Аннотация: Из огня да в полымя. С одной войны на другую. А судьба и тут постоянно преподносит сюрпризы. Вот и попробуй выжить.
Глава 1.
1945 год. Весна. Где-то в Восточной Пруссии, недалеко от Кенигсберга.
Чуть правее от того места, где они заняли позицию для наблюдения за прусским старинным замком, где по мнению полковника Барыбина, должен был находиться немецкий штаб, в голубое небо ушла сигнальная ракета.
Лейтенант Зюзюкин докурил папироску, выругался, и затушил окурок. Поднес к лицу бинокль и стал рассматривать замок. Тот высился над рекой и казался неприступной крепостью. Вот только ею он не был, пожалуй, лет этак тридцать. Когда его крепостные стены были разрушены. Сейчас здесь, в отличие от Кенигсберга было тихо, хотя и сюда ветер доносил отзвуки несмолкающей канонады. После двухлетних авиа налетов англичан, город вот уже целый месяц подвергался массированной артиллерийской атаке. Перед самой рекой вкопан столб, от которого тянется бельевая веревка прямо к стене. Чуть поодаль от нее небольшая калитка, слегка приоткрытая и так манящая войти внутрь цитадели. Крепостная стена разрушена, а вот основной дом и флигель почти в идеальном состоянии. Почти все ставни, корме одного окна, на втором этаже дома закрыты. Над главной башенкой развивается красное полотнище со свастикой.
- Ну, что скажешь, старшина? - проговорил лейтенант, протягивая бинокль лежащему сейчас с ним солдату.
- А разве у нас есть выбор?
Выбора как всегда не было. Приказ было овладеть высотой любой ценой.
Старшина, человек в возрасте, если верить той бумажке, что когда-то предъявил он, ему было пятьдесят с хвостиком. Звали его Игнат Севастьянович Сухомлинов. До войны обычный учитель в провинциальном городке. Преподавал иностранные языки и историю. Только благодаря тому, что идеально говорил на немецком, он и оказался в группе лейтенанта Зюзюкина.
- Не думаю я, товарищ лейтенант, - проговорил он, - что там может находиться немецкий штаб. Уж больно там все тихо. Будь там господа офицеры, мы бы с вами заметили хоть какое-то движение, а так особняк выглядит каким-то не живым. Если там кто-то и есть, так думаю только хозяева. Но все равно, я бы, товарищ лейтенант, - посоветовал он, возвращая бинокль, - в лоб не атаковать. Людей только зря положим, особенно в тот момент, когда будем переправляться через реку. Дайте карту, товарищ лейтенант, - проговорил Сухомлинов, - сейчас сориентируемся.
Зюзюкин достал планшет и протянул старшине. Офицер уже давно догадался, но об этом старался молчать, Игнат Севастьянович был дворянского рода и скорее всего во время русско-германской войны был не простым солдатом. О том, что Сухомлинов был офицером, говорило многое, как и не пытался скрыть он это под маской разночинца. Чувствовалась хватка. Особенно его советы в те моменты, когда молодого лейтенанта, угодившего на фронт зеленым и необстрелянным юнцом, прямо из учебки, охватывала паника, и тот не знал, как поступить в той или иной ситуации. В качестве благодарности никакой информации особистам о странном солдате. Не зачем им знать, что среди коммунистов офицер царской армии. Если человек в возрасте пошел на фронт добровольцем, так уж точно не для того, чтобы переходить на сторону врага, с которым она воевал еще в Первую Мировую Войну, а скорее для того, чтобы как-то защитить свое отечество. Ведь не убежал же он после революции в эмиграцию. Единственное, что смог для того сделать Зюзюкин, на счет этого Игнат Севастьянович не возражал, было назначением его старшиной роты.
Сухомлинов минут пять рассматривал карту. Затем тукнул пальцем чуть левее от их места.
- Здесь находится брод, - проговорил он.
- Откуда вы знаете?
- Я так понимаю, я должен ответить, товарищ лейтенант?
- Должны.
- Во время русско-германской я с отрядом разведчиков попытался проникнуть, как можно глубже в тыл врага. Мы дошли как раз до этих мест.
- Понятно, - проговорил лейтенант и взглянул на точку на карте, куда указал старшина. - Далековато конечно, а правее ничего нет?
- Мост. Вот только нет гарантии что он не разрушен или не находится под охраной.
- Можно попытаться прорваться...
- Тогда уж лучше в лоб, товарищ лейтенант. Здесь, по крайней мере, нет пулеметных точек на стенах замка. Можешь убедиться. Предлагаю послать разведку и проверить, прежде чем туда, - старшина указал рукой в сторону замка. - Пусть прощупают.
- Разведчиков так и так пошлем. А вот насчет пулеметных точек ты, старшина, верно отметил. У меня такое чувство, что кроме обывателей, там, пожалуй, никого нет. А то, что флаг не сняли...
Договорить не успел. Из калитки в стене, с огромной корзиной вышла молодая женщина. Черное платье, белый фартук, не смотря на холодную апрельскую погоду, на ногах туфельки. Она подошла к бельевой веревке, поставила плетеную корзину на землю и начала доставать из нее простыни. До русских донесся мотивчик, какой-то незатейливой песенки. Молодка, не обращая ни на что внимание, пела. Зюзюкину на мгновение показалось, что она вот-вот пустится в пляс.
Молодой лейтенант присвистнул. Старшина понимающе посмотрел на офицера. Зюзюкин женщин с прошлого года не видел. В самом конце тысяча девятьсот сорок четвертого года он угодил в госпиталь, где и провалялся, аж до самого нового года. Уж там-то офицер, скорее всего, оторвался на полную. За то потом были не прекращаемые сражения и переходы. Жизнь весела на волоске и до какой-либо любви времени просто не было. А тут фройляйн. Да еще какая. Будь Сухомлинов помоложе, сам бы закрутил интрижку. Сейчас же, в глубине души, Игнат Севастьянович надеялся, что если между офицером и молодой фрау, если в будущем что-то произойдет, то будет только по обоюдному согласию. Бывший царский офицер ненавидел насильников. Сухомлинов надеялся, что лейтенант до их уровня не отпустится, и на отказ со стороны женщины среагирует адекватно. Не стоило вести себя по-фашистски.
Между тем Зюзюкин мысленно прикидывал их последующие действия. Сейчас с появлением мирных жителей обстановка кардинально изменилась. Убийство обывателей в планы не входило.
- Надо сделать все аккуратненько, - прошептал лейтенант. - Не хватало нам еще и мирных жителей уничтожить. Их вины в том, что фашисты напали на нашу землю - нет.
Они спустились с возвышенности. Бегом добежали до леска, в котором остановился лагерем их взвод.
Вошли в замок под вечер. Без шума, тихо. Да и чего было шуметь, как доложили разведчики Мордвинов и Челогуз, военных на территории усадьбы не обнаружилось. Жила в замке семья: старый барон с супругой, как выяснилось очень ворчливой, их дочь, та самая, что развешивала белье, да две внучки (одной тринадцать лет, а второй четыре годика). Еще два месяца назад тут стоял немецкий полк, но и он после наступления советской армии вынужден был отойти, оставив лишь взвод, состоявший в основном из необстрелянных юнцов, для обороны моста. Им предстояло дать бой, позволив тем самым минерам сделать свое черное дело. Все это лейтенанту Зюзюкина поведала молодая женщина. Вернее рассказала она старшине, а уж тот перевел ее слова для офицера. За все годы, проведенные на войне, лейтенант так и не выучил немецкий. Из всех слов знал только: Гитлер Капут, хендехох да шнель. Зюзюкин внимательно слушал, делал пометки в блокноте, поинтересовался, отчего флаг с крыши не сняли. Получив ответ, тут же распорядился, чтобы рядовой Востриков стащил эту фашистскую тряпку. Уточнил у женщины, сможет ли она накормить бойцов. Девушка недовольно проворчала.
- Сами они, товарищ лейтенант, голодом сидят, - пояснил Сухомлинов.
Зюзюкин удивленно взглянул сначала на старшину, потом на женщину. Впервые он смог ее разглядеть ее. Когда на берегу в бинокль разглядывал, не вглядывался, да и что там увидеть можно было, затем, когда в замок вошли, их старик встретил, клюшкой размахивал, словно шпагой. Пытался атаковать, но его разведчики скрутили и в одной из комнат закрыли. Когда старик остыл, выпустили. Сухомлинов поговорил с ним, разъяснил ситуацию. Старый барон проворчал, но все равно признал свое положение. Долго ругался. То, что слова относились к Гитлеру и его окружению, догадаться было не сложно. Затем, когда нашел свободную комнату, принялся изучать карту местности. Попросил только старшину позвать хозяйку дома для разговора. Кинул взгляд, убедился, что это не супруга старого барона, а молодая женщина вновь стал разглядывать карту. Так и слушал, что она говорит, ни разу не взглянув. Сейчас слова произнесенные задели за живое. Видел же он пасущихся около железных ворот двух козочек.
- А козочки? - поинтересовался Зюзюкин.
- Так, это, товарищ лейтенант, для младшей девочки. - Проговорил Сухомлинов, и офицер заподозрил, что тому удалось узнать очень даже много, за то время, что они провели за стенами замка.
- Дети, это святое, - молвил Зюзюкин. - Как говорит наш уважаемый вождь и учитель - товарищ Сталин: дети за отцов не отвечают. - Лейтенант посмотрел на старшину, потом перевел взгляд на женщину и произнес: - Посмотри там наши пайки. И сами поедим, и их накормим.
Сухомлинов понимающе кивнул. Он и сам готов был это предложить, да вот только товарищ лейтенант успел сделать это раньше его. Хозяйка замка и старшина ушли. Лейтенант вновь склонился над картой, но сосредоточится так и не смог. Встал с резного черного стула, на котором сидели в свое время бароны, провел по его спинке рукой и оценил работу мастера, изготовившего его в незапамятные времена. Вот только сейчас его больше всего восхитила фрау. Черноволосая в каштановом платье с белым передником она вдруг всколыхнула забытые и оставленные в прошлом чувства. Ее миндальные глаза завораживали и манили. Интересно, а где ее муж? Ушел с отсыпающими немцами или уже давно погиб на восточном направлении? А может быть барон (все же, скорее всего, женщина приходится старому барону и баронессе - невесткой) воевал на западе? Крутил отношения с распушенными француженками, гуляя по Монмартру и посещая "Мулен Руж". Ко всему прочему появилась возможность, и оглядеть комнату. Просторная. Кроме дубового стола и нескольких стульев, вдоль стен книжные шкафы, заставленные старинными фолиантами. Несколько портретов. Два с мужчинами и сразу видно старинные, на одном дама в шикарном белом платье и огромном парике. Еще одна картина задвинута в угол. Стоит изображением к стене. Желание поворачивать и смотреть, что на ней у Зюзюкина не было. Не стал он подходить и к книжным шкафам. Время у него еще будет и он посмотрит. Зато подошел к окну. Распахнул его. В комнату ворвался холодный апрельский ветерок. Лейтенант невольно улыбнулся. Жизнь, не смотря на бушевавшую вокруг войну, несущую смерть и разрушения продолжалась.
Несмотря на то, что начало уже темнеть, окрестности просматривались очень даже хорошо. Лес, который больше напоминает ухоженный парк, дорога, тянущаяся мимо замка, с севера на юг, речка, покрытая еще местами льдом, но уже таким тонким, что передвигаться без опаски уже не возможно, и крыши усадьбы, покрытые, как теперь убедился Зюзюкин, красной местами потемневшей черепицей. На фоне сереющего неба, офицер разглядел, как медленно сползает вниз ненавистное полотнище.
Лейтенант вернулся за стол. Вытащил папироску и закурил.
- Выходит мост охраняет взвод, - прошептал он. - А нам-то этот стратегический объект и нужен.
Мост и замок две основные цели группы. Заняв поместье можно взять под частичный контроль дорогу. Без особых трудностей задачу выполнили. Немцы почему-то предпочли оставить небольшую крепость. Вот только почему? Тактический просчет или может быть ловушка?
- Сухомлинов! - прокричал Зюзюкин.
Старшина вошел в комнату через две минуты.
- Распорядись насчет обороны.
- Уже сделано, товарищ лейтенант.
- Чтобы я без тебя делал, старшина, - проговорил офицер.
Сухомлинов тактично промолчал.
- Завтра с утра отправь двоих на разведку к мосту. Нужно проверить, можно ли подойти к защитникам его с тыла.
Старшина тактично кивнул. Затем посмотрел на офицера и поинтересовался:
- Может, пообедаете, товарищ лейтенант?
Зюзюкин взглянул на Сухомлинова и тут же спросил:
- Хозяев-то накормил?
- Само собой. Что мы фрицы какие-то.
- Ну, если накормил, тогда неси.
Вот только Игнат Севастьянович и шагу ступить не успел, как до него донесся пронзительный женский крик.
- А это еще что? - Вскричал Зюзюкин и вскочил из-за стола.
- Что-то случилось, товарищ лейтенант, - проговорил старшина и кинулся из комнаты.
Следом за ним, застегивая гимнастерку, бежал Зюзюкин. Лейтенант отметил, что старшина прекрасно ориентируется в этих бесконечных коридорах. Несколько раз свернули, спустились по лестнице, пробежали по длинному коридору и поднялись по лестнице. Здесь женский крик был отчетливо слышен.
- Сюда, товарищ лейтенант, - прокричал Сухомлинов, и подбежал к закрытой дубовой двери.
Дожидаться старшина не стал, ударом ноги вынес дверь и ворвался в комнату. Следом влетел офицер, выхватывая из кобуры пистолет.
На огромной кровати с балдахином, в комнате в которой, по всей видимости, года три так точно никто не жил. Со спущенными галифе на женщине лежал солдат. Та под ним извивалась и кричала. Не обращая внимания, на ворвавшихся в комнату людей, тот продолжал делать свое грязное дело. Своей мощной рукой Сухомлинов сорвал с жертвы насильника и, врезав тому по морде, кинул в сторону. Тот стукнулся об стену и медленно сполз вниз, теряя сознание.
- Не люблю насильников, - проговорил бывший царский офицер. - Лейтенант включи свет. Посмотрим, что за гусь. Не знал я, что рядом с таким уродом служил.
Зюзюкин протянул руку к люстре, висевшей под потолком, и дернул за выключатель. Комната наполнилась приятным теплым светом. Только теперь старшина и лейтенант огляделись. Комната когда-то, скорее всего до войны, была спальней. Сейчас все мебель в ней была накрыта белыми простынями, и лишь только ткань, закрывавшая кровать валялась на холодном каменном полу. На ложе вся в слезах лежала молодая девушка.
- Так это же дочка хозяйки, - прошептал Сухомлинов. - Совсем еще дитя.
Он выругался, не сдержался и пнул солдата, что еще недавно насиловал ее. Старшина наклонился, поднял простыню и протянул девчонке.
- Что будем делать, лейтенант? - Спросил Игнат Севастьянович.
- Попытаемся поговорить с матерью девочки, а это, - Зюзюкин недовольно взглянул на солдата, - в расход. Нельзя позволять такой мрази землю топтать. Кстати кто это?
Сухомлинов нагнулся. Вытер насильнику лицо и произнес:
- Рядовой Ветродуев.
- Ладно, приводи его в чувства, старшина. Да во двор. Пули на эту сволочь не пожалею. А я девчонку к матери отведу.
- Не пойдет, товарищ лейтенант, - молвил Игнат Севастьянович. - Я бы тебя отпустил одного, да только ты немецкого не выучил. А без него как ты женщине объяснишь, что случилось. Позволь мне. А ты уж, лейтенант, этим займись, - и старшина вновь пнул насильника, тот застонал, - к тому же он вроде в чувства приходит.
Зюзюкин сидел в кресле. Его впервые в жизни мутило. Разум отказывался верить в то, что произошло несколько минут назад. Впервые за все время войны он стрелял не в фашистского прихвостня, а в своего бывшего сослуживца. Прошел с ним аж с осени сорок второго, участвовал не в одном сражении. Сам его спину прикрывал, да и он не раз от пули спасал, и все это в один миг было перечеркнуто.
Рядового Ветродуева вытащили на улицу его же товарищи. Лейтенант видел, что приятель Ильи - Шкенев так и готов был врезать тому со всей силы прикладом по гладко выбритому лицу. Сдержался. Толкнули того прямо в снег. Ветродуев упал. Затем поднялся, посмотрел недоуменно на Зюзюкина, все еще не веря. Но когда увидел, как лейтенант взводит курок, побледнел, упал на колени.
- Лейтенант, да ты что, - запричитал он, - Ты же в русского стрелять собираешься. Они же фашисты...
- Сам ты фашист, - вскричал Зюзюкин и выстрелил.
Потом все было как в тумане.
Между тем старшина отыскал где-то бутылку со шнапсом, наполнил бокал из баронского сервиза и протянул лейтенанту. Зюзюкин сделал глоток и с отвращением отставил в сторону.
- Что за дрянь? - пробормотал он. - Старшин, ты лучше мне спирту налей. Совсем на душе плохо.
Сухомлинов подошел к стулу, что стоял у двери. Развязал поношенный от времени вещь мешок и достал из него фляжку и кружку. Наполнил содержимым последнюю и протянул Зюзюкину.
- Пей! - Приказал он, - Полегчает! Ты ведь не человека убил, - добавил Сухомлинов и тут же повторил слова лейтенанта, сказанные тем в комнате: - а самую настоящую мразь, которой нельзя по земле ходить. Не думал я, что среди моих товарищей...
Не договорил и плюнул в сердцах.
- У тебя, лейтенант, другого выхода просто не было.
- Сам знаю, старшина, - сказал Зюзюкин, и одним глотком осушил спирт из металлической, местами уже изрядно помятой кружки. Поставил ее на стол, и уже хотел было что-то сказать, но дверь в кабинет отворилась. На пороге стояла хозяйка. Увидев, лейтенанта она защебетала.
- Ругается? - поинтересовался Зюзюкин.
- Нет, лейтенант, благодарит.
- За что? Мы ведь нарушили их мирную жизнь, вторглись и чуть не надругались над ее ребенком.
- То и благодарит, лейтенант, что вовремя мы с тобой успели...
Успели. Нельзя было не согласиться. Ветродуев ведь только штаны успел спустить да девчонку на кровать повалить. Хорошо, что та громко орала, и они успели. Но психологической травмы, как заявил потом Сухомлинов, вряд ли она избежит. Что это такое лейтенант понимал. В детстве он видел, как утонул его друг. Тогда ему было всего-то ничего, но тот момент так запечалился в его памяти, что потом на протяжении десяти с лишним лет, время от времени снился ему во сне. Зюзюкин очень боялся воды и если бы не война, где пришлось побороть свои страхи, он так бы и никогда не научился плавать. Лейтенант надеялся, что, когда война закончится, женщина найдет для своей дочки специального доктора.
- Прошу прощения, - замямлил Зюзюкин, пытаясь подобрать слова. Неожиданно для себя он вдруг понял, что бравый офицер куда-то девался. Нашелся старшина, тот что-то произнес на немецком языке и женщина угомонилась. Она вдруг выпорхнула из кабинета, закрыв за собой дверь.
- Она куда в большем шоке, чем ее дочь, - проговорил Сухомлинов, садясь на стул.
- А может я погорячился, старшина? - вдруг спросил лейтенант, взглянув в глаза Игнату Севастьяновичу: - Ты же знаешь, что эти фрицы на нашей земле делали!
- Знаю, лейтенант, знаю. Но ты пойми, лейтенант, что не должны мы, опускаться до уровня животных. А фашисты они ведь как животные... Сухомлинов замолчал, взглянул пристально на Зюзюкина и добавил: - Мы же русские!
Именно русские, а не советские, отметил про себя лейтенант.
Дверь вновь скрипнула и на пороге появилась фрау. В руках у нее был поднос, заставленный какой-то снедью.
- А я-то предполагал, что они голодают, - прошептал Зюзюкин.
- Так они и голодают, лейтенант, - проговорил старшина, - нам последнее принесли.
- Переведи им, что мы с тобой благодарны, но этого нам не надо. Пусть лучше ребятишек накормит.
Пока Сухомлинов переводил, лейтенант встал и подошел к окну. Там на улице в отблеске лампы лежало тело бывшего красноармейца Ильи Ветродуева. На гимнастерке, с которой предварительно сорвали погоны, выступило темное пятно крови. И все-таки, промелькнуло в голове у Зюзюкина, он поступил правильно. Война спишет все его прегрешения. Солдаты, ставшие свидетелями преступления и казни, никому ничего ни скажут. Они будут молчать о событиях, что произошло в апрельский день сорок пятого года.
За спиной вновь скрипнула дверь. Зюзюкин повернулся и увидел, что фрау ушла. В качестве благодарности за спасенную девичью честь, осталась только бутылочка какого-то вина.
- Что это, старшина? - Полюбопытствовал лейтенант.
- Коньяк. Вроде "Старый Кенигсберг".
Он открыл бутылку и поставил на стол. Пододвинул кубки.
- Грешно пить такое вино из алюминиевых чашек, - проговорил Сухомлинов. Наполнил бокалы жидкостью коричневого цвета с характерным запахом и протянул Зюзюкину. - По сто грамм, чтобы стресс снять.
За окном было уже темно. Зюзюкин еле-еле держался на ногах, старшина же наоборот был трезв как стеклышко. Сухомлинов прекрасно понимал офицера, и если сначала пытался того как-то остановить, то потом просто махнул рукой. Чтобы лейтенант не опрокидывал стакан за стаканом, тот даже попытался отвлечь молодого человека от его мыслей. Сначала подошел к портрету прусского короля и поинтересовался, у Зюзюкина, знает ли тот, кто изображен на портрете. Офицер только руки развел в сторону. Таким широким жестом, чуть коньяк не расплескал. Игнат Севастьянович тяжело вздохнул. Пришлось объяснять и рассказывать. О семилетней войне, о черных гусарах, о знаменитой прусской пехоте. О том, что еще в середине восемнадцатого века русская армия овладела городом Берлином
- Не может быть, - воскликнул лейтенант.
- Может. Наши тогда столицу прусскую заняли, ждали, когда король Фридрих мирный договор подпишет, да вот только не дождались.
Лейтенант удивленно посмотрел на старшину. Человек, умудренный явно повидал на своем веку куда больше чем он. Знает то, о чем обычно распространяться в академии не желали. Вполне возможно, что была установка сверху о победоносных успехах царской армии не распространяться. Героями стали декабристы, Степан Разин с товарищами, да лихой казак Емелька Пугачев, выдававший себя за государя "амператора". Все же другие либо не затрагивались, либо просто умалчивались. О Потемкине, Орловых и других полководцах в основном выдавали негатив.
- Почему не дождались? - Задал свой вопрос Зюзюкин. В какой-то степени ответ на него офицер знал, да вот только хотелось услышать иное мнение.
- Если бы не умерла скоропостижно государыня Елизавета, Фридрих бумагу как миленький подписал. Но по иронии судьбы в тот самый момент ее не стала, а трон достался ее приемнику Петру Федоровичу будущему императору Петру III. Человеку не далекого ума и приклонявшегося перед всем прусским. Особенно перед военной машиной Фридриха Великого. Хотя если честно признаться наши в то время эту "военную машину", точно так же как и мы сейчас, драли как сидорову козу. Фридрих только и успевал уклоняться от равномерных ударов наших "чудо богатырей". Но Елизавета скончалась, а Петр продолжать войну с Пруссией не захотел. Да ладно если бы мир заключил на выгодных для России условиях, а ситуация ведь была в нашу пользу, так нет, сделал так, что победители и стали побежденными. Не пруссаки! Нет не они, а мы платили контрибуцию королю Фридриху.
- Позор, - проговорил лейтенант и залпом осушил стопку. Наполнил другую, хотел было и ее уговорить, но Сухомлинов остановил.
- Но как сам по себе, в отличие от Гитлера, король прусский заслуживает уважения. Образованный был человек. Армейские тяготы вместе с солдатами делил. Был прекрасным музыкантом...
- Поговаривали, что и Адольф в свое время картинки рисовал, - вставил свое слово, перебивая Зюзюкин.
- Рисовал? - Переспросил Игнат Севастьянович: - Может и рисовал. Да вот только он, скорее всего это благородное дело забросил, когда Мировую войну затеял. Не может человек романтического склада характера ниже плинтуса опуститься, - последние слова из уст Сухомлинова прозвучали как-то не естественно. Зюзюкин даже вздрогнул. Он прекрасно понимал, что бывший царский офицер сам был вынужден опуститься вот до этого самого плинтуса. Остановился в нескольких сантиметрах, не перешел ту грань, что отделяла его благородного человека от быдла, коими стали и Гитлер и тот же рядовой Ветродуев. - Уж лучше бы этот чертов ефрейтор картинки рисовал, - проговорил Игнат Севастьянович, - а то вон, какую кашу заварил. Нам теперь ее расхлебывать.
- Ничего расхлебаем. До фашисткой столицы уже рукой подать.
- Расхлебаем. Не в первой.
Сухомлинов поднялся со стула и подошел ко второму портрету.
- Черный гусар, - проговорил он, разглядывая картину.
- Эсэсовец? - Пробормотал Зюзюкин и потянулся рукой к кобуре.
- Да, что ты, лейтенант, - произнес старшина, поняв, чем были вызваны его слова. И не удивительно. Символ черных гусаров - знак "мертвой головы" или как называли его сами немцы - Totenkopf, был запачкан не хорошей славой за последние двенадцать лет. Эмблема была принята в качестве атрибутики войсками СС. - Этот человек жил, по крайней мере, - служивый задумался, взглянул на портрет и добавил: - лет этак двести назад. Служил у Фридриха Великого.
- Какая-нибудь известная личность? - поинтересовался лейтенант.
- Не думаю. Скорее всего - местный барон. Судя по всему хозяина этого замка.
Лейтенант кивнул. Взглянул на Сухомлинова и неожиданно спросил:
- А кто это такие - Черные гусары?
- Черные гусары! - Проговорил многозначно Игнат Севастьянович. - Это смертники своей эпохи. Бравые парни, с головой бросавшиеся в гущу боя, круша все на своем пути. Долго они не жили. Погибали в основном в молодом возрасте. Этот, скорее всего, тридцати трех лет не протянул.
Зюзюкин поднялся со стула. Подошел, покачиваясь, спирт и коньяк все же начали брать верх, и взглянул пристально в портрет.
- Думаю, что этот протянул чуть дольше. Вы взгляните на его лицо, старшина.
Небритый, в черном колпаке, из-под которого торчали грязные волосы, заплетенные в косички, со знаком "Мертвой головы", одной рукой он сжимал рукоять сабли, другой придерживал трубку. Его безумные глаза смотрели с портрета, и казалось, что видит старшину с лейтенантом сквозь пространство и время. Сухомлинова невольно передернуло. Художнику явно удалось передать душу Черного гусара.
- Не ординарная личность, - проговорил Сухомлинов. - Кстати, а кто там на третьем портрете изображен?
- Не знаю, я его не смотрел, - молвил Зюзюкин, возвращаясь к столу.
- Ну, так посмотрим.
Старшина подошел к шкафу и вытащил на свет божий картину. Выругался.
- Что там, старшина? - Полюбопытствовал лейтенант.
- Адольф Гитлер. - Сказал Сухомлинов и показал портрет Зюзюкину. Офицер в сердцах плюнул на пол, на мгновение пожалел труд женщин, что следили за порядком в доме. Поднялся. Покачиваясь, подошел к портрету и взял в руки. Минут десять разглядывал ненавистное лицо фюрера.
- Запомню, эту гниду, - проговорил он, - чтобы потом, когда будем в Берлине, его с кем-нибудь другим не перепутать.
Плюнул в лицо Адольфа. Рассмеялся. Прошел до камина. Еле установил на него картину. Та несколько раз падала. Затем, пошатываясь, отмерил пять шагов. Достал из кобуры пистолет и выстрелил. Точно между глаз. Сделал еще пару выстрелов и со словами:
- Это тебе за родителей. - Упал, будто подкошенный, на холодный пол.
- Эка незадача, лейтенант, - прошептал старшина, перетаскивая его на кожаный диван. - Перебрали вы, товарищ лейтенант, ох, перебрали.
- Две колоны движутся в нашем направлении, - пояснил Игнат Севастьянович.
- Этого еще не хватало, - прошептал лейтенант.
После этих слов тот моментально протрезвел. От вчерашней выпивки и следов не осталось. Даже голова, как это бывало, обычно, не болела. Вполне вероятно, что причиной отсутствия похмелья был - коньяк.
- Немцы говоришь? - пробормотал Зюзюкин. Тут же вскочил. Застегнул пуговицу на гимнастерке. Поправил портупею и кинулся к дверям. Прихватил лежавший на стареньком комоде автомат.
Чтобы разглядеть, что происходит в окрестностях, нужно было подняться почти под самый купол одной из башен замка. Именно там, еще вчера, лейтенант распорядился выставить пост наблюдения.
В коридоре лейтенант, чуть не сбил женщину. Попытался извиниться за свою неловкость, но поняла ли его торопливую, да еще на незнакомом языке, речь фрау? Скорее всего - нет. Да вот только ждать, что это за него сделает старшина - не разумно. Сейчас, когда в их сторону шли немцы, была дорога каждая секунда.
По коридору бегом. По винтовой лестнице под самую крышу. Резким движением руки распахнул дверь и вошел в небольшое помещение. Тут два служивых. Один разглядывал в бинокль окрестности, второй сидел с закрытыми глазами у стены. Рядом с ним винтовка с оптическим прицелом. Во рту папироска, по всей видимости, трофейная.
- Ну, что тут у вас? - проговорил Зюзюкин, подходя к тому, что с биноклем.
- Немцы, товарищ лейтенант, - проговорил солдат.
- Знаю, что немцы. Сколько их?
Служивый не ответил. Он протянул офицеру бинокль. Зюзюкин прильнул к окулярам и присвистнул. В направлении замка двигались две колоны. Около ста человек. Возглавляли их несколько мотоциклистов, а замыкал армейский автомобиль, в котором, судя по униформе эсэсовцы. Фашисты пытались прорваться из осажденного города, и, скорее всего о том, что замок уже занят русскими, даже не подозревали. В основном вооружены винтовками, у нескольких автоматы, парочка с фаустпатронами. И эта пестрая толпа "оборванцев" не походила на тех солдат, что гордо маршировали с поднятыми головами по советской земле. Сейчас их головы были опущены, и казалось, что перед собой они ничего не видят. Зюзюкин готов был поклясться, что сейчас они так же, как когда-то и его солдаты готовы были уничтожить агрессоров, вторгшихся на их территорию. Да вот только когда идет война по-иному быть не может.
За спиной у офицера скрипнула дверь. Невольно он обернулся. Вслед за ним на башню поднялся Сухомлинов. Бывший царский офицер был хладнокровен. На его и мускул не дрогнул, когда Зюзюкин протянул ему бинокль.
- Взгляни, старшина, - проговорил лейтенант, - что ты по этому поводу думаешь.
- Совсем еще дети.
- Дети? - удивился Зюзюкин.
- Дети, - проговорил Игнат Севастьянович, возвращая бинокль. - Эвон до чего их Адольф довел.
Зюзюкин пригляделся. Действительно среди этой сотни "бравых вояк", что сейчас шествовали, чуть ли не под развернутыми флагами, около полсотни "молокососов". Мундиры на них болтались, словно мешки из-под картошки. Сапоги или ботинки, трудно было разобрать, явно на несколько размеров меньше. Ружья чуть ли не по земле волочат. В памяти Зюзюкина тут же всплыла сказка Аркадия Гайдара про Мальчиша-кибальчиша.
- И отцы ушли, и братья ушли... - пробормотал он.
- Вышел на околицу старый дед... - поддержал Сухомлинов, вздохнул. - Только если наши мальчишки за свободу воевали, то эти просто одурманены.
Бывший царский офицер деликатно умолчал, что и советская ребятня так же одурманена была. Да и дурман этот по своей силе фашизму и нацизму ни капельки не уступал.
- Ну, что делать будем, старшина? - спросил Зюзюкин.
- Отходить нельзя. Если немцы займут эту цитадель, то их потом отсюда ничем не выкурить будет. Она ведь стратегическое направление прикрывает. Нужно давать бой из крепости. Биться до последнего патрона, а там глядишь, и наши подойдут.
- Вот и я так же думаю, - проговорил лейтенант, возвращая бинокль наблюдателю.
Они спустились в кабинет. Зюзюкин взял с кожаного кресла вещмешок и положил на стол. Развязал его и вытащил гранаты. Пару протянул старшине.
- Парочка лишних не помешает, Игнат Севастьянович, - проговорил офицер. - Боюсь, что бой не будет для нас с вами легкой прогулкой.
Сухомлинов взял неожиданный подарок и взглянул на лейтенанта.
- Старшина, свяжись с нашими и доложи о ситуации. Глядишь подоспеют. Потом распорядись, чтобы пару пулеметов на стену, один на башню. Также на башню гранатометчика. Нужно вывести мотоциклистов и эсесовцев. Без них гитлерюгент станет обычной толпой. Прикажи, чтобы огонь сразу не открывали, а дали фашистам ближе подойти. Не стоит давать врагу знать, раньше времени, что мы в крепости. Неожиданность наш козырь.
Лейтенант даже пожалел, что распорядился снять с башенки гитлеровский флаг. Сейчас бы это усыпило бдительность врага. Слава богу, что красное знамя не подняли. Но, что сделано, то сделано.
- Слушаюсь, товарищ лейтенант. - Произнес Игнат Севастьянович и ушел выполнять приказ.
Зюзюкин вытащил пистолет и, сев в кресло, стал его чистить. Времени у них еще было предостаточно. Немцы не спешили и скорее всего даже не подозревали, что замок давно уже был в руках красной армии. Неожиданно в голове лейтенанта проскочила шальная мысль. Это он ведь неплохо сказанул: В руках красной армии. Какой к черту армии, когда тут всего лишь отделение, да и то понесшее уже первые потери. В памяти всплыло лицо Ветродуева. А может быть, он поспешил - расстреляв рядового? Сейчас, глядишь, свою вину кровью бы искупил. Лейтенант тут же отогнал эту мысль. Нет, решил он - поступил правильно. Собаке собачья смерть. Тут же вспомнил о девчонке и ее матери. Зюзюкин встал, подошел к двери и выглянул в коридор. Позвал Мордвинова. Солдат, знавший о приближении противника, возился со снайперской винтовкой.
- Мордвинов, зайди, - приказал Зюзюкин.
Рядовой прислонил винтовку к стене. Выглянул на всякий случай в окно и только после этого направился в кабинет. Приоткрыл дверь и вошел внутрь,
- Звали, товарищ лейтенант?
- Да, Егор, - не официально обратился к нему офицер. - Есть у меня для тебя персональное задание.
Солдат удивленно взглянул на Зюзюкина. Первой мыслю было то, что сейчас лейтенант отправит его к своим за подмогой. Делать этого Мордвинову ой как не хотелось. Лучше погибнуть вместе с товарищами... да вот только не вправе он что-то изменить. А между тем Зюзюкин, взвел курок, и, положив пистолет на стол, продолжал:
- Вот, что, Егор, отведи хозяев замка в подвал. Пусть там посидят, пока идет бой. Не нужно, чтобы они во время боя пострадали.
Рядовой в дверях чуть не толкнулся со старшиной. Сухомлинов проводил того взглядом и спросил:
- Куда это он?
- Я его отправил, чтобы он хозяев в подвале на время боя закрыл...
- И то правильно, - согласился старшина. - Боюсь, что бой будет долгим.
- Как там связь?
- Пытаемся, товарищ лейтенант. Только пока безрезультатно. Цитадель не отвечает.
- Плохо, товарищ старшина, очень плохо. Распорядись, чтобы попытки связаться не прекращались.
- Цитадель, я - замок, - доносилось из соседней комнаты. - Цитадель, я - замок.
Радист уже минут двадцать безуспешно пытался связаться с командованием. Сухомлинов достал из кармана гимнастерки потемневший от пота и грязи платок и вытер проступившие на лбу капли. Бой уже длился несколько минут. Сначала были выпущены две гранаты по колонне. Сразу же вспыхнул один из мотоциклов, второй просто перевернуло взрывной волной. Затем отправилась на небо штабная машина с эсэсовцами. Фрицы рассыпались и залегли. Первые пять минут просто не могли понять, кто их атакует. Попытались поднять головы, и тут же прозвучала пулеметная очередь. Затем и у них нашлась светлая голова. Несколько человек, как отметил Сухомлинов, с минометом отошли. Минуты две возились, а затем... Грохот, дым и крики людей. Когда рассеялось, старшина понял, что больше не осталось наблюдательной точки, да и одного пулеметного гнезда лишились. Кто там был? Вроде Мордвинов. Жаль парня.
Застрекотали пулеметы на стене. Монотонно с перерывами. Сначала один, затем второй. Вновь немцы прижали головы к земле. Чувствовалось, что умирать в их рядах никто не стремился.
Чуть слева шарахнуло и старшину накрыло штукатуркой. Он невольно выругался. Прижался к земле. Невольно проскочила мысль, что не хотелось бы вот так вот по-глупому погибнуть, когда до победы осталось совсем ничего. Только продержаться, а там. Как в восемнадцатом веке поедут по Берлину наши казаки. И ничто в этот раз не омрачит победу. Не окажется никого в Советском союзе, кто протянет противнику руку. Гитлер это не Фридрих Великий. А вот американцы? Союзнечки. Пренебрежительно. Потомков эмигрантов, что съехались на американский континент со всего света, Сухомлинов не любил. Он помнил, как в детстве его отец рассказывал про революцию пятого года. Игната поразился тому, что восставшие рабочие наотрез отказались громить фабрики Савы Морозова, а заводы, принадлежащие американским воротилам, разносили в пух и прах. Тогда он спросил об этом отца.
- Понимаешь, сын, - проговорил тот, - Морозов он ведь хоть что-то для рабочих делает. Больницу, школу и общежития построил. Деньги, хоть и небольшие, но все же в русскую землю вкладывает, а американцы, что?
- Что американцы? - переспросил он тогда.
- Они в большей степени свои карманы набивают.
В тот момент, наверное, и принял решение Игнат Сухомлинов никогда из России, как бы обстоятельства не складывались, не бежать. Поэтому, когда грянул октябрьский переворот, назвать сие - революцией у старшины язык не поворачивался, а затем гражданская война с белыми офицерами из бегущей Одессы на запад он не пошел. Остался в России. Стал простым гражданином. Затем, правда, пришлось документы и метрики подчистить. Хорошо, что друзья в Совдепии остались надежные.
Американцы. Союзнечки. Тянули со вторым фронтом, а теперь вот когда перелом произошел, рвутся к сердцу Фашистского рейха. Эти способны все испоганить, как когда-то это сделал Петр Федорович. Неожиданно Сухомлинов подумал, что если бы у него была такая возможность, то наследничку Елизаветы он бы с радостью помешал.
- Цитадель, я - замок, - вновь доносилось из соседней комнаты. - Цитадель, я - замок.
Радист все еще пытался связаться со ставкой.
Рядом вновь прозвучал взрыв. Осколок черканул по руке, и на гимнастерке выступила кровь. Сухомлинов выругался. И все же умирать ох как не хотелось. Вскочил и кинулся туда, где еще несколько минут поливал врагов очередями пулемет.
Вбежал в комнату. Стена замка разрушена. На ее месте, где когда-то было окно огромная брешь. Пулемет валяется в одной стороне, мертвый солдат в другой. Рука оторвана, лужа крови. Сухомлинов перевернул.
- Шкенев.
- Плохо дело, старшина, - раздался за спиной голос лейтенанта. - Не рассчитали мы, что у них миномет
- Вижу.
Сухомлинов присел. Взял в руки пулемет и повертел.
- Цел.
Поставил его и начал обстреливать минометный расчет. Эффект был еще тот. Казалось, что ситуация стала меняться.
- Цитадель, я - замок. - Донеслось до Сухомлинова. - Цитадель, я - замок.
Неожиданно голос изменился. Радист радостно вскрикнул: Есть связь, товарищ лейтенант!
Потом сменилось на:
- Цитадель, я - замок. Ведем бой с превосходящими силами противника. Координаты...
Дальше старшина не слышал. Сначала был взрыв. Потом все поплыло перед глазами. Затем все в одно мгновение закончилось.
Лейтенант пришел в себя. Голова болела. В воздухе висело облако пыли. Рядом с убитым рядовым лежал Сухомлинов. Лицом вниз. Пулемет, раскуроченный и теперь бесполезный, валялся тут же. Зюзюкин поднялся и, пошатываясь, подошел к старшине.
- Игнат Севастьянович, - проговорил он, прикасаясь к спине бывшего царского офицера. - Ты как?
Тишина. Безмолвная и страшная.
- Игнат Севастьянович, - повторил Зюзюкин и перевернул старшину на спину. Тут же отшатнулся.
Сухомлинов был мертв. Огромные темные глаза, и теперь уже безжизненные, смотрели куда-то вдаль. Невольно у лейтенанта проступила слеза. Сдержался.
- Унеслась душа в рай, - прошептал он.
И только тут заметил, что не слышит своего голоса. Коснулся рукой уха и почувствовал, что около него влагу.
- Кровь, - беззвучно произнес он, и тут до его плеча коснулись.
Зюзюкин вздрогнул. Рука непроизвольно протянулась к автомату. Не успел. Может быть и к лучшему. Над ним склонился радист. Тот что-то говорил. Лейтенант развел руками и показал пальцем на уши.
- Не слышу я, боец, - произнес он.
Радист махнул рукой и показал в сторону пролома. Лейтенант встал и, не таясь, направился в указанном направлении. Смысла прятаться, теперь не было. Убьют, да и ладно. Кому теперь он глухой нужен?
На улице уже шел бой. Успели подойти основные силы. И тут же в голове у Зюзюкина проскочила мысль, а сколько он валялся контуженный?
Лейтенант взглянул на тело старшины. Всего-то нехватило чуть-чуть...
Глава 2.
Восточная Пруссия. Апрель 1745 года.
Первая мысль - умер и попал на тот свет. Вот только одна загвоздка, в Бога последние семь лет Сухомлинов не верил. Да и как в него верить, когда он допускает такое. А раз Бога нет, то и загробной жизни тоже не существует. Отсюда вывод - Он еще жив. Старшина пошевелил рукой. Точно - жив. Невольно двинул кистью и почувствовал, что коснулся стены. Открыл глаза. Так и есть комната. До боли знакомая. Приподнялся. Огляделся. Знакомый комод, стол, правда, выглядевший совершенно новым, кушетка. Около стены. За стеной голоса. Говорили по-немецки. Вторая мысль - в плену. Почему тогда не убили?
Резкая боль. Схватился руками за голову. Непроизвольно взглянул на зеркало, которого он раньше здесь не видел. Оно висело там, где во время войны красовался портрет фюрера. Ахнул. Оторопел. Обомлел. Челюсть отвисла.
Тут же мысль, что кто-то портрет гусара перевесил. Полный идиотизм. Кому это могло понадобиться, и уж тем более - сейчас? И еще одна незадача. Гусар на портрете не в военном мундире с трубкой во рту, а в белой ночной рубашке с белым колпаком на голове.
Сухомлинов невольно протянул руку вперед и гусар с картины сделал то же самое. Старшина замотал головой, барон повторил его движение. Игнат Севастьянович закрыл глаза, чтобы отогнать наваждение и резко открыл. Ничего не произошло.
Сухомлинов поднялся с кушетки. Гусар повторил его действия. Старшина подошел и дотронулся зеркала, теперь что это оно Игнат Севастьянович был уверен. Человек из-за зазеркалья коснулся его руки. Оба одновременно улыбнулись. Сухомлинов оттого, что больно уж забавно выглядел гусар. Барон? Тот лишь повторил за ним. Повторил, потому что...
Сухомлинов вернулся на кушетку и сел. Схватился руками за голову и закрыл глаза.
- Нет, - прошептал он отчего-то по-немецки. - Нет. Этого не может быть.
В переселение душ Сухомлинов не верил. Да вот только походу это произошло. Причем случилось по независящим от него причинам. Неужели судьба давала ему второй шанс? Но почему именно в тело прусского гусара? Ответов на эти вопросы не было.
Сухомлинов открыл глаза и снова подошел к зеркалу. Минут пять вглядывался в новое свое тело. Оно, сам себе признался Игнат Севастьянович, нравилось. Молодое, сильное. Вот только взгляд, почему-то слегка затуманенный, словно он всю ночь гулял.
- Интересно, а как тебя звать, господин барон? - обратился Сухомлинов к зеркалу. - Молчишь. То-то. Да и с людьми, которых знал барон, будет сложно. Ведь они не будут же мне представляться. Может мне амнезию изобразить? Не поверят.
Игнат Севастьянович отошел от зеркала. Нужно было одеться. Гусарский мундир нашел в кресле. Скомкан. Явно снимали впопыхах и с пьяного. Вздохнул. Не думал, что немцы могут напиваться до чертиков. Всегда считал это русской чертой. Неужели ошибался? Возможно. Не удержался, положил вещи обратно и подошел к окну. Как-то он сразу об этом не подумал. Открыл створки и выглянул на улицу. Знакомый двор замка. Крепостная стена еще целая. Внизу гуси, утки. Неужели так жили в середине восемнадцатого века прусские бароны? Пожал плечами и вернулся к креслу с мундиром.
- Ни когда не поверю, чтобы барон дома в военном мундире ходил, - пробормотал Сухомлинов.
Он неожиданно вспомнил, что когда отец ушел со службы тот военную униформу никогда больше не носил. Все больше в штатском костюме, в крайнем случае, в халате. Игнат Севастьянович оглядел комнату. Так и есть. Потрепанный халат висел на вешалке. Подошел, снял, примерил. Нет, такой он в своей предыдущей жизни никогда бы не надел. Да вот только жизнь у него теперь другая. Судьба дала второй шанс.
- Уж я его потрачу, - проговорил Сухомлинов и осекся. - Ни как я его не потрачу. - Махнул в отчаяние он рукой: - Черные гусары долго не живут. А барон - черный гусар.
Дверь за спиной скрипнула. Старшина обернулся. Перед ним в проеме стоял слуга. Бирюзовая ливрея, белый, накрахмаленный, парик, серые, почти до колен чулки. В руках поднос. Самому явно за четвертый десяток перевалило, а выглядит молодцом. Да и звать, это Сухомлинов отчетливо помнил, - Бертольд. На службе у барона с самого рождения.
И вновь мысль: - а откуда я это помню. Невольно Сухомлинов за голову схватился, сорвал колпак да на пол кинул.
- Говорил я вам, господин барон, что не надо так пить. А вы меня не слушали, - произнес неожиданно Бертольд, подходя к столу и ставя поднос с едой. - Мало того, господин барон, что напились так еще и с господином Мюллером поссорились. Вызвали на дуэль. Обещали, насадить того на шпагу, как цыпленка на вертел.
- Не может быть, Бертольд.
- Может, господин барон, очень даже может. Вот я, сколько вас знаю, уже давно заметил, что вы прежде что-то делаете, а потом уже думаете. Сначала безумная любовь, а потом последствия. Ладно, молодая кровь. Потом вместо того, как все дворяне пойти в драгуны, вы по пьяни записываетесь в гусары. Да не абы куда, а в Черные гусары. Теперь вот господин Мюллер. Может, стоило не обращать на его каверзы внимание?
Тут же в голове бывшего старшины проскочила мысль, что судьба все-таки над ним посмеялась. Погибнуть, в своей прежней жизни, чтобы потом так же умереть в следующей. Ерунда полнейшая. Злая шутка. В голове тут же пронеслись события предыдущего дня. Невольно Сухомлинов схватился за голову и воскликнул: