага, поднялся вверх по тропинке и оказался рядом с бревенчатым садовым домиком. Что за вид у него? Такое отрешенное лицо бывает у таежного зимовья летом, у лесной заимки, у построенного для геологических партий лабаза в зоне между арктическим плато и тундрой, и только тогда, когда десятилетие к этим строениям не приближался монстр, именуемый гомо сапиенс. У лачуги не хватало одной стены, Пещный зашел внутрь, затащил велосипед и устроил оригинальный привал с удобствами: была в наличии крыша, две недавно застеленные кровати (!), стол со скатертью и стулья. Видимо, сад и огород находились в таком малодоступном месте, что хозяева не опасались никаких визитеров. Дмитрий расположился на отдых, прикрыл глаза и вдруг ярко представил себе мчащийся джип... Но это был не тот автомобиль, что недавно ехал по бетонке... Он существовал в других временах. Где? Может, на неком аэродроме или на поле аэропорта? Пещный начал вспоминать.
  
  
  
  
  
  
  
  Эффекты ? 6 и ? 7
  
  1
  
  
  
   - Хи-хи-хи! Какие еще проценты? Долго спите, Недуев. Мы уже не ЗАО. Мы - ООО.
  
   - ...
  
   - Когда? Приступили к оформлению задолго до вашей поездки.
  
   - ...
  
   - А я причем? Вы именно мне угрожаете? Лучше вспомните, кто здесь настоящий мошенник.
  
   - ...
  
   - Ха-ха-ха! Вы, оказывается, товар сдали! С чем вас и поздравляю! Кто же вас просил сдавать! Подарили! Раз подарили, то в этом и признайтесь!
  
   - ...
  
   - Так я русским языком сказала: "Многоформатные рекодеры оприходованы как внутреннее поступление". Всё. Поезд ушел. До свидания!
  
   - ...
  
   - Ладно, Ксюша, дайте его папку с договором. Фу! Пыли-то, пыли! Хе-хе-хе! Что скажете, 'ИЧП "Недуев"'? Плохо вы дуете. Сколько пыли собралось! Здесь не то что ООО или ЗАО! Здесь АОЗТ! Ху-ху-ху! До свиданьица, 'ИЧП "Недуев"'! Скажите спасибо, что до сих пор вашей фирме платили и на пыль не обращали внимания. Какой царь Горох! АОЗТ у нас тогда еще было! Всё-то по дурости суетесь как дочерняя организация к материнской... И вот - результат!
  
   - ...
  
   - Ах! Видите ли, и у вас перемены! "ЧП" теперь называетесь... Энтшульдиген зи мир, битте! Мелочь-то какая. Я на месте властей давно бы раздавила всякую коммерческую вошь. И правильно они делают, что вас насилуют, сколько хотят. А почему? А потому, что вы - детки зеленые! Сосунки! Вы и не знаете, что это за сокращение такое "ЧП"! А про ГКЧП, небось, давно забыли!
  
   - ...
  
   - Я, в отличие от вас, в Турцию не езжу. У меня такого чучмекского загара нет. Ах, он, видите ли, ездил не на курорт. Он, видите ли, подрабатывал челночком. Знаю вас! Лежали, задрав трусы на пляже! Или вообще без трусов! Вот Ксюша подтверждает, что совсем без трусов.
  
   - ...
  
   - Оборудовали? Рассказывайте сказки! Не заправляются картриджи ваши. Каждый раз нужно новые покупать. Лучше ответьте, сколько вам дали взяток и сколько сами отвалили... А настольные лампы! Согласна, глаза не раздражают, бумажки вешать не надо, можно не обматывать скотчем. Зато тускло. А блоки питания? Что за блоки питания к вашим лампам? Они жареной пластмассой воняют. Умные люди говорят, что еще от них выделяются озон и окислы азота. Печенки у всех болят, мигрень у половины. А бухгалтерия? Имеет она право включить радио? О каком радио идет речь, если ваши блоки питания работают как глушилки. Одно тр-рр-рр - и никаких станций. Как пропускает Госстандарт такое. Или опять подделки? А к мо-бильникам зарядные устройства? Опять - одно тр-рр-рр! Утюг, и то включить нельзя. Из магазинов идет сплошной возврат. Вас за третью ногу повесить мало!
  
   - ...
  
   - Еще раз до свидания. Освободите, пожалуйста, помещение.
  
   - ...
  
   - Хватит. У меня нет времени, а в приемной десять человек. Вон отсюда.
  
   - ...
  
   - Я что, не по-русски сказала? Сейчас вас отсюда выбросят прямо на кладбище или милицию вызовут.
  
  
  
  2
  
  
  
   - Что, Шадрин? Остались мы с тобой без денег. Какие будут предложения?
  
   - Гранату им в окошко. Или лимузин их поднять на воздух.
  
   - Фу, Шадрин. Если у кого-то голову чуть оторвет от шеи, у тебя в кармане не прибавится. Думай, Шадрин.
  
   - А нажаловаться Паше Косидовскому! Ехал с нами в одном вагоне. Один три купе занимал. Хотели мы сунуться к нему с техникой - тут же четверо узкопленочных цоев налетело и запели совсем, как Цой. Могла быть крышка, если бы сам не заинтересовался.
  
   - Молодец, Шадрин. Я тоже подумал о Косидовском. Только на какой козе ты к нему подъедешь?
  
  
  
   - Да вы, друзья, вижу, не проспались сегодня, - оторвалась от глядения в зеркальце Вика. - Вынь да положи вам Косидовского. А почему не Потанина? Почему не Черномырдина?
  
   - Этих двух мы не видели.
  
   - Так что, Косидовский вас пригласил в гости или дал личный телефон?
  
   - Только телефон канцелярии.
  
   - Совсем уморили! Такие и в зеленом справочнике есть. А Косидовский вас забыл, как только увидел.
  
   - Что скажешь, Шадрин, на это? - выдавил из себя Недуев.
  
   - Причем здесь справочник? Ты не помнишь, Ипполит, что Косидовский интересовался твоей фильмотекой?
  
   - Что-то не помню.
  
   - Пить нужно меньше. Он еще расхваливал "Рукопись, найденную в Сарагосе" и спрашивал, не знаем ли мы что другое с таким запутанным кладбищенским сюжетом.
  
   - Нет у меня ничего с таким сюжетом...
  
   - А говорил, что есть! Наверное, совсем косой был.
  
   - Так то обрывки, фильмы без начала, без конца... Всё фантастика. Тяжелый китайский фильм о старинных подводных лодках на человеческой тяге и другой - о третьей мировой войне: самолеты с атомными бомбами; самолеты, летящие в космос; ракеты с фюзеляжем и экипажем. Напоминает "Нормандию-Неман", но гораздо страшнее: не просто горящие хвосты и дымные шлейфы - сплошные атомные грибы... Название китайского фильма не помню, а фильм об атомной войне называется "Сновидения авиатора".
  
   - Не знаю такого видео, - вмешалась Вика.
  
   - А это неофициально записано с целлулоида пятьдесят девятого года. Мне все досталось после погромов клубов любителей кино.
  
   - А были такие погромы?
  
   - В свое время истоптали, искрошили все, что не дает дохода. Во всяком случае, зацепка у нас есть.
  
   - А что еще надо? - изумился Шадрин.
  
   - А то и надо. Купит Павел фильмы, что дальше? Наши пропавшие семьсот тысяч - для него мелочь, и возиться с ними не будет. А просто так их подарить из доброты душевной или хорошего расположения духа нынче считается аморальным. Никакой Сорос такого себе не позволяет. Понял, Пашеко? Иди паси овец.
  
   - Понял, - недовольно процедил Ипполит.
  
  
  
  3
  
  
  
   Толстяк непомерных размеров, директор "КОЭСЭМ-ФАРО банка", лежал на Ленинском проспекте в мутной луже. Слегка высовывались ягодицы. Тонкая куртка была надвинута на голову. Никто не обращал на него внимания.
  
   - Смотри, простудится, - шепнула Вика.
  
   - А пусть немного полетает в иных мирах. Наверняка опять проиграл в рулетку твою зарплату на полгода вперед. А потом напился за чужой счет - также шепотом, сильно раздвигая края губ, но при этом еще и цедя сквозь зубы, ответил Георгий. - Здесь рядом находится одно веселенькое заведение. Видимо, оттуда его выкинули для потехи.
  
   - А как он без челяди оказался?
  
   - Кто ныне впутывает свидетелей в клубничные дела? С кое-каких пор ими инкогнито положено заниматься.
  
   - А сам-то ты бывал на этой клубнике?
  
   - У юрисконсультов подобного в прямом и переносном смысле хватает. А веселых дел хоть отбавляй. Да хоть ваши дела взять.
  
   - Ты про эти бумажные рокировки? От них не то что обалдеть, от них можно упи, - Вика почему-то в один момент споткнулась и поперхнулась слюной, не договорив до ясности простого литературного слова.
  
   - Вот именно "упи" - усмехнулся Георгий, подхватывая незадачливую спутницу. - Ловкость рук пусть кто другой использует, а мне...
  
   - Что такое имеешь в виду?
  
   - Сама проговорилась пять минут назад. Тебе виднее, как там у вас выдирают из скоросшивателей, задним числом оформляют и подменяют. Если бы только у себя! Такое же ухитряются дублировать у вышестоящей. Благо, там созрела революционная ситуация. Комар носа не подточит. Все учла бабка, но слишком поспешила.
  
   - Ну, ты даешь! Где это все пронюхал?!
  
   - Сама ответь, как я подготовлю три конторы к арбитражу?
  
   - А не хочу никакого арбитража.
  
   - А его и не будет. До него между собой разберутся. Бумаг достаточно. Плюс упавший с неба фьючерс для Косидовского, плюс акт об ответственном хранении.
  
   К тротуару подкатил сияющий новизной и блеском джип-шевроле. Дверца открылась, показалась коротко стриженая южная голова:
  
   - Здравствэйте! Можно к вам обратиться?
  
   - Да.
  
   - Я человэк нэ мэстный. Я человэк прыезжий. Остановылся в мотеле. Попал в аварию. Сильно помяли. Всэ дэнги на ремонт отдал... Но у меня хароший есть инструмэнт. Купитэ по дешевке. Прадаю в пят раз меньше протыв прэжнэго.
  
   - Нам не нужен инструмент.
  
   - Дорого не возьму. Всэго ничэго. Купитэ!
  
   - Не надо.
  
   - Другого такого инструмэнта ныгдэ нэ найдетэ! Всего-то восемь тысяч! "Спасыба" мне скажете!
  
   - У нас и денег нет.
  
   - Так что, вы все здесь бедные?! Нищие!? Плачете и ходите по улицам, побираетесь!! - вдруг потерял акцент "южанин", с силой захлопнул дверцу и унесся, оставив тонкое облачко.
  
   - Фу! Зря он так закончил... А до этого какой был сладкий голос! "Тысяча и одна ночь!" - вздохнула Вика.
  
   - Рахат-лукум! Халва в шоколаде! Думай сама... Для меня это четвертый актер за последние двое суток... Каков ныне промоушен! И вообще мир. Не беспокойся за арбитраж.
  
  
  
  4
  
  
  
   Недуев рассматривал ларек. Поверх стекла будка была облеплена посторонней рекламой, изнутри - собственными объявлениями. Одно налезало на другое. Объявления располагались косо:
  
  
  
  БУ ГЕР,
  
  
  
  ХОТ-ДОГ,
  
  
  
  ЧАЙ-КОТЕ
  
  
  
   "Что за ЧАЙ-КОТЕ? - пришло в голову Ипполиту. - Дефис здесь вместо тире или точки и частично съедена буква "Ф"? Кето и Котэ какое-то"...
  
   И здесь до Ипполита дошло, что весь его нынешний день котиный, и чуть не расхохотался. Вчера была удача, сегодня он хохотал всё утро и никак не мог остановиться. Утром он включил радио и услышал голос некой кошатницы:
  
  
  
   "Петр Первый казался очень похожим на кота. Его и звали Котом, и одежда у него была, как у Кота в сапогах. Петр Первый происходит из котиного рода и фамилия у него должна быть "Кошкин" и только по случаю оказалась "Романов"...
  
   Недуев всё это спокойно терпел и затем услышал: "Однажды кот царского повара поймал мышь, принес ее на кухню и положил в знак признательности на фарфоровое блюдечко, что находилось на столе. Хотел сделать подарок. Разозленный повар выгнал кота вон, а потом убил. После этого кошки в Петербурге исчезли... Их долго не было. Петр Первый приказал вернуть кошек назад в Петербург..."
  
   Здесь Недуев не выдержал и принялся хохотать. Он выключил радио, вышел из дома, но продолжал хохотать и никак не мог остановиться. И вот теперь - "ЧАЙ-КОТЕ"! Реально ли все это? Возможно ли?
  
  
  
   - Котэ! Котэ! - вдруг раздался рядом грубый голос. - Котэ! Я говорю!
  
  
  
   Недуев опешил. Веселью вроде бы приходил конец. Революция не удалась... Оглянуться, посмотреть по сторонам было почему-то боязно, сильно заломило во лбу, но Недуев таки оглянулся: рядом никого не было. Увидев приближающийся красный автомобиль, Ипполит проголосовал. Сказав "Прямо", машинально сел. Машина проехала метров тридцать, - и водитель нажал кнопку. "Коте! Коте!" - громко раздалось из динамиков. В голове заломило еще сильнее.
  
   - Петр Первый был очень похож на кота! Его и звали Котом! - закричал Недуев во все горло. - И фамилия Петра Первого должна быть Кошкин!". Водитель не сказал ни слова. Он остановил машину и вытолкал Ипполита вон.
  
  
  
  
  
   5
  
  
  
   Употреблять Шадрину запретили еще с операции. И Шадрин не употреблял. Но сегодня-то праздник! Удача! Это пусть Ипполит терпит до понедельника. До официальных церемоний. Его дело! А остальным зачем? В кои веки представилась возможность отдохнуть. Лето проходит, а вспомнить о нем нечего. Кроме какой-нибудь ерунды... Вот дня три назад пришлось вытащить с газетами рукописный текст:
  
  
  
  ПЕЧИ-ПОЧИ
  
  
  
   Дважды перепиши настоящую записку или размножь любым способом. Получившиеся три экземпляра опусти в почтовые ящики подъездов подальше отсюда. Печи-почи!
  
   А если ты бросишь в разные ящики больше пяти экземпляров - у тебя здоровья прибавится и от старых недугов начнешь излечиваться, а потомкам твоим и хорошим родственникам в их жизни повезет. Печчи-поччи!
  
   А коли не выполнишь того, что тебе сейчас Господь велел, - не пройдет и десяти дней, как у тебя печенка лопнет и почки отвалятся, а потомки твои уродами станут. Печи-почи! Эта записка заговоренная, заколдованная!
  
  
  
   Есть же идиоты на белом свете! Лето нужно запомнить и как-то отобразить. И вот теперь. Как там это именуется? В греческом зале, в греческом сале. А хоть и в греческом. Представим, что так. И наливаем-с! Самому себе! Почему нет? Вот взял и налил. О-ох! Печи-почи! Пошла, чертовка, с первого раза хорошо... В зале древнегреческом. А? Тем более что шишка на голове в наличии. Шишка, а не просто шишак! Еще наливаем! Оо - ох! Будто основная часть мозга снаружи находится. Не у всех такое бывает. Оригинально. Ориентально. Жаль, что не защищена. Что с ней делать? Вдруг оторвут такую ценность? Эдакий мозго-небесный половой орган... Четвертый глаз. Еще наливаем! Оо - ох! А вдруг о притолоку невзначай ударишься? Может, каску лучше носить? Или специальные бронированные очки, вернее, очко? Почему врачи ничего не сказали? Почему у них ничего на этот счет не спросил? Так. Что, еще по маленькой? А с кем это по маленькой? С кем это? С шишкой-шишаком? Можно. Почему бы и нет? Чем шишка хуже субъекта федерации!? И отделиться запросто может. А вот возьму сейчас и нарочно ударюсь. Запищит она или нет? Ударю мозговую шишку и узнаю, что будет, если ей достанется. Оо - ох! Сколько еще можно терпеть? Сколько мучиться от неудов-летворенного любопытства? Вот сейчас устрою ей карате...
  
  
  
   Пардон. Где это я? Где? "Наверное, почки отвалились", - решило то, что некогда было Шадриным.
  
  
  
  
  
  КБ-4
  
  
  
   Дмитрий летел то ли из Читы, то ли из Иркутска в Москву. Скорее, из Красноярска. Самолет совершил промежуточную посадку в аэропорту большого города. Этот ТУ-134 был почти пустым. Не будь среди пассажиров ВИА из Бангладеш, то рейс бы отменили. Кроме иностранцев, запомнилась молодящаяся пожилая дама с мальчиком и два краснорожих агронома, летящих на конференцию. Пещный походил по залам аэропорта, прошелся по площади вблизи него и вдруг понял, что прошло много времени, больше полутора часов, а посадку не объявляют. Зал ожидания поражал безлюдьем: и артисты из Бангладеш, и агрономы и дама с мальчиком куда-то пропали; ресторан и туалеты были закрыты на профилактику. "Объявили посадку, когда выходил из здания" - пришло в голову Пещному. Он кинулся к проходам со стойками, но все они оказались заблокированными, дежурные возле них не стояли. Пластинки табло под надписью "ВЫЛЕТ САМОЛЕТОВ" бесконечно перекидывались и не показывали ничего осмысленного. Было захлопнуто окошко справочного, не работала ни одна касса. Пещный, как курица, не находящая выхода, стал метаться туда-сюда вдоль стены, смежной с летным полем. Минуты через четыре он оказался рядом с дверью туалета. На ней по-прежнему красовалась табличка "ЗАКРЫТО". Эта запертая дверь на этот раз возмутила Дмитрия до глубины души и придала ему недостающую пассионарность. Амплитуда колебаний той силы, которая носила Пещного вдоль стены, резко увеличилась. Как в грезе, перед Пещным вдруг появился выход на летное поле и начал словно всасывать его внутрь себя. Пещный уверенно прошагал мимо будки охранника, его зеленых петличек, и, в отличие от бредущего впереди летного техника, не подумал показывать какое-то служебное удостоверение. Охранник просто смерил Пещного оценивающим взглядом и пропустил.
  
  
  
   На поле Дмитрий увидел, что его ТУ-134 спокойно стоит на своем месте с неработающими двигателями и без трапа. Стеклянный отстойник для пассажиров оставался пуст. Однако Пещный уже не мог остановиться. Его стало носить туда и сюда по полю. Периметр летного поля объезжал несерийный джип с направленным вперед глушителем, иногда автомобиль ехал не по кругу, а по неправильной циклоиде: время от времени сворачивал к самолетам, а затем вновь, словно делая портняжный шов, устремлялся к границам поля. Довольно часто Пещный сталкивался нос к носу с летными техниками, но никто из них не обращал внимания на человека в полушубке и с портфелем. Со стороны Пещный, наверное, был похож на какого-то местного служащего. По полю он побродил вволю. "А ведь на джипе ездит не просто охрана, а пограничники! - сообразил, наконец, Пещный. - А сам-то я недавно проходил мимо стеклянной будки пограничника..."
  
   Вначале Пещный отправился в стеклянный отстойник и там уселся, дожидаясь остальных пассажиров. "Но это глупо! - решил он про себя, - в документах нужны новые отметки!" Пещный собирался уходить с поля тем путем, каким и пришел, но что-то в его сердце резко возмутилось такому решению. Кончилось тем, что Пещный вновь стал дефилировать среди снующих туда и сюда техников. Он не понимал никакой осмысленности в их мельтешащих муравьиных перемещениях. В это время группа пассажиров с совершившего посадку раздолбанного ИЛа-62М стала усаживаться в электромобиль-подкидыш. Эврика! В этот подкидыш вместе со всеми уселся Дмитрий и благополучно удалился с несчастного летного поля.
  
   В зале ожидания он обнаружил пассажиров своего рейса. Оказалось, что все они во главе с бортпроводницей ездили на автобусе в достопримечательный гарнизонный универмаг.
  
   Когда началась долгожданная посадка в самолет на Москву, к трапу на огромной скорости подъехал патрульный автомобиль. "Что бы это значило?" - спросил себя Пещный. Из джипа вылез пограничник, похоже, тувинской национальности, и спросил у артистов из Бангладеш, не ламаизм ли они исповедуют. Вопрос вызвал большое оживление среди иностранцев.
  
   Полгода спустя уже в другом самолете, "Боинге-747", Пещный разговорился со своим соседом по ряду, офицером, служащем в таможне того самого злополучного аэропорта. Офицер непререкаемым тоном заявил, что проникнуть постороннему на территорию летного поля невозможно не только со стороны зала ожидания, но даже со стороны леса и поля... Пещный улыбнулся и мысленно сказал себе, что со стороны леса и поля он проникнет куда угодно, даже на территорию, охраняемую овчарками и автоматчиками. Такие проделки он совершал с шестилетнего возраста, когда ходил по полигону, разыскивая детали для само-дельного передатчика... Что говорить о поле, которое охраняют только наблюдательная вышка, проволока, канавы с водой и патруль...
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Эффекты ? 8 и ? 9
  
  
  
  1
  
  
  
   Когда Евгении Вокульской было тринадцать лет, светила медицины напророчили ей скорую смерть. Будто бы от лейкемии. Сообщили о том, конечно, не ребенку, а матери... Через обещанные один - два года Вокульская не умерла. Оберегаемая богатенькой мамашей от каждой пылинки, она все-таки не стала неженкой; со временем, хотя и запоздало, получила аттестат зрелости, а потом и дипломы двух институтов. По внешности она походила на Айседору Дункан. Манеры и одежда подчеркивали это сходство еще более. Дважды она была замужем и оба раза - за людьми из отряда космонавтов. Впрочем, оба эти космонавта никуда не летали, вечно оставаясь дублерами.
  
   Ни за какие коврижки она не соглашалась проводить лето в Крыму или Грузии. В детстве Вокульская трижды побывала в Артеке; юг и неуловимо источающее ядовитый сероводород Черное море ей чуть не смертельно надоели. Ведь и знаменитостям, жившим на его берегах, судьба не улыбалась: Чехову, Волошину, Грину, Андрею Белому, Хрущеву с Горбачевым. Правда, именно этот яд и стимулирует, и заставляет совершать подвиги, помогает прожить несколько жизней за короткий срок. Но Евгения решила, что как раз она - простой человек, что удлиняться ее жизни надо, а не сокращаться. Поэтому Вокульская предпочитала отдыхать на островах Белого моря. А однажды на берегу Кандалакшского залива она увязалась с сухопутной экспедицией в поход вдоль Северного морского пути и дошла пешком до Обской губы.
  
   От Артека - в Арктику! От крымских Рипейских гор к Рипейским горам стеклянно-прозрачным, незримым, заблудившимся в пространстве и времени. Тогда в детстве, в Артеке, она старалась не приближаться к пляжу и попусту не загорать. Нашелся медик, который заявил, что ее поведение правильное. Он привел в пример несколько очень известных дам, что обострили свое состояние отдыхом в тропиках и субтропиках. Никакого Крыма, никакой Болгарии, Испании, а уж тем более Шри-Ланки или Мальгашской республики!..
  
   Сегодня в Краснобухтинске она собиралась сесть на атомный ледокол. Ничего странного. Случались и чище гандикапы. Можно опоздать, и тогда плакали съемки фильма о птичьем базаре. Главное - успеть наснимать, а орнитологи всегда найдутся, чтобы помочь отредактировать и прокомментировать. Был у нее опыт неудачного фильма. Теперь предстояло доснять недостающее, а что-то переделать. Однако прорваться на ледокол оказалось гораздо сложнее, чем, скажем, среди ночи пройти на крейсер "Аврора". На спор лет пять назад удалось проделать такой фокус. Евгению тогда возбудило происшествие: в одиннадцать часов вечера силь-но подпившая девица на виду у смеющихся интуристов несколько раз пыталась вбежать по трапу на крейсер. Надменный караул всякий раз преграждал ей путь или отталкивал. Там на набережной Вокульская поспорила, что пройдет на "Аврору" этой же ночью. И действительно прошла.
  
   С первого взгляда ей стало ясно: "Обращаться надо не к одетым в морскую униформу роботам-истуканам, но к лихим орлам с бескозыркой набекрень. Пусть только покажут свой веснушчатый нос!"
  
   Теперь предстояло совершить более серьезный подвиг: оказаться на действующем корабле и уйти в плавание. Оправдательные документы, рекомендации были, но мало ли кто может их дать! Документам можно и не поверить. Никто не обязан принимать их к сведению. Оставалось только пожалеть, что горкомов и обкомов не существует. Но есть же люди, которые всё могут! Через три часа хождения по активным точкам города она оказалась на приеме у такого человека. К нему - всего-навсего мелкому портовому чи-новнику, директору базы, - ее пропустили, но он и не подумал с ней разговаривать, не кивнул головой, когда она вошла.
  
   Чиновник продолжал, очевидно, давно начатый телефонный разговор:
  
   - Крана и трех самосвалов хватит? Говоришь, хватит и двух? А паприки моржовой не видел? Ишь, ты! Шамотный кирпич понадобился! Строительных материалов не держу... Так, так... Помочь... Какой стоперцовой я помогать должен? ...и пусть раньше помогал. То было раньше. Теперь дундуков мармеладных не найдешь! Ну... Ну... Мети давай, мети...
  
  
  
   - А дизтопливо вообще не получишь. Надо, чего захотел! Дизтопливо ему налей!
  
  
  
   Директор более пристально вслушался в разговор на другом конце провода, изменился в лице и злобно-коварно-матросским тоном продолжил:
  
   - А ты здорово разжился конфискованным товаром на архангельской таможне. Так уж разжился, так разбогател. С четырьмя левыми контейнерами и полным трюмом всякой всячины пришел... Как не лопнул! Да слышал я, слышал! И не только слышал, но и видел. Все шведское и английское. Так что, значит? Как понимать?! Сергею - куртку, Митричу - пальто, полковнику - куртку. Вахтер кривой в гараже, и тот в качестве презента кепку получил... А мне ты что подарил?.. Не заговаривай зубы, не заговаривай! Не получишь у меня дизтопливо. Лучше и не подходи. И в бочках не получишь. А шамотный кирпич поищешь сам! Смотри, как разлакомился! Тебе и дачу с мезонином отгрохать?! Держи карман пузырем!
  
  
  
   "О морская душа!" - воскликнула про себя Евгения, начав прикидывать, во сколько баксов обойдется ее просьба, и почему-то решила, что грядущее ходатайство будет ей стоить ровно две бочки японской солярки. "Вот ведь какие японцы, - возмутилась она про себя, - нефти у них нет, а солярку в бочках производят!"
  
  
  
   Догадка оказалась верна.
  
  
  
  
  
   - Вы должны приобрести по коммерческой цене две бочки дизтоплива для вседорожника и у меня же их оставить. Знаете, почему две?
  
   - Нет, - произнесла удивленная такой откровенностью Вокульская.
  
   - Оттого, что судно двойного подчинения. Конечно, достаточно уговорить и одну какую-то сторону. Здесь все друг друга знают. Но все равно накладки случаются. А зачем вам лишние проблемы?
  
   - Проблемы ни к чему, - на всякий случай согласилась любящая всевозможные проблемы Вокульская.
  
  2
  
  
  
   Непросто оказаться пассажиром на полувоенном судне. Однако Петру Дюмову повезло. Прибегать к старым ухищрениям, а тем более прятаться в подготавливаемых к погрузке ящиках или контейнерах ему не пришлось. Петр воспользовался праздником в Краснобухтинске и "днем открытых дверей" на судах. Подниматься по трапу в качестве индивидуального посетителя он поостерегся и невзначай примкнул к экскурсии. "Отстану от толпы, спрячусь среди груза, а через пару суток, после того как корабль выйдет в море, добровольно объявлюсь корабельному начальству. О своих тючках, которые вольнонаемные штатские внесли неделю назад, промолчу, но покажу корочки, направления и прочий бумажный хлам. Менять курс из-за пустяков корабль не будет. Да и капитан всё решит сам. Возможно, не будет никуда радировать о зайце. Главное - кое-какой лишний офицер... А может, уже и нет такого?".
  
   В первый день Дюмову пришлось несладко. В каких переделках он не бывал, но сейчас среди перевязанных канатами штабелей ему было неудобно и смертельно скучно. Внутри него всё кипело, энергия так и стремилась вырваться, в чем-то проявиться. "Вот дела! - удивился Петр и ради самосохранения принял две таблетки фенобарбитала. - Успокоиться, а то и заснуть..."
  
   Но Дюмов что-то не рассчитал, и в итоге вышел каламбур: через восемнадцать часов после выхода из порта капитан атомного ледокола Лидин уже держал за запястье ученого-ботаника, вознамерившегося бесплатно доплыть до мыса Воронова. Беседа протекала тихо и непринужденно, а после беглого осмотра бумаг - почти доверительно, но запястье капитан сжимал крепко. "Так старший гомик кадрит младшего, - улыбнулся про себя Дюмов. - Видно, на суше было страшнее, чем на море... Чувствую, очень скучно морячку после неважного отпуска... Хочет развеяться, спастись от каких-то сверлящих мыслишек".
  
   - Знаем мы всё, знаем! - повторял Петр, - Но знание не всегда спасает. Вот в чем вопрос. Не первый раз в Арктике. А сейчас среди ведомств - путаница...
  
  
  
  
  
   Эти двое непринужденно беседующих шли по палубе. Вдруг ботаник заметил на идеально чистой палубе откровенное и ни с чем не соразмеримое пятно, потом другое, третье... Вот предлог отвлечь капа!
  
   - А вы твердите, что здесь полный ажур! Что дисциплина и порядок предельные! Это на корабле, где бóльшая часть экипажа - военные моряки?! - изумился Дюмов, указав на следы чьих-то грехов.
  
   - К морякам никакого отношения. Это всё от вашего полку. Чуть вам не коллега - женщина-ученый, делающая докторскую на методах очистки корабельных стоков. Мне уже сообщили о происшествии с ней.
  
   - Какое происшествие? Морская болезнь, хотите сказать?
  
   - Не совсем. Виноват мой помощник. Он... Ну, да что скрывать? - Разоткровенничался капитан, на которого нашло игривое настроение. - Он, между нами говоря, выпросил у нее пол-литра гидролизного спирта. Известно для чего, но не только. Лясы ему захотелось поточить, да и приударить немножко, пользуясь случаем. А ей, видишь ли, как-то нервно в первый день было. Взяла и приняла с помощником за компанию. Плюс, возможно, морская болезнь. Раньше на кораблях никогда не плавала, посылала мужчин-ассистентов. Этот раз пришлось выйти в рейс самой. Результат видите. А на судне есть еще одна женщина, но не из числа разработчиков, настоящая пассажирка. Вам бы с нее пример брать. Она, в отличие от некоторых, получила официальное разрешение...
  
  
  
   Перейдя на правую сторону, капитан и Дюмов оглянулись на истошные крики. Два мичмана крутились вокруг лежащего на палубе раздетого до пояса человека, обливали его из брандспойта. Ноги и руки истязаемого были связаны толстым витым электропроводом. Человек, очевидно матрос, бился о палубу и продолжал кричать:
  
  
  
   - Фашисты проклятые! Из-за вас атом в голову попал! Атом в голову попал!
  
  
  
   - Какой ему матом попал, - пренебрежительно пояснил Дюмову капитан, - у реактора не пробыл и десяти часов. Завихрения в голове без всякого атома! Какое-нибудь письмецо получил со своего хутора: де невестушка загуляла или что-то в таком же духе. Вот и принялся стучать головой о переборки. За два последних года - это шестой чокнутый. Кого только ни призывают! Впрочем, на гражданке или в сухопутных частях, может, и не свихнулся бы. А здесь - Крайний Север, глухомань, тюлени и белые медведи. Одни сразу приживаются, а кто-то начинает себя чувствовать парашютистом, у которого не раскрылся парашют. Пассажирка - а она много лет в Звёздном городке провела - правильно сказала: "В космонавты и полярные моряки далеко не всякий годится. Один человек из дюжины, если очень строго мерить".
  
   - Потому и существует выражение: "недюжинный человек" - как-то не совсем искренно поддакнул Петр, продолжая представлять только что виденную сцену.
  
   - Обычно говорят: "недюжинный ум", "недюжинные способности", - поправил капитан. - Вы не смотрите на мой китель. Я до училища пробыл два года на филфаке МГУ. Мог бы и закончить. В свое время о море и не мечтал, да подтолкнул военный комиссариат.
  
   "А ведь чувствовал, что не то говорю", - прозрела мысль в голове Дюмова.
  
   - Экстравагантно вы провели эти сутки, товарищ исследователь - вдруг пояснил его мысль капитан.
  
   "Глядишь, не будет особенно допрашивать гидролизный помощник..." - думал в это время Петр.
  
  
  
  3
  
  
  
   Дюмову как ботанику мыс Воронова был не нужен. Петр окончил среднюю школу в колонии. В тех местах не столь отдаленных он после плодотворной беседы с одним многомудрым зэком, пришел к выводу, что его путь лежит на кафедру высших растений Санкт-Петербургского университета. А раньше, еще до посадки, его водили по взлетке Двенадцати коллегий. Коридор казался огромным и нереальным. Спутник для понта решил провести Дюмова от начала до конца, хотя не было никакой надобности в таком длинном путешествии. Шагов за тридцать до библиотеки Петр без всякого повода оторвался от того, кто его самодовольно вел, и свернул направо. Там в "предбаннике" одной из аудиторий он уперся взглядом в доску объявлений. На доске чей-то хулиганский оранжевый фломастер вывел грандиозную надпись:
  
  
  
  СПОРЫНЬЯ РЖИ - LCD
  
  
  
   Что такое спорынья, что такое LCD, мальчишка Дюмов не ведал, но надпись произвела на него неизгладимое впечатление. Потом в Крестах он узнал, что спорынья - это грибок, низшее растение. Там же на Арсенальной ему внушили, что низшие растения - это говно, что ими занимаются только жены полковников...
  
  
  
  
  
   На пятом курсе любимец академика Бахова студент Дюмов впервые испытал сомнение. Он задал себе вопрос: "Почему в его плеере вместо рок-музыки крутятся записи профессора Мальчевского с голосами птиц?" Лишь на третьем году аспирантуры, выйдя из Ботанического института и направляясь по Аптекарскому острову в сторону Карповки, Дюмов понял, что его призвание не высшие растения, а поведение хорьков и загадки перелетных птиц. Зоологом Дюмов не был. Чем связаны хорьки с птицами, он не знал, однако нутром чувствовал, что перелетным птицам наплевать на звёзды, солнце и магнитные поля. Они выбирают направление по другому принципу! Они стремятся вернуться на исчезнувшую родину - Арктиду-Гиперборею. Но что-то извращает их небесную дорогу. Изучать загадки птиц лучше на примере голубей. В Петербурге и в родном Тихвине были заядлые голубятники, но от них Петр ничего особого не узнал.
  
   Расспросы привели его в среднюю полосу, в те места, где косолапым мишкам тамбовский волк приятель. Говорили, что тамошние спортивные голуби преодолевают расстояние чуть ли не в три тысячи километров. "Чушь!" - думал Дюмов. Но ему заявили, что в мозгу голубей есть рисунок рек Цны, Кашмы, Разозовки, что видят голуби Тьму, Кашму, Разозовку, реку Серп и многочисленные овраги вовсе не глазами. Петр обзавелся кучей местной литературы по голубиной охоте - такой, какой никогда не выдавали БАНы и МБА. Ему пришлось убедиться, что снег в конце июня лежит не только на вершинах гор, но и на дне фантастического оврага - Рясловки...
  
  
  
  
  
   Шестерых хорьков Дюмов купил в деревне Сарымовка близ станции Ракша. Почему станция называется Ракша, а не Сарымовка - Петр решительно не мог понять: постройки станции и дома деревни отделялись друг от друга только рельсами.
  
   На среднем пути стоял казахстанский пассажирский состав. Запах тепловозного дыма перебивался чем-то среднеазиатским - смесью духа горелых валенок и бешбармака. Человек десять молодых людей, стоявших на том месте, где положено бы находиться перрону, что-то разъяренно кричали. Бросился в глаза плакат с красными буквами: "НБП". В руках двух девиц трепыхалось на ветру полотнище со стихотворением:
  
  
  
   Целиноград, Актюбинск.
  
   Гурьев, Павлодар.
  
   Караганда, Шевченко.
  
   Усть-Каменогорск...
  
  
  
   ...............................
  
   ...............................
  
  
  
   - Ваши? - спросил Петр собеседника, кивая в сторону молодежи.
  
   - Не-е! Воронежские. Прахтику здесь проходють, - продавец поместил в угол рта самокрутку и стал прикуривать от ломаной спички.
  
   Петру уже надоело торговаться:
  
   - Какое красивое животное и какое неблагозвучное именование! - воскликнул он, держа хорёнка на сгибе локтя и поглаживая по шерстке другой рукой.
  
   - Да уж! Красивое! - ехидно заметил, страшно дохнув махрой, продавец - низкорослый, но мощный мужик с необычно черным и широким русским лицом.
  
   От бешбармака и валенок остались светлые воспоминания.
  
   - Кто бы подумал, что бывают ручные хорьки! - продолжал Петр и тем временем представил леонардо-да-винчевскую "Девуш-ку с горностаем".
  
  
  
   Еще в детстве Дюмов наслышался историй о том, что хорьки иногда ведут себя, как рыси, набрасываются на людей. А охотнику, ловившему хорьков, один из них, выбравшийся из кожаного мешка, будто бы ночью перегрыз горло.
  
   Дюмов-подросток не боялся темноты, ходил ночью по кладбищу, мог один ночевать в сарае. Но после рассказов о бешеных хорьках его месяца два преследовали явления, отдаленно похожие на вульгарные ночные страхи. Правда, Петр, в отличие от многих, ничего не боялся уже с трех лет; даже плакать он в три года разучился полностью и окончательно - на всю жизнь его загипнотизировала фраза: "Плачут только девочки" - но мистика была похожая. Темнота обрела жизненность! Она разрежалась и сгущалась, а сгущаясь, искусно производила особо плотных тварей всевозможной обтекаемой формы. В любую секунду эти монстры могли открыть пасти и испустить либо смертельный огонь, либо - всепожирающую тьму. Особенно темнота любила сгущаться в углах и под диваном. Днем Петя даже заглядывал под диван: "А нет ли там хорьков?" Хорьки представлялись не рыжеватыми, но темными или черными, как сама тьма. Из мира тьмы они переселились в сновидения. Вначале они вели себя в пространстве снов спокойно, а потом дегенерировали, стали верещать, как крысы, носиться и разрушать перегородки между разными сновидениями. Из сегодня они нагло проникали в позавчера, а из позавчера находили ход в такую даль, в какой Петр сам себя не помнил. Не тогда ли у него зародился неясный интерес к этим животным?
  
  
  
  
  
   "Мир устроен не так, как мы его видим днем. Он похож на перегородки между снами. А хищники и перелетные птицы живут во времени, которое человеку и травоядным животным неведомо", - много раз думал взрослый Дюмов. "А зачем нужны перелетные птицы - понять можно. Вирусы - главные существа на Земле. Они - боги, они - космические пришельцы. По звериным тропам эти 'начальники' распространяются слишком медленно. А между всеми живыми существами должен быть быстрый обмен кусочками нуклеиновых кислот. Иначе жизнь остановится".
  
  
  
   Через полгода сарымовские хорьки и загрызли спортивных голубей. Близкое присутствие горнего духа, смысл жизни Петр Дюмов ощутил тогда, когда узрел пух, перья и разбрызгнутую там и сям кровь... Нельзя было раньше догадаться, чем связаны хорьки и голуби! Мир подсказывает: высшие растения выше всего! Ведь действительно выше, но на мыс Воронова Петр направился только из-за неискоренимого стремления к наблюдению за перелетными птицами.
  
  
  
  4
  
   На следующий день Дюмов беседовал с Вокульской.
  
   - Вы физик или радиофизик? - переспросил Дюмов.
  
   - Фи-изик, - почему-то растягивая слоги, ответила Евгения.
  
   - СПбГУ?
  
   - МГУ.
  
  
  
   Физики из МГУ, да и любого нездешнего "ГУ", Дюмову нравились больше. Там другие споры, там нечто новенькое... А в Питере... Дюмов усмехнулся. В Петербурге разных штурманов большого фюзиса он знал немало. Одни, очень способные ребята, но с неловкими, неуклюжими руками, вставленными не тем местом, по каким-то министерским причинам попадали не на теоретическую физику, а куда угодно, на кафедру спектроскопии, например. И превращались в мучеников.
  
   Другие будущие великие физики сразу понимали, что теоретическая физика в действительности есть физическая математика и потому поступали не на физический, а на математико-механический факультет... Ах, увы! Закончив матмех, на физфаке они, конечно, затем не оказывались, оставались при своих интересах, то есть не тех.
  
   Третьи, приехавшие из Оренбурга или Тынды, предполагали, что на чистый физфак им не попасть и подавали документы на радиофизическое отделение. "Будем учиться на радиофизическом, а заниматься квантмехом!" - думали они. Но, получив дипломы, они вообще переставали о чем-либо думать...
  
   Четвертые, более продвинутые, наслышались историй о том, что Альберт Эйнштейн изучал Канта, Гегеля и Маха. Понял ли Эйнштейн что-либо в Канте и Гегеле, они не знали, но сами они абсолютно ничего не поняли. Поэтому прежде, чем поступить на физический факультет, решили закончить философский...
  
   Пятые считали, что миру нужна новая сверхсложная теоретическая физика, обычному пониманию недоступная. Прежде чем приступать к созданию такой физики, необходимо изменить человеческий мозг, переделать его конструкцию. Физиологию мозга изучали на биофаке, поэтому, вместо физфака, эти умники поступали на биолого-почвенный факультет. Конкурс на него почему-то оказывался весьма внушительным. Поступив на биофак с третьей или четвертой попытки, гордые будущие великие физики шли в биофаковскую библиотеку получать учебники. Там, рассказывая дежурный анекдот об Ульянове-Ленине и физиологе Павлове, библиотекарь выдавала им два десятка книг. Среди этих тяжеленных томов не было ни одного, в котором что-либо путное гово-рилось о мозге! Зато присутствовала зоология беспозвоночных, ботаника... "Какое отношение имеют жучки-паучки и тычинки-пес-тики к суперфизике?" - спрашивали себя будущие великие физики.
  
   До других будущих сверхфизиков еще ничего не доходило, и они кляли себя за то, что поступили на биофак СПбГУ, а не МГУ. "В МГУ специализация с первого курса!" - кричали они.
  
   Шестые физики таки сообразили, что физическая теория находится по большому счету за бугром, то есть Там, а не Здесь. России не шибко повезло на быстрых разумом Невтонов. Что надо? Надо заработать деньги на учебу, выучить пару ленгов и ехать в Европу и Америку. Все просто как пареная репа! Только почему-то в процессе добывания средств да изучения "ленгов" мозги физиков протухали и становились неспособны к восприятию формул.
  
  
  
   "Вот почему у нас перевелись Ландау!" - говаривал в таких случаях Дюмов, но между тем знал, почему они перевелись на самом деле. Один из таких Ландау, опубликовавший пару статей по квантмеху в международном журнале, отчего-то заведовал котельной в пригородном поселке. Ну и что? Петр знал логика с чрезвычайно продвинутыми мозгами. Вначале тот самым блистательным образом посрамил в американских и британских логических сборниках Куайна с Расселом, а затем успешно пополнил собой ряды питерских фрезеровщиков.
  
  
  
   Вокульская ни в один из перечисленных разрядов теоретиков не попала. Видимо оттого, что была дамой и училась в Москве, а не в завиральном Петербурге. Надолго застревать здесь она стала гораздо позже.
  
  
  
   Дюмов пристальнее вгляделся в почти не улыбающуюся губами Вокульскую: ее лицо откровенно смеялось; затем еще пристальнее. Евгения озарилась неслышным смехом еще больше. Он ничего не понимал и уже стал ошалевать. Та принялась уже откровенно ухмыляться. Только минуты через полторы он удивленно, и все еще не веря самому себе, воскликнул:
  
   - Сестричка... Женя!
  
   - Братец Петр! - иронически произнесла Вокульская. - А я тебя с первого взгляда узнала, сразу вспомнила все эти свечи, блестки, восточную музыку,.. и странное общество Саи Баба на Бумажной улице.
  
  
  
   "Что такое? - задал себе вопрос Дюмов. - Может, я и правда голубой? Женский пол в упор не замечаю," - и продолжил слова Евгении:
  
   - Какие там были помпезные волшебные сады! Один рай и воскресение из живых полумертвых! Какие бирюзово-пасхальные и салатные оттенки на стенах! Мы встречались там раза четыре...
  
   - Девять раз мы встречались, - строго подчеркнула Вокульская, хотя сама точного числа не помнила.
  
   "Не жизнь, а череда сновидений. В какую точку мира ни попади - всегда за тобой наблюдают какие-то одни и те же глаза, хотя всегда разных людей... Когда это началось? И началось с чего?" - вновь принялся рефлексировать Дюмов.
  
  
  
  * *
  
   Евгении представился случай. Она решила еще раз уточнить маршрут своего путешествия. Соблазнительные мелкие островки отпадали. Как с них возвращаться назад? Здесь не Белое море. Нужен был или берег, или остров с населением хоть в несколько сотен, чтобы спокойно дожидаться оказии. Мыс Воронова? Это было заманчиво. Тем более теперь не надо нанимать помощников среди северян.
  
  
  
  
  
  5
  
  
  
  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
  
  
  
   Иногда плавание, долгая поездка в автобусе вызывают привычку к перемещению. Вот пора и высаживаться, но уже нет желания. Перемещение в пространстве превращается в норму, путь хочется длить без конца. Психическая инерция! Евгения снимала птиц на палубе, на тающих льдинах, почти не думая о конечности запасов флешек и пленки. Солнце висело под одним и тем же углом к горизонту, море почти не менялось, не было намека на приближение суши, но рядом раздался голос помощника капитана:
  
   - Мыс Воронова. К нам подходит почтовый катер.
  
   Вокульская еще раз огляделась. Далеко справа какая-то самоходная баржа или лодка, похоже, оторвалась от большой льдины и двигалась своим путем, словно бы никак не связанным с маршрутом корабля, который только сейчас начал замедлять ход.
  
   - Почему никто не предупредил?
  
   Помощник что-то ответил. Евгения не разобрала его слов.
  
   Появился Дюмов. На этот раз Вокульская услышала слова офицера:
  
   - Готовьтесь. Ваше снаряжение поднято.
  
   Лодка-баржа приближалась. Евгения недоумевала: "Почему эту древнюю тарахтящую ладью они называют почтовым катером? На таких, разве что без двигателя, наверняка хаживал Ермак Тимофеевич".
  
   Офицер пояснил:
  
   - Катер высадит вас на мысе, а потом его обогнет и войдет в устье реки.
  
   Вокульская почуяла намеренное смешное ударение на слове "катер". Что делать: сколько ей ни приходилось бывать на море, она по-прежнему считала, что всякий катер обязан хоть немного глиссировать и задирать нос.
  
  
  
  
  
  
  
  6
  
  
  
   То, что Вокульской показалось льдиной, было узкой косой, обрамлявшей выступ суши. Парой километров южнее начинался подъем на необитаемое арктическое плато.
  
   Бивак решили пока расположить поближе к литорали недалеко от птичьих утесов, а потом подобрать более удобное и безопасное место.
  
   - Временное пристанище может оказаться постоянным. Если не подойдет, в пяти часах пути по побережью есть место, уже обжитое экспедицией, - провозгласил Дюмов, - там в такое время года всегда кто-то есть. Наведаться в гости еще успеем.
  
   Заняться бытом удалось только к вечеру. Приступать к фильму и ловле птиц пришлось сразу. Можно было упустить слишком многое. Дюмов пока уступал даме и расставлял сетки для отбора окольцованных птиц лишь в тех местах, какие не были интересны Евгении. А снимать было что. Люрики, чистики, кайры заполоняли небо и землю. Мелкие чайки словно норовили расклевать путешественникам головы, но только пугали и ограничивались тем, что метили непрошеных бескрылых двуногих сброшенным сверху "гуано". Именно так эти охранники гнездовий выражали свое глубокое презрение к пришельцам.
  
  7
  
  
  
   Конца полярному дню не видно. Но часов через семь птичья суматоха стала уменьшаться. Тем временем разыскали скудное топливо для костра, добавили сухого спирта. Когда закипела вода в котелке. Петр достал пачку чая и открыл ее:
  
   - Какой-то странный запах, да и чай просроченный! Может, добавить к нему багульника для вкуса?
  
   - Вот еще! Очень надо отравляться, - возразила Евгения.
  
   - Тогда заварим по отдельности.
  
   - Давай. Только зря на заварку грешишь. Отличный чай, говорят, железнодорожный. Этот чай всегда был лучше столовского. К тому же сами завариваем.
  
   - Железнодорожный! Железнодорожный! Что-то все хотят меня опоить железнодорожным чаем. Что за напасть! А где ты таким разжилась? Ночью темной проводника ограбила?
  
   - Почему ограбила? Купила. И не ночью, а поздним вечером, а именно: у вас в Питере в подземном переходе после двадцати трех ноль ноль. Милиция в это время гораздо меньше гоняет торговцев. А как пояснили, что чай с железной дороги, я захотела купить целую коробку. Всю не удалось - успели больше половины распродать. А картинка какая! Девица с мандолиной! Где ты видел такие картинки?
  
   Дюмов всё понял и промолчал.
  
   - И почему ты решил, что просроченный! Еще три недели остается!
  
   - Наивная какая! Загляни в Интернет! Увидишь, что хороший чай - тот, у которого после выпуска не прошло шести месяцев.
  
   - Мудрят в твоем Интернете. Ничего подобного не слышала. А впрочем, ты ботаник, тебе виднее.
  
   - А ты пробовала свой чай?
  
   - Еще как! Только выпьешь - возникает ощущение, близкое к невесомости...
  
   - Можно подумать, что ты была в невесомости!
  
   - Была! Была!
  
   - И как ухитрилась? Сорвался лифт с цепей в твоем доме?
  
   - Я была в скафандре. В настоящей невесомости.
  
   - Какой-то четвертой секретной женщиной? А на Марсе с тайной миссией не побывала?
  
   - Случайно нет. А в невесомости была. Правда, сидела в кресле, вернее висела на отпущенных ремнях, а не барахталась как другие. Есть специальные тренировочные самолеты. Кроме бака с горючим, у них - бак с окислителем. Можно взять выше стратосферы. В первый раз собиралась только схватить ощущение и привыкнуть, и только в следующий - парить ни на чем. Второго раза так и не дождалась. Поменялись начальнички...
  
   - Смотри-ка! Я нахожусь рядом с ге-ро-и-ней!
  
   - Только не героина. А некоторых мужичков кое-чем накачивают перед сверхвысокими полетами или центрифугой. Они блюют-какаются-писаются-спускают, когда болтаются в невесомости. Словно висельники в петле. Пока вестибулярный аппарат, мозги и сфинктеры не привыкнут. В хорошей медицинской обработке нуждаются люди. Только в кино невесомость кажется волшебной сказкой.
  
   - Никогда так не считал. В волшебную сказку летом иногда превращается Крайний Север. Причем на самом деле, - ревниво отнесся к словосочетанию Дюмов.
  
  
  
  8
  
  
  
   Из-за скал к потухающему костру приблизилась фигура в расшитой кожаной одежде.
  
   - Абориген! - ахнула Вокульская и приготовилась к съемке..
  
   На корпусе камеры загорелся красный огонек, показывающий, что мало света. Огонек был чрезвычайно силен и давал отсвет на камни. "Подобного раньше не видел, - подумал Дюмов. - Словно автомобильный стоп-фонарь!".
  
   Подошедший неразборчиво произнес какую-то фразу тем непередаваемым голосом, каким записные остряки рассказывают байки Юрия Рытхэу. Дюмов расслышал только слова "байдарка", "тундра" и "гости".
  
   - Выпейте с нами чаю, - пригласила Вокульская подошедшего.
  
   - Чай - это хорошо. Хорошо - чай, - произнес абориген, напоминающий лицом больше китайца, чем северянина.
  
   - Здесь на мысе живете? - поинтересовался Дюмов.
  
   - Где есть охота - там и живу, - невнятно и непонятно ответил абориген.
  
   - И много вашего народа здесь живет?
  
   - Народ разный. Здесь - разный народ. Материк - разный народ. Море - два народ.
  
   - И в море - люди?
  
   - И в море человеки есть. Там человеки моря живут.
  
   - На островах?
  
   - Нет!
  
   - И доплыть туда можно?
  
   - А-а-а! Байдарка, катер, корабль, олень к человекам моря попадать нельзя. Много лет назад туда ездили зима на собачий упряжка. Это давно был. Сильный пурга был.
  
   - Как там люди в море живут?
  
   - А! Они не море живут! Они большой теплый земля живут. Такой большой земля, больше Аляска, больше Таймыр, больше Чукотка.
  
   - Может быть, там, на этой морской земле, еще и пальмы с эвкалиптами растут?!
  
   - В море пальма нет! Сосна есть, береза есть! А тундра - нет! Снег - нет!
  
   - Да там прямо дыра в другое измерение, - не удержалась Евгения.
  
   - Да еще с Гипербореей или с Землей Санникова, - добавил Дюмов.
  
  
  
  
  
  9
  
  
  
   Утром все пространство покрывал густой туман. Различались только контуры скал.
  
   - Куда подевался наш абориген? - спросил Дюмов.
  
   - Какой абориген?
  
   - Тот, что рассказывал о народе моря, о чем-то наподобие Гипербореи...
  
   - Гипербореи? - удивилась Евгения. - С какой стати ты про нее вспомнил?
  
   - В свете вчерашнего разговора.
  
   - Не было и близко подобного разговора, - на лице Вокульской вспыхнуло изумление. - Я говорила, что нельзя добавлять багульник. А ты заупрямился: "Де, чай просрочен, де, для запаха и вкуса". Бог знает что в рюкзаке носишь! Место нашел и для жухлого багульника.
  
   - Будь он жухлый, не пах бы... - обиделся Дюмов.
  
   - Тем более. Значит, из-за хорошо сохранившегося багульника Север и рассказал тебе волшебную сказку, хотя сам в нее пока не превратился.
  
  
  
  10
  
  
  
   Что будет, если не совсем дурную, не совсем плохую женщину поселить на необитаемом острове и там же поместить не совсем дурного, не совсем плохого мужчину? Что у них будет через сутки, через неделю, через месяц, через год? Что будет, если мужчину и женщину попросту посадить в одну клетку? Было всё это. Было. Всякие эксперименты возникали сами.
  
   Но фокус на мысе Воронова не выходил. Велись записи о птицах, потихоньку доснимался фильм, хотя особой экзотики в нем не намечалось. Но Вокульскую раздражал не фильм. Дюмов был вполне нормальный представитель мужского пола. Даже более чем нормальный. Видела она четко: стоит у него по утрам и вечерам. "Не кришнаит ли он и в самом деле? Может, Брахма обкумарис? Про кого свое добро хранит?.. Или я уже окуклилась и перешла в ядреную стадию? Многие в нее досрочно переходят. После того, как в эту стадию перешла Зинаида Гиппиус, вся эта свора: Амфитеатров, Философов, Андрей Белый - стали видеть в ней только духовную сторону, а за женщину уже не принимали, считая ходячим кадавром; а что главное: это понимание не пытались и скрывать..."
  
  
  
  
  
  11
  
  
  
   "Пишет всё и пишет. Что за любовную записку?" - Вокульская потихоньку зашла сзади.
  
   На одной странице блокнота красовался заголовок:
  
  
  
  
  
  КАК УСТРОИТЬ СУБТРОПИКИ
  
  В УСТЬЕ ЛЕНЫ,
  
  
  
  
  
   на другой странице спрашивалось:
  
  
  
  
  
  ПРОВАЛИТСЯ ЛИ НОРИЛЬСК
  
  В ЖИДКУЮ ГРЯЗЬ,
  
  КОГДА СТАНЕТ ТЕПЛЕЕ?
  
  
  
  
  
   "С Леной очень просто, поскольку Ленами бывают не только реки, - подумала Вокульская. - А у некоторых Лен очень неважное в оном устье богатство, поневоле приходится менять климат. Но как истолковать Норильск? Нора в иле? Тогда все понятно. А что такое грязь? В двадцать первом веке подобные слова отменены. Давно пора красную отметину о том сделать. Наверное, свихнулся Дюмов со сновиденной Гипербореей. Этим всё объясняется. Дюмов-Дюмов ошизел!".
  
  
  
   "...испарение, - читала Вокульская, - обеспечивает охлаждение и осушение... Как технически обеспечить правильное испарение?.."
  
  
  
   - Инженер-ботаник! - иронически произнесла Евгения.
  
   - Звучит не абсурдно. В одном университете... Как теперь внешне отличить настоящий универ от современного - сделанного из простого института, то есть метафорического; как по названию отличить настоящий университет от всякого железнодорожного, аграрного, приборостроительного? Язык можно сломать. Массачусетский технологический прекрасно существует без прибавления ложных титулов. Так вот, в одном БОЛЬШОМ, то есть настоящем провинциальном университете, не педагогическом, не сельскохозяйственном и прочее, что-то не рассчитали и выпустили лишние кадры. Куда их девать, было непонятно. Тогда собрали свежевыпущенных зоологов, биофизиков, биохимиков и направили их на землеустроительные работы в качестве ботаников... Так на свет появились инженеры-биологи. Давненько то было. Теперь никто никого не направляет.
  
  
  
   - И как обеспечить правильное испарение? - решила поиздеваться то ли над Дюмовым, то ли над собой Вокульская.
  
   - Способов много. Можно сразу не осушать, а закачивать в подготовленные скважины крошку из рыхлого осушителя...
  
   "Способов-то много - подумала про себя Евгения, - а что толку?" - И добавила вслух:
  
   - Я представляю, как это будут делать на самом деле, и что из этого получится. Какую фразу самый известный из ельцинских премьер-министров украл у Жванецкого?
  
   - А Жванецкий протестов не выражал. Не иначе получил в награду мерседес.
  
  
  
  12
  
  
  
   Следующим днем перед костром появилась новая фигура. Но уже с базы. Она не походила на аборигена и оказалась очень реальной и даже известной.
  
  
  
   - Знакомься, Евгения! Это Карен Акидоров, доктор биологических наук. Самый крупный в мире исследователь грибков, растущих на оперении птиц, и заодно патриот ЗФИ, то бишь Земли Франца-Иосифа.
  
   - А теперь его представлю я, - произнесла Вокульская. - Это и мой знакомый. По имени Старый Хиппи. Его же называют Джинсовый Поппи. Что, не слышал таких именований?
  
   - Он точно не слышал, - подтвердил Карен. - На тех тусовках не бывал.
  
  
  
  * *
  
  
  
   Дюмов открыл рюкзак...
  
  
  
   Что это? Древняя керамическая баклажка. Вся в пупырышках и со следами снятого чехла. Как она сюда попала? Начал что-то вспоминать - и вдруг дико заныл левый висок... Емкость заткнута или закручена пробкой. Не открывается. Нужно нагреть. Может, Старик Хоттабыч там прячется? Полил горлышко кипятком из большого термоса. Отошла.
  
   И вот - вытащил свернутый в трубку желтый пергамент. Много разрозненных листов. При свете фонарика стал разбирать написанные химическим карандашом или чем-то похожим слова. Ничего не рассмотреть. Тогда, чтобы не выходить на улицу, достал сохраняемый на пожарный случай рыбацкий фонарь. Рукопись осветило, словно прожектором.
  
   Чернила (или краски?) поблекли. Даже не понять, какого цвета они были раньше: проступает и алое, и лиловое, и синее. Не цветами ли радуги всё это писалось? Читать подряд не удается. Но кое-что различимо.
  
  
  
   Я, Горяинов Сергей Васильевич, 1918 г. р., военный летчик. До войны учился на экономиста.
  
   28 февраля 1954 года старый ЯК-9У, на котором я вылетел с полигона вблизи Салехарда, видимо, потерпел аварию. Предполагаю это. Последнее, что помню, - сильные сполохи северного сияния. Никаких неисправностей, столкновений не было.
  
   Сохранилось ощущение провала и затаскивания куда-то, немного напоминающее начало падения в штопор.
  
  .........................................................
  
  .........................................................
  
   Куда девался зимний мрак? Я внезапно очнулся лежащим среди лета и яркого светлого неба на каком-то возвышении, похожем на клумбу. Метрах в ста находилось роскошное подковообразное здание, напоминающее манеж. "Клумба" располагалась в центре той невидимой окружности, по части которой растянулось здание. Вокруг меня стояли четверо мужчин одетых в синие туники ... Я был цел, но ощущал себя как бы контуженным...
  
  
  
   Далее - ни слова о себе лично и моей истории. Эта история - в другой рукописи. Здесь я расскажу о том, что касается всех. В той стране, которую древние называли Гиперборей, я прожил больше тридцати лет. Точного времени назвать не могу. Часы в Гиперборее идут с другой скоростью, чем у нас: то быстрее, то медленнее. Именно в тот краткий промежуток, когда времена выравниваются по скоростям, и возможно проникновение между пространствами - из одной земли в другую. Философы уже привыкли к похожим утверждениям новой физики.
  
  
  
   Один раз, когда в 11, а когда - в 19 лет (существуют и другие сроки), Север открывает дорогу туда - к остатку той планеты Земля, что была 60 миллионов лет назад.............
  
  ........................................................................................................................
  
  
  
  О языке местных жителей.
  
  
  
   Некоторые гиперборейцы могут говорить на архаическом каргопольском диалекте. Однако сам язык гиперборейцев - не измененный древнеболгарский, не индоевропейский, но какой-то очень знакомый. Ощущение от их речи такое, словно бы вновь попал в родные края. Названия месяцев не самим звучанием, но формой напоминают белорусские. И все же гиперборейцы, хотя и мешались время от времени со случайными пришельцами-северянами, больше похожи либо на облондинившихся греков, либо на белых берберов, врубелевских персонажей, вдруг ставших альбиносами....
  
  
  
  
  
  
  
  Природа
  
  
  
   Над древней северной землей нет Полярной Звезды. Вместо Малой Медведицы - другое созвездие. Его называют Тощий Паук.
  
   Уже почти нет финиковых пальм, но все равно зимой там - лето, и зимы вообще нет. Я не биолог. Ничего особо странного для себя во флоре и фауне Гипербореи не увидел. Правда, несколько раз попадались мелкие пингвины, а они, как понимаю, должны быть только в Южном полушарии. Наши птицы проникают в Гиперборею тогда.....
  
   <Опять стерты буквы! - вырвалось у Дюмова.>
  
  
  
  * *
  
   Попасть с полярного континента на другие континенты Той Земли-планеты невозможно.
  
   ............................................................................ на всех путях - эти Бешеные на треножниках. Держат в руках длинные пищали-копья. И вообще это не пищали и не копья. .......дикий обычай, сохранившийся с варварских времен.
  
  ........................................................................................................................
  
  
  
  
  
  Еще о проходе с нашей стороны
  
  
  
   Один раз в 11,2 (иногда в 18,7) лет северное сияние на обычной планете Земля может открыть-приоткрыть, заново струк-турировать некогда расплавленный коллоидный метеорит, называемый Морское Легкое. Этот застрявший между разными пространствами метеорит - вне моря, земли и неба. В Морском Легком есть вход, ворота в Гиперборею. Говорят, я самостоятельно прошел этот путь. Ничего такого не помню. Предполагаю, что всё было подстроено. Иначе куда девался самолет?
  
  
  
  .........................
  
  
  
   Все пути из Гипербореи охраняют Бешеные на треножниках. Но это не те пути, не входы в наш мир, но как раз - на другие континенты Той Земли, той планеты, что была 60 миллионов лет назад..... Я думаю, что континент Гиперборея играет роль египетской пирамиды, направленной только не в царство мертвых, но в наш мир. Она - ловушка у окончания туннеля-канала, призванная задерживать тех, кто случайно проник в туннель от нас. Коренные гиперборейцы выглядят нормальными людьми. Ско-рее, здесь маскировка. Всё это жрецы, мифические петелы, "апостолы петры" - стража. Ее задача - оболванивать и ассимилировать случайных пришельцев, не допускать их на другие континенты, которые давным-давно превратились в Рай.
  
  
  
  
  
  Главное
  
  
  
   Я узнал, что на остальных континентах Той Земли (то есть в "Раю") живут семьсот пятьдесят тысяч человек. Все они - пещерные люди. Но при том сверхсапиенсы и одновременно - пра-мы... Обычный человек - их вырожденец. Древнему населению запрещено применять металлы. Они пользуются только изделиями из дерева, кости и камня................
  
  ........................................................................................................................
  
   Тогда сколько необходимых пролетариату ресурсов пропадает на тех неполярных континентах! Такое положение вещей про-тиворечит принципам Мичурина и Лысенко. "Мы не можем ждать милости у природы; взять их у нее - наша задача".
  
  
  
   Предлагаю организовать в областях Арктики, где возможно появление коллоида, называемого - "Морское Легкое", дежурство специально подготовленных ледоколов и военных кораблей, а также полярной авиации.
  
   И зачем беречь тот мир?! Все равно наши предки-сверхчеловеки бесследно исчезнут!!
  
   Важно обратить внимание...
  
  .........................................................
  
  ..........................................................
  
  
  
   Оставалось еще страниц двадцать местами размытого текста. Глаза слипались, голова гудела. "Тяжело читать. Дочитаю завтра утром", - решил Дюмов и вложил расправленные листы рукописи в рабочий журнал. В голове оставалась непрожеванная мысль: "А вдруг НКВД там все-таки побывал?"
  
   Снаружи не доносилось ни звука. Погода наладилась. Безветренно. Микробиолог и Евгения расположились в собственных палатках.
  
  
  
   Часов через пять Дюмов проснулся и высунул голову наружу. Поппи разводил костер. Дюмов оглянулся внутрь палатки, его взгляд сам собой упал на журнал: горяиновская рукопись из него не торчала, керамического сосуда рядом с ней не было.
  
  
  
   - Привет, Поппи! Ты ничего у меня не брал?
  
   - А у тебя есть, что взять? - съехидничал Поппи.
  
   - А где Евгения?
  
   - Вот не приходило в голову проверить. Наверное, дрыхнет без задних ног.
  
   - А ты... - начал было Дюмов - и скорчился - словно ко лбу приложили триста восемьдесят вольт...
  
  
  
  * *
  
  
  
   Наблюдения за птицами усилились, но работы у Дюмова стало меньше... Он сидел у палатки, когда увидел возвращающихся от моря Поппи и Евгению. Поппи что-то недовольно говорил унылым скрипучим голосом. "А еще хвалился, никогда не простужается. Не иначе ему в голову ударило", - подумал Петр.
  
   Евгения возражала собеседнику:
  
   - И что ты ко мне со своим Утиным пристал? Я не кричу на весь мир, что Валентиной Терешковой или Савицкой чуть не оказалась. Ну, ездил ты с ним на соревнования по самбо в Баку, встречался нос к носу на юрфаке, в главном здании и черт знает, где. Видел в ботинках "прощай молодость" и без штанов. А может, не ты его старше на полгода, а он тебя на пять лет. Сколько у тебя матерей? Одна. А у него целых три. Одна юридическая, другая - действительная, в Грузии, а третья - на небеси. Утин - это Царь, даже наследным принцем несколько месяцев был. А ты кто такой? Микробиолог глокий кудланутый? Я, в отличие от Терешковой, в космос не летала, а так себе - на субкосмической орбите, и то неофициально. Никто не докажет.
  
   - А тон подпевания - подобострастный, - бесцеремонно включился в разговор Дюмов, - или времена Хрущева вернулись? Опять Кремль со Звездным целуются?
  
   - Не видно того, - заметил Поппи, - Звёздный, скорее, чертыхается. Как дама она просто доносит до нас народную душу. Незримый комиссариат нардуши давно жаждал увидеть Штирлица на троне. И увидел. Да еще впервые не из партийных бонз. Облик человеческий в наличии. Плюется теперь нардуша по крупным мелочам, да по мелкой крупности, но разочаровываться не желает. На то она и душа. Ей земных благ не надо. А если и перепадает что, то как подтверждение благ небесных. Вспомните Даниила Андреева с его жруграми и резидентами.
  
   - Развел киселя! - досадливо вырвалось у Петра. - Да ты первый от своих слов откажешься. И есть нечто получше двадцать пятого кадра - психотронная обработка... Как вижу по ящику голову яго - так кайф по жилам разливается. Почему так?
  
   - Душа..., резидент..., хоть и хихотронная обработка, а политику Кремля одобрям-с, - брякнула Вокульская самым серьезным и суровым тоном.
  
   Старый Хиппи внимательно поглядел на нее и, растопырив четыре пальца правой руки, показал Дюмову взлетающего от своей височной кости голубка. Вокульская этого жеста не заметила.
  
   - Женечка! - слащаво произнес Петр. - А не надо тебе поставить термометр в левую подмышку?
  
   - Не надо. Я чувствую себя здоровой. А вы ко всему готовы? И к тому, когда черное станет белым, а белое черным?
  
   - Это у нас легко делается, - равнодушно заметил Дюмов.
  
   - Оччень двусмысленная мысль, - попытался скаламбурить Поппи.
  
   - Двуумысленная, - продолжила Евгения, - у одного вырвут усы, а у другого бороду.
  
   - Только у общественного мнения никогда ничего не вырывают - оно у нас каждый день новое и невинное, - добавил Дюмов. - А давно бы надо ему уши надрать.
  
  
  
  
  
   Вскоре мужички-исследователи, принявшие для согрева энное количество граммов, пошли по своим делам за огромный валун.
  
   - Что случилось с Вокульской? - изумился Поппи.
  
   - А что?
  
   - А что - а что! - передразнил Поппи. - Не видишь, у нее крыша едет! Она - бывший еврокоммунист! Всегда была левым радикалом. Чуть не до анархизма доходила... И Лимонову собиралась семафорить! А что она несла только что?
  
   - Ну, изменились у нее взгляды.
  
   - Не взгляды, а мозги изменились.
  
   - Я из ее корабельных разговоров понял, что она - правнучатая племянница Железного Феликса. Можно смотреть на нее и с этой точки зрения. Кое-какое сердечное трепыхание в нее заложено с пеленок.
  
   - Внучатая или правнучатая - Вокульская - ее девичья фамилия, не стала менять... - но блеск глаз - не ее. В зрачках вижу что-то чужое.
  
   - Чужое как раз у тебя вижу! Голосок какой кузнец перековал?
  
   Джинсовый Поппи смущенно хмыкнул.
  
  
  
  * *
  
   Не спалось ночью Евгении. Или казалось, что не спалось. Она ворочалась с боку на бок. А здесь еще издалека, видимо, со скалы донеслось гитарное треньканье Поппи:
  
  
  
  
  
   Мы встретимся с тобой на острове Вайгач
  
   Меж старою и Новою Землей.
  
  
  
   Вот так серенада! Опять чего-то наглотался и теперь расслабляется на каменном столбе.
  
   Вокульская принялась телепать в направлении Поппи:
  
  
  
   - Не выйду я к тебе, не выйду. Запомни: к Птибурдюкову я ушла. Ушла. Не выйду! И лучше не тренькай!
  
  
  
   И Вокульская задумалась. Вот дело какое. Ведь мы с ним в таких же препозициях, что и я с Дюмовым, только в обратной полярности. Вот именно. В Заполярье - в обратной полярности. Как меня не тянет (Что за слово матерщинное, другого разве нет?) к Поппи, так и Дюмова ко мне... Да так уж совсем не притягивает? Нет! Нет! Всех ко всем тянет, но не каждому сильно хочется ездить на такой тяге. А Дюмов? Что он там плел о перегородках между сновидениями? Де я к ним привык! Мне хоть бы что! Меня хорьки научили! А вы... На геологическом разломе находимся - понесет вас из одной реальности в другую... Уже не помню, что он вещал... Откуда куда понесет? То ли из Старой Земли - в Новую, то ли из Новой в Старую...
  
   Терпкое треньканье на заемной дребезжащей гитаре упорно продолжалось:
  
  
  
   Мы встретимся с тобой на острове Вайгач,
  
   Где держит непогода корабли.
  
  
  
   Вокульская прислушалась: "Не играет никто на гитаре! Это лишь кажется или снится! Это ветер поет сам себе!"
  
   "Стоп! А о каком Утине мы говорили сегодня? Разве существует такой!? Вот уж истинно геологический разлом!"
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  КБ-5
  
  
  
   Вдруг память прояснилась, всплыл образ другого охранного джипа, и представилась Наденька. Как ее забыл! Есть предметы, какие в нормальном случае вспоминаются через день...
  
  
  
   С Наденькой Дмитрий познакомился в тамбуре железнодорожного экспресса. Поговорив три минуты, они сразу поняли, что неизвестным подпольно-подспудным образом знают друг друга чуть ли не пару тысяч лет. Такого легкого и свободного общения до встречи друг с другом никто из них не знал. Они были как две одинаковые бабочки, севшие на один и тот же цветок. Уже два с половиной часа они не покидали тамбур... Боялись даже мысли о том, что из тамбура можно уйти. Тот, кто второй-третий раз проходил мимо этой парочки, разве что не присвистывал, обнаружив ее все там же.
  
   Таки на седьмом небе они не оказались, но, едва коснувшись друг друга, сразу почувствовали мешающего жить откровенно злого боГа... Почувствовали они боГа одинаково, но представили его несколько по-разному. Полузакрыв глаза, Дмитрий увидел нечто космически огромное, надчеловеческое. Высшая сила была более чем воплотившейся...
  
   У боГа не было рук и ног. Он предстал в виде бюста. БогЪ-бюстъ ехал на тяжелом асфальтном катке по огненной дороге, вымощенной человеческими душами. Впереди - звезды, позади - звезды. И впереди и позади поток их сворачивался в криво-сетчатую голографическую дуду... Наденька увидела примерно то же самое, но только ее богЪ не был бюстом; он имел огромные и тяжелые ноги, обутые в базальтовые лапти. Этими лаптями он и давил человеческие души. Души корчились, некоторые из них издыхали и превращались в быстро потухающие искры, освещающие боГу путь. "БогЪ - это Гитлер, а весь мир - огромный Освенцим" - произнес про себя Пещный, услышав Наденькины слова... И, конечно, Наденьке этого ни в коем случае нельзя было говорить; такого женщины не понимают, а если понимают, то наоборот.
  
  
  
   Почти не устав, парочка провела в тамбуре еще часа полтора, но только страшный богЪ перед ней больше не появлялся.
  
   "Все-таки в чье купе идти?" - возник вопрос, и Пещный пожалел, что уступил. Не будь этой уступки, все могло сложиться и по-другому. Наденькино купе было пусто, если не считать одного молодого человека - Наденькиного мужа. Его лицо оказалось знакомым: еще бы! Он раз шесть молча высовывался из салона в тамбур, что-то проверяя. "Кто этот тип?" - спрашивал Пещный, но Наденька только смеялась и ничего не отвечала.
  
  
  
  
  
  Интермедия
  
  
  
   Фарт, Куко и Облез сидели под крыльцом.
  
  
  
   - А где Какан? - спросил Облез.
  
   - На него нас-т-упила твоя А-лиса, - ответил Куко, - да та-ак, что ник-как-ой В-аттар-ви не спасет.
  
  
  
   - Ва! Ра! Ва! - громко заплакала глубоко в подвале, рядом с примечанием, Твистрова.
  
  
  
   "А что если и нас давно не существует? - осторожно помыслил Облез. - А вдруг мы - привидения?"
  
  
  
  
  
   Теперь о других, забытых нами пассажирах "чайного" поезда...
  
  
  
  
  
  Эффект ? 10
  
  
  
   Быстро очень шел Симов. Был он в духа состоянии приподнятом, но сказать мало это - озарением пылал он весь, точнее, пожаром чувств еще более высоких.
  
  
  
   - Наконец-то! - твердил он. - Свершилось!
  
  
  
   Еще не погасла в его памяти гигантская карта Большой вселенной и земных событий всех, прошлых как, так и будущих. Ему, Симову, увидеть удалось то событие ничтожнейшее, пустячок тот, изменением которого повлиять можно на метагалактик движение. Мелкое упомянутое событие, пустячок, оказалось доступно вполне Симову, хотя него ради и проделать пришлось путешествие некоторое.
  
   Было достаточно отправиться в известный Симову посёлок, чуть нарушить правила и обычаи, вызвать недоумение окружающих, повлиять на небольшое и совсем не историческое событие - как переворачивалось всё, будущее предначертывалось другим, а время удостаивалось Монумента времени...
  
  
  
   Симов прошел несколько улиц с редкими фонарями. В лужах плавали листья. Серп луны на небе имел форму зеркального "эс" и быстро перемещался в такт ходьбе. Но в этой обычности присутствовало неземное раскрепощение, ощущение свободы и правиль-ности: мир походил на произведение искусства... Волнение от сознания сделанного уже меркло - все чувства перевешивало изумление от возможности такого влияния событий друг на друга, при котором важна не их сцепленность, а иные, более необычные законы, стоящие над человеком и природой.
  
   Ощущение виденья всех времен и пространств сразу - стихало, воздух был наполнен обрывками фраз что-то обсуждавших людей. Симов чувствовал: это "что-то" - одно и то же во всех разговорах.
  
   Симов вышел к озеру. Лучи прожекторов делали его поверхность почти белой. Пройдя парк, он оказался у двухэтажного здания со стеклянными стенами. Из-за стекла отчетливо доносились хлюпающе-чмокающие звуки музыки. В низких залах толпились, ходили, раскачивались в такте танца праздные люди. Их головы почти касались многочисленных полупотушенных шаров-плафонов. У входа сержант милиции держал за ворот балахонистой куртки вырывающегося субъекта.
  
   Симов отмечал всё это краем глаза. Пройдя около полусотни метров, он опять оказался в густой толпе, но теперь большинство людей уже шли ему навстречу... Мелькали лица - люди даже не шли, а, скорее, плыли, неслись...
  
   Внезапно он заметил, что встречные идут прямо на него, не делая никаких движений, чтобы разминуться. Толпа обтекала Симова как бы у самого его носа. Пришлось взять гораздо правее и обходить теперь не столько прохожих, сколько насаженные вдоль тротуара тополя.
  
   У тополей нечто и произошло. Из-за тополя вышел и уставился на Симова потрепанный старик с пропитой физиономией. Желто и резко глянули вытаращенные, как при базедовой болезни, глаза. Старик испустил громкий нечленораздельный вопль, чиркнул спичкой и сунул её зажженный конец прямо в лицо Симову.
  
  
  
  
  
  
  
   - Дух! Дух! Дух! - закричал старик на всю улицу.
  
   Симов попытался отстранить этого сумасшедшего и обойти его справа. Тот начал совершать неестественные движения и покатился на руки прохожих.
  
   - Вы! Слепые! Разве не видите этот огонек?! - закричал сумасшедший, указывая на Симова.
  
   Прохожие стали смотреть в сторону Симова, но ничего, кроме пустого места, там не увидели. Симову показалось, что он вот-вот провалится в бездну...
  
   С выкриками "Дух!", "Дух!", "Дух!" сумасшедший вновь принялся прыгать вокруг Симова и чиркать спичками. Пламя чуть не обожгло Симову глаз.
  
   - Пошел вон, дурак! - неожиданно громко и резко, но в то же время как-то бессловесно крикнул Симов и в тот же миг понял такое, от чего всё оборвалось...
  
   Слов и звуков в крике Симова не было, но было то, что оказалось гораздо хуже и страшнее. Лица прохожих стали бледнее смерти, в их глазах застыл невыразимый ужас. Умерла вселенная и родилась совершенно другая, нелепая. Взметнулся густеющий мрак уничтожения, грянули круги сознаний концентрические, возникло какое-то третье, побочное равновесие, какого не должно быть...
  
   Исчез парк и стеклянное здание, пропала набережная. Радостно визжа, размахивая тесаком, понесся какой-то верзила в длинной балахонистой куртке...
  
  
  
   Здесь Симов понял, что никто не чиркал спичками, что огонёк есть он сам, разгорающийся под больным взглядом старика. Он, Симов, не шел по улицам, а быстро плыл неприметной горящей точкой.
  
   Мир стал каким-то третьим... Середина его коснулась края.
  
  
  
   Вдруг Симов увидел себя дома и как бы со стороны сидящим в кресле с поднятой вверх левой рукой...
  
   Через минуту некого тумана к нему пришли воспоминания. Он, как будто совсем недавно, шел или плыл по вечерним улицам...
  
   Он еще больше напрягся, собрался с мыслями и понял, что местность, по которой он путешествовал, хотя и далековата, но знакома, в ней не приходилось бывать больше восьми лет. За это время там мог подрасти парк, появиться концертный зал с дискотекой, озеро - обрести набережную... Но нет! Нет! Не это важно! Многомерная карта сплетения причин и следствий выветрилась из памяти. Забылось и то, благодаря чему возникает их кажимость... Но это ли сейчас главное? Зачем надо было туда лететь? Карта мира - не галлюцинация, не сновидение. Она была яснее любой яви... Что надо было изменить? В какую точку той местности пришлось лететь с таким нетерпением, что в кресле осталось забытым тело? Какова была цель? Цель! Цель!
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Эффект ? 11
  
  
  
   У поэта Ивановича отобрали квартиру, у поэта Ивановича сломалась пишущая машинка, вдобавок у него отрезали ухо, вдобавок он почти перестал писать стихи и собрался, как и положено настоящему поэту, удавиться.
  
   Уж замуж невтерпеж вспоминать, как опоили его пережженным ликером и как оказался он среди темных, горластых и торсоволосатых. Теперь жил он при южанах в общежитии и торговал вместе с ними на рынке. Дома то сё у него воровали, но его самого и гитлеровскую пишущую машинку "Рейнметалл" не трогали. И хвалить надо было бога. И хвалил хохол Иванович бога, хвалил, но неверно. Поэтому бог недостаточно к нему благоволил, ибо пил и пил поэт хохол Иванович азербайджанское вино, не просыхая, и вино это дармовое, злясь на торсоволосатых, не похваливал. За то и послало ему небо новые испытания. У фашистской пишущей машинки "Рейнметалл" рассыпался лентоводитель. Состояла эта тонкая и непрочная рамка из пяти или шести спаянных частей, была нежна, иногда застревала, и продергивать ее вверх, вправлять вниз, согласно тайному моральному кодексу, рекомендовалось только рукою нежною, трезвою и лучше дамскою, но не хохлятской пьяной ручищею. Не германская то была рамка, а советская, как и кривые свинцовые литеры на прочных иноземных рычажках... Взял Иванович напильник, взял паяльник, третник и канифоль, принялся рамку - увы, слово - не воробей, - спаивать. Так он ее споил, а не спаял. Смеялись торсоволосатые азербайджанцы: "Контрибуцнули вы, хохлы, конструкцию у 'Рейнметалла' и обозвали 'Украиной'; вот печатал бы на нэзалэжной дрэбэжжащэй 'Украынэ', а не форсил жареным трофеем". У самого главного и наитолстого азербайджанца была странная фамилия - Петренко. Этот южанин лучше говорил по-русски, чем поэт Иванович, а на краинской мове - куда гарнее. Никогда не был Иванович на нэзалэжной и писал стихи только на русском. Издевался Петренко над Ивановичем, что тот языков не знает. И чувствовал Иванович свое непонимание сути языка, собственное прирожденное косноязычие. Из-за этого нелепого дефекта стихи из Ивановича рекой так и текли. В восторге от необычности и свежести образов поэта редактор Омулевский подпры-гивал на стуле, пытался обойти и обмануть бухгалтерию, чтобы выкроить побольше гонорар Ивановичу, а потом, плюнув на бухгалтерию, ибо стихи - не проза, молока с них не выдоишь, вел поэта в кафе "Миранда" откармливать и опаивать за свой счет. И не по вине главного редактора типография упорно задерживала роскошное, "золоченое" издание дистихов Ивановича под названием "О, закрой свою негую бленду"...
  
   - Делаешь дело на "Рейнметалле" - и делай. Не вздумай пустить в ход ручку, карандаш или компьютер, - говорил Омулевский. - На тебя немецкая железяка действует, как вино рейнвейнское. А компьютер хуже всего. Ты знаешь этого поэта из Гомеля - Благоутробенко. Пока он сидел в кочегарке - писал поэмы, а как женился на квартире с Пентиумом-четыре и получил синекурный чин в издательстве - от его книжек тошнить стало.
  
  
  
   "Нужен едкий кислотный флюс, а не эта канитель-канифоль!" - решил Иванович и стал собираться на "Юнону". А собираться на рынок "Юнона" было противно, добираться туда - омерзительно. Коли туда съездишь - день убьешь, насмерть устанешь и никаких стихов не напишешь.
  
   Какая насмешка - дурацкое высказывание "Ни дня без строчки!", здесь сплошные бесстрочки. Только запах фруктов спасает. Без этого боевого отравляющего запаха ничего бы не писалось после дня торговли. А утром до торговли не пишется оттого, что подъем у Ивановича собачий, голова с утра тяжелая. Долго не проходит сивушечно-бормортушечное в этом наплечном задубелом сосуде. Украдкой Иванович записывал опорные мысли прямо среди овощных и фруктовых рядов. Жалел, что "Рейнметалл" рядом не стоит. Азербайджанцы видели это преступление, но только языками цокали и усмехались. А придя к себе, да разложив по бокам машинки фрукты и налив в фужер нахичеванскую бормотуху, он принимался стучать по клавишам, да так, что в ответ со всех сторон в стены стучали. От этого эха Ивановичу стучалось еще лучше, а более - от угроз ударить машинкой по голове, расплющить машинку кувалдой или сдать ее в пункт приемки чермета. Может, другой стучащий агрегат и расплющили бы, но "Рейнметалл" блестел стилизованной под готику гордой фашистской надписью и походил этой достопримечательностью и тонкими особен-ностями дизайна то ли на танк "Пантера", то ли на штурмовое самоходное орудие "Фердинанд". Поглумившись, азербайджанцы замирали перед музейным раритетом.
  
   С тремя пересадками добрался Иванович до "Юноны", но пройти вглубь рынка к ларьку с паяльными флюсами не удалось. Сразу после входа налетел на Ивановича коренастый шпана и толкнул в плечо:
  
   - Вон, видишь, девушка в голубой шубке стоит, две тонны в колпаки проиграла! Помоги ей отыграться. Она тебя не забудет!
  
   Посмотрел Иванович на девушку, и девушка на него посмотрела, и не понял Иванович, правда это или розыгрыш, на самом ли деле эта девушка - девушка или глазированная подсадная утка. Не успел разобраться. Толкнул его в грудь второй подлетевший коренастый, началась суматоха, и вдруг видит Иванович, что у стоящего на возвышении мужчины из внутреннего кармана распахнутого тулупчика вытаскивают кошелек.
  
   - Держи кошелек! - закричал ему по глупости Иванович и понял, что проваливается в другое время.
  
   Не успел Иванович прокричать, как увидел перед глазами лезвие безопасной бритвы - уже третье время перед ним наступило. Отвернул от лезвия голову, а тут его за ухо схватили и чикнули по корню уха. Потекло теплое за шиворот. Пережал он на всякий случай большим и указательным пальцем артерию у виска и нижней челюсти, а отрезали ухо - не отрезали - не догадался пощупать.
  
   Выбрался Иванович из толпы, плюнул на кровотечение, сунул руки в карманы, а в левом кармане правое ухо лежит!
  
   "У любопытной Варвары на базаре майора Ковалева порвали", - пронеслась в голове строчка. Так и не стал вспоминать он частушки-поговорки полностью и правильно, зато прорегистрировал в памяти действительный случай, когда такая же варвара крикнула "Держи вора!", а потом нашла кусок своего отрезанного носа в надетом на ногу чулке. Чему удивляться! У гоголевского героя и то нос оказался в свежевыпеченном хлебе.
  
  
  
   Нырнул Иванович в другие плотные времена и как будто вынырнул назад. Теперь с отрезанным ухом не подходили никак Ивановичу три пересадки. "А флюс-то! Флюс! - непроизвольно пришла в голову мысль. - Какая грандиозная смысловая рифма: хотел спаять "Рейнметалл", а распаял ухо!" И здесь, увидев на обочине две новенькие "Волги" с шашечками, поэт бросился к ним. Машины оказались без водителей.
  
  
  
   - Смотри! Клиент у тебя! - произнес покуривающий на тротуаре мужчина широкоплечему верзиле в пыжиковой шапке.
  
   - А кто знает! Может и клиент, если не шутит. Только ободранный какой-то, и уха у него не хватает. В гробу я видел таких клиентов, - громко ответил верзила и захохотал так, что прохожие стали оглядываться и как-то по-щенячьи подвывать и подхихикивать.
  
   Ивановичу захотелось взять валяющуюся в колдобине ржавую трубу и как следует огреть верзилу, но между тем он вдруг принялся рассуждать про себя: "Хороша ли рифмовка "гробу - трубу" или плоха?" Решив, что рифма здесь скверная, Иванович не стал поднимать железяку.
  
   - На Петроградскую довезете?
  
   - Гм...м. На Петроградскую не с руки. Кого я обратно повезу?
  
   "Видит, что с человека кровь капает, поэтому и выкобенивается, - подумал Иванович, - знает, что сейчас не до разбирательств, не до звонков с жалобами".
  
   Пыжиковая шапка взял Ивановича за локоть, чуть подтащил к себе и произнес:
  
   - Петроградская будет за восемь сотен.
  
   Спорить было действительно не с руки, деваться некуда. Иванович деликатно сел на заднее сиденье - дабы не травмировать чужую психику отсутствием уха, а свою - расспросами - и поехал на Петроградскую.
  
  
  
   - А ухо только сейчас отъяли? - обернувшись, таки спросил водитель.
  
   - Да уж! - неопределенно пожал плечами Иванович.
  
   - И дела у нас творятся! И ровно-то, ровно как срезано! Сразу видно, что не зеркалом заднего вида сбрило! А куда на Петроградскую?
  
   - На кафедру микрохирургии.
  
   - Это где?
  
   - Первый мед.
  
   - Улица Льва Толстого, значит. А ты там, на заднем сиденье пригнись, пригнись, чтоб тебя видно не было.
  
   В чем дело, до Ивановича сразу не доходило. Только на подъезде к центру города водитель остановил машину, выхватил из бардачка скотч, а с ним - белый полиэтиленовый пакет и выскочил на дорогу. "Что за действо?" - подумал пиит и хотел уже, открыв дверцу, высунуться со своей стороны, но, глянув в витрину закрытого на ремонт кабака, четко увидел, что таксист надел на желтое табло с шашечками пакет и закрепляет его скотчем. Однако колпак оказался довольно прозрачен, и прохожие наверняка продолжали видеть свет.
  
   "Это на случай претензий со стороны внутренней инспекции. Мол, техника подводит, де тумблер нужно менять, будто бы для соблюдения правил он и обмотал", - сообразил не желавший в свое время пригибаться Иванович.
  
   - Тумблер - не трамблер! Из-за него выезд отменять не будешь, - произнес вернувшийся водила и нагло дважды щелкнул им.
  
   Конечно, от этой процедуры в витрине ресторана погас и вновь зажегся свет табло с шашечками.
  
   Чем ближе к Петроградской - тем таксист становился замкнутее и суровей, похоже, был обозлен отсутствием "голосующих". На Каменноостровском он потребовал денег и заявил, что дальше не поедет.
  
   - Льва Толстого перекопана. Пробежишь до Первого меда один квартал через парк. Это будет быстрее.
  
  
  
   Минут сорок Иванович слонялся по территории института и никак не мог найти кафедры. Люди, шедшие через двор, ничего о ней не знали и отнекивались, или, еще хуже - долго раздумывали и по-сусанински отправляли Ивановича не в ту сторону.
  
  
  
  
  
  
  
   Наконец, Иванович в нужном коридоре. Он у заветных дверей. На дверях - замки. Вышел вновь на улицу и встретил женщину в белом халате:
  
   - В воскресенье кафедра закрыта. А в клинике сегодня ничего делать не будут. Нет хирургов. Ни до кого не дозвониться. Приходите завтра в приемный покой с утра. Конечно, палец через такой срок пришивать бесполезно. Но у вас-то ухо, может, и срастется.
  
   Женщина достала из кармана халата обсыпанную табачинками пластиковую упаковку с чашкой Петри, вытряхнула чашку себе в карман, а в упаковку поместила ухо Ивановича. Закрыла ее и произнесла:
  
   - Будете до завтра держать в холодильнике, а сейчас отправляйтесь в травмпункт на перевязку.
  
   - А хранить в морозилке? - спросил Иванович.
  
   - Не хочу врать. По-моему, температура должна быть плюс один градус Цельсия или около того. Идите, идите в травмпункт.
  
   Кровь у Ивановича сворачивалась быстро. Инфекции он не боялся, а глупых расспросов медперсонала и дикого укола от столб-няка совсем не хотел. Представив кислое лицо фельдшера, представив нытье под лопаткой, наш поэт сказал "Бр-р-р!" и не пошел куда его настойчиво отправляли. От столбняка умереть гораздо лучше! Р-раз - и на том свете. Облегчение-то какое! Никаких издевательств, никаких трамблеров.
  
   Куда теперь топать, он не знал. Ведь не идти к азербайджанцам с отрезанным ухом в руках! Азербайджанцы такого не поймут! Сифилис они могут понять, гонорею - могут, а отрезанное ухо, да еще в пластиковом пакете из-под чашки Петри, они никак не воспримут. Ван-Гога они совершенно не вспомнят, обязательно сморозят чушь и преподнесут в своеобычной восточной упаковке.
  
   Ивановича обогнала больная серая сучка. Из заднего прохода у нее торчал изрядный кусок вывернутой наизнанку кишки. Оболочка кишки выделялась алой краснотой, выглядела как начавший распускаться бутон, как вытянутые для поцелуя перепомаженные губы нескромной дамочки. "Жертва медицинских опытов", - подумал Иванович. Когда поэт собрался выходить с институтских кварталов, его опять настигла серая сучка. Не совсем осознавая, что делает, Иванович бросил ей прозрачный пакетик с ухом. Вместо того чтобы порвать пакет или заглотать гостинец вместе с полиэтиленом, собаченция схватила брошенное и, петляя, помчалась вперед, а потом, во всю вихляя шеей и задом, совершая вычурно-балетные движения, - вбок. Театр! Просто театр! Ох-ваченные эмоциями, словно парусные барки пассатом, за сучкой с лаем и визгом устремились два пегих кобеля.
  
   - Видел это! Видел! - пронеслось в мозгу Ивановича. - Да как я такое забыл!
  
   Ухо - дежавюха! По-ту-утроб-ный феномен уже виденного! Нырнул эмбрионом назад и вынырнул в неизведанную степь... Вспышка из небытия. Да, Город. Другой Город. Тот Город! Там Иванович сделал ошибку. Не где-нибудь еще. Потом ночь все накрыла... Помрачение ума. Исчезновение памяти...
  
  
  
   Ага! Не тот обмен квартиры... И еще, еще было наворочено! Как он не придал значения тому, что низовыми риэлтерами работают странные люди, не то невменяемые, не то заторможенные, похоже, обкуренные. А ему менять, надо было менять. Ну и сменял! Где видано, чтобы, сверх того, специалистами по недвижимости были психиатры, психологи, медицинские сестры! Да еще двойной специализации не скрывающие! Открыто носящие с собой сумку скорой помощи! Ах вы - бандиты, мошенники, врачи заколодные наколотые, всегда имеющие наготове шприц, чтобы оказать "первую помощь"! Ах вы, гипнотизеры, милиционеры и еще кое-кто, о ком упоминать, цензуры ради, не стоит... А азербайджанцы-то, веселые друзья азербайджанцы как в конце оказались!? Совсем не помнит Иванович. Припоминает только крепкий запах жженого сахара и ликер, темный ликер в фужере.
  
  
  
   Был у Ивановича свой, наработанный практикой неправильно-верный взгляд на вещи... Грузины-де со всех сторон окружены амбицией, словно кожей, у армян - амбиция внутри, как скелет или стержень. Тех и других слегка опасался Иванович, если только прямая гордыня не заменялась у них косвенной - в виде, скажем, ученой степени... Всех остальных кавказцев Иванович принимал как своих ребят. Столетия их гены варились в красном вине, а до конечного эффекта так и не доросли. Есть белая, а есть красная горячка! Не бывает, не бывает на Кавказе русской паранойи, а есть необычная паранорма, и ругал зачем-то Иванович душеведа Бехтерева за кое-какой неправильный диагноз, один из последних. Ясно, для кого-то породнившаяся с горячей белочкой равнинная среднерусская или сарматско-краинская пара-Ной-я - ковчег спасения, но горный виноград лучше, надежнее...
  
  * *
  
   Две недели Иванович считал, тогда, еще в Том мире, что сделал нужный выбор; и ему казалось: он живет один на изолированном пространстве, занимается обычными делами, вечером заводит будильник, утром включает радио... Но однажды у Ивановича открылись глаза. Он проснулся среди страшного гвалта и вони. В зале стояло семьдесят кроватей, на них сидели люди разных национальностей: туркмены, азербайджанцы, калмыки, узбеки, каракалпаки... Когда Иванович первый раз осматривал помещение, никаких кроватей не было... И здесь до Ивановича дошло, что кровати складываются и убираются на время дня. Действительно, кровати складывали и убирали, уносили вместе с нехитрым скарбом. Вот в кровать Ивановича ткнулась шваброй уборщица и недоуменно посмотрела на него: "Что расселся, барон? Не на вокзале находишься!".
  
   Иванович тогда поступил как все: сложил и прислонил к стене кровать, чтобы ее унесли.
  
  
  
   Вот Иванович в огромном коридоре нового для него потустороннего мира. В низких полукруглых окнах бывшей конюшни он увидел женские помещения. В одном из них шла утренняя суета, стоял дикий шум; в другом - девушки-армянки, одетые в одинаковую форму, занимались восточной гимнастикой.
  
  
  
   Тогда глаза открылись. Иванович вышел на улицу. Куда идти? Он решил идти к дому, где жил до странного перемещения. Пришлось пройти ярко-зеленую заболоченную лужайку и десяток кварталов. У каменного ограждения стоял, прислонившись боком, "КамАЗ" с прицепом, другой такой же "КамАЗ" располагался на противоположной стороне улицы, кабина его была поднята, третий "КамАЗ" проделывал маневры и разворачивался с тем, чтобы въехать в ворота. Во дворе производила шум ватага огромных псов. Псы что-то не поделили друг с другом. Вдруг один из них, сильно похожий на выдру, выбежал из ворот на улицу, неся в зубах что-то большое и красное, не совсем различимый кровавый кусок мяса. Остальные псы дружно ринулись за ним...
  
  
  
   Вот оно, вот оно что!
  
   Псы, какие псы! "КамАЗы", какие "КамАЗы"! Город! Этот Город - ГОРОД, Общий город. Это вон какой-город. Москва-река и Нева, Гудзон и Потомак, Сена и Рейн, Тибр и Темза - одна система. Вот станция метро "Электросила" в Петербурге, а через несколько минут - "Новослободская" в Москве, а через пару минут уже татарские могилы в городе Одессе... Вестибюль московского метро сразу переходит в одесский кинотеатр. Вышел из кинотеатра - перед тобой Черное море. А Манхеттен - там, где проспект Народного ополчения - и никаких хрущоб. Собрано всё, всё в одном месте собрано. Порт-о-Пренс вместо Канонерского острова, а у Васильевского острова плещется Индийский океан. Зато и Нева другая, спрямленная... Или сплюснутая! Нева без загогулины. А город без Смольного. Сразу за тридцатиметровым Медным всадником начинается Веселый поселок. Однако Веселый поселок огромный и страшный, шикарно отстроенный и веселым не называющийся. Там же чудовищный гибрид Адмиралтейского завода и предприятия имени Тельмана...
  
   И виделся и беспрерывно снился Ивановичу Общий город. Тот город, в котором собирались воедино все города Земли. Можно пройти пешком между зданиями, расположенными за двадцать тысяч километров друг от друга. Пусть иногда попадались на пути странные болотца с ядовито-зеленой растительностью и мертвые столетние дубы с самовзрывающимися, катапультирующимися в никуда ветками-шахидами...
  
  
  
   Был. Был и жил поэт Иванович в Общем городе, хоть почему-то и забывал о том иногда, а как отрезали ему ухо, взял и решил удавиться. По великому вдохновению закончить все счеты. Из зала на семьдесят раскладушек он еще месяц назад перебрался в комнату при рынке с десятком цивильных железных кроватей. Сегодня в воскресенье она была пуста. А! Повезло как! Черт! Все поехали в кафе на свадьбу! Вообще все крыло здания пусто. Только на первом этаже лежащий в прострации кавказец без конца крутит компакт-диск с иранскими мугабами. Очень уместно! Иванович и без того превратился в сомнамбулу. И что из того?
  
   Поэт уставился в воздух, смотря в никуда, потом на подоконнике в коридоре взял брошенную строителями веревку и два испачканных известкой металлических блока для лебедки. Блоки Иванович прицепил крюками к трубам отопления, сделал из веревки петлю, намылил ее, надел на шею. Веревку пропустил через блоки, а сам залез на кровать и для фиксации прислонился к ее спинке. Веревка с александроблоками образовала равнобедренный треугольник. В одной из вершин треугольника сидел Иванович, уже начавший дергать веревку и затягивать петлю. Голова и шея откинулись, уперлись в железную спинку кровати, завизжали металлические блоки, петля, без подложенного полотенца или наворота из узлов для слома позвоночника затягивалась сильнее. Лицо Ивановича покраснело и набычилось. Потяг, еще потяг. Отчего-то вспомнился Подколесин Гоголя, прыгающий из окна... Звуки мугаба резко усилились. Мужской голос смешался с пронзительным женским. Азербайджанским, а не иранским... Силища! Куда там многоголосию мегрелов-имеретинов! Потяг! Потяг! Тьфу!
  
  
  
   И здесь Иванович проснулся.
  
   Он открыл глаза и включил свет: было четыре часа утра. Голова болела. С чего бы это? Левая рука взметнулась вверх: правое ухо, конечно, на месте.
  
   На журнальном столике вместо "Рейнметалла" стояла пишущая машинка "Ромашка" с двумя шрифтами: кириллицей и латиницей... Поэт - не прозаик, не драматург, ему большего не надо. Большее для него вредно...
  
   Иванович вспомнил редактора Омулевского, вспомнил поэта Благоутробенко, вспомнил пятое-десятое...
  
   Га! А что общего между псами и "КамАЗами"? Пес выбегает... "КамАЗ" въезжает... Не есть ли псы, "КамАЗы" и рыночная шпана одна и та же сновиденная сущность? Вот незадача! Мировой дух рядом с носом танцует, но понять ничего невозможно! И вдруг, как удар молнии, Ивановича поразила ясно-чистая мысль о варварски недостигнутом блистательном Общем городе. И здесь Ивановичу стало жалко, что он проснулся. Эх! Плохо! Очень плохо, когда гроб с музыкой пииту на ухо наступает. Всем пиитам в подлунном мире уже наступил. Пиизия, la piss-di-sia сдохла!
  
  
  
   ...психея Ивановича еще не успела расправить крылья, но уже мчалась со сверхсветовой скоростью к границе вселенной. Душа не знала, что подлетевший к этому абсолютному зеркалу никогда не определит, с какой его стороны находится. А всё оттого, что в этом мире нет ничего, да и мира-то самого нет...
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Довольные
  
  
  
   - А мы здесь причем? У нас тишь и благодать!
  
   - А что греков совсем забыли? Как они вас отделали!
  
   - Что ж, было упущеньице. Зато польза какая! Мы им вставили, как ключ в зад, Афинскую школу и так провернули, что два тысячелетия всё было спокойно.
  
   - И рухнуло всё! Пригрели двух змей!
  
   - Это про Декарта с Беркли? Большой немецкий гроссбух не забывайте! Мы так им хлопнули, что ни от Беркли, ни даже от Юма мокрого места не осталось!
  
   - Ну и что? Потом энергетисты-позитивисты поползли...
  
   - А мы по старой привычке вспомнили немцев и хлопнули Гуссерлем, а слишком умным французам подсунули Хайдеггера. Так они рехнулись сразу! От французов одна эхолалия осталась, и круги по воде пошли. А от русских избавиться проще пареной репы. Мы им фальшивую французскую арому под нос подвели. Теперь они ото всего другого нос воротят. Как чокнутые стали, только пока хлыстами себя не бьют.
  
   - Бьют. Еще как бьют.
  
   - Тем лучше. Хфилософии и без них конец наступил. Только хилозовия с хлорофосией остались. Да и те поддельные.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  КБ-6
  
  
  
   Пещный оказался чем-то вроде Тургенева при Полине Виардо или Владимира Маяковского при Лиле Брик, то есть не каким-то статистом-литератором, а просто деятелем на краю чужого гнезда. Правда, и на край он не претендовал. "Мы с Борей не живем, мы по факту не муж и жена", - много раз заявляла Наденька. То же говорил Боря и прямо приглашал Пещного жить вместе с ними, то есть приглашал Пещного жить с Наденькой. Боря был красавец-молодец, сделанный из очень высококачественного мяса. Будь Дмитрий голубым, он сам бы его выбрал.
  
   Гнездышко, в какое попал Дмитрий, оказалось чрезвычайно удобным. А в спальне Наденьки - огромная круглая кровать на одной мощной ножке. Если эту кровать-центрифугу раскрутить, вращаться она могла весьма долго. "Все трое поместимся!" - восклицала Наденька. "У нас с Надей никакого секса нет и не предвидится", - добавлял при этом Боря.
  
   Боря отнюдь не был импотентом или кастратом и в полное отсутствие секса между этими очень близкими людьми Пещный не верил: "Наверняка, хотя бы раз в полгода есть", - решил он про себя. И всё дело заключалось не в том, что Боря, видимо, был любовником слишком редко, а в том, что Пещный слишком часто - столько раз в сутки, сколько иной мэнарь в неделю или в месяц. Оказаться на краю чужого гнезда при таком обстоятельстве невозможно. А Боренька для любой женщины - мужчина очень удобный, гораздо более удобный, чем ребенок или котенок. Разве что в известном смысле не приставал и не ласкался, но вещей не разбрасывал, ничего не пачкал, пьян не надирался, был чрезвычайно аккуратен, подтянут, необычайно вежлив, весел, остроумен, образован, как бык здоров. Боря - лучший партнер по танцам, по походу в театр, в гости и куда угодно. Не бросит, не предаст, не обманет, в нужный момент всегда подставит плечо, а когда надо - заслонит широкой спиной - короче говоря, фантастическая вещь, какую в супермаркете не купишь... Правда, говорил Боря исключительно с московским булошно-иишным акцентом - как прабабушка какая-то, - но ведь иногда и питерская ччтойная ччтобность запатэнтованная кофэйностью провинциальной конфэрэнции раздражает!
  
   Однажды Пещный не удержался и спросил Борю:
  
   - А женятся вовсе не для того, чтобы жить как брат с сестрой. У вас с самого начала так пошло?
  
   - А пошло так. Мы шли через парк "Лосиный остров", а она напала на меня и изнасиловала, - заплакал Боря.
  
   - Но потом-то вы благополучно вышли из парка?
  
   - После парка она насиловала меня еще три года, пока я не опомнился. А как опомнился, так и стали брат с сестрой, - успокоился Боря.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Эффект ? 12:
  
  контр-интактный
  
  
  
  1
  
  
  
   Павел Косидовский мог работать целую неделю и не спать, но для отдыха у него был на Каменном острове особый спальный домик. В нем размещалось полторы дюжины спален: арабская, испанская, китайская, японская, индийская и так далее, но самой главной и большой опочивальней была ПЛК - православно-лютеранско-католическая. Отказываясь от неточных синонимов, он так и называл ее. Стены помещения украшали виды городских кладбищ, кирх и соборов. Для контраста там висели три тарелки с изображениями еврейских могил, но зато отсутствовал малейший намек на среднеазиатские надгробия. Эти намеки - довольно приличную коллекцию изображений - Косидовский собирался поместить в одну из мусульманских спален, но так про них и забыл, а потом совсем отставил эту мысль. Не все связывалось воедино. Слишком не похожи тюрки на семитов-арабов. Больше бы им подошел ламаизм. Гармония выше всего! Даже Испания выпала из романского угла, а затем - из европейского мира. То в ней проступает мавританское, то южноамериканское-индейское...
  
   Косидовский собирал чертежи подвальных помещений и подземных коммуникаций, принадлежащих монастырям, духовным училищам, храмам и кладбищам. Особо его интересовали кладбища, а более всего - склепы. Однако главным пунктиком Косидовского были подземные ходы. Говорить о них он мог часами. Он знал подземные ходы на кладбищах больших и малых горо-дов, туннели, соединяющие кладбища с храмами и реками. Вот, например, карта, а на ней - подвалы Томского женского епархиального училища - неофициального института благородных девиц. Ныне в этом здании - Военно-медицинкий факуль-тет... От подвалов училища идут широкие подземные дороги, по которым купцы на лихих бричках некогда увозили развлекаться обучающихся благонравию девиц. А вот на этой карте - туннели под кладбищем города Козлова, сейчас Мичуринска. Один из туннелей ведет в кладовую, в которой до сих пор хранятся спрятанные от большевиков церковные ценности. Впрочем, подобными ценностями и кладами, в отличие от ценных бумаг, Косидовский совершенно не интересовался. Важнее всего было вдохновение. Павел Косидовский намеренно рассматривал чертежи склепов и подземелий перед сном с тем, чтобы они ему приснились. На столике у изголовья Павел раскладывал шанцевый инструмент, веревки, фонари, свечи, масляные лампы. На стене висела черная накидка домино и военная плащ-палатка, а также масса ключей от старинных замков...
  
   Временами Косидовский переключался на более цивильные подземелья. Изучая их, он обычно и не без оснований напевал себе под нос песню на слова Языкова:
  
  
  
   Нелюдимо наше море,
  
   День и ночь шумит оно.
  
   В роковом его просторе
  
   Много бед затаено.
  
  
  
   Изучал цивильные подземелья Павел Косидовский опять с целью стимулирования необычных сновидений. Однако больше всего Косидовскому нравилось, когда видения или сновидения появлялись сами собой без всяких просьб и уговоров, когда они сливались с рутинной жизнью и были ее продолжением. Например, подземный ход между главным зданием университета (какой был некогда имени Жданова) и Академией художеств существовал в пространстве сновидений давным-давно. По нему чуть ли не вагоны-электрокары ходили, а вернее, на самом деле ходили. Но в том самом, не всем известном пространстве, Академия наук и Зоологический музей отодвинулись от университета на несколько километров. И пешком на этом пространстве никто не передви-гался.
  
   А на Петроградской стороне в том же таинственном мире вдруг появились с десяток станций метро (где только им места хвати-ло!), а Горьковская там называлась "Станция Мира" - не "Площадь мира" и не "Улица мира", а именно "Станция Мира". А перед ней - не парк, а длинное небоскребоподобное сооружение, несколько сходное фасадом со зданием ООН. Обойти его кругом стоило великого труда. А вокруг него - киоски, киоски... Ночью от них всегда идет странный свет, ибо торговцы этих точек упрямо не подключаются к городской сети, а пользуются свечами и аккумуляторами.
  
   Более интересные кунштюки являла улица Профессора Попова. Конечно, существовал подземный ход между Попова, 4 и Попова, 14. В этом еще не заключалось ничего особенного. Самое дикое, странное, убийственное было в том, что через дыры в естественных плетнях и каменных заборах, через скверики со скамеечками, через живописные уголки и уютные дворики проходил ход надземный! Целые куски пространства, выдранные из Ботанического сада, нанизывались на этот ход, как на шампур... Многое что там светило и дышало. Там можно было жить и слушать птиц, там положено было целоваться с третьекурсницами и подобно призраку растекаться по древу... Собираясь туда, не нужно менять хаки на штатское. А собственно дикое, странное, убийственное заключалось в том, что этот надземный ход не пересекал положенный по карте проспект Медиков. Мир ломался и летел к черту. Проспект Медиков аннулировался как ненужный и неправильный, а огромная и страшная громада Полиграфмаша испарялась...
  
   Во всех необычных снах главными были не они сами, а различные мелочи-зацепки, оттенки красок, запахи. Кому ныне могут сниться запахи? Неизбежимо возникали пунктиры, хрупкие мостики между различными мирами. Только по ним естественным образом толковались и перетолковывались сновидения.
  
  
  
  
  
  2
  
  
  
   На верхнем этаже грохнуло. Косидовский усмехнулся. Слишком усердствует Мотоустя. Заявилась не вовремя. Типичный шизоид. Однажды даже вознамерилась убирать резиденцию восьмого марта. Может, надеялась перехватить таким образом лишнюю тысячу долларов? И на Измайловский проспект в тот же день поехала. Туда, конечно, не пустили. Видно, у нее с мозгами не совсем. Как только не выставили со всех теплых мест? Павел наморщил лоб: "Забыл, почему она Мотоустя, если зовут Клара?" Похоже, из-за фамилии. Клара Устьянцева, а "мото" оттого, что до нынешней своей "Оки" разъезжала на мотороллере. Доброжелатели подарили почти новую "Оку", дескать, только не трещи и почем зря собак не дразни. Что за Мотоустя!.. Рост - сто пятьдесят пять сантиметров. Масса - сто тридцать килограммов. Будто бы такой была лет с пятнадцати. Как ни странно получается, хорошо форму держит. А мебель перемещает лучше иного тяжелоатлета. Кровати никогда не двигает, а хватает за середину, поднимает и переносит. Беречь полы кто-то научил хорошенько! Хи-хи! При эдакой корпуленции совершила сто семнадцать прыжков с парашютом... Трижды в течение сорока минут управляла самолетом АН-2. Три часа полетного времени записали. Но в военное летное училище таки не приняли и космонавтом (фью!), как мечтала, не стала. И летным техником или инженером не сподобилась стать. Была какая-то историйка замоскворецкая... Проучилась даже пару семестров в авиационном. Вы-гнали-де из-за высшей математики. Знак интеграла, то есть буква "S", не пустила в космос... Что-то в этом есть. Неровность какая-то, нервность. Однако будет ездить на лошади, если опять начнет комплексы наружу выставлять. Косидовский никак не мог остановиться. За мыслью шла другая мысль, но опять не та, а нужная мысль словно бы пряталась где-то на заднем плане, словно бы за кулисами. Кругом сплошная интерференция. Всякий человеческий тип не существует в отдельности, но прыжком переходит в другой. Именно так, не постепенно! Без промежутков... И здесь перед ним мелькнула картинка.
  
  
  
   - Ну да! - сказала в тот приснопамятный момент Элеонора, бросив стокилограммовую штангу. - Ваши жены - пушки заряжены. А вы всё ищете тех, кто верит и ждет. Нашли дурочек! Почему я ни с того ни с сего должна лететь на Курилы или в Чуркистан?
  
   - И что предлагаешь? - делая вид, что все нормально, спрашивал Павел ("Хорошо еще, не культуристка").
  
   - А выхода у тебя два: либо комиссоваться, либо определиться лакеем в одну из академий.
  
   - Почему лакеем?
  
   - А в военных академиях лакеи - все те, кто имеет звание ниже майорского. Должен кто-то за полковников носить указку, раскладывать наглядные пособия.
  
   "А нужна ли мне слишком умная спутница жизни?" Пятый курс топографического многим развязал руки, позволил разжиться на всякий пожарный лишними кандидатками в жены. Разные набитые студенточками вузы слились на этой почве во что-то одно, одни факультеты растворились в других. Шагает переодетый в штатское Павел по набережной Макарова - знает, что универсанты терпеть не могут курсантов, да сами по себе курсанты-недоофицеры глядятся для всех подчеркнуто желторотыми, аж желторотее смотрящихся молодцами суворовцев, - эх, недорабатывали здорово военные дизайнеры, - а вместо филфака ноги сами собой приносят к психфаку, уже и туда на этой подозрительной психической почве...
  
   Тогда Косидовский еще не представлял, что ему нужно, и запасался лишними вариантами. Но Павлу было известно, что души не существует. Точнее, он был уверен, что души нет лично у него, а потому везде и повсюду искал объект, который мог бы ее заменить. Да, на Курилы он не поехал, а комиссовался, только пробыв два года адъюнктом. Выдержал паузу с чужой подачи, заодно и душу нашел, которая несколько лет ходила туда-сюда, оживляла мертвое житейское пространство... По молодости тогда он не ведал, что тургеневские девушки имеют тенденцию превращаться в свою противоположность - тургеневских женщин... Единственный шанс избежать подобного несовместимого с жизнью апперкота - выбирать заведомо эмансипированных, но Россия - не Париж и не Нью-Йорк; в Русландии такие слишком корявы: либо штаги поднимают, либо имеют вместо сердца пламенный мотороллер.
  
   Вот-вот. Косидовский пытался толковать не только сновидения, но и обычные события. Для кого-то сновидения покажутся лишь тренировкой. Истолкованию событий Павел учился не по учебникам. Особенное зрение у него открылось, когда он был еще школьником. Кое-что стало ясным - и присниться не могло.
  
   В те особые времена - "Были ли они на самом деле? Чересполосица какая-то в памяти: местами шло твердо-резкое, тугоплавкое, местами - мякинно-воздушное, бесформенное!" - сосед и соученик Косидовского, Синельников, восемь раз ломал правую руку. Семь раз подобное происходило при одинаковых обстоятельствах: на Синельникова налетал мотоциклист, и только один раз это случилось на легкой атлетике после несанкционированного прыжка в высоту перекатом. Прошло всего несколько лет с тех пор, как Косидовский-школьник перестал изобретать электрические вечные двигатели, а заодно - верить в Буратино, Карл-сона и тому подобных персонажей. Сколько ни строгай полено, никакой человечек из него не возникнет. Не всякому, увы, дано такое понять. Внезапно освободившийся от суеверий и нелепых сказочек обостренный ум Косидовского был озадачен сов-падениями. Прежде всего, Павел подумал, что многократный второгодник и фантазер Синельников врет. Косидовский опросил всех, кого мог, и даже, прикинувшись полномочным посланником директора школы, познакомился со старшей медсестрой хирургического отделения, в которое время от времени попадал несчастный, и с ужасом понял, что вранья нет... Но ужаснулся здесь не Косидовский, а только его логический ум. И всё-таки была, была прозаическая разгадка совпадений. Оказывалось, что третьегодник Синельников не хочет учиться, вернее, боится ходить на занятия. Глубоко спрятанная сила, которая не хотела находиться в казенном заведении, пыталась убить живой объект, в котором сидела. Ей удавалось хорошо управлять ногами. Однако другая сила, ей противоположная, держала под контролем правую руку, и, жертвуя ею, спасала этот объект. И кроме всех сил: есть закон причины, а есть закон повторения волны... Закон волны сильнее всего!
  
   Сейчас Косидовский, покуривая кальян, размышлял. Он пытался найти связи между странностями и особенностями, которыми его наделили природа или судьба. "Природа ли? - думал Косидовский. - Судьба ли?" И по всему выходило, что не природа, не судьба, а случай. И ведь знал Павел когда-то тот случай и пенял во время оно на него, да потом многое позабыл и сбился... Всякое происходило: и первое, и второе, и третье. Почти в одно и то же время. Но что-то из трех и было причиной на самом деле. И прояви-лась эта причина, когда Косидовскому было лет восемь, а не тогда, когда он уговорил богатых интендантов перекупить инте-ресненькие акции и принял над несведущими в ценных бумагах старшими офицерами неофициальное командование...
  
  
  
  
  
  3
  
  
  
   Косидовский вспомнил себя, школьника младших классов, ту доисторическую зиму, деревянный дом и лицо старшей сестры Светы именно той зимой... Сестра стояла на крыльце и смотрела на черную собачку с белым хвостом, бегающую туда-сюда по слежавшемуся снегу.
  
   - У Розки будут щенки, - сказала Света.
  
   Эта фраза повисла как умершая возможность, памятник пустоте. События наступили на пуп самим себе: ощениться Розке не удалось. В январе, а может, в феврале, раскидав сугроб и устроив под оградой лаз, в сад проникла чужая желтая собака. Она искусала Розку. Розка долго ходила по снегу, оставляя кровавые следы. Вскоре раны затянулись, о происшествии забыли.
  
   Наступила весна, сошел снег. Правда, ни о каких щенках уже не было и речи. В остальном Розка вела себя как обычно. И вдруг в конце апреля она набросилась на соседку Ираиду и прокусила ей сапог.
  
   На следующий день в дом заявился высокий и корпулентный врач, Максим Давыдович. Он для приличия порасспрашивал всех о том о сем. Все удивлялись. Никто не понимал, что этому лекарю нужно. Потом Максим Давыдович побеседовал с каждым в отдельности, вопросы он задавал престранные: "Что сегодня ели?", "Вы ели суп, а из чего был сделан этот суп?", "Какой сейчас идет месяц?", "А не напомните вы мне, какое число будет завтра?", "А день недели какой?", "А не целовались ли вы с Розкой?", "А не приходилось ли ее гладить?" Затем врач прописал всем уколы от бешенства, снял очки и удалился.
  
  
  
   Собаку больше не отвязывали. Она лежала в конуре и молча глядела оттуда затравленным взглядом. Иногда высовывалась и молча смотрела на звездное небо, словно что-то искала в нем. Розка, наверное, чувствовала, что очень скоро, когда она не будет здесь лежать, ее теплый и уютный домик оттащат веревками подальше от сараев, польют бензином и подожгут... И над землей появится огонь и высокий столб дыма. Дым повалит в одну сторону, потом в другую, а затем сосредоточится как следует и устремится в неизведанное.
  
   Павел иногда думал: "Зачем я сказал доктору, что за день до того, как Розка стала кусаться, гладил ее по шерсти? Вот он и прописал тридцать дурацких уколов! А что, если один из них некачественный? Например, с примесью наподобие прионов? Но уколов-то сделано всего пятнадцать, а не тридцать! Может, в этом дело? Или в третьем?"
  
   И вспомнил Павел точку сборки - "знаменательный" урок во втором классе. Что тогда было? Чистописание? Арифметика? Русский? Но ничто иное! Объясняла что-то учительница. Объясняла, как птица пела. Разгуливала по классу в своем расшитом облегающем талию светло-синем джемпере а ля венгерка. Падающий от окна свет временами зажигал на нем золотые блестки. Сполохи ходили по стенам, как от жар-птицы... Что говорил вид преподавательницы и движения? Наверное, хотела сама себе в рот смотреть и в зеркало оглядеться! Так красовалась! Так увлекалась! Смотрите, дети, какая есть я - ваша учительница, хорошая и пригожая, и как говорить красиво умею! Вот оно - зрелище перед вами. Такого больше никогда в жизни не увидите! Наслаждайтесь, пока есть возможность! Потом до пенсии будете меня вспоминать, да и на пенсии раз-другой вспомнится. Блеск! Блеск! Вы бы посмотрели на ту каргу или на ту уродину, что в параллельных классах. Сравните! Сравните! Видите, дети, как вам повезло со мной! Или вы хотите, чтобы вам преподавали те клуши и матрешки, что за стеной других учат? Много прозвищ было у преподавательницы. Одно из них - Жар-птица...
  
   Оля, с которой Павел сидел тогда за одной партой, быстро вырезала из бумаги крохотные цветки сирени. Величина у них была натуральная. Вырезала она маникюрными ножницами пятилепестковый цветок, улыбнулась и похвасталась. А Павел у нее что-то спросил. Она ответила - и пошло. Обычный разговор. Да тут, как петух, наскочила учительница: "Ах ты, сволочь! Разговорчики во время объяснения устраиваешь!". Схватила учительница чье-то портмоне, набитое чем-то тяжеленным (Кафельные плитки, наверное, там лежали. Может, это было портмоне Козырева. Козырев каждое утро крал по заданию отца со стройки десяток-другой штук кафельной плитки, а потом - деваться некуда - нес это добро в школу.), и принялась молотить им Павла по голове: "Ах ты, сволочь! Бестолочь! Бестолочь разэтакая! Сволочь такая!" А произношение! Произношение! Всякий раз, когда Жар-птица злилась, становилось оно таким же, как у клуш и матрешек, что в параллельных классах. Ученики в таких случаях не находили себе места от стыда, потупляли глаза... Ударила Жар-птица раз пятнадцать словно во сне на ходу. С катушек полетела преподавательница. Совсем жареной стала. Что за дело! Уколов до этого было штук пятнадцать, а теперь ударов - пятнадцать! Откуда все это упало? Чье это было задание? Задание кого-то свыше? Почувствовал тогда Павел крепкий запах гудрона, но не носом унюхал, почувствовал как раз верхней частью головы, а может, верхушкой мозга... Так транзисторный триод со срезанной крышкой чувствует горячий свет стоваттной лампы и превращается в датчик. Никогда в жизни такого ощущения не было. Лопнули, наверное, тогда в мозгу мелкие кровеносные сосуды и попала сыворотка от бешенства туда, куда попасть не могла природе вещей, а вернее, попала не сыворотка, а неизвестное вещество, что ее загрязняло... Попадание это Павел сразу почувствовал, хотя и не понял, что к чему.
  
   На следующий день у Косидовского сильно поднялась температура, голова разболелась, и он не явился на утренник с построением, речами и концертом. За неявку на утренник объявила учительница Павлу строгий выговор с занесением (или с записыванием куда-то - вспомнить сложно, наверное, запись в конце журнала появилась), но Павлу уже было на это наплевать. Он старался с той поры вообще на утренники, собрания, соревнования, демонстрации, сборы металлолома и прочие такого рода мероприятия не ходить, и стал, таким образом, антиобщественным элементом, эгоистом и "частным капиталистом". Именно так его и назвали после того, как он отказался сдать в макулатуру хранившиеся в сарае подшивки старых журналов. А еще его без всякой основы обзывали словом "Чичиков". Наверное, оттого, что у гоголевского героя было то же имя. Но дело не в этом, а в другом. Почему-то Павел время от времени стал говорить невпопад. Иногда даже рассеянность стал проявлять, а из отличника вдруг превратился в хорошиста. А почерк-то! Почерк! Забыл начисто Павел чистописание, а ведь до того был каллиграф!
  
  
  
   Та ли была то главная причина или какая-то иная - неясно. Но основание было. И таким образом проявились странные следствия, что обыкновенные причины и следствия разъехались, раздвинулись, и стал Павел жить по иным, чем обычные люди, законам. И интересно было и жалко уходящего в никуда времени, потери сил на всякое дополнительное трение, какое другим и не снилось. Творилось же с Синельниковым необычное, и с Павлом Косидовским оно творилось, но по-другому.
  
  
  
   А теперь? Почему-то вдруг всё усилилось! Словно опять ему грязную сыворотку от бешенства в брюшину закачали и пятнадцать ударов невидимым паровым молотом по голове нанесли! Повторяется жизнь, повторяется!
  
  
  
   Задумался Косидовский, а как в себя пришел, выяснилось: не там он. Не то ему видится, не то снится. Какие там подземные ходы! Ходами изрыт шар земной насквозь. Люди живут не на поверхности, а во всем объеме Земли! На поверхности - только пустые отображения! "Где мантия? Где магма? Где железное магнитное ядро?" - воскликнул про себя Павел Косидовский. И оказалось, ничего этого нет. Открылся другой срез незримого. "Так зачем так глупо, так неинтересно! Лучше до Луны пешком! Луна совсем рядом, а здесь ныряй в какие-то глубины, - досадливо думал Павел. - Что написано на роду... А что дальше? Ведь дальше в рифму что-то должно быть... Что написано на роду, то... Никак не вспомнить... И провалился Косидовский еще глубже и, проваливаясь, видел все насквозь, что представлял. Уходящие свистящие пространства как бы и не уходили, а оставались в поле досягаемости. Ахнул Косидовский, - и оказалось: весь земной шар у него в голове, вся геополитика и заполитика, зоополитика и замполитика. Вот они тяги, шестерни, кремальеры, верньеры, рычаги и кнопки...
  
   "Нажать, нужно обязательно нажать! - неслись мысли в голове Павла. - Как не нажать! Как не воспользоваться такой возможностью! Только те ли рычаги, те ли кнопки? Ух бы, сейчас нажал, все переменил, перевернул! А вот они, вот они! Те, что и нужны! Прямо сейчас можно нажать и нажать не рукой, а мыслью! Как нажмешь - так и будет!"
  
   И принялся Косидовский нажимать на все проступающие сквозь туман пульсирующие кнопки-окончания, давить огромные артерии, переключать нефтепроводы, газопроводы, переносить дороги, переводить морские и воздушные пути, изменять ход истории. "Вот ведь табакерка! Вот ведь музыкальная шкатулка! Как всё отлично видно! Какой пофигизм везде! Как до всего можно дотянуться! Вперед! Вперед! Тянуть тяги! Вращать маховики! Переменять связи! Переключать сигналы!"
  
  
  
   Уф! Обзор пропадает. Но хватит дел и видений. Как их остановить? Невозможно. Вылететь наверх? Получается. А почему летишь вверх - неизвестно. Но мир не тот, не тот. Не могут быть на самом деле эти шхеры, поры, пустотные пещеры. И главное: невидим сам для себя... А для других?
  
  
  
   А на поверхности Земли? Уже нельзя быть в трехстах местах одновременно. Первый, кого удалось увидеть наверху, был владелец Евразии. Во дворике вдали от магистралей...
  
  
  
  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
  
  
  
   Владелец Евразии оказался похож на китайца, но у него были светлые волосы и светло-серые глаза. Его левое ухо больше, чем правое. Он житель Харбина. Всякий сильный мира сего, сумевший прикоснуться к одежде или коже владельца Евразии, на целых тридцать шесть часов спокойно мог получить неограниченную власть...
  
  
  
   ("На черта мне власть!" - помимо воли произнес Косидовский.)
  
  
  
   Вторым увиденным стал владелец Африки. Владелец Африки немощен и дряхл. Восемьдесят три года назад он навсегда покинул Эфиопию и поселился в Тунисе. Во избежание смуты не нужно никому называть его селение. О существовании владельца Африки узнали дельцы из ЮАР. Они давно используют знакомство с ним в своекорыстных целях...
  
   ("Преотлично! Только вот мумба-юмба дохнут от СПИДа!" И порядок этот неотменяем! В чем и загвоздка!)
  
  
  
  
  
   Полет - перелет! Опять под землей перелет. И вот - Австралия! Владетель Австралии, наоборот, молод. Ему не исполнилось и четырех лет. Это уравновешенный, подающий надежды ребенок.
  
  
  
   ("Короткие штанишки? Да нет! Обойдется и без напарника!")
  
  
  
  
  
   И вот - владелец Антарктиды...
  
  
  
  
  
   Владельца Антарктиды зовут Пúнгвин. Он высок и толст. По обыкновению Пúнгвин прячет тело жирное в утесах. ("Что? Что? - пронеслось в голове Косидовского. - Что-то опера знакомая!") Глупый Пúнгвин очень боится иногда по ошибке залетающего за южный полярный круг Буревестника.
  
  
  
  
  
   ("Что за розыгрыш? Ан, оказывается, нет! Это не у Максима Горького списано, но молодой ницшеанец, подраненный Алеша Пешков, после попытки застрелиться, прохлаждался в тех же эмпиреях, что и Косидовский, а что увидел - описал".)
  
  
  
  
  
   Наконец вакансия... У Америки до сих пор нет владельца. Наиболее подходящие для этой латифундии индейцы не дожили до наших дней.
  
  
  
   ("Америка?? - начал соображать Косидовский. - Не желаю Америки!! Через полтораста лет не отличишь Северную и Южную от Центральной! Вот уж будет кофе с молоком и текилой!
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Контроль:
  
  контрольный
  
  
  
   ...утром дорогу перед капотом перебежала кошка. Правда, не черная, а рыжая. И не кошка, а, судя по здоровенной морде, кот.
  
   Кто бы это мог быть? Да известно, кто! Никто иной! Только вспоминать не хочется! Совсем он, скотиняка, опупел! Но связываться не буду. Лучше отрежу ему что-нибудь. "Но нет! У него особая статья есть... На гул! На хул!" - скажем дружно! Пока скромненько сделаю вид, что предупреждаю... Ах, ты! Еще и управделами заболел... Руководителя администрации не будет... Везет, как всегда, коту толстомордому! Так и гляди, меня на троне сменит, паразит! И щелкнуть по носу как следует нельзя. А ведь из-за него неразберихи-несварихи пошли. То с перьями, то с проводами-трубами, то - с маразмой-протоплазмой... В перьевой стране с перьями в сорока четырех субъектах федерации замороки.
  
   Почему в Европе проблем нет? А ведь от нас сосет! Яволь! В ГДР торфом топили - и ничего, иногда без водяных трубок и котелков. И все равно - орднунг унд штрэнгэ дисциплин! И не только оттого, что каждому бесплатно по четверти стакана штази наливали...
  
  
  
   А ели восточные немцы мало. Зато пили как следует. Цум воль - прозит. Цум воль унд цум воль. Хорошо нацумволивались, а схрумкивали за вечер только пару бонбонок. Вот тебе, бабушка, "После первой не закусываю"! Это лишь русские жорики-швайнкопфы понимают, в чем соль эпизода из "Судьбы человека".
  
  
  
   Пробежал взглядом выделенное разными фломастерами... Сегодня больше заинтересовали "плохие" фломастеры. Не иначе рыжий досадил... Так! Так! До чего, стервецы, дошли! А вчера что показывали по тому каналу!? Собаки! Собаки! Что делать? Предыдущий слишком многое позволял. Как позволял! А что получил? Не совсем тот винегрет! Гагаке лапчатому, гагаке хрустальному все равно было мало. В небеса воспарил, трамплины начал строить, мосты... Чуть все небо не замостил. Чуть-чуть крыльев и фантазии не хватило. А на земле как танк себя вел... Вот и пришлось его немного перемостить. Он не понял. Не все понял.
  
  
  
   Кое-что вспомнилось. Еще как вспомнилось - насквозь прошило. Так! И тут же провернулись в голове затверженные с детства формулы: "Заткнуть фонтаны! Убрать раздолбаев!". А иначе как? Раздолбаев никто не сеет, не жнет, они сами родятся. Прореживать надо, отрезать и просеивать. Тогда богатство и мощь появятся сами собой.
  
   И вооще: всякий сверчок знай свой шесток. Неча высоввыца кому не положено. Вот когда по штату надо будет ушки, рожки или серебряные, хоть и глиняные копытца показать - тогда мы скажем, тогда мы всё покажем, заставим высунуться, пусть хоть головы и ноги при этом сбреет... Орднунг должен быть.
  
  
  
   Раздался звонок по внутреннему телефону.
  
   - Я слушаю.
  
   - Проделали анализ посылки с пачками чая.
  
   - Ну, и что?
  
   - Ничего токсичного. Но присутствует постороннее вещество. Возможно, хотели напугать.
  
   - Напомните, кто и откуда отправил посылку.
  
   - Отправили с почтового отделения на Комсомольской площади. Некто Петров А. В. Много у нас Петровых, а здесь, скорее, вообще не москвич. Корпус ящика очень тяжелый. Как специально подбирали, чтобы не отсылать бандеролью и не предъявлять документы. Содержание приложенной записки помните?
  
   - Да. Мне говорили. "Какой хороший чай, прямо кремлевский". Что-то в таком духе.
  
   - Так и было. А чай лучше никому не отдавать, как вы намекали, а уничтожить. Проще говоря, сжечь. Будет надежнее.
  
   - Поступайте, как знаете, - он положил трубку и начал бормотать слова заклинания: "Живый в помощи вышняго, в крове Бога небеснаго водворится; речет Господеви: ...Бог мой, и уповаю на Няго".
  
  
  
   Такие дела, а здесь (он передернул плечами) опять отловили снайперов. Откуда чертяки берутся? Весь народ за меня. Будь халатный Горби на одну двадцатую я - сейчас находились бы в раю. Ха-ха! Надеюсь, в земном раю... А почему, и правда, не выпить чаю? В горле пересохло. А может, лучше подсушить затычки между Ленобластью и Кенигсбергом? Несвоевременно! Пока только пару пробных фраз брошу - пусть журналюги разбираются, развивают умственные способности. Но буду Генсеком - таки высушу. Правда, тогда шахты и бухты начнут иссякать сами... Что ж! Пусть только появится недостаток спирта и угля и булки на деревьях кончатся... Начну с затычек, а не с Европы. Главное, чтобы предлог был.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  КБ-7
  
  
  
   Всё обернулось так, что Пещный все-таки не оказался в глупом двусмысленном положении Тургенева или Маяковского. Надя работала на всемирно известном ракетном заводе имени Столешникова, часто пропадала там сутками, дежурила ночами... Она каким-то образом достала Пещному пластиковую карту. На пластике Дмитрий увидел свою фотографию, а рядом - чужую фамилию. Показывать паспорт никому не понадобилось. Так Пещный превратился в секретного любовника секретного работника на всемирно известном секретном заводе в одном из московских городов-спутников.
  
   На тамошней овощебазе Пещный без документов устроился экспедитором в абхазскую фирму. Фирма занималась отнюдь не овощами, работала круглосуточно и без выходных дней. В любое время Пещный приходил к абхазам. Рядом с корпусом всегда стояли с включенными двигателями два-три десятка разномастных грузовиков. Пещный выбирал водителя-халтурщика, загружал товар и рисовал ластиками автомобильных протекторов хитрую загогулину на теле Москвы. Работал таким образом Дмитрий с пятого на десятое, но ухитрялся при этом заработать раз в семь больше, чем Наденька и ее муж вместе взятые.
  
   Прошло почти два года. Пещный не был на краю гнезда, он чувствовал себя вне его. Пусть Боренька соглашался чуть ли не на роль камердинера, пусть в распоряжении Пещного оказались с полдюжины пустующих помещений ракетного завода... Началось с того, что Дмитрий стал терять сон. Три часа сна в сутки, два, один - и наконец Пещный разучился спать вообще. Странно, но его сексуальные способности только усилились при таком обороте вещей. Зато восприятие мира стало ослабевать, удовлетворенность жизнью - падать. Приходило время возвращения в Петербург. Что делать? Бросать Надю Пещный не собирался, было невозможно в чем-то придраться к ней, а в самом Дмитрии начисто отсутствовал внутренний зверь, вызывающий спасительные скандалы, толкающий события к развязке.
  
   Одним распрекрасным утром Пещный шел по бесконечному заводскому двору между длинным приземистым бараком и двумя высотными сооружениями, сверху донизу покрытыми брезентом. Неожиданно на Дмитрия выехал луноход. Эта серебристая машина медленно ползла по асфальту. Луноход остановился, к нему подошли два инженера и стали что-то регулировать на его башне. Раздалось визжание шин, к аппарату подрулил джип охраны. Пещный знал, что этот автомобиль такой же уникум, как и луноход. Его изготовили не в Ульяновске и не в Нижнем Новгороде. Несерийный джип сварганили на КЗКТ - Курганском заводе колесных тягачей во время перестроечного простоя. Из этой экспериментальной машины вылез пожилой человек в штатском, коснулся рукой нержавеющего корпуса лунохода и принялся сухо и беззвучно рыдать. Пещный понял, что пристроенный в охране заслуженный отставник оплакивает конец космической эры. Да! Луноход подчистят, подправят и отправят на третьестепенную выставку, но никогда эта серебристая штучка уже не коснется поверхности другой планеты: ни Луны, ни Марса, ни Венеры... И дру-гие подобные аппараты также никуда не спустятся. Мир других планет для России закрылся.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Продолжение эффекта ? 1
  
  ювенильного
  
  плюс эффект ? 13
  
  
  
  1
  
  
  
   Константин упек сыночка в военно-патриотический лагерь "Феникс". Лагерь находился далеко. В Лодейнопольском районе. Только когда автобусы с детьми были отправлены, папаша узнал, что славный лагерь предназначен для трудновоспитуемых подростков и слегка похож на колонию для несовершеннолетних преступников. Что делать? Поворотливостью, разворотливостью Константин не отличался. Увидев, что давать отбой поздновато, он только произнес: "Ad augustra per angusta. Все же лучше этот лагерь, чем та психиатрическая лечебница, в которую загремела мамаша".
  
  
  
   В лагере Валик почти сразу получил кличку. Никому не спалось в новом, пахнущем краской лагерном корпусе. Вначале потихоньку переговаривались сосед с соседом. Затем стали рассказывать байки и страшные истории уже для всех. Историйки были не первой свежести: "В черном-пречерном лесе стоял черный-пречерный дом, в черном-пречерном доме был черный-пречерный стол..." и так далее. Очередности в порядке рассказывания не было. И вдруг к Валику пристал сосед:
  
  -Расскажи страшную историю!
  
   - Расскажи историю, - вдруг повторил другой сосед.
  
   - Расскажи, расскажи, - загалдели кругом.
  
   И как-то невпопад Валик выпалил:
  
   - Расскажи, расскажи..., а почему не покажи?
  
   - А ты покажи, покажи, - иронично произнес сосед.
  
   - Покажи, покажи, - дружно повторил общий хор.
  
   Отступать было некуда. Торопила деликатная двусмысленность ситуации.
  
  
  
   - Кири-кири! - крикнул Валик в пустоту и стал сверлить ее взглядом.
  
   И тут же пустота сгустилась, зашевелилась, из нее высунулось непонятное существо, существо, какое может быть только в кош-марных сновидениях.
  
   - Ай! - донесся чей-то напуганный голос.
  
   - Вай! - передразнил трусишку Валик, и Кири-Кири исчез.
  
   Впечатление на публику было произведено колоссальное. Так Валик стал почтительно именоваться Гарри Поттером.
  
  
  
  
  
  2
  
  
  
   Игры в лагере обычно начинались из-под палки, по расписанию и под присмотром. Других развлечений почти не оказывалось. А те, что возникали сами собой, были очень смешными или совершенно запретными. Такие могли быть разве у обитателей психиатрического интерната или у зэков. Одно из развлечений - поход к деревенскому ларьку. Серый сумрачный ларек стоял у перекрестка двух дорог, но продавцы предпочитали в хорошую погоду там не находиться - слишком воняло от товара... Они выносили столик на улицу и торговали с него. Приличных продуктов почти никогда не было. По словам девушки-продавца, ассортимент как во времена Горбачева, но качество всего гораздо хуже. Словно бы ничего и не менялось. Можно было видеть малоаппетитные банки с зелеными помидорами, пахнущий вином перебродивший инжир в пачках, отдающие дрожжами токсичные плавленые сырки из одной глубоко уважаемой и особо любимой эсэнговой республики; высились стопки давно не существующих сигарет "Прима" и гниловатых папирос "Север"; всегда было в наличии иностранное подсолнечное масло. "Рехнулись иностранцы на подсолнечном масле! Поджарить бы их на нем! - говаривал иногда старший вожатый. - Во всякую больную точку мира посылают! Кому такая гуманитарная помощь нужна? А ведь то, что продают вокруг - это и есть помощь чеченцам, на которой кто-то наживается".
  
   Куда-то проваливались сникерсы и жвачки. В чем дело? Деревенские жители заранее узнавали о привозе нового товара и в тот же день его скупали, а тарахтящая "Татра" подвозила продукты только в дни выдачи денег в колхозе. Юным бойцам детского военного лагеря "Феникс" строго запрещалось покупать сникерсы, марсы и прочую непатриотичную продукцию. Рекомендовались отечественные шоколадные изделия фабрики имени Крупской. Но именно они в сельпо не поступали. Валик об этом не жалел, вспоминал лицо своей бабушки - Вероники Калиновны - питерский балет и питерский шоколад вызывали у нее приступы ревматизма.
  
  
  
  
  
   Настоящий Гарик, то есть Гарик Лысенков, и Гарик Поттер, то есть Валик, подошли к лотку. Поттер обратил внимание на большой дефицит: два сорта какао. А чистое, незамутненное наполнителями какао не всегда найдешь и в городе. Всё его, по мнению папаши, норовят сразу же пустить на шоколад - так выгоднее. Мальчики подошли ближе и под насмешливым взглядом продавца осмотрели и обнюхали пачки. Одно какао было прибалтийское, другое - отечественное. От прибалтийского пахло плесенью, а от отечественного - ванилином. Гарик Поттер, то есть Валик, не удержался от хохмы:
  
   - А какое какао лучше: то, что отдает плесенью, или то, что пахнет ванилином?
  
   Хохма не удалась. Продавец ответила равнодушным голосом:
  
   - Оба одинаково плесневелые. Только в одном плесень так забита ванилином, что не чувствуется. То, что с ванилином, для печенки вреднее.
  
   - Почему? - всё еще надеясь на удачу с хохмой, спросил Поттер.
  
   Продавец всё так же равнодушно ответила:
  
   - В нем не один яд, а два.
  
  
  
   От страдания, от скуки и оттого, что на лотке не было халвы или чего-то подобного, пацаны купили прибалтийское какао. Валик тут же вскрыл пачку и лизнул:
  
   - Отчего какао сладкое и светлое? Есть надписи на русском. На пачке не напечатано, что туда положен сахар и сухое молоко...
  
   - Ну и что? - пробурчала продавец. - Может это вовсе не какао, а отходы шоколадного производства. Смели с пола и нафасовали, а такие дураки, как вы, купили.
  
   - Вот почему на зубах скрипит! - нашла эврика на Валика. - Кроме сахарного песка, там еще и обычный! Как через границу такое пропустили?!
  
   - Не песок там вовсе, а цемент натуральный. И кто вам сказал, что это из-за границы? Может, и правда там вредительство или тамошние русские по стародавней привычке свинячат... Но не думаю. А если у нас всё это насыпали, а пачки в типографии заказали? А документы, конечно, настоящие, те, что остались от прибалтийской партии, которую куда-то в Москву услали.
  
   - Вот волшебство! - восхитился Поттер. - Откуда вы все знаете? Вы фея?
  
   - Фея! Фея! Но не я, а наша деревня. Только баба Маруся купила у меня макароны с сушеной мышкой - через час о том дошел слух и в дома за озером. Поэтому и какао с цементом до вас лежало нетронутым.
  
   - А зачем вы его продали?
  
   - А зачем вы купили? Не я ли предупреждала, что оно плесневелое? Эх, Поттер, Поттер! Плохим ты оказался чародеем. А у нас уши развесили: английский волшебник живет в лагере!
  
   - А это английский шпион Джеймс Бонд! - сострил до того молчавший настоящий Гарик. - Он у нас с орденом Пеникса знается!
  
   - Что матом ругаешься?
  
   - Не ругаюсь вовсе! У него и пеникс еще не вырос.
  
  
  
  
  
  3
  
  
  
   Особо важным средством воспитания в лагере считалась песня. Новых песен никто не написал. Поэтому использовали старые. Правда, веселенькую песенку со словами: "Взвейтесь кострами, синие ночи" никого петь не заставляли. Боялись, как бы кто кому не донес, да как бы что не вышло. Зато "Ночи" эти по три-четыре раза в неделю доносились из динамиков. Вырезать их из готовых сборников даже не собирались. Да и кто бы бесплатно взял на себя такой труд?
  
   Стингов, Zemfir, разную металлику полагалось слушать тайком, но подобным маревом никто, кроме младших вожатых, не увлекался. Странная расслабляющая и сладенькая попса, которую слушали на ночь через наушники, конечно, не имела ничего общего с металлом.
  
   Многие официальные песенки перекочевали в лагерь из министерства обороны. Они подходили для хождения строем, но почему-то никого не заводили. Может, оттого, что их исполняли в записях только взрослые голоса, что их почти не передавал лагерный радиоузел. Из старых пионерских чаще заставляли петь "Орленка" и песню на слова Александра Жарова о барабанщике - "Барабашке" - упрямо поправляли скауты. Обе песни воспринимались как чрезвычайно мистические, не хуже "Белокрылого ангела"... Кто такой Орленок, который должен взмахнуть опереньем - именно опереньем, а не крыльями, как положено настоящей птице! - кто такие враги, которые называли Орленка орлом, не знали ни подростки, ни их вожатые. А дети, благо, никогда не спрашивали. Самым таинственным казался-таки текст о барабашке. Барабашка-барабанщик понимался как коммунистический призрак, шагающий по городу: "Будет полдень хлопотливый и шумящий, звон трамваев и людской водоворот, ты увидишь, ты услышишь, как веселый барабанщик в руки палочки кленовые возьмет". Слово "веселый" ни о чем не говорило. Мотив заунывной песни вещал о том, что барабанщик - призрак очень печальный. Но песня эта всем нравилась.
  
  
  
   Больше всего подходило то, что петь вообще запрещали, например полублатные песенки из "Бременских музыкантов" со словами: "Ох, рано встает охрана", да "Работники ножа и топора, романтики большой дороги".
  
  
  
   Четверо скаутов - и среди них Валик - дружно топали по узкой дороге, идущей среди клумб, и голосили на мотив "Ах, вы, сени, мои сени":
  
  
  
  Соня! Соня Колпакова!
  
  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
  
  
  
   Мальчишей-плохишей остановил начальник лагеря:
  
   - Этот неприличный текст сочинен на заграничные деньги! Его придумали специально, чтобы опорочить нашу Родину. Запомните, Родина - не государство, не земля, не мать, не сестра, не невеста. Вы должны сами чувствовать, что она есть.
  
   Валик посмотрел на небо, уперся взглядом в промежуток между облаками и, похоже, что-то понял.
  
  
  
  4
  
  
  
   Лагерь предназначался для подростков мужского пола, но в нем жили и четырнадцать девочек. Еще с прошлого года девчонок в лагере прозвали путанами, а корпус "Д", где они находились - путанником. Отучивать детей от таких именований было бесполезно. Все обитательницы корпуса "Д" от девяти до пятнадцати лет себя путанами и называли и даже гордились такими кликухами. Путаны всем родам войск предпочитали кавалерию. Вследствие этого четверо лошадок в лагерной конюшне всегда были накормлены, вымыты и вычищены. Зато ржавели велосипеды. Но вскоре застаиваться в конюшне или просто привязанными к деревьям стали и животные: вожатых не устраивала облошаженность тропинок в лесу и в лагере.
  
   Заигрывать путаны предпочитали с ребятами из младшей и средней групп. Младших они использовали вместо кукол. С палаточниками всегда поддерживали дистанцию. Зато открыто строили глазки вожатым. Так было удобнее и никому не обидно. Вторым после лошадей увлечением путан был "балет" - занятие секретное. Смотреть и показывать "балет" могли только избранные. Валик попал в их число, то есть он попал в число зрителей. Это получилось оттого, что отец Валика немного знал одну из обитательниц корпуса "Д" - Нину. Он как бы в шутку попросил Нину присматривать за Валиком. Она ограничивалась тем, что время от времени приглашала Валика в свой корпус. Там Валик показывал карточные фокусы, а пару раз даже вызвал Кири-Кири. В восторге от последнего были немногие. Но все-таки за другие свои достоинства, а особенно за честное и правильное личико, Валик оказался в числе допускаемых к "балету".
  
  
  
  
  
   Как-то Валик возился на площадке с гимнастическими снарядами. Первые недели к ним еще можно было подходить, а затем их изымали и прятали под замок - начальник лагеря и доктор боялись, что юные бойцы из-за интенсивных физических занятий потеряют вес и уедут более худыми, чем приехали. К Валику подошла Нина. От нее интенсивно пахло чем-то парфюмерно-космети--ческим, наверное, каким-то питательным кремом. Валик не удержался и прижался носом к ее голому плечу. От плеча также пахло. Пахло ото всего.
  
   - Вот намазалась! - изумился Валик.
  
   - Пойдем смотреть балет! - сказала Нина.
  
   - Какой балет?
  
   - Увидишь, какой!
  
   Позади корпусов на некотором отдалении находился сарай для дров и сена. Этот сарай более всего походил на здоровенный одноэтажный дом. У него был высокий чердак. Снаружи к двери чердака кто-то приставил кривую деревянную лестницу. Под лестницей стояли два мальчика.
  
   - Присоединяйся к ним, - попросила Нина, а сама отправилась в кусты. Там уже шушукались несколько девочек. Первой из кустов вышла Таня Жукова. На ней была широкая юбка.
  
   - Я полезу вверх, а вы смотрите на меня, - заявила Таня и стала медленно подниматься по лестнице.
  
   Валик добросовестно смотрел вверх. Таня миновала уже две трети пути, а Валик вроде бы ничего не понял... "Какой такой балет? - думал он. - Такой балет и на пляже бывает..."
  
   - До лестницы трусы сняла, - тихо прошептал мальчик слева.
  
   Но Таня уже юркнула в дверь чердака. Валик так ничего и не увидел.
  
   Второй поднималась Нина. Ее юбка была чуть поуже, но на этот раз Валик как следует разглядел ягодицы и верхний промежуток между ног. Нина поднималась еще медленнее, чем Таня. Поднимаясь, она как бы и танцевала и устраивала всевозможные па, которые обычно выделывают воздушные гимнастки. Разглядывая углубление между половинками ягодиц Ни-ны, Валик почему-то думал о селедочных брюхах и куриных гребешках. Вверх поднялись еще четыре девочки. Два соседа Валика обсуждали между собой какие-то подробности увиденного, а Валик уже ничего не воспринимал, кроме рыбьих брюшек и куриных гребешков. Ему казалось, что вверх лезут не девочки, но неизвестные науке животные. В качестве послевкусия он представлял себе зобы, распоротые кишки и вываливающуюся икру. Это было для него нормально. Ни радости, ни отвращения он не ощущал. А ведь год назад он с удовольствием посмотрел бы на такой "балет"! "Во всем виноват Кири-Кири", - решил Валик.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  5
  
  
  
   Чуть не каждый второй обитатель лагеря был украшен наколками. По количеству и качеству наколок всех превосходили путаны. С каждым днем число наколок у них увеличивалось - путаны обижались на запрещение пирсинга, и таким образом протестовали. Наколку, в отличие от блестящих железячек, не сорвешь. Вожатые оставались недовольны, но, не зная, что делать, старались в это безобразие активно не вмешиваться: "И без того нас гитлерюгендом именуют!" Но самую шикарную наколку имел представитель мужского пола, а именно Кука (прозванный так за "вирусоманию" и постоянное стирание в лагерном компьютере "кук"). В основании большого и указательного пальцев левой руки, на том месте, где положено быть якорю или чему-то подобному, у Куки красовалось схематическое, но точное изображение женской матки в стилизованном обрамлении придатков, и прочих дамских принадлежностей. Младшие бойцы (то есть бойскауты по-штатски) могли изучать по этому взятому из Интернета изображению анатомию. Но путаны, завидев эту куковскую красоту, просто указывали пальчиками и хихикали. Что подразумевалось под этим хихиканьем, никто из мальчишек не понимал. Путаны видели в куковском рисунке что-то иное, чем все остальные.
  
   У Валика наколок не было. "И не будет!" - подумал Валик. До него не доходило, что на самом деле этот вопрос раз и навсегда решила мама и хитро поместила готовенькое решеньице в его, Валикову, голову...
  
   "И у Тани Жуковой нет наколок, - прошептал про себя Валик. - Ха! Как нет, когда у нее на жо коня со стрекозиными крыльями видел! Видел и почему-то сразу забыл! Или таки не видел? Как бы теперь проверить?"
  
  
  
   То ли для симметрии, то ли из иных причин Татьяну Жукову давно прозвали Таней Гроттер. Таня прославилась тем, что сумела приручить белок, трясогузок и соек. Но дело было не в этом. Что-то назревало. Тили-тили-тесто напрашивалось само собой. А шутки были плохи. Эта Гроттер была здоровенной девицей и могла до смерти забить худосочного Поттера. "Ничего, - успокаивал себя Валик, - я нашлю на нее Кири-Кири!"
  
  
  
  
  
  
  
  6
  
  
  
   - Эй, Поттер! Тебя вожатый Михаил зовет, - крикнули Валику.
  
   Валик в это время чертил прутиком на земле схему электронного жучка для подслушивания и делал объяснения желающим. Отрываться ему не хотелось.
  
   - Эй, Поттер! Ты схлопочешь! Беги к первому корпусу!- крикнул Валику уже третий посланец.
  
   Ничего не оставалось делать. Да и схема была почти закончена. Валик подошел к корпусу номер один и увидел там Михаила:
  
   - Товарищ вожатый! Юный боец Выготский по вашему приказанию прибыл.
  
   - А что ты так долго прибывал? Ты не прибывал, а где-то пребывал и прохлаждался! Почему сразу не пришел, когда тебя попросил Семенов?
  
   - Я думал, Семенов врет, чтобы меня выкурить с моего места на скамейке...
  
   - Индюк думал! Плохая служба, юный боец Выготский, тебе зачтется как надо. Что за малинник вы там устраивали у сенного сарая?
  
   - Какой малинник?
  
   - А "балет". Вы так его называете?
  
   - А что, товарищ вожатый, вы там балет видели?
  
   - Я тебе увижу! И говорю: "Плохая служба зачтется".
  
  
  
  
  
  7
  
  
  
   Ибн Вола привезли недели на две позже других. Это был почти малышок по росту и возрасту. Но в первый день ему дали две клички: Вол и Ларинпётр. Новенький мог продевать иголку с ниткой не только сквозь щеку, но и сквозь центр ладони. Мало того, он на виду у всех на долю секунды отрывал у себя пальцы, а потом помещал их в прежнее положение и сращивал. То же он проделывал с крупными суставами ног и рук: то место, где должны были соединяться части ног или рук, вдруг на время покрывала непроницаемая тень. Палаточники даже ставили Вола-Ларинпетра то против солнца, то на солнце, но быстро пробегающие жест-кие тени, имитирующие разрыв, никуда не исчезали. Вторая кличка Ларинпётр (или даже Ларинпёрд) как основная не удержалась, Вола тут же после отрывания правой ноги переименовали в Порри Гаттера, тем более что книга с таким названием появилась на стенде в библиотеке. Кликуху Порри Гаттер через пару дней почему-то поменяли на Ибн... Кто такой Ибн? Ибн Волька или ибн Алеша? - было непонятно. Просто Ибн и Ибн! Очевидно, это были проделки палаточников, вечно именующих обитателей домиков сынками. Итак, гораздо чаще, чем Ларинпетром или Порри Гаттером, новенького называли либо Вол Ибн, либо, что страшнее, Ибн Вол. Считалось, что Ибн - вовсе не сын волшебника, а сын вола. Пусть Ибн Вол и показывал хитрые фокусы, но на внешность он как был тусклым стриженым наголо карапетом, так тусклым стриженым наголо карапетом и оставался, а потому прозвище Ибн Вол ему очень шло. Тем более что от него пахло мышами, а доктор, как-то неосторожно обмолвившись, назвал его в присутствии вожатых дауном. А вожатые не почли за важность это скрывать.
  
   Все-таки Валик думал, что Вол, невзирая на возраст, рост и запах - особая личность, так сказать, йог, но это была ошибка. Оказалось, что самое большое достоинство Вола - это провоцировать кого-либо, а потом быстро перебирать своими короткими свиными ножками, убегая прочь. Многие нарвались на его проделки.
  
   - Поттер-Поттер! Покажи свой пеникс! - воскликнул Ибн Вол, спрятался за стволом дерева, потом, сделав обманный маневр, подскочил к Валику и попытался сдернуть с него трусы.
  
   Валик хотел схватить Вола за шею, но тот извернулся и бросился наутек. Началось соревнование по бегу, а, точнее, догонялки. Догнать быстро бегущего и постоянно маневрирующего Ибн Вола было невозможно. Но возле угла деревянного корпуса Вол налетел на врытый в землю скребок для чистки обуви, клюнул носом в землю и неожиданно для Валика заплакал, завизжал, как девчонка.
  
   Валик почувствовал, что его кто-то схватил за ворот. Это был вожатый Михаил:
  
   - Ага! Маленьких обижаешь! Сейчас отведу тебя к начальнику лагеря! Проучим тебя как следует! Покукуешь у меня ночь в подвале под столовой! А там крысы величиной с лошадь! К утру твои белые косточки и вытащим!
  
  
  
   Начальника лагеря на месте не было. Не было и старшего вожатого. Оказалось, они выехали в Лодейное Поле, а потом еще поедут в Петербург. Не будет их вообще. Валик обрадовался. А обрадовался он зря.
  
   Вечером на линейке самым главным был вожатый Михаил. После положенной беседы о Русском государстве и древних русских воинах-богатырях Михаил заявил, что в лагере есть горе-бойцы, которые недостойны своей Родины. Он подал знак легким движением запястья. Два барабанщика мгновенно развернули инструменты. Раздалась быстрая и четкая дробь четырех палочек. Валик понял, что это действо запланировано и срежиссировано заранее. Дробь прекратилась.
  
   - Валя Выготский! Выйти из строя! - раздалась команда Михаила.
  
   Валик вышел и, как положено, повернулся лицом к линейке.
  
   - Юные бойцы! - начал Михаил. - Мы имеем свидетельства, что ваш товарищ Валя Выготский обижает маленьких!
  
   - Коля и Вера! Два шага вперед!
  
   Коля и Вера вышли.
  
   - Обижает Валя Выготский маленьких? - спросил у них вожатый Михаил.
  
   - Обижает! - дружно пропищали Коля и Вера.
  
   - Коля и Вера! На свое место!
  
   - Итак, установлен факт: Валя Выготский обижает маленьких!
  
   Раздалась громкая дробь четырех барабанных палочек.
  
   - Что? Будем бить Выготского барабанными палочками? - обратился Михаил к присутствующим.
  
   Все молчали.
  
   - Что молчите? Будем бить?
  
   - Будем бить! - хором ответила линейка.
  
   Раздалась дробь барабанов.
  
   - Но мы до этого не опустимся! - возразил Михаил. - Мы до этого не снизойдем! Слишком много чести бить того, кто бьет маленьких! Пусть негодяя и подлеца Выготского наказывают другие. Все знают, что под столовой живут крысы-людоеды. Так пусть эти крысы съедят преступника! Давайте хором произнесем: "Пусть съедят!"
  
   - Пусть съедят! - дружно и громко ответила линейка.
  
   Раздалась дробь двух барабанов.
  
   - Итак, общий приговор подтвержден: "Пусть съедят!"
  
   Опять застучали барабанные палочки.
  
   Михаил нагнулся, поднял с деревянной площадки и всем показал огромный замок с торчащим из него ключищем:
  
   - Вот на этот замок мы и запрем Гарри Поттера. Пусть попробует заколдовать крыс, если он такой волшебник! А утром мы снимем замок и посмотрим, во что Гарри Поттер превратился! Мы увидим, какого цвета у него косточки!
  
   Громко застучали четыре барабанные палочки. Их дробь больше не прекращалась.
  
   - Конвой! - громко вызвал Михаил.
  
   Вышли три старших мальчика-палаточника.
  
   - Увести преступника на место отбывания наказания.
  
   Двое надели на Валика наручники, взяли за плечи и повели. Третий с огромным замком и ключом пошел следом.
  
   Барабанная дробь прекратилась только тогда, когда четверо идущих отошли шагов на тридцать и скрылись за деревьями.
  
  
  
   Для Валика время пошло как во сне. Он не чувствовал наручников, почти не воспринимал, как его ведут. И вот его втолкнули в пахнущий плесенью подвал, закрыли за ним тяжелую дверь, с лязганьем задвинули щеколду, со скрипом и скрежетанием навесили замок. Конвоиры, перебросившись несколькими невнятными словами, удалились. Валик остался один. Он ожидал, что бу-дет темно, но в подвале горела забранная в решетчатый колпак тусклая лампочка. Похоже, она гудела... Нет! Гудел понижающий трансформатор. Валик поискал взглядом выключатель. Его не было. Наверное, он располагался где-то снаружи. Далее в проходе висели другие, уже не горящие лампочки. Никаких выключателей на стенах не оказалось. Коридор тянулся вглубь, его окончание терялось в сумраке. "Без свечки там делать нечего", - подумал Валик, прошел до расположенной слева сделанной из штакетника загородки и уселся на рулоны с рубероидом. От рулонов попахивало смолой и шпалами. В подвале было тихо. Крысы пока вели себя спокойно или спали. Валик слышал только шум деревьев, что росли рядом со столовой, и отдаленные звуки, доносящиеся с вечерней линейки. Прошло минут двадцать. Линейка, похоже, закончилась. Вдруг в дверь постучали:
  
   - Эй, Поттер! - донесся голос Михаила, - Как ты там? Еще в штаны не наложил? Эй! Ты живой?
  
   - Живой! - нехотя ответил Валик.
  
   - Раз живой, значит, крысы тебя еще не съели! Подожди, подожди! Скоро они к тебе подберутся! Тогда узнаешь кузькину мать!
  
   Михаил ушел. Минут через пятнадцать опять раздался стук:
  
   - Поттер! А, Поттер?! - донесся до Валика чей-то голос.
  
   Валик подошел к двери:
  
   - Кто здесь?
  
   - Это я, Таня Жукова.
  
   - А! Гроттер! Долго жить будешь. Не узнал тебя по голосу.
  
   - Ты, Поттер, крыс не бойся. Они тебя не тронут. Хочешь, чтобы я поговорила с ними?
  
   - Ты что! Они все сюда сбегутся и начнут вонять! Это тебе не белки!
  
   - Тогда я их на расстоянии заговорю...
  
   - Ты бы дверь заговорила, чтобы она открылась. Крысы - не крысы, а я здесь замерзну! Колотун, как в холодильнике!
  
   - Так как я тебе дверь заговорю. Она деревянная, не живая.
  
   - Живая! Живая! Давай-ка, потяни слева от себя раму за скобу, а я толкну изнутри. По-моему, столб не вкопан или подгнил.
  
   - Не тянется!
  
   - Давай вместе! Раз, два! Тяни!
  
   - Не тянется!
  
   - Представь, что это репка! Раз, два! Тяни!
  
   Валик толкнул трухлявый столб, и тот захрустел сухими гнилушками. Дверь подвинулась вместе со столбом.
  
   - Отойди! - крикнул Валик. - Сейчас я ногой двину!
  
   Валик отошел на несколько шагов и, разогнавшись, сильно ударил подошвой по столбу. Столб вместе с закрытой дверью отодвинулся еще, щель увеличилась, и Валик протиснулся через нее.
  
   - Ура! - тихо сказал он. - А теперь давай сделаем всё как было. - Раз, два! Толкаем!
  
   С третьей попытки им удалось водворить раму на место.
  
   - Куда теперь? - поинтересовалась Гроттер.
  
   - В барак сейчас точно нельзя. Донесут.
  
   - Да уж! Какая была проработка на линейке! Так и мечтают посмотреть на твои косточки!
  
   - Давай на всякий случай отойдем от этого места подальше, зайдем за корпуса. Как бы по дороге кто не пошел. Но в лес тоже нельзя - там комары и, наверное, холодновато.
  
   - Комаров придется терпеть. Да и не так их много. Иначе бы уже закусали. А холод... Подожди меня здесь. Сейчас принесу куртки, - заявила Гроттер.
  
  
  
   Вскоре двое пошли по всем известной тропе, уводящей в чащобу. Идти по широким дорогам было опасно. По ним в любой момент могло пойти начальство. И вот чаща. За деревьями чувствовался ручей. Дети уселись на поваленное дерево.
  
   - Поиграем в маму-папу? - задала вопрос Гроттер.
  
   - Давай поиграем, - равнодушно ответил Поттер, словно речь шла о салках или считалках, - во что-то надо поиграть, чтобы не замерзнуть.
  
   Невдалеке хрустнула ветка. В прошлогодних листьях и траве раздалось шуршание. Дети прислушались. Шуршание не смолкало. Повсюду время от времени похрустывало. Шумы в лесу всегда были и днем, но сейчас они звучали как-то громче и настораживающе.
  
   - Что там? Змеи ползают?
  
   - Может, и змеи. Но скорее, ящерицы и жабы. Или какие-нибудь здоровенные жуки с большими челюстями.
  
   - Фу! - Гроттер плюнула на землю. Увы! По холоднокровным она не была специалисткой. А насекомыми больше увлекались другие обитательницы корпуса "Д".
  
   И вдруг ее плевок засветился ярким желтым светом. Плоский светящийся огонек увеличился в размерах до диаметра хорошего яблока и пополз на нее.
  
   - Смотри! Смотри! - прошептала она Валику.
  
   Валик ничего не понял. Яркий желтый кружок полз на Татьяну и вдруг исчез. "Что за светлячок?" - подумал Валик. В это время раздались звуки сирены на военной базе. Сирена прозвучала и, поперхнувшись, замолкла.
  
   "Не связана ли эта иллюминация с военными?" - пришла мысль в голову Валика.
  
   - Что за светлячок? - произнес он вслух.
  
   - Уж больно здоровый светлячок. Не может быть такого, чтобы я свою душу выплеснула! Больше здесь находиться не буду.
  
  
  
   Гроттер с Валиком пошли вдоль ручья. У места, где он впадал в реку, они обнаружили плохо потушенный костер. Он не светился, но от него шел дымок. Валик с Таней набрали сухих веток и раздули пламя.
  
   - Вот так себя и обнаружим.
  
   - А наплевать.
  
   - Ты уже наплевала.
  
   - Не напоминай мне.
  
   Часа через два стало гораздо светлее. Скауты двинулись от реки в сторону шоссе. Там они увидели крытую автобусную остановку. На ее скамье они решили провести остаток времени.
  
   Укрытие показалось чрезвычайно удобным. Вокруг стояла тишина. Похоже, тишину излучало само небо. Но по навесу время от времени то тише, то громче ударяла ветка рядом растущей ели. От этого вся конструкция скрипела и тихо пела. Это создавало впечатление остановившегося времени и уюта. Словно в печной трубе гудел ветер, а рядом мурлыкал кот. Беглецы сидели, прижавшись друг к другу. Спать совсем не хотелось. Так продолжалось очень долго. Вдруг за поворотом на шоссе раздались многочисленные громкие голоса. Валик и Татьяна быстро вскочили и спрятались за низкими деревьями в тылу остановки. Было ясно: голоса принадлежат обитателям лагеря. Стало страшно. Дети разлеглись на кем-то притащенном сюда ворохе соломы и принялись с испуга действительно имитировать папу-маму. Они не догадались только снять одежду или расстегнуться. Однако получили ощущения как настоящие мужчина и женщина. Приблизившиеся голоса лагерников эти ощущения только усилили. Стало гораздо спокойнее, но Валик понял, что теперь никогда в жизни не сможет вызвать Кири-Кири. Голоса исчезли.
  
   Когда по шоссе чаще пошли машины, беглецы вернулись в лагерь. И корпус Валика, и корпус Татьяны были пустыми.
  
   "Ну и отлично!" - подумал Валик и лег спать. - Теперь уж Кири-Кири не приснится.
  
  
  
  
  
  8
  
  
  
   Оказывается, в час ночи, после того, как станция "Би-би-си" на коротких волнах перешла с русского на английский, Михаил подошел к двери подвала.
  
   - Эй! Поттер! - закричал он.
  
   Никто не откликнулся. "Уснул поросенок", - подумал Михаил, достал из заднего кармана ключи и, не спеша, открыл дверь. В коридоре подвала никого не было. "Спрятался паразит!" - Михаил зажег фонарь и прошел до конца коридора. Вожатый открывал дверцы боковых клетушек, осматривал все углы, но никого не обнаружил, кроме двух крыс среднего размера. Крысы пискнули и лениво прошмякали по косо-криво набросанным доскам в какую-то щель. "Надо же! Остались одни дохлецы! Другие, видно, нашли себе в лесу корма получше!".
  
   Михаил еще раз осмотрел подвальные отсеки. Нигде никого не было. "Да обманул меня Поттер! Наверное, спрятался где-то рядом с выходом, а когда я пошел в другой конец, выбежал в открытую дверь...", - успокоил себя Михаил и отправился прямым ходом в корпус "Б". В корпусе "Б" кровать Валика оставалась пустой.
  
  
  
   Часа в три утра объявились нежданные начальник лагеря со старшим вожатым.
  
   - Что-что? - изумился начальник, узнав об исчезновении Валика. - Разбирайся сам! Поднимай средние группы и палаточников! Айда на реку и в лес! Ищи, где хочешь. Это твоя работа. А я пошел спать.
  
   Старший вожатый вцепился в Михаила:
  
   - У тебя с мозгами всё в порядке?
  
   - А это тебе так донесли! Ты еще не такие устраивал эксперименты! Я что, не помню, как ты путан таскал за волосы и коленками на горох ставил!
  
   - Победителей не судят! А проигравших - всегда! Ты доигрался и проиграл! У тебя не сегодня начались закидоны. Я, в отличие от некоторых, никого не бил в столовой чайником по голове!
  
   - И я не бил! Было демонстративное действие. Театр! Надо как-то пацанят учить!
  
   - Так всё на свете - театр. Умрешь и поймешь, что была только игра. У тебя и сейчас театр! Поднимай народ и веди на поиски. А я подожду здесь. И посмотрю, чем закончится твой сегодняшний театр.
  
  
  
  9
  
  
  
   Многие слышали плач споткнувшегося о скребок Ибн Вола; за пискню карапет получил новенькую кличку, а именно: "Девочка". Никакими фокусами реабилитировать себя он уже не мог: Девочка и Девочка.
  
   А когда у великовозрастного, то есть четырнадцатилетнего, палаточника Хэвы украли триста рублей, тот самым наглым образом развел под глазами мокроту... За недостойное бойца прегрешение Хэву вначале временно прозвали Второй Девочкой. Потом подобрали имечко и более подходящее: "Путан"...
  
  
  
   Только вот безобразие. Вскоре путанами стали звать и всех лагерных волшебников. "Я-то здесь причем!" - изумлялся Валик. "А не надо было нас путать!" - отвечали ему. Белки, сойки и трясогузки, подобно столовским крысам, нашли изобильный корм где-то на стороне и стали избегать Гроттер и ее приманок. Даже голуби перестали ее слушаться. Поттер разучился вызывать духов, а фокусы одевичевшегося Ибн Вола, то есть Ларинпетра, то есть Порри Гаттера, всем давно надоели. Однажды его схватили, завязали ему глаза, переодели в девчачье платье, в таком виде вывели на свет божий и провели вокруг спортивной площадки.
  
  
  
   Зато настоящим волшебником стал считаться Кука. Кука двигал, как ножницами, большим и указательным пальцем - и выколотая на его руке якорь-матка начинала шевелиться; Кука принимался водить этими пальцами вдоль друг друга - и ее движения становились еще более интересны, просто интригующи. Вскоре заметили: внутри куковской якорь-матки появилось темное пятнышко. В течение смены оно росло и превратилось вначале в какое-то подобие бородавки, а затем - в огромную волосатую родинку. Лагерная публика была в восторге.
  
  
  
   Кука кое-что знал, но разумно помалкивал. В чем дело? В лагере денно и нощно велась борьба с курильщиками. Возглавлял ее доктор. Этот отставной военный прогуливался время от времени по окрестностям лагеря, заглядывал во все подозрительные и сомнительные уголки, прислушивался к доносящимся разговорам. Доктор очень многое знал, но обращал внимание только на курильщиков. Ему было наплевать на замеченную случающуюся парочку. "Пусть учатся умножать население России", - думал он, и не обращал внимания и на занимающихся петтингом путан или извращенных мальчиков-палаточников. Доктору в поисках курильщиков помогали вожатые, но последние придирались к любой другой вшивости. Куку хватали не однажды. Последний раз он был схвачен Михаилом и сопротивлялся изо всех сил, ибо знал, что ему грозит. Доктор начнет его ублажать елейными разговорами, потом угостит фирменным сиропчиком, а через пять минут заставит закурить. Где-то на третьей затяжке во рту и в голове начинается ад. После процедуры варварского лечения целых семьдесят часов невозможно переносить табачный дым.
  
   "Эсэсовский метод! Еще хорошо, что током не бьют!" - горестно думал Кука. Получивши от вожатого хороших "пинк-флойдов", то есть пинков, и приведенный в кабинет доктора, он по оплошности принял сироп, но закуривать наотрез отказался. Тогда Михаил раскурил сигарету сам и попытался всунуть ее в рот Куки. Кука только отплевывался. Разгневанный Михаил пригрозил уничтожить горящей сигаретой наколку на его руке. Кука принял это как пустую угрозу. Но когда вожатый действительно стал прижигать выколотую на руке матку, Кука сдался. Пока он пускал положенный табачный дым, мудрый доктор успел обработать болезненное место хлорэтилом. Пигментное пятно в центре татуировки явилось следствием ожога.
  
  
  
   Но опозорился и всеобщий герой Кука. Путаны не выдержали и проболтались о своем секрете. Еще в начале смены Нина не стерла в компьютере кое-какие рисунки... Трафарет знаменитой наколки происходил не из Интернета, а со сканера - из книги по зоологии беспозвоночных...
  
  
  
  
  
  
  
   Так на священном "якорном" месте Кука наколол себе внутренние половые органы черного таракана-самца.
  
  
  
  10
  
  
  
   К концу смены денег в лагерной кассе почти не осталось. Но прощальный костер устраивать надо... "Обойдемся картошкой, чаем и самодельными кексами", - решил начальник лагеря. Картошка и мука еще есть, молоко и яйца поставляли шефы с подсобного хозяйства при воинской части, но чая не было. Оптовый склад не мог ничего предложить, кроме "Пиквика" в фильтр-пакетах. Повар выехал в город, поняв, что надо покупать только самый дешевый чай. Но как быть со вкусом? Нужно смешать несколько сортов!
  
  
  
   Часа за три до начала костра вожатый Михаил, бывший трудный подросток, а также бывший краснопогонник, охранявший некогда зэков, увидел на столе начальника лагеря штабель из пачек чая. Пачки поместили туда для большей сохранности. Заварки хватало едва-едва. Но Михаил все же решил воспользоваться моментом и приготовить себе на праздник чифирь. Давно он не баловался чифирьком. И душа не выдержала. Михаил выбрал самую красивую пачку, на которой была изображена девица с мандолиной.
  
  
  
   Уже смеркалось. Доктор двигался в сторону будущего костра. Впереди себя он заметил человека с медной тубой. Это был Михаил. Поравнявшись с ним, доктор спросил:
  
   - А зачем туба?
  
   - Это не туба. Это - труба! - с необычной горделивой интонацией произнес вожатый.
  
   - Зачем сейчас труба?
  
   - А оттого что я - не кто иной, как архангел Михаил!
  
   - Ты хочешь сказать - "архангел Гавриил"? Это он любит дуть в трубу.
  
   - А какая разница! Главное, что я - архангел! Я буду вещать!
  
   С этими словами вожатый снял с плеча тубу и протрубил в нее что-то очень знакомое и выразительное.
  
   - Очень впечатляет, - заметил доктор. - А о чем все-таки ты хочешь вещать?
  
   - О том, что будет беда! Большая беда!
  
   Было еще почти светло, вернее, светловато, но доктор таки навел на лицо Михаила фонарик. Внешний вид вожатого поразил доктора:
  
   - А дай, померяю тебе пульс. Так. Так. Ого! Да у тебя больше ста двадцати. Пойдем-ка назад в лагерь.
  
   Михаил не сопротивлялся. Доктор отвел его в изолятор, благо там никого не было. Достал одноразовый шприц и ампулы, ввел пациенту кое-какое сильнодействующее успокаивающее. Минут через семь вожатый задремал на кушетке.
  
   - Отдыхай! - произнес доктор. - Никаких тебе "интубаций"! - и опять направился к костру.
  
   Там он был нужнее. Чего только не случается на последнем костре! И кипятком могут обвариться, и искра в глаз попадает, да и подраться могут! А в одну из смен вздумали ходить по раскаленным углям без пропедевтики!
  
  
  
   Михаил проснулся часа через полтора и сразу принялся искать вокруг себя тубу. Тубы нигде не было. А ведь надо подать знак! Обязательно надо подать знак! И новый пророк понял, каким образом это можно сделать.
  
   - Беда! Будет большая беда! - повторял вожатый, обливая керосином стены лагерных корпусов.
  
  
  
   Вскоре знак был подан. Пылали корпуса, пылал сортир, загорелись деревья, но веселившиеся у костра, разложенного на берегу реки, юные бойцы этого не видели. Спящей в своей каморе пьяной поварихе приснилось, что на нее напал медведь и принялся душить. Повариха закричала, проснулась от крика, заметила вокруг себя огонь и едва успела выпрыгнуть в еще затянутое марлей открытое окно.
  
  
  
  
  
  
  
  КБ-8
  
  
  
   Пещный побрел по заводу в таком состоянии, словно бы луноход был его личным творением, словно бы луноходом был он сам. До последнего московского застревания Дмитрия лет семь носило между Владивостоком и Калининградом. Что там было?
  
   ...древлемешающий Оку с Волгой и наглый, как Москва, да и наглее Москвы Нижний Новгород,
  
   ...безропотно сосущий розовый кемеровский лосьон прямо из Томи Томск (от растворенного в воде креозота-резорцина-фенола испеченный в Томске хлеб мог, не плесневея, храниться в нестерильном полиэтилене вечность, а томские сортиры пропахли маргарином),
  
   ...окруженный с одной стороны лепотой стальных океанских чудовищ, а с другой - разновеликими сопками сам надетый на сопки Владивосток (Ох, не забыть на маяке твой огонек!),
  
   ...нагоняющий абрикосовой пыльцой саднение в горле и неутолимую жажду кубанской водицей Краснодар,
  
   ... насквозь пропахшая рыбой и водорослями Находка,
  
   ...украшенный, как изумрудом, лучшим в мире вокзалом Челябинск,
  
   ...тонущий вовсе не в саду, а в едком воскресном дыму Новокузнецк (выбросы устраивали по праздникам и выходным для успокоения местного санэпиднадзора),
  
   ...славная упорно не отмирающей неофициальной восточно-прусской топонимикой Кёнигсбергско-Калининградская губерния,
  
   ...вовсю кудахтающий ельцинскими бройлерами, пронзенный в сердце куриным духом Екатеринбург (Где еще увидишь не березку, не ракиту, а куриные пельмени?),
  
   ... утонувший в деревьях Донецк, рядом с ним - картофельные поля, усеянные, словно колорадским жуком, согбенными горожанами, сбирающими это красивое насекомое,
  
   ...прославленная невменяемыми для приезжего правилами уличного движения Чита.
  
  
  
   А что толку? Ведь даже нахождение Тургенева в Париже имело тайный подтекст. Сверх всего Тургенев основал там библиотеку. Она существует и сейчас. Пятьдесят тысяч томов - мелочь, но есть роль. А смысл теперешнего нахождения на этом заводе? Безработный луноход поблескивал внутри Дмитриевой черепной коробки... В таком луноходном состоянии Пещный и совершил давно ожидаемый неблаговидный поступок, который разрушил необычный союз с Наденькой. Что поступок-проступок совершен, Дмитрий понял только, когда вышел с территории знаменитого завода и потопал по улицам города-спутника. Пещный неожиданно для себя обвел вокруг пальца вахтера: на завод он вчера вечером прошел через Южную проходную, а сегодня днем вышел через Восточную... На всякий случай Пещный вытащил из кармана взятый на вахте кусочек пластика: на пластике была не его, Пещного, фотография, не его обычный номер. Вахтер выдал не то. Произошла двойная ошибка. Рано или поздно дело дойдет до спецотдела, но разбираться служба будет только с Восточной проходной. На Южной проходной его не его карточка будет лежать неопределенно долго, пока не потускнеет. Объявить об ошибке означает подставить Надю, уголовное дело тогда неизбежно. А Надя, невзирая ни на какие эмоции, не наделает глупостей. Технарь-с, а не фифти-мифти! Отправляться на край чужого гнезда сейчас было просто нелепо. Так, через двадцать два месяца и три дня торчания в Москве и Московской области Пещный наконец-то оказался на Ленинградском вокзале.
  
  
  
   Сейчас, находясь в автобусе, Дмитрий вспомнил бы еще пять-шесть подобных историй, но не захотел. Ни одна из них не походила на сегодняшнее происшествие! Не было в них теперешнего призвука, присвиста, оттенка! "Це Кастанеда!" - неожиданно вслух произнес Пещный. Пассажиры впереди оглянулись и, вытягивая шеи, принялись озираться.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Эффект ? 14
  
  
  
   Студент Антон Воскресов начал потихоньку писать дипломную работу о высоковольтных воздушных конденсаторах. "Кто бы знал, почему понадобились они, а не что иное? В чем загвоздка?" - думал Антон. Впереди были два года. Спешить некуда. Однако Воскресов решил всё сделать заранее, а потом как следует повалять дурака или заняться какими-то очень приятными вещами. Что такое "приятные вещи", Воскресов, в отличие от своих сверстников, не знал, но подозревал, что подобные вещи существуют.
  
   Вокруг творились чудеса. Для чего-то надо было получать одну специальность, а работать по другой. Премудрости! Готовясь к такому обороту событий, Антон заранее окончил курсы по компьютерному железу, курсы программистов и курсы сетевых менеджеров. В будущем году требовалось что-то из этих курсов еще и повторить. А ведь нормальные люди прекрасно обходятся одними курсами без института и диплома. Не было в жизни никакой логики. Воскресов мог защитить диссертацию, но не по компьютерам, не по конденсаторам, а по малоизвестным поэтам начала двадцатого века. Но никто бы Антону такого права не пре-доставил. С какой стати?! Чего захотел! Если всякий сапожник будет морожник, то мороги будут с клыками, а твороги с кварагами. Но грибы - каблуками, сапоги - индюками, а впереди перед Воскресовым не светило ничего, кроме компьютерного сервиса, то бишь щетки для чистки кулеров, отверток и набора приемов для перехитрения разработчиков дурных программ. Однако и дипломную работу надо делать! Поэтому, вследствие невнятного сдвига пластов жизни, Антону не предстояло впереди испытать на себе никаких приятных вещей, а уж тем более неких красот жизни. Сад радостей земных провалился не то в метрополитен, не то в новую черную дыру, которую открыли американцы.
  
   Итак, за работу! Для сбора данных Воскресов поехал на Южную ТЭЦ. Кроме блокнотика студент прихватил с собой и "Гриф-1" - компактный прибор для измерения радиации. Несколько лет до Антона доходили слухи о том, что целый микрорайон в Купчине построен не то на могильнике радиоактивных отходов, не то на чем-то похожем. Теперь представился случай это проверить.
  
   Вот - электростанция. Кое-как Антон расставил на планчике объекты ТЭЦ - он был не энергетик, а всего лишь электронщик и частью инженер-электрик. Никто не обращал на непрошеного студента внимания. А он все ожидал, что подойдет некто в камуфляже. Люди в камуфляже и с собаками располагались только при выезде на бывшую свалку и у складов неизвестного назначения. Мимо складов мог проехать кто угодно и на чем угодно: лишь бы позволяли габариты кузова - вверху над дорогой иногда нависали трубопроводы, изображая своими изгибами букву "П". А пройти пешком было затруднительно. Из подворотен складов выбегали грозные полоумные собаки величиной с овцу и усаживались посередине пути.
  
   Воскресов походил вокруг огромных градирен, порассматривал подстанции. На доступных глазу территориях конденсаторов немного, за заборами их, скорее, нет, но, тем не менее, неплохо посетить техотдел и сделать уточнения. Еще можно определить издалека марку конденсатора, но - не его характеристики. Пришлось несколько раз звонить с проходной. Принять Воскресова отказались и посоветовали подойти дня через три. Сейчас заниматься студентами некогда. Антон поскучнел, но тут же вспомнил о своем желании замерить радиоактивность. Тем более некоторые обвиняли в повышенной радиоактивности именно ТЭЦ.
  
   Прибор защелкал, табло загорелось, и Воскресов чуть не упал: ПЯТЬ МИКРОКЮРИ! Это меньше, чем на середине эскалатора в метро. Подобное могло быть только в тундре или в дремучей тайге, где никогда не ступала нога человека...
  
   Студент задумался: или и правда здесь такой низкий радиоактивный фон, или... прибор вблизи высоковольтных ЛЭП нормально не работает. В корпусе не только ионизационная трубка, там много еще чего. А разбирать устройство не хотелось. Пусть оно и разборное, но, наверняка, для ремонта пользователями не предназначенное. Можно только сломать. Да и вылетит какая-нибудь пружинка и затеряется в траве...
  
   Антон вышел к овощебазе, миновал деревенское винное производство и побрел в сторону длинной и широкой зеленой полосы - Загребского бульвара. Поговаривали, что именно там секреты и скрываются. Иначе почему такое огромное пространство не застраивают? Или не насаживают там деревья для парка? Действительно очень нелепый бульвар. Какой же это бульвар, если на нем нет аллей? Пустырь обыкновеннейший...
  
   Воскресов ступил на бугристую поверхность пустыря, вновь вытащил из сумки приборчик. Радиоактивность оказалась обычной для Купчина - раза в два-три выше, чем на Невском. Такую малохарактерную для города радиацию Воскресов засекал только в подвалах школы ? 239, там, где находились кассы кинотеатра "Спартак". Итак, всё было почти нормально, а по санитарным нор-мам - совсем нормально. Правда, не всё. Еще до замеров, при переходе Бухарестской улицы, Воскресов попал в настоящую пылевую бурю. Малейший ветерок вздымал тучи пыли. Это не была какая-то обычная сельская пыль, но нечто более едкое, наверное, с примесью брошенных стройматериалов наподобие песка и цемента. Левое ухо и левый глаз оказались полностью забиты. Воскресов схватился за голову - и нащупал в волосах песок и какие-то игольчатые кристаллы. Проехал грузовик и поднял еще пыль, пыль поднял едущий от кольца трамвай. Подул ветер - и всё стало черно. Такое творилось на всем окончании Бухарестской, начиная от улицы Дундича. Антон захихикал, невзирая на слезы в левом глазу, когда увидел в зоне пылевых позёмок две трамвайные остановки. На каждой была толпа людей. Трамвай прошел, но люди в него почему-то не сели, дожидаясь другого. "Вот герои! - пришло в голову Воскресову. - Улицу невозможно перейти, а они стоят по двадцать минут!" Плетущийся вдоль улицы бомж или опустившийся пенсионер прогундосил себе под нос что-то неразборчивое. "Вставные челюсти потерял", - предположил Антон и только через минуту зависший, как компьютер, мозг неожиданно перевел бормотание бомжа-пенсионера на русский язык: "Губернатора сюда! С пылесосом!" "Вот как! - изумился Антон. - Оказывается, только бомжи наиболее достойно представляют гражданское общество! Никто иной в спикеры не годится! Отчего парламент еще не зарегистрирован в ночлежке?"
  
   Побродив по буграм зеленой зоны и пощелкав приборчиком, Воскресов не придумал ничего лучше как отправиться к своему знакомому Григорию Грибову в дом-фляжку, что близ Федоровского центра. На углу Дундича и Бухарестской красовались следы развернувшегося уборочно-поливочного трактора: влажные полосы делали кольцо за пару кварталов от кольца трамвайного. "И правильно! - решил Антон. - Поливальному трактору с такой мощной пылищей не справиться, да и мотор у него заглохнет. Техника не рассчитана на уборку рассыпанных стройматериалов ".
  
   На катальном кургане Антон увидел поверженных на землю языческих идолов, а у подножия возвышения чуть в стороне от них - избенку с несущей крест башенкой и дымящей трубой. Воскресову стало жалко идолов. Какой-то умелец сделал их из толстых стволов дерева, обработал морилкой и воткнул в землю. Не понравились кому-то эти достопримечательности.
  
  
  
  * *
  
   Внезапный приход гостя не всегда приятен для хозяина, кем бы ему этот гость ни приходился. Чем там занимался в тот момент Гришка, было трудно понять. Свои занятия он, похоже, похоронил в платяном шкафу, а вид принял очень естественный, чему помогли темно-малиновый халат и явно только что раскуренная трубка с раструбом в форме человеческого черепа.
  
   - А-а! Вон здесь у тебя какие дела! - заговорил Грибов. - В зеленого также захотел поиграть! Я тоже такой игрой баловался. В восьмом классе даже в область ездил класть кости вблизи Киришского комбината.
  
   - И как?
  
   - Да никак! Гринпи... - выругался Григорий. - Шумим, братец, шумим. За нас кто-то другой пошумел. А к купчинской радиоактивности ни ТЭЦ, ни свалка не имеют никакого отношения. Виноват домостроительный комбинат.
  
   - Каким образом?
  
   - А то, что много панельных домов. Комбинат сыпет в бетон вместо щебенки из известняка гранит, мрамор и камешки похуже. А даже у гранита радиоактивность выше фона местности.
  
   - А откуда тебе это известно?
  
   - Да уж известно. Знающие люди говорили. Я и сам натурный опыт проводил.
  
   Грибов подвел Антона к аквариуму. На его дне лежали большие тигровые сомики, вверху плавали лимонно-желтые астронотусы-гибриды с мощными челюстями. По ту сторону стеклянного сооружения на косом клочке бумаги красовалось лихое стихотворение:
  
  
  
  
  
  КОМАНДИРОВКИ
  
  
  
   Берген-Бальзен, Треблинка
  
   Ау-
  
   -швиц
  
   Равенсбрюк, Дахау
  
   Моа-
  
   -бит
  
  
  
  
  
   Бухенвальд, Майданек
  
   Петер-
  
   -бург
  
   Купчино, Обухово
  
  
  
   - неразрывный круг!
  
  
  
   Внизу был изображен прибитый к кресту обалдевший смайлик. У этой рожицы был высунут язык и почему-то пронзен пернатой стрелой. "Только пузыря с самогоном там не хватает", - хотелось сказать Антону.
  
  
  
   Григорий, наверное, давно забыл про стенную самодеятельность и указал на то, что было в аквариуме вместо грунта - крупные камни различных цветов:
  
  
  
  
  
   - Отнимают у рыб огромное пространство. А что делать? Эти камни я набрал на трамвайных путях, вымыл, прокипятил. Рыбки их терпят. Грунт из зоомагазинов не годится. Слишком мелковат, забивает сифон. Нужны средние камни. Вот их-то я стал набирать на стройке, а потом на домостроительном комбинате. Вымыл, прокипятил, поместил. Рыбы стали дохнуть. Одна за другой...
  
   - Так здесь в чем-то ином дело!
  
   - Иное находится на дамбе. Вот после тамошних камушков три дня нужно лечиться, если есть чем. А если нечем - то полтора месяца. Не рекомендую использовать дамбу вместо пляжа.
  
   - О дамбе ничего не знаю, а у вас на Бухарестской бог знает что творится. У-у! Пылища на остановках!
  
   - Ты кто? - спросил Грибов с удивительно наглой интонаций.
  
   - Как кто?
  
   - Ты пешком сюда пришел или приехал на собственном лимузине?
  
   - Пришел пешком, - наивно открыл рот Воскресов.
  
   - Раз пришел пешком - значит, ты пролетарий. Пролетарии всех стран, носите, пожалуйста, кепки! Не выпендривайтесь!
  
   - Зачем это?
  
   Грибов молча достал с полки лист белой мелованной бумаги и положил на стол:
  
   - А ну потряси над ним свой есенинский чубчик! Могу дать медицинский гребень. Сейчас проверим тебя на вшивость.
  
   Антон пару раз тряханул.
  
   - Обеими, обеими руками, дружок! - заметил Григорий, вынимая из футляра огромную, но мощную лупу. - Энергичнее!
  
   Далее махать чубом Воскресов гордо отказался:
  
   - Проверь свою башку лучше!
  
   - Посмотрим и так. Не хватит - бритвой сниму!
  
  
  
   На бумаге среди обычной человеческой нецензурщины резко выделялись какие-то черные точки. От наиболее крупных из них отходили витые отростки с клешнями-штепселями. Грибов положил на бумагу линейку и стал шевелить точки иголкой:
  
   - А это что такое?
  
   - Угольные фрагменты. Именно из них и должен состоять городской смог.
  
   - Ой ли? Все ли? Ты не боишься, что этот "смог" в тебя вонзится, когда подрастет, и начнет сосать кровь или просто так под кожей жить-прохлаждаться, там-сям покусывать жирок и плодить детишек?
  
   - Тогда что это?
  
   - Черный микроклещ. Космический пришелец. Очень спирохетистый товарищ. Пять сотых миллиметра. Может дорасти до одной десятой. Итак, господа присяжные, Болезнь Лайма Антону Воскресову обеспечена. Поедет он к себе в Невский район и всех перезаразит. Наволочки и простыни испоганит. Диваны, ковры, весь гардероб придется выбрасывать... Хе-хе! Живых марсиан никаким шампунем не смыть. Сколько хочешь кирпичом голову дери. Хоть наголо обстригись!
  
   - Про Лайма и его болезнь не слышал. А скорее, давно забыл.
  
   - О Лайме и знать ничего не надо. А его лихорадка - не что иное, как помесь вялотекущего возвратного тифа с энцефалитом. Хе-хе! А вот о точках этих ведает только парочка маститых зоологов. Да еще какой-то канадский ветеринар... Людской медицине, всяким там КВД и Боткинским баракам, они не снились! Красота какая! Если и будут лечить - то неправильно и с опозданием! Хе-хе! Ох, не сам я трясусь, меня черти трясут, молодые спирохеты подбрасывают! Хо-хо-хо!
  
   - Хватит врать. Покажи лучше гиперссылку.
  
   - Зачем она мне? Хотел купить, не выходя из дома, плоскогубцы-пинцеты, вышел через Yahoo на клещи, а уж с них - ни с того ни с сего на питерские вредности. Именно из-за микроклещей Питер и оказался неважной столицей. Слишком увлекались правители охотой, цепляли себе на нос черную гвардию. Энцефалитники чертовы, блоть. Русь погубили. Такими-де сапрофитами, блоть! Ням-ням-ням!
  
   - Ловко ты плоскогубцами Русь ухватил! Давай-ка, включим железо.
  
   - Что, крякер? Восстановить информацию хочешь? Шиш с масличком! На ведущем диске зарэмлено два десятка бэдов. Сколько можно терпеть?! Ищи утиль на помойке.
  
   - Вот спасибо. Обрадовал.
  
   Воскресов поглядел на Грибова. Тот не казался пьян, но тонус его был слишком повышен. А физиономия выглядела одутловатой. "Чем он до меня занимался, чем он до меня накачался? - подумал Воскресов - Заел 'Бизоном' или 'Антиполицаем', когда звонок услышал?" - понять было невозможно.
  
   - А ты вытащи трамвайные камни и разбей их молотком, - решив отомстить, произнес Воскресов. - Хватит меньшего количества. Не будут зря отнимать пространство.
  
   - Вот и разбей, а я посмотрю, - лениво отмахнулся Грибов, - могу даже пожертвовать зубило. Благо у меня есть лишнее.
  
   Зазвонил телефон.
  
   - А! Привет! - произнес в трубку Грибов.
  
   - Да так как-то. Здесь у меня Воскресов сидит. Интересуется, откуда в Купчине радиоактивность.
  
   - Да знаем, что все в норме. Только в два раза выше, чем в других местах. Хи-хи! Даже побольше, чем в Славутиче, Киеве и Гомеле. Вот Воскресову покоя и нет...
  
   - Возьми трубку, - обратился Грибов к Антону, - сейчас Тигран тебе втолкует что к чему.
  
  
  
   - Алло! - взял трубку Воскресов. - Да. Да. Почему с бунтоватой улицы? Нет. Живу я вовсе не на Вакуленчука, а на Матюшенко. Совсем другой район. Улицу Вакуленчука в книгу Гиннеса надо: состоит из одного единственного дома... А на Крестовском... Так все нормально. Я и без тебя знаю, что не превышает... Ах, вот ты как повернул... Гм... про Пулково я не подумал. Наверное, все вместе складывается: и аэропорт, и свалка, и копалка, и гранит в бетоне... У сфинксов (напротив Академии художеств) также мерил - хорошо щелкает. Ладно. Мэрси. Орэвуар.
  
  
  
   - А знаешь, - обратился Антон к Грибову, положив трубку, - мне эта экология до лампочки. Я здесь не живу, а значит, лишний раз не облысею. Меня пока интересуют конденсаторы. А через полгода-год и от них избавлюсь. Вот только как потом освободиться от компьютеров, будь они неладны... Надоели железки. А программы - еще больше.
  
   - Займись-ка ты лучше...
  
   - Нет. Этим ты сам займись.
  
   - А этим я и без тебя занимаюсь.
  
   Грибов полез в шкаф и выволок оттуда силиконовую женщину.
  
   - Ну, ты и гриб! - вырвалось у Воскресова.
  
   - Готовлюсь к Силиконовой долине. Я в отличие от некоторых в одну точку бью.
  
   - А я-то грешным делом подумал, что у тебя в шкафу - теплицы с марихуаной. Первый раз такого миллиардера вижу. Хоть бы для экономии купил резиновую или секс-шоповский агрегат на струбцинах...
  
   - Я - поклонник максимальной натуральности, - гордо ответил Грибов.
  
   - Какая же здесь натуральность?!
  
   - А ты попробуй! Лучше натуры. И какая гигиена! То ли канал пережимается, то ли какие-то рецепторы... В чем ноу-хау не знаю, но вся сперма уходит тебе же в мочевой пузырь или еще там куда - физического ослабления никакого! А психического и духовного - тем более! Интереснее всякой вазэктотомии. Бабы вообще не нужны. На фиг! На фиг! Никакого "SOS" от отсутствия бабского духа нет. Потерхаешь такой силикон - сразу чувствуешь себя Наполеоном.
  
  
  
   В это время шкаф заходил ходуном. Из него послышались странные звуки: как будто, там скребло когтями о стенки крупное животное. После чего из шкафа раздался мощный зевок, а затем - дичайший звериный крик. Похоже, кричала гиена. Грибов не обратил на звуки никакого внимания:
  
   - А через год-полтора и Антон Воскресов почувствует себя Наполеоном: на него нацепят две звездочки и отправят служить на радарную станцию поближе к морским котикам или голубым песцам. А глядишь, он и с белыми медведями подружится.
  
   Такой вариант был очень вероятен. Воскресов его подзабывал, думая о грядущих передрягах.
  
   - А что в шкафу? Бабака Баскервилей?
  
   - Что? Понравилась? Предпочитаешь силиконовой женщине?
  
   Воскресов постучал ребром ладони по торцу шкафа. Оттуда донесся полузадушенный вопль, раздалось бульканье. Бульканье сменилось клокотанием.
  
   - Га-ха! Ты поосторожней! Убьешь человека!
  
   - В чем дело Грибов? Там у тебя камера пыток?
  
   - Будто не знаешь! Всего-то генератор случайных процессов.
  
   Генератор почувствовал, что говорят о нем, и скромно замолк.
  
   Грибов прикрыл ладошкой рот и зевнул.
  
   - Ты меня сегодня разбудил, - заявил он, и, словно извиняясь за эти слова, добавил: - Твой покорный проснулся часа в четыре, ходил из угла в угол. К двенадцати только-только задремал, к искусственным и естественным женщинам вовсе не притрагивался, а здесь ты явился.
  
   - Так еще додремлешь!
  
   - Как бы не так! Теперь бодрствование обеспечено до конца дня. Чем теперь заниматься?
  
   - А займись ты ...
  
   - Сам займись!
  
   - А нечем заниматься, поехали в Поповку.
  
   - В Красный бор, хочешь сказать?
  
   - Туда именно.
  
   - А что мы там забыли?
  
   - Я? - Конденсаторы. Сегодня не пустили на Южную ТЭЦ. Посмотрю, что мне надо, а ты так промнешься, полюбуешься природой... Давай собираться на электричку в Обухово...
  
   Грибов захохотал. Упал на диван и принялся демонстративно перекатываться с боку на бок и бить себя по чему попало.
  
   - Где ты видел, чтобы из Обухова средь бела дня ходили электрички? На железной дороге тыщу лет - сплошные перерывы! И чем дальше - тем дольше. Что сегодня - не знаю. Вчера прерывались с девяти тридцати аж до семнадцати двадцати пяти. А божеское недоразумение - 96-ой автобус? Хе-хе, брат! Для медвежьего угла сойдет и виртуальное расписание! Пусть его вороны и галки читают!
  
  
  
   - Дела, - произнес Антон. - Тихая и неслышная революция.
  
   - Эта революция еще с генсека Гороха. Потом она углýбилась и продолжает углýбливаться дальше. Трамваи на Лиговский проспект днем не ходят уже лет двадцать, поворачивают в парк. Путь длинный, его всегда найдется причина перекрыть, а ремонтируют его всегда днем, а не ночью, как было положено раньше. Экономят на прожекторах... Но вернемся к нашим баранам. Что делать! Так и быть, довезу тебя до Поповки. А там будет видно. Назад, может, сам вернешься. Едем?
  
   - Едем!
  
   Грибов засунул искусственную женщину в шкаф и захлопнул дверцу.
  
   - У-а! У-а! У-а! - донеслось из шкафа.
  
   - А ты еще, оказывается, отец силиконового ребенка...
  
   - А ты как думал!
  
   - Так что там такое?
  
   - Я же сказал. Генератор случайных процессов. Я не проверял все его четыреста девяносто мегабайт. Мало ли что там записано. Для меня самого - неожиданность всё, что из него вырывается.
  
   Вскоре белый москвичок со студентами выехал из города и помчался по шоссе. Благополучно миновав гибэдэдэшников, а после них - первый поворот, Грибов свернул к обочине, остановился и заявил, что дальше не поедет:
  
   - Веди машину сам. Я не выспался и просто засыпаю.
  
   - Как это? Я разучился, как только научился.
  
   - Давай меняться местами. Каждый российский офицер должен уметь водить транспорт. А тебе скоро вездеход по тундре гонять, куропаток распугивать.
  
   - Даешь!
  
   - Я тебе покажу, где Красный бор, где что. Буду за тобой смотреть - и дремать перестану. Это дело для меня новое, передовое. А руль - чистый автоматизм. Боюсь въехать в болото, а на одной трансмиссии оттуда не выедешь.
  
   Несмотря на большой перерыв в вождении, Воскресов довольно уверенно повел. Правда, езда стоила ему большого напряжения. Физиономия студента перекосилась от мышечных спазмов. Смотреть на него Грибову было просто смешно.
  
   - А вот и Красный бор - минут через двадцать заявил Грибов.
  
   - Интересно, а где здесь знаменитый полигон химических отходов, то бишь растворителей? Говорят, он давно переполнен, но я здесь бывал и ни разу не видел, чтобы где-то что-то подтекало...
  
   - Ах, эколог чертов! Куда тебя заносит! Ты машиной управляй! - Грибов прихватил одной рукой руль и принялся выправлять движение машины. - На фига тебе экология? Откуда я знаю! Не течет - значит, не течет! Вот в Саперном есть целая Джомолунгма из твердого гумна. Как только в книгу Гиннеса не попал сей факт! Зато отметка о высоте на карте имеется. - Грибов отдал руль Антону. - Но растворителями - хоть всё там обойди - ни капли не пахнет. Тьфу! А я уже чувствую, куда нас опять несет. Ты точно достукаешься! Не доживешь до собственной смерти! Что на тебя находит!- и Грибов опять начал выправлять руль. - Тебя, и правда, ждут песцы, но не на Таймыре, а на Колыме.
  
   - ...
  
   - А еще лучше туда отправить на исправление Грин Пи-пи Длинного Чулка. Эти тра-та-та ползучие заставили дураков запретить противомалярийный дуст, а теперь эликсир бессмертия - трансгены уничтожают. Последнюю надежду прогрессивного человечества.
  
  
  
   Студенты оставили "москвич" метрах в пятидесяти от подстанции. Григорий призаголился и нагло собрался загорать на травке на самом виду у редких прохожих, а Антон отказался от намерения сделать чертежик и сразу же отправился к администрации, которая почему-то решила разместиться рядом, и таким образом подставить свои мозги и требуху действию электромагнитного поля. Это было даже интересно.
  
   Григорий поднял с травы и принялся жевать какую-то былинку. "Ничего. Домашнюю животину здесь выгуливают редко. Небось, не заражусь эхинококком или чем-то подобным".
  
   Солнце стало припекать. "Вот дурацкое положение! Ничего не взяли к пикнику! Даже воды нет! Влип ни с того ни с сего!" Однако постепенно у Грибова открылось второе дыхание. Он дремал и одновременно все вокруг видел зажмуренными глазами, слышал, обонял, осязал, но таким образом, что почти мгновенно всё забывал. Ни воды, ни еды ему уже не надо. Пели птицы, стрекотали насекомые, тихо колебались деревья, со станции доносились редкие звуки цивилизации. Время замедлилось или наоборот убыстрило свой ход - не понять. Все мелочи жизни оказались куда-то смыты огромным потоком. Словно большая река, Волга или Енисей, смела всё лишнее, сделала мелочи ненужными. Грибов уже никуда не хотел ехать, никуда не хотел идти. Ему было всё всё равно и безразлично. Засасывала внутрь дневная прозрачно-воздушная и, конечно, не черная, а волшебно-бесконечная, но куда более опасная неизвестная стихия.
  
  
  
  
  
   Появился сияющий Воскресов. Рот у него был до ушей.
  
   - Крупно повезло. Теперь ни на Южную ТЭЦ и никуда больше не надо ехать. Попался разговорчивый работающий пенсионер. Главное теперь - суметь разобрать собственный почерк. Работничек рассказал обо всем. Даже о городских и областных ТЭЦ. Об одном только умалчивал: о том, куда идут кабели, о характере нагрузки. Да это мне и не надо.
  
   - Будто сам не видишь, куда идут провода и какая нагрузка. Что это там за китайские фонарики качаются? Что за поплавки такие? Что за зрелище? Буи для воздушных купальщиков?
  
   - Посмотрим?
  
   - Почему не посмотреть! - вдруг отошел от своей лености Грибов.
  
  
  
   У Воскресова был сегодня праздник: фактически закончена работа дня, недели, а то и месяца. А всякая законченная работа требует немедленной награды. Конечно, и пенсионера надо отблагодарить, коньяка поднести. Но уже не сегодня. Уже неудобно возвращаться назад. А он может оказаться и непьющим. Коньяки и все такое могут быть только приложением к чему-то другому. А феерические фонарики-поплавки, громоздящиеся в воздухе, сами по себе походили на праздник.
  
   Студенты перешли на другую сторону железной дороги. Ограждений не было. Действительно, кому нужны какие-то провода, железные палки, мачты, растяжки? В отдельности ничто не смотрелось. Но общее зрелище было грёзоическим, с налетом давно забытой детской мистики. Или небо ныне слишком голубое?
  
   Воскресова так и тащило вперед. Грибов плелся за ним шагах в восьми. Перепрыгнули через несколько канав. Благо они оказались сухие - неудачный прыжок не привел бы к неприятным последствиям. Много поваленных столбов. К большинству прикреплены провода, причем без всяких изоляторов.
  
   Где оказались эти двое? Территорию с проводами и цветными "буями" они давно миновали, не найдя в ней ничего интересного. Иногда так бывает: издалека привлечет человека зеленая рощица, а подойдет он к ней ближе, войдет в нее, а там ничего нет, кроме неприглядных зарослей, крапивы и комаров. Воскресов и Грибов всё шли, и шли очень быстро. Они по-прежнему не отдавали отчета, куда их несло. Уже и паутину нацепляли, колючек на брюки и носки набрали. А все - ничто. Идут себе и идут. Солнце в рощицах уже не так палит. Березки навстречу шествуют. Вдруг камни какие-то большие, непохожие на валуны...
  
   Из-за деревьев вышел человек в камуфляже и навел на Воскресова карабин:
  
   - Стоять! Стрелять буду!
  
   Из-за других деревьев вышел второй камуфляжный. Этот тип ухмылялся в усы. Карабин у него болтался за спиной. Наводить его на кого-то или даже брать на перевес он не собирался.
  
   Отставший Грибов затаился, остального он уже не видел. До него донеслись только слова команды, обращенной к Воскресову:
  
   - Р-руки за го-лову! Пальцы - в за-мок!
  
   Оставаться здесь далее Грибов счел неуместным. Слишком рискованно, всякая задержка грозила продлиться надолго, а у стоящего далеко на обочине "москвича" не была заблокирована левая задняя дверь.
  
   Подошедший усатый караульный принялся обыскивать Антона. Первый караульный нацелил карабин куда-то в землю у пяток Антона, но в любой момент мог поднять его выше.
  
   Обыск закончился. В спину Антону уперся ствол:
  
   - Вперед! Шаг-гам марш!
  
   Воскресов двинулся через кусты. Его руки были по-прежнему заложены за голову.
  
   - Ку-уда прешь! Иди по дорож-жке.
  
   Воскресов и караульные проходили то густые заросли, то полянки. Затем они пошагали по валяющейся на земле колючей проволоке, прошли какое-то подобие распахнутых разваленных ворот и оказались у огромного земляного холма. Холм имел дверь.
  
   - Откры-вай! - прозвучала команда. - Захо-ди!
  
   Воскресов оказался в грязной, заплеванной комнате. Горели лампы дневного света. Из маленьких зарешеченных окошек под потолком падал тускло-молочный свет. У комнаты была и другая дверь, которая вела куда-то дальше.
  
   - Садись на стул. Отвечай, кто ты есть такой?
  
   - Что отвечать? Все документы - у вас.
  
   - Отвечай, кто такой. Как здесь оказался?
  
   Минут через пятнадцать пристрастного допроса усатый караульный сделал предложение:
  
   - Выбирай сам, куда тебя сдать: в милицию, в ФСБ или куда похуже?
  
   - Вам виднее.
  
   Усатый не соизволил удивиться:
  
   - Видишь, в углу - водопроводный кран. Вон - швабра, вот тряпка, вот - ведро. По-мещение уб-брать!
  
  
  
   "А ситуация-то знакомая!" - подумал Воскресов.
  
   Где-то лет двенадцати-тринадцати он с двумя подростками ездил в Петро-Славянку. Недалеко от этого поселка они уже с год паслись на примыкающей к номерному предприятию территории, где был огромный склад утиля под открытым небом. Однако в тот последний раз они увидели, что эта территория ограждается. Во всей стране была разруха, а древнюю свалку вдруг решили оградить и обустроить!
  
   Гораздо позже Воскресов узнал, что свалка у Славянки - настоящий Клондайк. Но если раньше на ней трудились немногочисленные старатели, вырывавшие кусочки печатных плат, детали переключателей и прочего для последующего извлечения драгметаллов, то отныне золотоискатели стали организованными. А всякий проход на Клондайк необходимо было заранее согласовывать и отстегивать большие бабки.
  
   Вот тогда-то троица подростков и напоролась на людей в камуфляже. После выяснения больных вопросов: "Кто послал?" и "От какой фирмы?" ребятам вручили грабли, скребки и дворницкие метлы. А одному особо прилежному в работе - Сережке Климову поручили вымыть пару помещений в пристроенном к зданию "ящика" флигеле.
  
  
  
   Воскресов очнулся.
  
   - Н-не буду убирать! - вдруг заявил он.
  
   - Ах, ты не будешь! Сам и напросился! Мы хотели тебя отпустить! Всё! Повезем тебя в Питер, а там с тобой разберутся. А сейчас составим протокол, и ты его подпишешь.
  
   - Составляйте, - неожиданно сам для себя проговорил Воскресов.
  
   Где-то в особо укромной части мозга у него брезжила непрожеванная мысль о том, что при дружелюбном расставании с караулом ему вернут только студенческий билет, а блокнотик с непонятными каракулями - замылят; а вот при разбирательстве по всей форме, пусть хоть в каком-то филиале ГРУ, ему наверняка вернут и блокнот.
  
   Составлять протокол никто не стал.
  
   - Давай руки, произнес усатый караульный.
  
   Воскресов не пошевелился.
  
   - Еще и сопротивление оказываешь!! Тебе будет хуже!
  
  
  
   Усатый снял трубку и, не набирая номера, что-то произнес в нее не то на блатном, не то на нечеловеческом языке. Во всяком случае, Воскресов ничего не понял. Не прошло и нескольких минут, как явился хмырь, облеченный в черный кожаный жилет, швырнул на стол непонятную упряжь. На Воскресова бросились все трое, завели ему руки за спину, прибинтовали их друг к другу. Потом обмотали всего какими-то вожжами, надвинули на голову мятый кривоватый чепец, да так, что глаза оказались закрытыми. Воскресов сделал вид, что отключился. Во всяком случае, ему захотелось отключиться. Он уже ни на что не обращал внимания, и на всё уже ему было наплевать: "Играйте, мол, сколько хотите. Мне-то какое дело". Антона потащили. Бросили на что-то мягкое, опять повозились с упряжью. Вскоре Антон понял, что он в машине, что его везут. Машина недолго подергалась на ухабах, стремительно помчалась, остановилась, стала выворачивать, опять остановилась. Воскресов почувствовал, что его схватили и волокут, ступни дважды обо что-то больно ударились. Вот, похоже, посадили в кресло. Наверное, еще одна машина. Вдруг мотор "машины" грубо застрекотал, затрещал. "Вертолет!" - дошло до Воскресова.
  
   Прошло минут двадцать, а может, пятьдесят, но не исключено, что больше. Люди в вертолете говорили (иногда, повторяясь, орали) то на обычном русском языке, то на каком-то нелепом лающем наречии. Разговор на русском языке по большей части шел о каком-то гражданском или военном чиновнике. Хороший, дескать, тот работник или нет. То ли он делает, что надо, или совсем не то. Порой разговор даже на русском языке превращался в совершенную бессмыслицу. Иногда Воскресову казалось, что он вовсе не летит в вертолете, что ему только снится, что он летит.
  
   Вертолет сел. Воскресова развязали. Освободили и голову, и руки, и глаза. Особенно осмотреться не дали, но было понятно, что они находятся на крыше очень высокого здания. Впереди и по бокам, насколько хватало поля обозрения, простирался нескончаемый, неопознаваемый индустриальный пейзаж. Кое-где поблескивали лужицы озер или болот, мелких прудов, зеленели чахлые рощицы, но все затмевали, забивали многочисленные отдельно стоящие здания с трубами, ансамбли промышленных зданий, эстакады, виадуки, башенные подъемные краны. Крыши некоторых зданий были так утыканы блестящими выступами и параболическими антеннами, что напоминали надстройки на верхних палубах боевых кораблей.
  
   Путь внутри здания показался долгим. В проходах, переходах, у лифтов идущих встречали вооруженные люди в кожаных жилетах, проверяли жетоны идущих.
  
   - Куда? - спросил на повороте очередной человек в жилете.
  
   - Идем к ЬЬЬ (Имя человека не было лающим, но Воскресов не смог его разобрать. То ли человека звали "Мянь-Мянь-Мянь", то ли "Нь-Нь-Нь", но как-то вовсе не "Мянь" и не "Нь", но очень скоро произносимо и коротко. Можно было воспринять только мягкую концовку окончания, но не то, что было перед ним.)
  
   - Проходите! - отозвался кожаный жилет.
  
   Вскоре вся делегация протиснулась в длинное узкое помещение. Место, где все оказались, походило на начало конвейера.
  
   - С чем пожаловали?
  
   - Да вот привезли вам материал.
  
   - Действительно? - удивленно вскинул брови ЬЬЬ. - Ну-ка, ну-ка, - ЬЬЬ посмотрел на прибор в форме карандаша. - Какой же это вам материал! Это объект! Полностью готовый объект! И настраивать не надо! Идите на седьмой этаж немедленно!
  
   Депутация, ведшая Воскресова, стала пятиться.
  
   - Быстрее! Быстрее! - подбодрил всех ЬЬЬ.
  
   Выходя, Антон увидел в углу у двери огромный стеклянный цилиндр со стоящим в нем по стойке "смирно" заспиртованным ухмыляющимся человеком. Лицо человека показалось знакомым, а ухмылка пронзительно и явственно выражала мысль: "Ага! Всех надул! Обманул директора кино!" Антон успел прочитать надпись на бронзовой табличке:
  
  
  
  
  
  Ruslan Okolesov,
  
  Cicindela campestris[1]
  
  
  
   Охрана на седьмом этаже состояла не из кожаных жилетов, а из каких-то одетых в хитоны самураев. Пришлось проходить мимо их жестких взглядов. Один из самураев присоединился к идущим.
  
   - ТТТ вас примет сразу, - произнес он. И провел в небольшую комнатку, за приоткрытой дверью которой опять виднелся длинный коридор.
  
   ТТТ, человек неопределенного возраста и неопределенной расы, осмотрел вошедших. Потом словно отделил взглядом Воскресова от остальных.
  
   - Пройди сюда, - указал он на пространство рядом с собой.
  
   Пару минут ТТТ молча созерцал Антона.
  
   - Что ты хочешь? - вдруг спросил ТТТ.
  
   - Ничего не хочу, - ответил Воскресов.
  
   - Как ничего не хочешь? Что ты хочешь не сейчас, а вообще?
  
   - Ничего не хочу, - произнес Антон, неожиданно понявший всю метафизичность вопроса, - хочу проснуться.
  
  - Откуда ты знаешь ответ?
  
  - А я уже просыпался, но частично и не на долгий срок. Но проснуться можно полностью и окончательно.
  
   - Но все-таки в этой земной жизни, что дóлжно хотеть?
  
   - Обычно это три "Д": Дееспособность, Дело, Дорога. В этом как бы суммирована наша земная командировка. Например, просто способностей или просто здоровья мало. Дееспособность их подытоживает, заостряет. То же с Делом и Дорогой. Дело без Дороги не пойдет, может оказаться чем-то факультативным...
  
  
  
   - Оччень ххорошо, - пробубнил себе под нос ТТТ. - Почти правильно, но главное в земной жизни - это связь. Мы приходим сюда связываться, и связью часто являемся мы сами. Связать одно с другим - вот задача!
  
  
  
   ТТТ достал толстый стеклянный карандаш, глянул на его табло и принялся усиленно думать: "Так, что мы имеем? Кто, кто стоит передо мной? Вот это да! Он самый!
  
   Бессмертный! - продолжил про себя ТТТ. - Передо мной живой Бессмертный! Тот, которого мы искали вечность! МЫ НАШЛИ БЕССМЕРТНОГО! Нашли мы, а не кто-то еще! Возможно ли такое?! СЛУЧИЛОСЬ!!! Стряслось, наконец!!! Почему не рушатся небеса? Ведь небеса не рушатся, а я спокойно сижу! Бессмертный! Бессмертный! Повезло-то как! Гм.. Гм... Да, но что будет со всеми нами? Что с нами случится? Мы будем не нужны. Сорок тысяч сотрудников во всей Евразии... Их функция успешно выполнена... Долой их! Долой! И нас в том числе. Зачем это мне трэба? Зачем это трэба филиалу?" И ТТТ обратился к собеседнику:
  
  
  
  
  
   - У тебя НЕТ ДОРОГИ. Очень жаль. Наше учреждение переполнено искусственно сделанными талантами, людьми-компьютера-ми с аналоговыми мозгами. Куда-то направить тебя с твоими природными достоинствами и непонятно как вдруг раскрывшимися возможностями не в моих силах. За три пустые столетия мы разучились это делать... А до них, если не считать одного полубессмертного мавра, пустовали полторы тысячи лет. Вовсе не мнимое падение античного мира и не Пресвятая инквизиция здесь виноваты, - произнес ТТТ и обратился к сопровождающим:
  
   - Объект ликвидировать. И чтоб никаких ореолов я не видел.
  
  
  
   - Три тысячи вольт против ореола хватит? - спросил самурай.
  
   - Вы с ума сошли! - вскричал ТТТ. - Зря к нему такая фамилия прилеплена?! Нужны пятнадцать миллионов вольт. А то и ускоритель! Ведите на экспериментальную установку. Пусть ВВВ распорядится. Он в таких делах специалист. Не забудьте пароль: "Великий Пан - тюнер!" Никаких Воскресовых с Субботовыми!
  
  
  
   После ухода посетителей ТТТ дал еще одно распоряжение: упразднить пост близ станции Поповка... Так... На всякий случай.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Продолжение эффекта ? 4
  
  (неожиданный рецидив)
  
  
  
   Во сне Татьяне Быстровой явилась цыганка. Цыганка водила пальцем по Татьяниной ладони, словно перемешивая там что-то невидимое, и твердила:
  
   - Ох, богатая будешь! Ох, разбогатеешь!
  
  
  
   Гадалка из сновидения не ошиблась. Ни с того ни с сего в середине октября выдали тринадцатую зарплату. В предвкушении шопинга Быстрова села в автобус. Как только автобус тронулся, она почувствовала приятное покалывание выше и ниже зада, а также в промежности. Всё было во власти незримых волн. "Как вкусно пахли в детстве карандаши, карандаши как в детстве мило пахли", - запела она про себя. - "Что еще было в детстве?"
  
  
  
   - Разговариваете вслух, гражданочка, - произнесла рядом сидящая толстая тетка. - А в детстве, скажу я точно, были вкусные жареные пирожки с яблочным повидлом.
  
   - Не помню такого.
  
   - Ах! Да что я болтаю! Тогда тебя, гражданочка, в проекте не значилось! А еще были пирожки с требухой по четыре копейки за штуку.
  
   Далее Татьяна Быстрова уже не могла воображать запах карандашей детства:
  
   - Да идите вы сами в требуху!
  
   - Это я требуха? Меня ты требухой называешь? Да я тебя, паршивка, сейчас тресну по башке. Сразу про свои дурацкие карандаши забудешь! Как вкюсно пяхли, да кяк вкусно драхли! Трахнуть, видно, тебя, дура, некому!
  
   - Ты что, ведьма старая, несешь!?
  
   Тетка размахнулась и ударила Быстрову по голове. Быстрова сбила с тетки платок и вцепилась ей в старомодную прическу. Рядом стоящие молодые люди с открытыми бутылками пива принялись громко ржать, а один из них демонстративно вытянул перед собой руку с бутылкой и полил волосы Быстровой:
  
   - Лучше расти будут!
  
   - Га-га-ха! - противно засмеялась тетка. - Так тебе, бзничка, и надо!
  
   Быстрова поднялась с места, наступила тетке на ногу, и, продравшись сквозь упрямые теткины колени, стала расталкивать толпу, направляясь к выходу.
  
   - Вот нахалка! - раздалось рядом.
  
   - Сюк-ка! - подпели-подсвистели левее.
  
   Кто-то сильно поддал Быстровой в бок локтем, кто-то, согнув коленку, напоследок ухитрился отвесить пинка.
  
   Выйдя на не нужной ей остановке и едва проводив взглядом отъехавший автобус, Татьяна машинально заглянула в пластиковый пакет.
  
   В пакете не оказалось кошелька с тринадцатой зарплатой. Татьяна заплакала и, не зная куда, пошла прочь. Она проплакала минут пять, а затем принялась громко рыдать. Волосы ее были растрепаны, пальто оказалось порвано. Всем своим видом она напоминала выставленную вон пьяную проститутку. Подошли два милиционера. Один из них, с тремя лычками на погонах, ударил Быстрову дубинкой по животу, другой пихнул под лопатку:
  
   - Куда прешь, стерва? Пойдем с нами. Отоспишься в КПЗ. - И здесь милиционеры, обнажая кривые желтые зубы, гнусно засмеялись. Милиционер с лычками, для острастки шмякнув Быстрову всё тем же резиновым орудием по впустую раздражающему глаз заду, авторитетно произнес:
  
   - Правительственная комиссия едет из Москвы, а здесь всякая шваль бродит по улице!
  
  
  
   Татьяну бросили за решетку. Под нее, как тогда на сборах, уже подтекала чья-то лужа. Вокруг нее лежали и сидели интенсивно излучающие дух дерьма и лука бомжи...
  
  
  
   Как вкусно пахли в детстве карандаши! Карандаши как в детстве мило пахли!
  
  
  
   - Пусть убьют! - решила Татьяна Быстрова. Главное то, что я ощущала, когда мне было шесть лет. Уже тогда я полно и счастливо прожила свою жизнь. Большего мне не надо.
  
  
  
   Татьяна закрыла глаза и вспомнила не запахи, но яркие и сочные цвета своих первых акварельных красок: оранжевый и лиловый. Не те, какими они бывают во взрослой жизни, а настоящие оттенки исчезнувшего времени.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Эффект ? 15
  
  
  
   В графе "национальность" Петерман писал слово "хорват". Но ни одного хорватского слова не знал и не без оснований считал себя турком.
  
   После покупки нового саксофона он прекратил игру на музыкальных инструментах и почти полностью переключился на игру биржевую. Здесь ему стало крупно везти. И на рынке Forex, и на фондовом. А раньше-то баловством подобное представлялось! Изменилось что-то в мире подлунном. Как бы не сглазить что!
  
  
  
   Почти каждую ночь Петерману (то есть на самом деле Питиримову, если кто забыл) снилась игра на саксофоне. Саксофон во сне сильно вытягивался. При желании Петерман мог им достать до облаков, до луны, до звезд. И действительно доставал! А ведь саксофон - не тромбон, наполовину повернут в другую сторону... Зато у него... "Вот ведь Фрейд какой!" - думал во сне Петерман. Фрейд Фрейдом, но чем сильнее во сне вытягивался саксофон, тем больший куш отваливался Петерману на бирже.
  
   "А ведь Соросом все равно не стать!" - обиженно думал Петерман. Успех тем самым становился как бы неуспехом, настроение падало. И только виртуальная сновидческая игра на саксофоне приносила хоть какое-то удовлетворение.
  
   Раз в неделю Петерман читал в гуманитарном лицее факультативную лекцию по истории джаза. Это были действительно лекции, а не уроки. Джаз есть джаз. Здесь нужны демонстрации, но всякий раз, когда они требовались, Петерман приносил с собой музыкальные записи, либо заставлял играть знакомых музыкантов. Его обуял панический страх. Ему казалось, извлеки он из инструмента хоть один звук самолично, то сразу лопнет новообретенное биржевое благополучие.
  
   С Питиримовым (то есть с Петерманом, если кто забыл) случилось еще одно чудо: он начисто потерял способность к употреблению крепких спиртных напитков. А на стене его орехового кабинета у того места, где когда-то был бар с бутылками арманьяка и хереса, разместилась нефритовая рамка с факсимильным текстом:
  
  
  
  АЛКОГОЛЬ.
  
   Е. Янтареву.
  
  
  
   Когда толпа надеждъ растерянно рыдаетъ
  
   И дьяволъ прошлаго на раны сыплетъ соль,
  
   Когда спасенья нѢтъ... лишь онъ не отступаетъ,
  
   Лишь онъ, цѢлитель мукъ, священный Алкоголь.
  
  
  
   Въ немъ невозможное такъ сладостно возможно,
  
   Единымъ маніемъ мечты воплощены,
  
   Въ немъ дивно истинно, что было только
  
   ложно,
  
   И сны - какъ будто явь, и явь - какъ будто сны.
  
  
  
   Хохочетъ онъ въ глаза железному закону,
  
   Въ снѢгахъ творить цвѢты и всѢхъ зоветъ:
  
   сорви!
  
   БѢднягѢ-нищему даритъ, смѢясь, корону
  
   И нелюбимому - вѢнецъ его любви.
  
  
  
   О Царь отверженныхъ! О радость позабытыхъ!
  
   О претворяющій въ восторгъ земную боль!
  
   Ты въ заревѢ вѢковъ - какъ сфинксъ
  
   на черныхъ плитахъ,
  
   Владыка гордыхъ сновъ, священный Алкоголь!
  
  
  
  
  
  
  
   Прежние друзья-собутыльники Петермана сочли такое украшение кабинета насмешкой. Половина их куда-то исчезла. Некоторые почему-то решили, что во всем виноват Янтарев. А приходивших в гости больше интересовал не Сергей Кречетов, но вечно лежащая на антикварной пишущей машинке "Reinmetall" книга поэта Ивановича: "Улечу в твою негую бленду"...
  
   Год назад, заставив издателя изменить название, Питиримов перевел на счет типографии недостающую для золочения обложек сумму. Заодно разжился трофейным раритетом. Существует также каменный вариант германской пишущей машинки. Он находится на одном из южных кладбищ Петербурга, на могиле безвременно ушедшего от нас поэта.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  КБ-9
  
  
  
   Дмитрий Пещный двигался вниз, держась за поручень эскалатора станции метро "Петроградская". Туннель выглядел ободранным, невзирая на слегка подбеленную поверхность. Ни с того ни с сего Дмитрию захотелось не спускаться вниз, а наоборот подниматься. "Что бы значило такое желание? - задал он себе вопрос. - Вроде горький шоколад не ел, свежим инжиром его не заедал, витаминов не принимал..." И здесь Дмитрий заметил брюнетку со странным взглядом, на соседней движущейся вверх лестнице. Брюнетка, точнее, очень темно-темно-русая особа лет так двадцати семи внимательно разглядывала трещину на потолке шахты и даже подняла руку с вытянутым большим пальцем, словно бы хотела проверить: сколько дюймов в иероглифе, изображен-ном обязательными для Питера разрывами поверхности туннеля...
  
   До нижней площадки оставалось недалеко; Дмитрий мгновенно принял решение, и, сойдя с лестницы, отодвинул ограждение, сделал разворот вокруг пустой стеклянной будки и начал подниматься, догоняя особу с необычным взглядом.
  
  
  
   - Извините, мне показалось, что вы художница...
  
   Прибрюнетистая нисколько не поменяла своего алтарного взгляда - видимо, он был природным - и в ответ только промычала что-то неразборчивое.
  
   На немую не похожа. Словно передразнивая ее, Пещный промычал что-то от себя, но промычал с довольно выразительной и почти нескромной интонацией, а затем добавил в том же тоне, но с привнесением в последний видимости крайней заинтересованности (вот-вот небо упадет, земля провалится или по другой причине жизнь на земле оборвется):
  
   - И в институте Репина не учились? Ни в каком художественном училище? - как-то неожиданно хрипловато спросил он.
  
   И в ответ никакого удивления:
  
   - Я закончила Мухинское.
  
   - Про него я и забыл. Как оно теперь называется?
  
   - Художественно-промышленная академия, но зовут по-прежнему "Муу-хой".
  
   - Да! Трещины на потолке туннеля действительно ближе к промышленному дизайну, а в особенности - к муу-хову. А я в свое время получил диплом на курсах пауков...
  
   - Вы очень похожи на человека военного. Погоны! И всё встанет на свои места... - вдруг замялась на последнем слове незнакомка.
  
  
  
   Аккуратно выведя жертву своих еще непонятных устремлений на Каменноостровский проспект, Пещный уже не выпускал ее локоть. Ему показалось, что он находится в двух мирах сразу, ум рвался и туда и сюда. А здесь еще объявился и выдуманный третий мир: в голове завертелись строчки:
  
  
  
   Хочет бедную убить,
  
   Цокотуху погубить!..
  
  
  
   Как бы убрать этот неподходящий мотив? А! Клин - клином!
  
   - Петро-градская род-ная сторо-на, - полушепотом пропел Пещный, в то же время незаконно адресуя слово "родная" своей спутнице. - А вы, я вижу, не спешите. Могу кое-чем похвастать. Мне код Петроградской известен. Я знаю, как по ней ходить...
  
   - Какой код?
  
   - Это ритм в делании поворотов направо и налево. Когда знаешь такой код, прогулка становится сверхзамечательной. Иногда архинеобыкновенной, - продолжал какой-то сидящий в Дмитрии черт, заодно направляя глазами острия произносимых слов "замечательной" и "необыкновенной" в направлении девушки. "Что сама не воспримет - то клетки ее кожи поймут..."
  
  
  
   Линия их прогулки нисколько не походила на изящную синусоиду, то есть не походила на волну, но эта ломаная, запутанная линия порождала нужные волны внутри. Так, нелепые кривоугольные траектории пальцев музыканта или ужасные иероглифы-значки на нотном стане порождают вполне гладкую и гармоничную мелодию, а кое-какое пошлое безобразие - изредка невиданный экстаз. Пещный и девушка словно на бегу заходили в те или другие кафе, но нисколько не рассиживались, только слегка взбадривались. Дикий запущенный Петербург превратился не то в забытый романтический и никогда не существовавший Ленинград, не то в выдуманную для оформления этикеток Пальмиру-на-Севере, не то в какой-то зрительно звонкий мир. В подобные моменты асфальт словно теряет ущербины, небо - серость, а улицы - знакомость. Город переоткрывается и приоткрывается, меняет лица. А в особенности под лживыми косыми лучами кинопроектора-солнца. То же и сейчас: воздух слегка запах сосновым лесом и показался нарисованным. И далее все было бы сновидением, сказкой, сбывшейся легендой, если бы Пещный не оказался верен самому себе. Часа через полтора, а может, и два с половиной, а может, и четыре без малого...- время потеряло смысл и определенность - где-то в окрестностях Артиллерийского музея всё померкло. Петрополь умер как оргазм.
  
   Кате казалось, что они были по одну строну воды и вдруг почему-то оказались по другую, что они перешли Стикс... Двое двигались по огромному пустырю в центре города. Да это была свалка! Вокруг валялись половинки битых кирпичей, мятые пластиковые канистры, ржавые консервные банки, никогда не убиравшийся хворост. Именно так в мавританских или испанских средневековых сказках недавние дворцы и сокровища превращаются в ослиный навоз и глиняные черепки. Прогуливающуюся па--рочку, похоже, вбросило в эту местность страшным взрывом, про который она забыла. Невзирая на дикость и сиротскую неухоженность, земля пестрела, словно представляла мозаику, головоломку, лабиринт.
  
  
  
   Выстрелила пушка Петропавловской крепости. Закаркали вороны и смолкли. Странное ощущение сзади головы, мир словно бы находился в большой ярко освещенной резиновой груше... А если эту грушу сжать? Эти земля и старый ободранный асфальт? Может, они тоньше папиросной бумаги? Что если под ним ничего нет? Через полминуты тишины раздался звук, похожий на кудахтанье. Слева и справа появились крошечные деревянные домики...
  
   Многочисленное непрекращающееся "Кудд-куддах! Кудд-куддах!" - стало отчетливей.
  
   - Курятники! В центре города - курятники! - всплеснула рукой Катя.
  
   Еще несколько минут ходьбы - и оба встали как вкопанные, увидев, что их окружают клетки со львами, тиграми, обезьянами... Не входя ни в какие ворота, они оказались в зоопарке. Они были безбилетниками, непрошеными гостями, и одновременно кем-то вроде космических зашельцев. Они были и татями, и всепроникающими богами сразу.
  
  
  
  
  
   Пещный был в своем репертуаре, он вспомнил, что позавчера уже в сто первый или сто пятый раз прошел в ЛенЭКСПО без билета и попал на нужную выставку, хотя оказываться на территории комплекса не собирался, о новых объявлениях ничего не знал, а просто захотел подышать воздухом Гавани...
  
  
  
   - Мы прошли сквозь стену... И через мир... - прошептал Дмитрий изумленной Кате.
  
   Кате самой показалось, что прошлое отрезано и вселенную подменили.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Эффекты ? 16 и ? 17
  
  (потенцированные, зауральские)
  
  
  
   Жил да был в областном городе Званске Юрий Михайлович Переплюев. Кабачки и картошку он ел сырыми, а свежие огурцы - жарил.
  
   А почти рядом, в районном городе Зарвайске, имел честь проживать Михаил Юрьевич Светосватов. Этот герой звуками балалайки изображал фортепьяно, а игрой на трубе - аэроплан и больше всего на свете боялся, что кто-то разгадает секреты его самодельных медиаторов и мундштуков...
  
  
  
   Не будем описывать, как эти два приятеля встретились, как познакомились: то ли в поезде, железнодорожные чаи распивая, то ли где-то застряв на пересадочной станции и согреваясь теми же жидкостями из термоса, и не будем вспоминать, когда эти приятели начали чудить: до знакомства или после него, - мы всё-таки байки баем, а не мемуары пишем.
  
   Настоящий театр возник в тот момент, когда стал Михаил Юрьевич в гостях у Юрия Михайловича после принятия вместо аперитива крепкой сливовой наливочки есть горячие огурцы... Да именно! Наверное, стыд, срам, вежливость и прочую моральную сбрую совсем к тому времени потерял. Попробовал он огурцов и говорит:
  
   - Фу, гадость! Жареные, да еще несоленые, слизняки какие-то! Не то тыква, не то икра заморская, буржуазная!
  
   Твердит всё такое подобное, а сам ест, ест, ест. Остановиться не может. Килограмма три съел. Едва не прожёг язык и горло.
  
   А Юрий Михайлович глядит на этого обжору молча и ухмыляется, да покуривает трубку из сливового корня.
  
   Перевёл дух Михаил Юрьевич, еле молотящие по инерции воздух челюсти остановил и произнес с зубовым призвуком да горловым усилием:
  
   - Жареные помидоры в смеси с чем-то - такое я понимаю: блюдо народное, на идише приготовленное, но огурцы! Это из какой оперы?? Что-то припомнить сие не могу!
  
   Произнес он это и вдруг стал озираться вокруг себя, как сумасшедший. Он и сам заметил, что очень глупо озирается.
  
   Смотрит Михаил Юрьевич: Юрия Михайловича нет, комнаты нет, а сидит он, Михаил Юрьевич, среди каких-то плетней и огородов не то настоящих, не то сказочных. Словно на сцене театра кто нагородил их - нет только зрительного зала, а над головой - не потолок, а небо. Огромное небо, великое небо. Такого неба Михаил Юрьевич никогда в жизни не видел! А плетни какие высокие! А деревья какие здоровущие! Но смотрятся почему-то нарочитыми, декоративными. И Зауралье ли это? Не Херсонская ли губерния?
  
  
  
   Думал так Михаил Юрьевич, думал, уже и задремать собрался, да тут слетела с большого неба гигантская птица со страшным клювом, сделала три неуклюжих прыжка, подскочила к Михаилу Юрьевичу - и стук его по лбу раз, стук его по лбу два! Склонила птица голову в одну сторону, искоса посмотрела на жертву большим красным глазом и стала про себя что-то соображать.
  
  
  
   И дошло здесь до Михаила Юрьевича, что состоит он на 95,6 % из воды, как и положено огурцу, и что долбает его жирная черный ворон-самка. Пить ей, видимо, захотелось.
  
  
  
   Понял Михаил Юрьевич, что конец ему приходит. Вернее, уже пришел. В голове такие дырки... Но делать-то что? Прошла жизнь! Закончилась неожиданно! Не молиться же теперь! До свиданья, мир, до свиданья! Прощай окончательно! Вспомнил Светосватов-огурец свою кличку "Мишель", представил портрет Лермонтова, что видел лет пятьдесят назад в русской детской поликлинике на берегу великой и мелкой латышской реки... Вспомнил мавзолей шейха Муслехеддина в Ленинабаде и нахальных воробьев на рыночной площади в Зарвайске, дернулся на пружинистом стебле и умер.
  
  
  
   И сразу полетела его душа вверх, вверх, вверх. Наверное, уже в огурце расправила прозрачные крылышки...
  
  
  
   "Печальный демон, дух изгнанья..." - словно произнесла отлетающая душа.
  
   - И надо же! - продолжила более отчетливо душа, обращаясь к кому-то бесплотному, но подразумеваемому, то есть к самому Михаилу Юрьевичу, что оказался вне тела и ее самой. Был он, как и все люди после смерти - ничто, нуль без палочки. - Хоть бы от рук царицы Тамар принял смерть, а то - тьфу ты, от жареных огурцов!
  
  
  
   Возмутилась душа от такой несправедливости, отстегнула незримые крылья и в свою очередь умерла с горя. Распалась на части: превратилась в два нейтрино, полтора пузырино и один грохотрон. Зазвучал грохотрон не то как труба, не то как аэроплан - и возникло что-то в этом мире ясное-ясное, исполнилось всё смыслом, а потом - как не было ничего. Осталась одна пустота. Одну пустоту в другой и различить невозможно. Нет ничего в белом свете, кроме их множества.
  
  
  
  
  
  * *
  
  
  
   А Юрий Михайлович Переплюев выбил свою трубку из сливового корня, пригубил в сорок четвертый раз любимой сливовой наливочки. После огурцов-то! А потом уставился на чучело рыси. Стал пристально-пристально глядеть. Устал от такого действа. Закрыл глаза. Потом еще раз на рысь посмотрел. Еще закрыл глаза, еще немного отдохнул. Потом третий раз посмотрел. И спрашивает строго у чучела:
  
   - Где Михаил Юрьевич? Почему его не вижу?
  
   А Михаил Юрьевич Лермонтов на портрете подмигнул, усмехнулся, открыл рот и произнес голосом Буратино:
  
   - Ки-ки-ре-ки! /"Ку-ка-ре-ку" то есть, по-немецки./
  
  
  
   Знак свыше получен! Обрадовался Юрий Михайлович, высунул свой большой язык, выпучил глаза и принялся расстегивать ширинку. И тут в глазах потемнело.
  
  
  
   - Ты что это делать, гад, собрался! - закричал голосом Буратино Лермонтов. - Ни за что не дамся! Разве что укушу, но ведь потом-то удушу!
  
   - А сам ты кто! - обиделся Юрий Михайлович. - На себя посмотри. Ишь, как барин вырядился! И художник приукрасил тебя! А в жизни ты плюгав, неряшлив и обликом неприятен был. Не понимаю, отчего в тебя Царица отчаянно влюбилась, а Царь приревновал и на Кавказ сослал!
  
  
  
   Обозлился Лермонтов, поднял в стороны руки, и плащ его обернулся черными демонскими крыльями. Бросился этот новоявленный Бэтмен на обидчика.
  
   - Ах ты, мышь летучая! - начал сипеть удушаемый Юрий Михайлович.
  
  
  
   Увидел он на Лермонтове-Демоне-Бэтмене таинственную холодную полумаску. Черный бархат, украшенный бисером. Сверкнул от бисера адский свет, и понял Переплюев, что до пришествия спасенья не будет.
  
  
  
   Принюхался он здесь: "А ведь не Лермонтов это! От настоящего поручика Лермонтова, говорят, всегда несло чем-то горелым и нездешним. Кто же это? Печорин? Так ведь Печорин - только вымысел. Эврика!.. А голова, голова какая-то знакомая... Кто же это?
  
  
  
   Да не Печорин это, а Пещный! За что? За что, спрашивается? Позапрошлым февралем или раньше - не помню, после аварии на ТЭЦ замерзал этот командированный в гостинице... Принес я ему по дружбе электропечку с вентилятором, а теперь он душит! Что это он? Какова расплата!
  
  
  
   Стой! Стой! Да какой это Пещный! Совсем я очумел! Токи времени в голове сдвинулись! Это же Светосватов, черт окаянный. Аэроплан-фортепьяно грёба-ное!" За одну десятую секунды пронеслись эти мысли, и понял Переплюев, что сейчас умрет, но в синем его мозгу еще на десятую секунды вспыхнули слова: "Аэроплан! Аэроплан! Эх! Зря я спирт для сливовой наливки покупал в летном училище! Плохой это спирт! Чувствую правым подреберьем: ацетон это отработанный!".
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Воспоминание о монадах
  
  
  
  
  
   Монады не влияют друг на друга....
  
  
  
  * *
  
  
  
   В каждой монаде есть все остальные монады, но их трудно увидеть...
  
  
  
  * *
  
  
  
   Даже воплощенные в чуждом мире, они сохраняют способность к стремлениям и представлениям...
  
  
  
  * *
  
  
  
   Отражений не бывает, есть череда постоянных совпадений...
  
  
  
  
  
  
  
   * *
  
   Смысл дления монад - в оправдании предустановленной иллюзии...
  
  
  
  
  
   * *
  
  
  
  
  
   Увидеть монады очень просто. Для этого нужно быть особо одаренным трехлетним ребенком и иметь не менее чем 160 %-тное зрение ...
  
  
  
  
  
  
  
  * *
  
  
  
   Души - это гниющие отходы монад...
  
  
  
  * *
  
  
  
   Главная непредусмотренная свыше дисгармония - в том, что желание гнить правильно неосуществимо...
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Продолжение эффекта ? 2
  
  феминного
  
  (Отпустили на побывку)
  
  
  
   Юлия шла из бани. Легкодушевное настроение. На плечи совсем не давит атмосферный столб, а сила земного тяготения стала вроде бы раза в три меньше. Возьми в руки детский воздушный шарик - и полетишь-полетишь-полетишь! Да и без шарика идется как плывется. А домá, деревья словно бы не из твердых материалов сделаны, а из воздушных или из каких-то там безе, кремов, зефиров-пирожных и дутой кукурузы. Но что это? На пути к дому посреди дороги расселась наглая собака Пряжка, принадлежащая Петровым-Сидоровым-Портвейновым - дворникам-мусорщикам, дроворубам-бензопилам, плотникам-стро-пальщикам-каменщикам - пылесосам на все руки. Эта собака и раньше никому не давала прохода. "Сейчас обгавчет, - с неприязнью подумала Юлия. - А такое было легкопарное эфирно-зефирное настроение! Исчезнет настроение, как пить исчезнет!" И здесь Юлия вспомнила, что идет она не из психбольницы Скворцова-Степанова, а из сестрорецкой бани, а, значит, не пахнет сама собой! И пахнет, наверное, мылом, шампунем, лосьоном и медальоном, а не человеком. А, может быть, не пахнет ничем! Ну, собака-бабака! Берегись! Сейчас тебе будет на орехи! Юлия перешла на строевой шаг. Изображая пасть, полную острых зубов, широко открыла рот и агрессивно ощерила верхние зубы. "У собаки - сумеречное черно-белое зрение - поди, увидит и в полутьме и на расстоянии!" При этом Юлия так начала печатать шаг, что испуганная бабака Пряжка бросилась бежать, забилась под крыль-цо и принялась там жалобно скулить. Упоенная победой, Юлия все тем же строевым шагом подошла к крыльцу и прыгнула на него. Крыльцо рухнуло. Раздался плач обиженной Пряжки и серия каких-то всхлипов-писков. Внизу в щелях мелькнули то ли плоские черные человечки, то ли неровные тени. Представились вдруг эрогенные шахматные поля, уставленные плоскими гномиками со скорченными мордами. Опять что-то тонко пискнуло. "Не прятала ли она там щенков?" - подумала Юлия.
  
   Однако Пряжка унюхала что-то другое, царапнула землю когтями, клацнула зубами и посторонние звуки пропали. В тот же миг Юлии почувствовала, что выздоравливает.
  
  
  
   И еще Юлия вспомнила совет психиатра: простым смертным лучше изучать Коран по сутрам с плохими рифмами, но не по Крачковскому, а кэрролловскую "Алису" - не в переводах, а в пересказе Бориса Заходера... "Действительно, - подумала Юлия, - нам ближе "Волшебник Изумрудного города", чем "Чародей из страны Оз". А еще есть мультики: "Хохлушка в стране чудес", "Хох-лушка в Зазеркалье" - Киевнаучфильм!.."
  
   Похоже, клеился психиатр. А как не приклеился, строго заметил: "Кэрролл или там Роб-Грийе - не детективы Дашковой. Чтобы читать "Алису" или "В прошлом году в Мариенбаде", нужно запастись всем необходимым, а начав читать - дочитывать до конца и не отрываться на что-либо другое. Дескать, у вас другое, и все в порядке с памятью и вниманием...
  
   "Уже точно нет другого", - поняла Юлия.
  
  
  
  Былое и думы
  
  плюс слух об эффектике ? 18
  
  
  
   Шестнадцать страниц этого псевдонарратива изъяты цензурою. Этот Дмитрий Пещный вечно думает о всяком-разном запретном. А интересно он думает! Идейки у него так и соскальзывают, так и проскальзывают. Если бы они хорошо соскальзывали и куда надо, то здесь был бы новый Пруст. Но цензор не хочет наводить читателя на такие идеи, какие никому, кроме Пещного, не пришли бы в голову. Иначе ни один дурак не будет на этой глупой планете жить...Чем меньше идей - тем лучше. А о запретных озарениях лучше промолчать. Скажем, говорить о проходах и ходах в российско-финской границе (Почти смежной с более важной ГРАНИЦЕЙ! Во время оно Маннергейма попросили помочь. Обошлось без лишнего шмона... - Курсив здесь и далее - мысли цензора) здесь неудобно. Тем более у Дмитрия эти ходы часто начинались уже на Старом Невском и в Репино. Известно, что Пещный иногда держит при себе запаянный пакет с разговорниками, кронами и евро. Так, на всякий случай. Ведь можно случайно и автобусом ошибиться... (не на тот прозрачный рычаг нажать, в верхний сад попасть...) А в тот день, когда Пещный ошибается - все остальные тем более, не говоря уже о таможенниках и пограничниках (и небесных пиявках). Финны и шведы часто выпивают, часто где-то застревают и отстают... Потом, конечно, со скандалом возвращаются, но пока до этого доходит, Пещный, вдруг оказавшийся при чужих документах, поступает подобно Фигаро. Да и документов ему не надо. Известно, как его временами заносит и куда уносит... Не в его характере делать что-то легально.
  
   Накоси-выкуси! Если это не так? Если на самом деле он давно умер и просто так бродит, позабыв что-то под кровом обманно-лога-рифмических белых ночей?
  
   В Ботаническом саду желтели листья. Петру Дюмову давно надоел ежедневный маршрут. Выйдя из главного здания БИНа, Петр резко развернулся. Он решил пройти вглубь. И предлог к тому был: иначе не отделаться от ухлестывания очередной воздыхательницы. Новенькой и свеженькой. Никто ее не успел предупредить... И с какой стати вырвался из горла слащавый восточный комплиман? Дама и без того была как на иголках, а здесь вдруг и сразу перевозбудилась. О чем она думает? Будь бы она одна, глядишь, и пригрел бы. Но у нее - две пары двойнят, муж с профилем и осанкой Каменного гостя. Не спутник жизни, а памятник конкистадору. На том свете он себе выбрал фенотип? ...пороха и не нюхал, отсиживал зад рядом с аркой Генерального штаба, а потом - рывок, и пожалуйста: теперь наращивает мягкое место в какой-то синекуре близ Смольного...
  
   Листья желтые, оранжевые, красные. А был ли он, Петр, в этом году где-то вне своих обычных дорожек? У осенних клумб он увидел, словно вспышку, давнишнего знакомого - Пещного. Рядом с ним шла Катя.
  
   Дюмов кивнул Кате и, пожимая руку Пещному, спросил:
  
   - Так, где последний раз виделись? В СКТБ "Биофизприбор"?
  
   - Именно там, если не в ЦНИТИ "Морфиз....".
  
   - В "Морфизприборе" меня не бывает, - перебил Дюмов. Мне там делать нечего.
  
   - Как раз есть что. Бионика нужна везде.
  
   - А это тоже бионика? - спросил Дюмов, указывая на Катю.
  
   - Конечно! - деланно-патетически произнес Дмитрий.
  
   - Хоть бы представил. Кто она тебе: сестра, жена, любовница...
  
   - Юбовница, - ответила за Пещного Катя.
  
   - Вот как! - в звуке "ю" Дюмов, разумеется, отчетливо услышал призвук "е".
  
   - А мы вошли в сад не через проходную! И в кассе билеты не покупали! - похвасталась Катя.
  
   - Ну и что? Нигде не продаются билеты в райские сама-садики-садилы. Туда иной путь...
  
   - Пусть садилы. Хоть задилы. Не имеет значения. Главное: Садов и Мазохов нам не нужно, - премудро заметил Пещный.
  
   Дюмов направился было своей дорогой, как его настигли слова Пещного:
  
   - Ничего не слышал о Карене Акидорове?
  
   - Ничего. Отовсюду ушел, а что задумал, куда собрался - никому не передавал. Странно как-то... Неизвестно, где его искать...
  
   - Известно, известно. Большой поворот в мозгах. Ушел крутолобый в монастырь. Не брали. Таки внес большой взнос. Очень большой. Прокуратура перекалилась, но так и не выяснила источник обогащения. Отмазался и теперь мечтает о судьбе столпника.
  
   Пройдя шагов сорок или тридцать, Дюмов понял, что и в "Морфизприборе" бывать приходилось. Откуда, черт возьми, главная протекция на атомный ледокол??? "Хе-хе-хе" - возник внутри ровный голос Фантомаса, и неожиданно добавилось: "Сват! Свят! Надо же, как ловко память отключается! Как кто нарочно за нее дергает! Контора не гидасповская, но кое-что однажды про-изошло. Лучше бы рвануло! Висели там просушенные полем черно-лиловые дохлецы на раскаленных проводах. Доизобретались! Или это было совсем в другом ящике?" Завуалилось озеро. Зашептался камыш.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Контроли из случайной выборки
  
  
  
  
  
   Ефросинья ходила по церкви и сливала масло из лампадок. Церковь была пуста. А до этого они вместе с Аглаей на виду у всех выхватывали из подсвечников недогоревшие восковые свечи, толстые и тонкие, длинные и короткие - на переплавку. Одетые в черное старушки с засушенными лицами хватали бесстыдных монахинь за рукава, но божьи невесты только отмахивались. А теперь? Зачем было сливать масло? То было ведомо только Ефросинье. "Пол-то, пол как плохо подметен, - бормотала себе под нос Ефросинья. - Стекла давно не чищены". Пол был чист, пыли на витражах - никакой, но говорить так слишком хотелось - монахиня облегчала себе душу, ругая работу меньших служек.
  
   - Обмети крыльцо, - сказала она вошедшему в храм Василию.
  
   - А Ванька обметет. Он уходит через полтора часа, а здесь ему все равно делать нечего.
  
   - Знаем его, знаем. И как он обметет, и что он делать ничего не будет.
  
   - Так и мы знаем. Почему его никто не выгоняет?
  
   - А я тебе милиция? Или заседатель? Юродивый, Ванюша-то. Юро-ди-вый. Такие храм украшают. А что лишнее себе позволяет, так пусть бог за ним смотрит.
  
  
  
   И вспомнила Ефросинья, как Ванюшка повел себя перед масленицей. Очень ей стало приятно от такого воспоминания. Так приятно, что она одну лампадку пропустила.
  
   - А пол-то, пол как плохо подметен! - опять пробормотала Ефросинья.
  
  
  
  * *
  
   По статистике каждый злостный насильник должен совершить за свою жизнь 170 изнасилований. Потакало общество его наклонностям или нет, сажало его усредненные полтора раза в тюрьму или нет, будьте добры, положенные от начала мира 170 изнасилований среднестатистический насильник совершит.
  
   Иван Полупайко еще не отсидел назначенные ему небом полтора раза и совершил пока не 170, а только 27 нарушающих закон эротических деяний. Что говорить: небогато даже для воина-оккупанта! Да и как считать? Жертвы частенько заранее настроены... На счету Полупайко были четыре посторонние старухи в возрасте от 60 до 88 лет, девять подруг жены, пять жен друзей и три, надо сказать, развратные школьницы. Кроме того, он насильственным путем поимел трех побродяжек и трех работниц с соседнего текстильного предприятия, возвращавшихся по одиночке с вечерней смены.
  
   Сегодня Полупайко вознамерился подежурить на верхнем полуэтаже нестандартной четырехэтажной хрущобы, повсматриваться там час-другой в пролет лестницы в ожидании подходящего объекта. Это был его любимый способ. Трех из подруг жены он таким образом заранее наметил и высмотрел. Те, конечно, узнали насильника, но, жалея его жену Машу, по их мнению, на редкость приятную и отзывчивую женщину - хотя излишне набожную, - не подали заявлений в милицию. Да и кто на таких красавчиков подает заявления? Внешность - как у Шаляпина! Жаль, что не поет. Да и любой муж после такого "нападения" просто тьфу, а не что иное...
  
  
  
   "Подежурить" Полупайке не удалось. На площади к нему подошли два очень плюгавых субъекта: у одного был микрофон, у другого - телекамера.
  
   - Я корреспондент московского телеканала "Аш два эс о четыре" Микита Ольстерович Голосид, - заявил человек с микрофоном. - Представьтесь телезрителям и ответьте на вопрос: "Как вам живется, можется на святой Руси? - нагловатым тоном попросил он у Полупайко. - Может, вы чем-то недовольны?
  
   - Я Иван Полупайко. Работаю сторожем. Всем. Всем доволен, - отвечал Полупайко. - Ни к кому нет претензий. Мне хорошо живется-можется на святой Руси. Пусть многие и говорят, что у меня мозгов не хватает.
  
   Полупайко отошел в сторонку очень гордый и на время забыл о запланированном деле.
  
  
  
   Телевидение остановило проходящего мимо капитана-артиллериста.
  
   - А вы, ферцер-офицер! Как Вам живется, можется?
  
   - Да как сказать. Зарплату офицерам - а не каким-то ферцерам, до чего нынче дошли! - надо повышать, квартиры быстрее давать. Переводят из одной части в другую, и везде ни кола ни двора. Будет зарплата, будет квартира - тогда и станет всё хорошо. Никаких ферцеров и много мисс!
  
   - Как, однако, интересно! - заметил в микрофон корреспондент, нисколько не стесняясь. - До того интересно, что скучно. Вот господин Полупайко гораздо лучше ответил. - Не правда ли, господин Полупайко?
  
   - Видит бог - правда! - ответил Полупайко. Иван Полупайко вдруг почувствовал себя нехорошо. У него страшно зачесался живот. Ванюшка задрал рубашку и начал, словно собака, быстро-быстро чесать грязными нестрижеными ногтями огромный безобразный шов - след падения на мопеде с высоты... Хирурги во время оно еще удивлялись, как это крепкий сук не пропорол тело пострадавшего насквозь.
  
   - Кого еще спросим? Кто вы? - обратился телекорреспондент к пожилому человеку и тут же пожалел: "Начнет сейчас лепить про абсурдные пенсии ниже прожиточного минимума..."
  
   - Я доцент кафедры философии. До сих пор вынужден работать.
  
   - Пенсии не хватает?
  
   - Про нее молчу, хотя моим товарищам туго. Смены нет. Молодежь заканчивает факультет и уходит. Работать преподавателем никто не хочет. Завкафедрой меня и упросил продолжить преподавание. А так дети меня обеспечивают.
  
   - А Ваши бывшие студенты совсем не стремятся быть профессорами и доцентами?
  
   - А зачем им это надо? Правда, кое-кто аспирантуру заканчивает. Но как защитится - сразу на сторону, PR делать или что другое в том же духе.
  
   - Для престижа нужна ученая степень?
  
   - Степень сейчас просто покупается. Правда, не у нас. Даже кое-кто звание профессора получил после трехмесячных курсов, а потом еще и кандидатом в депутаты выдвинулся. Но не выбрали.
  
   Через пару минут помощник Голосида несколько коряво остановил на тротуаре неторопливо идущего человека с очень острыми и правильными складками на брюках:
  
   - Здравствуйте! Представьтесь, пожалуйста, телевидению!
  
   - Очень рад! Я - Федор Максимович Петеньков.
  
   - Отлично! Скажите нам, счастливы ли вы? Хорошо вам живется на Руси?
  
   Петеньков ответил по-своему:
  
   - У меня есть миллион евро. Из них пятьсот тысяч я готов потратить на развлечения.
  
   - И как вы хотите развлекаться? - забыв о сути интервью, спросил Голосид.
  
   - Я родился в Баку. Туда я поеду этим летом и там истрачу свои кровные пятьсот тысяч.
  
   Произнеся это, Петеньков откланялся и стремительно удалился, видимо, чувствуя, что сказал лишнее.
  
   - Увы, Баку - это не Россия, - процедил сквозь зубы помощник.
  
   Вдруг корреспонденты увидели, как по площади важно шествует непереодетый священник. Толстомясая ряшка размеров приличных, широкая сутана нисколько не скрывает великомощного живота. Любо-дорого поглядеть! Просто классика! Голосид толкнул напарника локтем и прошептал: "От соблюдения постов, наверное, раскормился!"
  
   - Есть другое мнение, - ответил напарник, - Джуна Давиташвили мне как-то сказала, что пузатенькие экстрасенсы и попы легче берут на себя чужие грехи, а взяв грехи, в отличие от худых, не болеют. Например, Фивейский у Леонида Андреева был худой, потому и загнулся. Пузатость у них можно счесть не за профзаболевание, а за профзащиту. Пузо - что-то вроде молока за вредность. А вот о монахах такого не скажу. Толстые монахи суть извращенцы.
  
   Голосид прохихикал, но почел за лишнее возражать. Но таки вспомнил очередные статистические выкладки. Особо сильно жиреют, оказывается, доноры и любители очень долгих постов. Телеса заранее готовятся к будущему дефициту ресурсов... "При-ро-да гос-по-да о-о-бма-а-не-ет! - мысленно пропел телекорреспондент. - Так пост зачем тогда-а, за-а-че-ем?!"
  
  
  
   Вскоре священник поравнялся с корреспондентами.
  
  
  
   - Представьтесь, пожалуйста, и ответьте на вопрос: "Как вам живется-можется на святой Руси?"
  
   - Я протоиерей церкви "Крашеное Яйцо", - ответил священник очень приятным, звучным, но женсковатым голосом. - Мне хорошо живется-можется на святой Руси. Вот только сегодня сломался "Ауди", но к вечеру починят. Моцион мне полезен.
  
   Священник потопал далее.
  
   - А вам как живется-можется на нашей святой Руси? - спросил корреспондент у прохожего, одетого в синюю тройку. - Кто вы? Представьтесь.
  
   - Это прямой эфир?
  
   - Не совсем.
  
   - Покажите меня в мелькающих квадратиках - и представлюсь. Меня никто не должен узнать.
  
   - Клянусь. Вас никто не узнает.
  
   - Я - вор, - произнес прохожий в синем, - мне хорошо живется-можется на святой Руси.
  
   - Что ж, пожелать творческих успехов в вашей профессии, к сожалению, не могу.
  
   - А мне и не надо. Адью! - попрощался вор.
  
   - На сегодня хватит, - обратился к напарнику Голосид, а про себя подумал: "Как бы повериться, откалиброваться на полноту опроса?" И сразу вспомнил шуточное одностраничное произведеньице, какое имел счастье видеть пару дней назад:
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  РУСЬ
  
  
  
  Одностраничная пьеса
  
   из многочисленных закулисных действий
  
  и бесчисленных нормативных актов
  
   Замечание: в изложении действия и акты опущены вследствие их художественной необязательности.
  
   Действующие лица:
  
  
  
  Бомж-оптимист
  
  
  
  Клерикал-ленинец
  
  
  
  Хиромант
  
  
  
  Астролог
  
  
  
  Стоматолог
  
  
  
  Либерал-идеалист
  
  
  
  Евробандит
  
  
  
  Плуто-ДЕМО-Крит
  
  
  
  Пустопляс-милашка
  
  
  
  Компра-ДОР ОРС НОД-1
  
  
  
  Убежжёная проститутка
  
  
  
  Депутат Госдома
  
  
  
  Человек в сером
  
  
  
  Подозрительно честный бюрократ
  
  
  
  Первый подохлец
  
  
  
  Второй подохлец
  
  
  
  Сто третий подохлец
  
  
  
  Энный подохлец
  
  
  
  The End
  
  
  
  
  
   "Юморист еще тот сочинял. Знал куды бить... - начал соображать репортер. - Но правда в этой пьеске какая-то кривая и продольно-подпольная. А нам продольность не нужна. Наш срез - поперечный. Вот-вот. А потому опроса почти достаточно. Но все равно сложно работать. Если бы здесь, на этой широте, нашу почву заменить австралийской, а наши реки - чужими, то был бы совсем другой театр. Австралия занимает шестое место по продолжительности жизни, а мы - второе по самоубийствам и первое - по пропавшим без вести... Да-а! Что-то в русской почве и воде лишнее и очень вредное, а чего-то катастрофически не хватает. Вот и для дам нужны два отдельных опроса... Один - в салоне красоты, конечно, по предъявлению красоты. Другой - в мотеле, по предъявлению водительских прав... Бить надо Карасева за такую изуверскую выдумку! Но и вранья не хочется!"
  
  
  
  
  
   - Давайте подведем итоги, - в качестве ведущего обратился Голосид к воображаемым телезрителям. - Мы сейчас опросили тринадцать человек. Не посчитали только одного, который едет в Баку. Извините, растерялись и не смогли выяснить, счастлив ли он. ("Наверняка, он подставное лицо, подосланное для сдабривания статистики, - пронеслась в голове мысль. - Что-то некоторые конторы слишком оперативно стали работать. Один бог ведает, какие новые управления и главки в них появились".) Итак, оказалось, что хорошо живется-можется самому первому господину Полупайко, который представился, что он сторож; самому последнему, квадратненькому, который представился, что он вор; и среднему, который нам заявил-пропел, что он протоиерей церкви "Крашеное Яйцо".
  
   Ведущий сделал многозначительную паузу и продолжил:
  
   - Конечно, не хватает четвертого, воспетого когда-то великим поэтом Некрасовым, а именно: Гриши Добросклонова. Так вот. Смею вас заверить, что Гриша Добросклонов - это я. Гриша Добросклонов - это я, журналист телеканала "Аш два эс о четыре", Микита Ольстерович Голосид. Мне хорошо живется-можется на святой Руси.
  
  
  
   Голосид достал блокнот. Проделав сам для себя краткий отчет, против отметки об интервью Полупайко репортер написал: "Олигофрен или дебил. Материал вырезать".
  
   Микита Ольстерович задумался: "Так... Кто у нас еще? Священник? Вырезать! Не надо раздражать надзорные органы. А Добросклонов? Бравада! В эфир не пойдет! Оставлю только для друзей".
  
   После этого журналист провел жирную черту и ниже написал: "Пару отрицательных интервью отредактировать и сделать положительными...", а, написав, задал себе вопрос: "Ну что, всё на сегодня? Ничего не забыл? Забыл, конечно, забыл! А вор-то, вор! Вот хорошо! Вот пикантно! Удача приходит откуда не знаешь... Оставить! Обязательно оставить, невзирая ни на что, пусть даже и квадратненького! А главное испортить подлинник записи... Впрочем, господа фуражкины и так всех мафиози знают."
  
   Однако закругленной концовки не вышло. Голосид вдруг почувствовал странную дрожь в коленных чашечках, на него повеяло бездной. Репортер поднял голову и понял, что на него надвигается новый клиент. Откуда взялся? Словно из стены вышел... Пришлось достать давно выключенный микрофон, напарник принялся разворачивать телекамеру.
  
   - Добрый день! Извините, что вас задерживаю. Я - телекорреспондент Голосид. Представьтесь, пожалуйста, если не возражаете...
  
   - Не возражаю. Я - Дмитрий Пещный.
  
   "Только-только про контору подумал, а она - тут как тут!.. - пронеслось перед Голосидом. - Куда жалкому миллионеру Петенькову до этого хлыща из табакерки!"
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Часть третья
  
  
  
  
  
  "ШРОТ"
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Производитель
  
  1
  
  
  
   В торце здания прохаживался тощий усатенький тип. Заметив Святослава, он перехватил в руке серый предмет: рацию или мобильный телефон. Наверное, рацию: из предмета понеслись булькающие звуки...
  
   "Где приходилось видеть эту усатую глисту? Не раз приходилось видеть. В плаще и без плаща. В очках и без очков. С букетом и без букета. А раз даже с тросточкой. Хоть бы раз усы сбрил..."
  
   Святослав Анов хподошел к лаборатории. Ее дверь была полуоткрыта. Странно, запирал вроде бы. Что делается с мозгами?
  
   В лаборатории сидели трое посторонних. Один, видимо, главный восседал в кресле, повернутом спинкой к письменному столу. Двое других слегка покручивались туда-сюда на поворачивающихся сиденьях высоких лабораторных стульев. Гости вели себя, как хозяева. "Что бы это значило?" - подумал Анов.
  
   - Нэ суэтись, дарагой! - произнес главный. - Мы по важнаму дэлу.
  
   - Морфин в героин не перевожу, если вы за этим.
  
   - Нам нэ нада гэроин. Что нам нада? - обратился главный к субъекту, сидящему слева.
  
   - Обработать эфедрин гидразином, - ответил тот.
  
   - Вас обманули. Нужно применять другой реагент.
  
   - Мы агаворылыс, но ты-то знаэшь, чем нада абрабатывать. Вот и абработай. Мы заплатым.
  
   - У меня не завод. У вас столько денег не будет. А в итоге получится дешевый продукт. Не что иное. Какой дурак сейчас возится с эфедрином?
  
   - Эта наша дэло.
  
   - Где? Когда я буду заниматься "ваша дело"? Здесь идет другой процесс, и времени у меня нет. (А ведь просто так не отделаться. Кто-то навел, дал точные сведения, гарантии. Может, уже и задаток получил). Вы знаете, что не я начальник. Обращайтесь к руководству. Я-то что?
  
   - Нам нэ нада началнык. Мы знаэм, что ты можешь и что нэ можешь. Нэ нада нам кудри матать.
  
   - Всё, господа! До свидания!
  
   - Ты обо всем падумаль? Патом нэ пажалээшь?
  
   - А что жалеть? Мне жалеть нечего.
  
   - Пашлы отсюда, - скомандовал главный подручным. - Он другой язык лубит. С ным на другом языке пагаварят.
  
  
  
  2
  
   Несколько суток в помещении стоял страшный запах падали. Анов и уборщица Алена обыскали всё. А когда ничего не нашли, решили, что где-то под полом подохла крыса. Унюхать то место, какое избрала крыса, не удалось, поскольку в первые дни напасти Алена догадалась опрыскать все подозрительные места крепким дезодорантом, годным лишь для туалета. И только к концу недели Святослав вместе с вернувшимся из заграницы Семеном сняли крышку со своего "железа". В системном блоке оказалась мертвая кошка...
  
   - Достукался, хакер! - засмеялся Семен - То-то при запуске я видел розовую надпись:
  
  
  
   System hardware abnormal, press any key to continue!
  
  
  
   - Кто это тебя вычислил? - продолжил Семен. - А я думал, напряжение в сети прыгает! Думал, датчик глючит!
  
  
  
   Кошка была без головы и хвоста, довольно худой, видимо, частично мумифицированной еще до помещения в компьютер. На ее задней ноге болталась петля из суровой нитки.
  
   - За петлю держали брезгливые, - подумал вслух Семен.
  
   Святослав увидел упавший на пол пистончик в виде узкой скобки и поднял его. Подобными скобками обычно скрепляют пучки проводников, чтобы те не разъезжались. Ничего особенного. Однако Анов обратил внимание на необычный концевой выступ...
  
   - Ясно, эта часть должна куда-то вставляться. Но куда? Не помню таких мелочей в железе...
  
   Святослав стал осматривать компьютерную требуху и ничего особого не увидел. Семен, сколько смотрел, ничего не увидел также, но перевернул крышку системного блока вверх ногами. И тут Анов снял с внутренней части верхней крышки корпуса дисковидный предмет, несколько похожий формой на аккумуляторный элемент. Правда, размером он оказался крупнее. На его поверхности было отверстие как раз для выступающего конца скобки.
  
   - Дело понятное, - произнес Святослав. - Или забыли вставить или, скорее, вставили, но не довели до отказа. Поспешили. И защелка не сработала. - Пойдем-ка на улицу, прогуляемся.
  
   Оба экспериментатора отправились на задний двор НИИ, там вытащили из хлама относительно сухой мешок из крафт-бумаги и подожгли его. Ветра не было. Пламя медленно поползло. Осталось только положить на середину мешка "аккумулятор". Когда Святослав с Семеном отошли метров на семьдесят пять, хорошо бабахнуло.
  
   Во взрыве не было ничего примечательного, кроме того, что им подбросило в воздух какую-то железяку в виде таганка. Железяка взлетела до уровня пятого этажа. Ее взлет и падение заметил в окно директор института. Взрыв он слышал, но не понял, что это и где это. Однако летающий таганок заставил директора высунуться из окна. Внизу - рассеивающийся дым! Посмотрев направо, директор смог опознать физиономии двух оглянувшихся в этот момент виновников происшедшего непорядка.
  
   На лестнице экспериментаторов ждала встреча с руководством.
  
   - Что, Святослав? Опять пиротехникой увлеклись?
  
   - Поневоле. Это продолжение того разговора, что у нас был пару недель назад. Злоумышленники устроили в компе опочиваль-ню для дохлой кошки, а чтобы никто не будил, заминировали.
  
   - Дела. А я уже хотел передать твои зальцбургские евро на службу безопасности. А чтобы и далее хватало на эту службу, пришлось бы вас с Семеном до конца жизни держать за бугром. Так кого тогда здесь охранять? Кроме вас двоих, никто валюту не зарабатывает.
  
   - Вопрос интересный, - промычал Семен, - но я больше не полезу в атомный реактор вместо робота. Разные прочие шведы пусть чистят там сами.
  
   - Другой вопрос интереснее. У нас Анов по реакторам не ползает, не надевает чешую из свинца. Поэтому он у нас - ефрейтор Сбруев. Сколько у него сейчас жен - семнадцать или двадцать семь? И если охранять каждую жену также? Зачем ему столько?
  
   - Преувеличиваешь, Игорь, преувеличиваешь, - произнес, почти не улыбаясь, Анов.
  
   - Все равно, сколько есть, ненормально.
  
   - У Святослава столько любовниц, а не жен, - поправил Семен. - Только фамилия напоминает что-то библейское. Наверное, до земляничных полян здорово тренировался в каком-то чертополохе...
  
   Все трое загудели.
  
  
  
   - Ну, пусть четыре жены в разных городах. А детей от семнадцати любовниц сколько? Четырнадцать? И всем евро с долларами переводишь? - обратился директор к Анову.
  
   - Можно и евро, можно и рубли. Давай продадим технологию модулятора.
  
   - Нет уж, нет! А если скандал на всю вселенную? А если он не модулятор для кого-то и по настоящему будет буравить мозги? Нам смоделируют еще не то коровье бешенство!
  
   - Что мы сидим, как собака на сене, - вмешался Семен. - Такими производными интересовались японцы. Они люди спокойные, рациональные...
  
   - Нашел спокойных людей! Может, в храме и на работе они спокойные. Поэтому и любят оттягиваться по-свойски. Кто поручится, что они не запустят ваш продукт в систему вентиляции токийского метро?
  
   - Подозреваю, уже запустили кое-куда, - ухмыльнулся Семен.
  
   - Ату тебя! Чура-чурочки! - просипел чуть не задохнувшийся от неизвестных грандиозных эмоций директор.
  
   - И вовсе не Чура, а Нифертётя из заоблачной академии. Полгода каждую ночь она снится Святославу. Но эврики - нуль.
  
   - Увы, тематика там, гошпода-товалисы, иная, - добавил Анов.
  
   - Зато вериги какие расчудесные. Как бы Эзоп с Крыловым не ожили!
  
  
  
  
  
  Психоаналитик
  
  
  
  Из разговоров в приемной
  
  
  
   - Сновидения! Ха-ха! Сновидения! Да знаете ли вы, что все деньги, получаемые в сновидениях, прокручиваются через страховую фирму мадам Соколовой!?
  
   - Х-х!
  
   - Да-да! Вы покопайтесь, поройтесь в ваших сновидениях. Выстроите их цепочку. Наверняка, придете к такому сну, в котором подмахиваете какие-то странные бланки на розовой бумаге. К восемнадцати годам такие бланки подписывают все люди!
  
   - Х-х!
  
   - Соколовой охвачены и старики. Ее фирму знавали при Ленине-Сталине. Да-да! Подобно легендарному КооП. Между нами говоря, председатель КооП брежневских времен побогаче нынешнего Абрамовича! Да вот о КооП я не боюсь говорить, а о Соколовой - побаиваюсь. Хи-хи! Соколова была и при Николашке! И при Иоанне Грозном!
  
   - Х-х!
  
   - А вы с вашими сновидениями!? Да вы каскадер!! С каскадеров Соколова удерживает 70 % зарплаты и никогда не отдает. Ни в той, ни в этой, ни в тридцать четырнадцатой потусторонней жизни! И в тридевятой-тридесятой не получите!
  
   Эн-Эн покопался в своей памяти. Он стал довольно блекло вспоминать. Эн-Эн напряг свою память. А ведь правда! Он на самом деле лет двадцать назад заключал договор с Соколовой. Военная кафедра тогда нарочно отпустила полкурса с занятий, прямо после первой пары. Заставляла зайти туда, сюда и в частности - в двести сорок первую "А" школу, заполнить в семнадцатом кабинете для блезира и общего развития некие бумаги, в том числе форму номер тридцать четыре ша. Память у Эн-Эн вдруг стала феноменальной. Тогда им всем недотепам выдали для чего-то странные карманные деньги. Все обрадовались! Ни за что дают! Потратили на кино, мороженое и всякую ерунду... Премия за подчинение массовому дуракизму... Тот, у кого не было военной кафедры, того посылала кафедра физвоспитания. А тех, кто и от последней отделался - того к мадам Соколовой загонял здравпункт. Охвачены были все. А сколько сновидений снилось потом! И всегда находился ничтожный сон, в котором приходилось идти в двести сорок первую "А" школу в семнадцатый кабинет - против правил кабинет ? 17 находился не на первом, а на втором этаже - и получать там какие-то гроши...
  
   А недавно был сон, когда он разговаривал с кем-то в библиотеке... Да! С библиотекарем и разговаривал. Та так и сказала: "Вы что, и это Соколовой переводите? Ну и получите только через полгода, да и то десятую часть".
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Из святая святых
  
  
  
   - Если вам нужен обычный психоанализ, отправляйтесь в другое место. Лучше в столицу. Мой ассистент подскажет куда. Он... недавно оттуда.
  
   - ...
  
   - Здесь нет ни нового, ни старого психоанализа.
  
   - ...
  
   - Да, жрецы, в том числе священники. Священников я также называю жрецами. Да, Фрейд! Но мы не обязаны подписываться под тем, что он говорил.
  
   - ...
  
   - А у Юнга вообще были проблемы с его же психикой. В попики ему нужно было идти, а лучше в ламы. Сторонники Юнга у меня не задерживаются.
  
   - ...
  
   - Ах, его формальные методы! Против формальных методов возражений нет, но именно здесь их не применяют.
  
   - ...
  
   - Кисея? Да я говорю с вами через кисею "Антигипноз", через две такие кисеи. Между ними даже прочная решетка есть. Потрогайте решетку, потрогайте. Вот так! В отличие от некоторых, я не насилую своих клиентов.
  
   - ...
  
   - Сквозь кисею я вижу вас, как вы меня видите. Никаких оптических обманов. Кто со мной говорит, мужчина или женщина, часто можно определить только по голосу.
  
   - ...
  
   - А вы таки хотите меня изнасиловать? Потрогайте, потрогайте решетку, получите удовлетворение.
  
   - ...
  
   - Как разрядились?
  
   - ...
  
   - Да именно! Кисея токопроводна, а решетка заземлена. Всё как у людей.
  
   - ...
  
   - Видеть клиентов не должно. Толкование поступков и сновидений заочно, например, по телефону, это хорошо подсказывает. Реакция клиента часто мешает, вносит искажения его внешний вид... А клиенту могут помешать облик и манеры аналитика... Под всех заранее не подстроишься.
  
   - ...
  
   - Бывают случаи, когда нужно видеть внешность. А ассистент в приемной для чего? Он подскажет. Что-то важное упущено не будет. Но уже потом, в самом конце, когда исчерпала себя чистая интуиция. Клиента всегда можно попросить веруться...
  
  
  
   - ...
  
   - Да обнажайтесь сколько хотите, обнажайтесь и хоть дрочите прямо там. Никто вам ничего не скажет. Телекамеры? Может, здесь и есть телекамеры. А может, и нет. Сами думайте.
  
   - ...
  
   - Маски выдает ассистент. Дешевые маски лежат на полке по левую руку.
  
   - ...
  
   - Я разрешаю иногда клиентам проверить наличие телекамер. Иногда они сюда приходят с личным специалистом по безопасности. Это хорошо, когда клиент убеждается, что всё хорошо...
  
   - ...
  
   - Я стараюсь не запоминать то, что говорю людям. Дневников не веду. Боюсь начать повторяться. Материалы дневников или протоколов незаметно отпечатываются в голове, создают мыслительные штампы. Психоаналитик окостеневает в своей деятельности. По той же причине я давно не пишу научных трудов.
  
   - ...
  
   - Конечно, жалко. Целые теории из-под носа уходят. Но и теории часто вредят толкованию.
  
   - ...
  
   - Позавчера от меня одна за другой выскочили две лучшие подруги. По отдельности, естественно, исповедовались у меня. Эти лучшие подруги - два первейших врага. Здесь им это не объявили прямо, но в глубине своих душек они поняли таки всё. Не передать, как обрадовались, что поняли. Ассистент говорил, что у той и другой был хвост трубой.
  
   - ...
  
   - Так врет ваш Щеглов. Может, в письменной речи он бы не допустил таких ляпов. И ему приходится говорить экспромтом. Бывает, что смысл вопроса доходит не сразу... Представьте гроссмейстера на сеансе одновременной игры.
  
   - ...
  
   - Заметьте, Щеглов не пользуется кисеей. Его смущают телекамеры. Он тоже человек.
  
   - ....
  
   - Вы ни разу не видели, как "телепсихологи" краснеют, стыдятся и стесняются?
  
   - ...
  
   - У всех этих спецов крен в физиологию и анатомию. О психике они забывают. Неудивительно, что психологи в том числе.
  
   - ...
  
   - Да! Колдовством не занимаюсь, но все-таки нечто из вашего душевного несварения беру на себя. Раньше приходилось по утрам делать пробежки, чтобы избавиться. Но есть и другие пути.
  
   - ....
  
   - Соколова! До сих пор, к сожалению, Соколова. А что делать? Может, вы посоветуете?
  
  
  
  
  
  
  
  Опять психоаналитик
  
  
  
  С клиентом-2
  
  
  
   - Кладбища? Вы не понимаете что такое кладбища? Возьмите, хотя бы Смоленское или лучше какое-то провинциальное, неиспользуемое.
  
   - ...
  
   - Опять не понимаете? А вам никогда не приходилось отправлять потребности на каком-нибудь диком запущенном кладбище, напрочь заросшем деревьями?
  
   - ...
  
   - Что, приходилось в детстве? Припомните, припомните свои ощущения?
  
   - ...
  
   - Ах, вы очень поздно совершили первый половой акт. Видимо, и голые девочки вам редко снились?
  
   - ...
  
   - Почти не снились! А с мастурбацией как обстояло?
  
   - ...
  
   - Как часто?
  
   - ...
  
   - Тогда кладбища для вас должны быть вдвойне привлекательны. Еще бы! Там до сих пор похоронены ваши нереализованные возможности!
  
   - ...
  
   - Вот видите, какие мы скромники! И в голову не приходило затащить кого-то туда!
  
   - ...
  
   - Так вот, я вам заявлю, что приходило, но помимо вашей садовой головы. Потому в сновидениях вы путешествуете по кладбищам!
  
   - ...
  
   - И под кладбищами? Гм... Это интересно! Это требует особого подхода. Дайте мне пять минут на размышление и расслабьтесь; вспомните, какие чувства обуревали вас во время хождения под землей... Сравните эти чувства с другими, обычными чувствами.
  
   - ...
  
   - Рабдовирусы и Дракула? Не знаю никакой связи между бешенством и порфирией. Хотя порфирия в этом отношении - только одна из современных теорий.
  
   - ...
  
   - О недостаточно излеченном бешенстве, честное слово, ничего не знаю. Клянусь, ничего не найду на эту тему. Да нет! Вы меня просто сбиваете...
  
   - ...
  
   - Что-что? Говорите, есть случаи, когда вакцина опаснее контакта с бешеной собакой? Вы имеете в виду отдаленные последствия?
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  С клиентом-3
  
  
  
   - Гиперборея! Как интересно! Страна легенд, надежд, земной рай!
  
   - ...
  
   - Вам никогда не хотелось отправиться куда-нибудь в пещерные времена?
  
   - ...
  
  
  
   - А не хотели жить в племени туземцев-папуасов?
  
   - ...
  
   - А как вы относитесь к историку-математику Фоменко?
  
   -...
  
   - Да не то я имею в виду! Вы лучше скажите, вдохновляет вас чувственно Фоменко или нет? Ага, все же вдохновляет! Припомните свою чувственность, собственное тело, руки-ноги в то время, когда вы читали Фоменко. Я помогу вам припомнить. Это я умею. Но сейчас важно, чтобы вы припомнили сами. Итак, представьте, что перед вами последнее произведение Фоменко. Вы читаете Фоменко. Что при этом чувствуете?
  
   - ...
  
   - Так! Это очень хорошо, что вы откровенно об этом рассказали... И чувство облегчения есть? Есть! Вот видите, даже чувство того, что камень с плеч упал... А чувство усложнения? Что, и чувство усложнения присутствует? И то и другое в наличии! И одно не убивает другое. Да это новая жизнь! Вы недовольны вашей нынешней жизнью. Получив новую историю человечества, вы как бы обновляете личное бытие. А хеттские легенды в обработке Карпущенко вообще забудьте. Здесь не найдете аналитиков.
  
   - ...
  
   - Аборигены? С аборигенами гораздо проще. Оттого что у них все это легче. В изолированном племени даже сифилиса, а, возможно, и герпеса нет. Хотя в последнем можно усомниться. Птички везде летают и бомбят...
  
   - ...
  
   - Не забывайте о ваших действительных или мнимых двойниках. Вот они - настоящие вампиры... Если, конечно, вы сам не вампир. Примите как шутку, но обмен между виртуальными личностями - это факт. Если вам хорошо, то какому-то из ваших двойников плохо, и наоборот.
  
   - ...
  
   - Да! Взрослому это сложнее. Эти образы не так ярки. И дома это бывает реже. Предположим, вы гуляете по улице, очень быстро выпиваете где-то чашку кофе, идете дальше. Чувствуете бодрость. Но не с неба упала эта бодрость! За нее нужно что-то отдать. Когда мысли не заняты насущным, в воображении хотя бы смутно должно нечто появиться...
  
   - ...
  
   - Это и есть контакт с виртуальным двойником.
  
   - ...
  
   - Да не на Луне он. Скорее, в вашей голове, хотя не обязательно в ней.
  
   - Но мне находили и настоящих двойников. Сделанных из мяса. Одного на кафедре, что по другую сторону проспекта; второго - в НИИ Арктики и Антарктики и в одноименном музее.
  
   - ...
  
   - Говорят, они умерли. Одного бросили на рельсы перед электричкой уголовники, другой испытал на себе четвертый инфаркт.
  
   - Что-то здесь не так. Срочно ищите нового двойника!
  
   - Как будто он есть. Только другие меня с ним еще не путают. И на Гиперборее он пока не помешан.
  
   - ...
  
   - С теми двумя - да! Но в отличие от них, я никогда не косил от армии. Военные сами потеряли мою папку. Сверх того, я никогда не интересовался мареной, а также щеглами и зябликами. Это что-то сверх смысла!
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Вновь с клиентом-2
  
  
  
   - И вы всерьез верите в вашу сказку о владыках мира?
  
   - ...
  
   - Пусть, хотя бы о владыках континентов.
  
   - ...
  
   - Допустим, вы правы в отношении Евразии и Африки. Но как допустить, чтобы владыкой Антарктиды был пингвин?
  
   - А почему нет? Владыкой Африки мог бы стать и слон. У него мозг гораздо больше человеческого. Там вполне разместится биокомпьютер, управляющий биоценозом и обществом.
  
   - Да вы тотемист!
  
   - Еще лучше! Тогда все упрощается. Пусть отдельными племенами руководили тигры, змеи и леопарды, а континентом в целом - слон...
  
   - Хы-хы-хы! Извините за смешок. Уж больно все это вне рамок.
  
   - Продолжу свою мысль. Если многонаселенной Африкой может иногда управлять слон, то почему бы малонаселенной полумертвой Антарктидой не управлять королевскому пингвину?
  
   - Хы-хы-хы! Извините. Психоаналитики также плачут и смеются. Но учтите, где-то смех надо подавлять, а где-то он наоборот полезен, психотерапевтичен. Кроме того, вы вначале говорили не "пингвúн", но "пúнгвин". Сверх того - жирный... Да еще сбоку припеку обретались утесы и буревестник. Вам не кажется, что все это взято из Максима Горького? Вы только гагар забыли! Им гагарам... тра-та-та-рам... Что-то в таком духе...
  
   - А может, это взято не у Горького, а из некоего общего источника, откуда почерпнул и Горький? А если это только метафоры? А вдруг за ними стоит нечто, иначе не выразимое? С какой стати на земной шарик упали религии? Ведь в прямом смысле они - отъявленная ложь. А за ними изредка стоит какая-то польза - например, недолгий союз людей, племен или народов?
  
   - Или вражда. Польза - не польза. Так мы далеко зайдем. Давайте начнем с другого конца.
  
  
  
  С клиентом -4
  
  
  
   Так. Первую-вторую печать снимаем. Что-что? Вздумал подшутить? Позабавиться? Разведать обстановку? Нет! Нет! С моей новой установкой могу не то что человека - демона выпотрошить, бога усыпить, трикстера обнаружить, беспилотного мертвеца-гиперборейца разоблачить!
  
  
  
   Так. Третью-четвертую печать снимаем. Гм... Наклевывается что-то интересненькое. Подумать только. И он оттуда... Ага! Сейчас проверим! Проверим матрешку трансфинитную!
  
  
  
   Так. Пятую-шестую печать снимаем! Ужас какой! Подумать только! Ну и таблетка сегодня досталась! За седьмой печатью наверняка инфаркт светит! Пещь огненная разгорается! Вот седьмую печать пусть он сам с себя снимает.
  
   Как же быть? Правы были те, кто не советовал полностью воплощаться...
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  С клиентом-3
  
  
  
   - Да были у вас те керамические сосуды с рукописями. И не два, а целых четыре, если не больше.
  
   - ...
  
   - ... постепенно забирал и гасил воспоминания. Думаю, силы у вашего Поппи побольше, чем у Месмера. Только есть здесь нюанс: скорее, сам ваш приятель о том не ведал и вроде бы злого умысла не имел. Не иначе, прокрались наводочки. Он изображал этого австрийца не по своей воле.
  
   - ...
  
   - Не хотелось бы раскрывать, да и темен смысл бормотаний-ревоспоминаний. Там много и того, что вас не касается. Мне эта Соколова совсем не нужна.
  
   - ...
  
   - Вот-вот! Эти "Бешеные на треножниках" совсем рядом.
  
   - ....
  
   - Да не в Гиперборее и не в "Бешеных" дело! Почти весь ваш искусственно вызванный неосознаваемый монолог касался какого-то расчудесного илеинового дерева и планок из него! Ха-ха! Де планки эти летают сами по себе! Уж, не из илеинового ли дерева делали ладью для Озириса? Хо-х! Может, и ступа для Яги из того же материала? Хотя на самом деле это не ступа, а просто гроб, иносказание для деток.
  
   - ...
  
   - Это очень сложно. Непередаваемо. По вашему отчету, илеиновые планки нужно заталкивать внутрь треножников. Оказывается, в них вся сложность, а не в пифийных сланцах. Не хватало еще, чтобы тот прототип Аполлона летал на шунгите. Тогда - уголь ему и паровую машину. Зачем скромничать?
  
   - ...
  
   - Опять за старое? Поговорите на эту тему с кем еще! Посмотрим, чем всё это кончится!
  
   - ...
  
   - Не советую что-то планировать в отношении человека, ушедшего в монахи. Жизнь в ваших репортажах отчетливо двоится. Дюмовых двое - и Каренов двое. Где-то что-то пересекается, а где-то - нет. Попадете в парапсихейный капкан, если попытаетесь выйти за положенные пределы...
  
   - ...
  
   - О чем вы? Куда нам отрываться от земли? Не глупо ли судить Акидорова за то, что его тень наступила на тень Дюмова? Забудьте всё о чуждых нам долинах, монадах и мандолинах.
  
   - ....
  
   - И Карен всё забыл, и Евгения забыла. Их заставили забыть, как и вас. Неужели непонятно? В дальнейшем рекомендую молчать. Совершенно нечаянно мы с вами вторглись на чужую территорию. Нам там не место.
  
   - ...
  
   - Хорошо! Хорошо! Решеточку и обе кисеи "Антигипноз" мы сняли. Спать! Спать крепче! Итак! Внимание! Забудьте всё, что знали об Арктиде-Гиперборее! Это первое. Второе. Где бы и когда ни оказались, вы сочтете несусветным вздором всякую позитивную информацию по этой теме. Третье. Если увидите свои или чужие записи о северном континенте, то предпримите все усилия, чтобы их уничтожить.
  
  
  
   Итак. Представьте ночь. Представьте луну. Вы спите, спите. Вам снятся лунные зайчики. Вот луна заходит за облако... Медленно наступает рассвет. Мы чувствуем себя хорошо. Мы просыпаемся...
  
  
  
  
  
  Психоаналитик на отдыхе
  
  
  
   - И куда тебя несет в сторону помоек и оврагов? В детстве не приходилось получать уколы от бешенства? Что за поведение такое.
  
   - ...
  
   - Нигде не написано, да приходилось сталкиваться, так сказать, с феноменами. В самом деле, зачем эти сексуальные ямы и бугры? Куда ты меня завел? Есть гектары, куда ходили грибные поезда. Недалеко такое место. Когда-то очень давно приходилось там быть.
  
   - ...
  
   - И поведу. Без дурацкого компаса поведу. Что за пижонство? Зачем компас, когда солнце светит?
  
  
  
   Они шли очень долго, но по дороге попалась только одна полянка с грибами. Другие поляны были совершенно сухи, похоже, даже выжжены...
  
  
  
   - Холмы, бугры, спуски вниз. Странный рельеф для равнинной России. Таки Швейцария. А если не будем никуда подниматься?
  
  
  
   Аналитик невзначай посмотрела на небо. Чуть в стороне из-за сине-серых туч показался самолет и принялся какать бомбами. Раздался характерный звук... Разрывов аналитик не дождалась. Почти рядом из-за деревьев донесся шум... Бахнуло раз. Бахнуло два. Как стальная балка величиной с товарный поезд по такой же балке.
  
   Баханье превратилось в канонаду. Да такое привычно для жителей какого-нибудь Нарофоминска... Застучал крупнокалиберный пулемет. Из кустов вылез танк и грохнул так, что место барабанных перепонок словно бы заняли ударенные молотком места.
  
   Тогда Гэгг чуть не покатился на траву от смеха. Нормально говорить он не мог.
  
   - ...Садт.. рибн... арезд.., - вырвалось из его горла. - Сюда ходили грибные поезда! Ничего грибнее никогда не видел!
  
  
  
   В подтверждение этих слов, ломая лес, на поляну вырвались еще два танка. Машины стреляли из орудий на ходу, давили кусты и варварски утюжили почву. Где-то за кустами метрах в ста запалили дымовую шашку. Дым начал застилать пространство. Нет ли крови на барабанных перепонках? Крупно повезло, что авиабомбы учебные и не взрываются.
  
  
  
   Через прогалины леса Гэгг увидел открытый полигон с эшелонированными движущимися мишенями. Одни мишени изображали технику, другие - идущую в атаку пехоту. Слева, в стороне, противоположной мишеням (куда и шли путники-грибники) гавкнул миномет - засвистела мина; помолчав с полминуты, он гавкнул еще раз. Мины усвистели и разорвались черт знает где, далеко от мест с мишенями. "Наверное, разжаловали повара и посадили к трубе, или штабного писаря...Но нам все равно..."
  
   - Нужно идти прямо на миномет! Он неподвижен. Танки не будут ползти через свою огневую точку. Миномет, скорее всего, на фланге. Идем на него, а потом обойдем его слева.
  
   - Не пойду через дебри. Не хочу миномет! Справа как раз дорожка. Бегом туда! Бегом!
  
   - Каким бегом? Чего бегом? Иди за мной. - Гэгг, как и собирался, пошел на звук миномета и вскоре оказался на той самой дорожке. Она шла через весь полигон и как раз обходила миномет слева. А в обратном направлении?
  
  
  
  
  
   Глянув туда, Гэгг оторопел. Чуть не в двух шагах на холмике недвижимо, как памятник, стоял пахнущий маслом и краской танк Т-90. "Вытащили заспиртованный трюфель на полчаса для показухи, а потом спрячут в коньячный раствор, то бишь в солидол и теплый ангар, лет на семь!" Танк, как и положено истинно мемориальной фигуре, чуть не на половину висел в воздухе. Вообще монументалисты так располагают не танки, а самолеты-истребители. На броне танка, традиционно нарушая устав, лежал животом вниз узкоглазый автоматчик в каске. Одной рукой он держал калашникова, другой подпирал подбородок. Внимательный взгляд автоматчика был направлен вниз. Под холмом, под нависающими гусеницами ползала на четвереньках психоаналитик, рыдала, но упрямо собирала рассыпавшиеся из выроненной корзинки грибы.
  
  
  
   "Был мопед. Теперь - танк, - пронеслась мысль в голове Гэгга. - Реально ли это? Куда она так спешит? Чего она добивается? Тоже мне психоаналитик! Наполовину-де выполнила секретную миссию! А если кого-то залечила до смерти, а теперь мстит самой себе? Что? Что она еще натворила? А если она есть еще кто-то? Или ее роль сыграна? "
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Незримый кто-то
  
  
  
   Кафе "Бродячая собака". Симов терпеть не мог подобных заведений, но Манипулятор пригласил его именно туда. Столики сдвинуты. Кругом шум. Манипулятор излагает свою теорию, сопровождая это действо ехидными усмешечками. Явно не теория, а удобная выжимка, вольная абстракция. Станет Манипулятор просто так разбрасываться знаниями о потудосущественном...
  
   Действие в кафе идет по своему сценарию. По кругу ходят бутылки и листки. Один листок дошел до Симова. Что это? Обыкновенный акцентный стих.
  
  
  
   ...................
  
   Наверчивается.
  
   Наверчивается.
  
   Наверчивается.
  
   Наверчивается солнце на сугробы...
  
   ..............................
  
  
  
   Симов пробежал глазами текст. Ничего особенного, почти ничто не цепляет, но, видимо, нужно высказать мнение:
  
   - В предпоследней строчке есть изюминка...
  
   В ответ на эти слова слева по диагонали от Симова скрипнул стул, на Симова надвинулась припухшая физиономия, напоминающая американского поэта Роберта Фроста:
  
   - Так что? Это стихотворение, по-твоему, булка?
  
   - Наверное, похуже булки. Булку можно есть.
  
   Роберт Фрост, как мог, внимательно оглядел собравшихся. Последние реплики все слышали, но никому не хотелось обращать внимание на них. Это крепко не понравилось главным морщинам физиономии.
  
   - Ты против кого?! - закричал Роберт Фрост и тяжело встал. Схватил правой рукой за спинку стул. Вращая его, как пращу, поднял над головой и только затем вцепил в спинку левую руку. - Ты против человека, который родился на Новой Земле?
  
   - Не обращай внимания, - донесся голос сбоку, - это в вентиль пьяный киришский стихоплет.
  
   - Автор неоп-пуб-бликов-ван-ных р-ричер-ркаров, - пьяно и дурашливо пояснил другой голос.
  
   "А-а! - начал вспоминать Симов, пока его не ударили стулом. - Только ричеркар - это проза. Англичане назвали по аналогии с музыкой. А киришское где-то видел. Чрезвычайно оригинальная форма. Местами до дрожи пробирает. Не всякому дано. Даже мелкие идейки проблескивают. Только всё тематически приземлено, как-то небрежно и масса орфографических ошибок... Но беда не в этом, редакторов-корректоров - пруд пруди, а в том, что не подстричь под классический горшок, не навести кантики, не растворить в мальстримном мейнстриме..."
  
   Что-то не самое удобное Симов по рассеянности произнес вслух. От ярости у человека со стулом выступила на губах пена:
  
   - Грреммит муз`ыка боевая! - закричал он и стал вновь замахиваться.
  
   Киришца кто-то схватил сзади:
  
   - Что, дилетант, нападаешь на гостей?
  
   - Это я дилетант? Знаю, знаю, какие вы есть профессионалы. Денег ни у кого нет! А я работаю с утра до вечера, как Дарья Звонцова!
  
   - Только разводным ключом.
  
   - Если Звонцова выпекает свои блинчики с масличком, то ты - что от них осталось - буль-буль... - заметил сбоку голос, отдающий отъявленным феминизмом.
  
   - И что? - не дошел юмор до "веселого". - Зато могу себе позволить угостить всех кофе.
  
   - Себя угости. Заодно протрезвеешь.
  
   - Ха-ха-ха! - закричал Роберт Фрост. - Я вовсе не пьян. Просто Гамлета изображаю. Бить или не бить. Ту бит о нот ту бит...
  
   Однако самодовольного самоуспокоения не получилось. Раздался слышимый только Симову щелчок - и Фрост сел, обмяк, стал напоминать тюфяк с мякиной. Подобное - не действие алкоголя. Симов давно подозревал, что Манипулятор питается чужими судьбами, вернее... Как эта искомая сущность правильно именуется?.. Ведь знал наверняка Манипулятор, что в "Бродячей собаке" будет пожива, исподтишка спровоцировал этот эмоциональный вулкан, чтобы незаметно всосать что требуется.
  
  
  
   Симов покопался в памяти: и там исчезло нечто. Наверняка, съел кто-то, похожий на Манипулятора. Аналогично некто слегка полизал будущее Лиссабона и Мадрида, разрушил там кое-какую косметику, а великие возможности полдюжины банановых республик схрумкал...
  
  
  
   Симов вернулся в мыслях к себе. Было в его прошлом что-то огромное и блестящее, затмевающее смысл всего, но что это было? Где та мозговая извилина, в которой были записаны нужные подробности? Отъял. Отъял кто-то незримый. Недвижный кто-то, черный кто-то миры глотает в тишине.
  
  
  
  
  
  * *
  
  
  
   Фамилия моя везде и повсюду - Симов. Только имя трижды скачком менялось. Без всяких процедур с паспортом. Что рисунок созвездий чуть мутирует, что список римских пап задним числом перестраивается - мог и не заметить. По случайности обратил внимание.
  
  
  
  
  
  Лог
  
  
  
   Серо-черная асфальтная тропинка ветвилась, пестрела камешками белого гранита и крапчатого кварца, словно драгоценной инкрустацией. Ее разветвления, далеко не уходя, впереди объединялись, затем разбегались вновь, а когда-то насильственно вмешанные, скорее, вдавленные в битум или выступившие из подложки обломки горных пород казались глазу одухотворенными мерцающими одноклеточными существами. Лица-тела этих существ сияли не совсем ясными лукавыми и веселыми, а иногда печальными чувствами, блестели понятными и абстрактными, как музыка, мыслями, отвлеченно указующими, словно бы говорящими: "Вот мы все! Вот мы живое!".
  
   "Души! Живые души, впечатанные в дорогу! Словно сегодня что-то подсыпали в питье, что я так прозрела, - думала Лог. - Непонятную ароматную бурду налила соседка из самовара. С духом бергамота, мелиссы, болотной мяты и чего-то еще. Что за поселок! А вокруг глазастые мальвы! И бабочку "павлиний глаз" пару раз видела...". Лог прошла несколько шагов и ей пришла мысль: "Хорошо, что не "мертвую голову". Вот и наверху пустынное шоссе, ни одной машины, а в асфальт опять вдавлены камешки; ощущение, что полотно дороги изготовил художник. Камешки подмигивают, улыбаются, смеются, а их общий узор зовет в какую-то уютную конечную бесконечность, свою, близкую, а не чужую, как звёзды. Камешки отражают какие-то волны, вибрации, зовут, призывают. На параллельной улице будто появился большой трактор... Сбоку ударило. Проскрежетало. Прошипело. Ушло.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Гэгг
  
  
  
   Все было нереально. Гэгг выехал на место. "Что за фирма уговаривала ее купить за полцены новый инвентарь? Лог не соглашалась? Почему? Вроде года полтора назад она уже все меняла и на тех же условиях... Да нет! Бред какой-то! Не в этом дело"
  
  
  
   Ах, теперь понимаю, зачем ее занесло в этот поселок! Сплошное цветение. В воздухе - озон и что-то хвойное. Притом не видно елок-палок, одни вязы, ясени и березы. Повсюду - ухоженные клумбы, над ними - гигантские шмели. О! Большой махаон полетел! Нет! И я не желаю окончить жизнь в Венеции... Стрелка и моего будильника вот-вот упрется в черту... Протереть до конца переводную картинку!
  
  
  
   - Здесь. Она умерла здесь. Говорят, она была психоаналитиком. Вы ведь знали ее, не правда ли? Не из-за вас ли она мучилась? До происшествия на дороге еще... И потом ей было вдвойне тяжело. Она приползла сюда с автострады. Чертов водитель и не подумал остановиться, унесся словно ветер... А остальные? Остальные шуровали мимо. Им было наплевать. Они ее, может, не видели или считали, что валяется пьяная... Только закрытые переломы и внутреннее кровотечение... Словно казнена по тайному приговору церкви... А вы угощайтесь, угощайтесь чаем. Только из местных трав. Некоторые я сама сажала. Возвращаюсь к делу. На дороге, где был наезд, рассыпана необычная серая пыль. Это не пыль, а голубая кембрийская глина. Почему ее называют голубой? Правда, когда-то черно-белый телевизор с серым экраном звался голубым... Приукрашивают всё. Дальтонизм в понятиях. Видели даже этот страшный карьерный самосвал - "БелАЗ" - раза в три выше любого грузовика, - машину, которая перевозила эту глину, но ГИБДД так ничего не выяснила. Не узнала даже, где находится карьер с голубой глиной. Поблизости такого нет. Смеялась милиция: "Лучше о летающих тарелочках говорите! Приснилось-де железное чудище! Пять товарных вагонов в кузове "БелАЗа" свободно размещаются. Въехать и выехать самосвалу негде! Ограничения по высоте". Думать им лень! Могло и въехать и выехать. Объехало! Двухэтажный автобус застрял бы где из-за миниатюрности. А здесь колеса - в рост человека, ручьи-болотца нипочем. В гору въехать, железную дорогу перескочить - один раз газануть. Может, на самом деле была полупустая машина и не везла положенные двести тридцать тонн...
  
  
  
   Как меня зовут? Меня зовут Феней или чаще - Фенечкой. Я все насквозь вижу. От меня никаким туманом не закрыться.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Еще Гэгг
  
  с эффектиком
  
  номер (х + zi)πy
  
  
  
   Итак...
  
   Георг Вильгельм Фридрих Гегель прогуливался в окрестностях Шпадедорф. Его обогнала бричка на рессорах, чуть проехала и, попав колесом в яму с водой, обрызгала с ног до головы шедшего ей навстречу высокого стройного бродягу. Лицо и осанка бродяги показались Гегелю очень знакомыми.
  
   - Гёльдерлин! - воскликнул философ изумленно-трагическим фальцетом.
  
   Бродяга подошел ближе, и Гегель с облегчением понял, что обознался. А нищий, получивший от встреченного господина сразу два талера, криво усмехнулся и произнес по-итальянски что-то длинное и неразборчивое. Ухо философа уловило только два неуместных случаю имени: "Скарданелли" и "Буонарроти".
  
  
  
   "Это недаром. Не просто так. Не ошибка!" - сказал герр Гегель и, попытавшись выйти из непонятного мутного состояния, коим вдруг заразился от нищего, начал произносить:
  
   - Нет, скажите! Какова игра Мирового духа! Но что в том! Ведь этот дух есть я. Интересно, а что будет творить мой Мировой дух через пару столетий? Вижу! Уже вижу это. Будет время диссоциации ума. Души человеческие потекут по расходящимся руслам. Опять произойдет смешение языков..."
  
   И Георг Вильгельм Фридрих Гегель задумался.
  
  
  
  
  
   Шагов через семьдесят герр Гегель, наконец, вышел из транса и воскликнул:
  
   - Господа! А не целовались ли вы с пьяным ёжиком? Я на самом деле видел Гёльдерлина, только свихнувшегося и состарившегося на двадцать лет! Он меня не узнал! Буонарроти! Скарданелли!
  
  
  
   Гегель попытался произносить слова более спокойно:
  
   - Так. Так. Что у нас есть? Гёльдерлин сошел с ума и состарился. Логику убили. Феноменологию сожрали вместе с костями. Осталась одна Феня! Так идите вы, господа, к ядреной Фене! Постструктуралисты гребаные
  
  
  
  
  
  
  
  Интермедия
  
  
  
  
  
   - Фу... Опять Логи и Гэгги... - пробормотал Анов... - Этот не подойдет. Тот откажется. Прямо сейчас. Столько будет и на конечной станции... Да так. Обычное ветеринарное средство, но мозги не дырявит. И Бермудские треугольники, как продолжение старого разговора... И ядреная феня туда же приплелась!
  
  
  
  
  
   Сияла ночь. Луной был полон сад....
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  В околовышней инстанции
  
  
  
   - Что это? Что это? - кричала мадам Соколова. - Мигом всех повыбрасываю...
  
   - Как? Индивидуальные наименования нашего продукта... - отвечал женский голос.
  
   - Вы их так и оставите без изменений?
  
   - А что еще? Буквы - номера. Буквы - номера. Вверху общее наименование, чтобы случайно не перепутать с чем другим.
  
   - Так это особый случай! Случай из ряда вон!
  
   - Вот и хорошо, внешне мало чем отличаются. Проверяющий и придраться не сможет...
  
   - До кого-то доходит, что не нас проверяют, а мы проверяем всех! - гневно выпалила Соколова.
  
  
  
   Собеседница внимательнее окинула взглядом ее лицо и фигуру. Соколова была очень старой женщиной с чрезвычайно молодыми щеками и стройной фигурой. Она выглядела как демонстрация арийскости. Но ее профиль непостижимым образом порождал смутные напоминания о египетском боге Горе... Соколова много раз заявляла, что родилась в заброшенном селении высоко над уровнем моря. Однако забывала упомянуть, когда и где появилась на свет.
  
   Всегда зная, кто и что о ней говорил в ее отсутствие, Соколова регулярно разоблачала многочисленные выдумки. У новичков складывалось впечатление, что мадам Соколова либо читает мысли, либо повсюду располагает доносчиками и подслушивающими устройствами.
  
  
  
   - Никаких привнесений. Сокращенные записи, сняты прямо с реципиентов, - произнесла новенькая.
  
   - А разве нельзя без этих реци?
  
   - Позволительно, но ведь дешевле без антиквариата. Новые разработки, говорят, вы сами запретили...
  
   - Так это все равно новая разработка! Так уж разрабатывали, так нарабатывали. Еле-еле сподобили, что как бы само собой все получилось. Замаскировали под фортуну.
  
   - Вы нарочно затеяли это... - вдруг протянула рядом стоящая ассистентка.
  
   - А вам нравится предыдущая преснятина? - насмешливо спросила начальница.
  
   - А я-то думаю, что это за новьё такое: эффект номер восемь, эффект номер четырнадцать... Откуда посыпалось всё это?
  
   - От нас и взялось, - вдруг заявила "новенькая", - из нашего филиала.
  
   - Ах, вы из филиала! - опять изумилась ассистентка. - Мне сказали, что вы только третий день работаете.
  
   - На пять лет дольше тебя работает, - ухмыльнулась Соколова. - Сверх всего, она придумала снабдить психологов, психиатров, психоаналитиков, целителей и прочих подобных, - которые и без того традиционно выполняют наши деликатные "задания" - кое-какими аксессуарами интересного двойного назначения. В отличие от некоторых, она с первого взгляда отличает людей от небожителей.
  
   - Как много поналетело их... Вот бы узнать, сколько осталось теперь всем...
  
   - То есть, сколько осталось человечеству? Вы ведь тоже принадлежите к нему. Или уже относите себя к ангелам? Может, не осталось ничего. И не только в качестве личинок, но и бабочек. Прямо возомнили так: "Есть жизнь после смерти, душа прямо так есть!". А если и есть, то не про всех!
  
  
  
  
  
   - Исчезнет абсолютно все, - категорически заявила сотрудница филиала, - кроме, конечно, грёз и сновидений.
  
   - Крепче материала не бывает, - подтвердила мадам.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   Александр Акулов. Чай с мандолиной. Роман. Второе издание.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Главные произведения
  
  автора:
  
  
  
  
  
   1. Послание вундерменам. Проза. СПб., 2003, 2010.
  
  
  
   2. В поисках беспредметного, или Вести из междумирья. Шесть книг стихотворений. СПб. 2002, 2008.
  
  
  
   3. Буквы философии. Т. 1: СПб., 2001; Т. 2: СПб. 2003. Второе издание. СПб., 2010.
  
  
  
   4. Скважина. Статьи по литературной критике, культурологии, философии. СПб., 2009.
  
  
  
   Электронные версии: http://abuntera.narod.ru/
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   [1] Руслан Околесов, полевой скакун (лат., энтомолог.).
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
М.Князев "Полный набор.Свой замок" М.Гинзбург "Черный ангел" Д.Манасыпов "За нами-Россия!" В.Горъ "Законник" М.Михайлов, В.Поляков "Лич" Е.Казакова "Избранная по контракту" Ю.Архарова "Дорога в ночь" Д.Удовиченко "Зеркала судьбы.Скитальцы" М.Белозеров "Золотой шар" А.Шакилов "Остроги.Атака зомби" Ю.Славачевская, М.Рыбицкая "Замуж за Черного Властелина..." Д.Даль "Волчий отряд" Н.Ракитина "Ведьма" Е.Малиновская "Частная магическая практика.Заговор" М.Михеев "Дилетант галактических войн" В.Дуров "Рейнджер" Ю.Васильева "Управлять дворцом не просто" В.Башун "Его высочество,господин Целитель" А.Христова "Мертвое солнце" С.Давыдов "Шаман" А.Архипов "Ветлужцы" А.Глушановский "Надежда пустошей" А.Марченко "Хранитель Ключа" Е.Звездная "Хелл.Приключения наемницы" О.Бубела "Дракон" А.Колентьев "Партизаны третьей мировой" О.Шалюкова "Ночная таксистка" О.Демченко "Паутина удачи" В.Вегашин "Иной смысл" А.Левицкий "Нашествие.Москва-2016" А.Кленов "Зуб дракона" Г.Ли "Эндана" И.Эльтеррус, Е.Белецкая "День Черных Звезд" Л.Кондратьев, В.Мясоедов "Торговец" А.Ивакин "Прорвать блокаду!Адские высоты" Н.Кузьмина "Наследница драконов" Ю.Фирсанова "Родиться надо богиней" Ю.Иванович "Битва за Оилтон"

Как попасть в этoт список

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"