Артём вышел с работы, когда уже начинало темнеть. Заведя машину и привычным жестом ткнув кассету в проигрыватель, он с минуту сидел неподвижно - ни то, чтобы очень уж устал - бывали дни и потяжелее, когда в конторе засиживались и за полночь, - вымотало то, что весь день делал не своё дело - посредничеством их фирма не занималась никогда, даже тогда, когда этим занимались все. Но что делать - место жительства обязывает, - и когда их давний питерский партнёр попросил срочно поставить вагон прокатной разносортицы (там на Неве, верно, думают, что уголки и швеллеры можно купить в Кузбассе на рынке - в одном ряду с огурцами и семечками), отказать было неловко. Несколько дней прошло в разговорах с заводчанами, мотаниях по базам и "толканием" вагонов, сегодня, наконец, металл пошёл, и единственной прибылью, осевшей на счету фирмы, было сохранение доброго имени.
"Домой. Домой", - с усталой радостью подумал Артём о скорой встрече с двумя из немногих нормальных людей его окружающих - женой и дочкой. И дело не в том, что он не ценил людей, с которыми общался вне дома - многие из них были интересны и нужны ему, но из нежелания показаться смешными и сентиментальными они перестали говорить на темы, так занимавшими их в юности - темы филосовские, вселенского масштаба, а по причине вечной занятости и нехватке времени не обсуждали и темы казалось бы будничные, но столь важные сейчас для Артёма. После рождения дочери Артём вдруг почувствовал, что улыбка ребёнка, протянутые к нему руки - с нежными складочками, ночник в детской и - при его тусклом свете - фигура жены, склонившейся над колыбелью, - всё это больше связывает его с вечностью, нежели когда-то их бесконечные ночные студенческие разглагольствования с дешёвым портвейном и музыкой Гребня. Его же коллеги... Казалось, что круг их интересов ограничивается ценой строительных материалов, способами ухода от драконовского налогообложения и курсом рубля. И Артём целыми днями крутился вместе со всеми, орал в телефонную трубку, на ходу жал кому-то руку или просто кивал, ссорился с поставщиками и уговаривал клиентов и, когда всё удавалось, чувствовал удовлетворение, иногда - гордость, но моменты счастья переживал только дома. Причём ощущение это посещало его всегда неожиданно, в ситуациях самых обыденных - вчера, например, когда Артём после ужина сидел перед телевизором, за окном было темно, на полу сосредоточенно возилась дочь, строя перед сном, по давно приобретённой привычке, свой дом, которому следовало стоять до утра, из ванной доносился шум воды, его обволокло постепенно нечто покойное, тихое, нежное, но как только он попытался удержать ускользающюю дымку, чтобы ощутить её явственней, и, проанализировав, дать этому неясное, сумрачное, но всё-же название: "СЧАСТЬЕ", - облако тут же рассеялось, оставив светлую печаль, столь же, впрочем, мимолётную, как и то чувство, которое её навеяло. А тут показалась в дверях жена, чтобы нести в постель сонную, тепло и сладко зевавшую дочку, - такая близкая и родная, туманно-душистая, со своей прелестной дрожащей полуулыбкой, и Артём почувствовал, что это зыбкое, лилово-сиреневое развеялось окончательно, уступив место в душе другому - ясному и сильному, легко угадываемому и поддающемуся определению и хотя Артёма радовало и молодило это чувство, всё-таки чуточку жаль было то щемящее, несказанное...
...А через полчаса они сломали нечаянно воздвигнутый дочерью домик, и потом обессиленные, в неостывшем ещё влажном мареве блаженства и нежности, ползали по ковру, собирая размётаные кубики: "...достанется нам завтра на орехи.., ...нет, здесь как-то так стояло.., ...вон ещё несколько под диваном..."
А сегодня утром Таня позвонила Артёму на работу и между прочим сказала, что всё сошло им с рук - дочка подделки не заметила, и, кажется, чуть-чуть обиделась, что Артём не сразу понял, о чём речь.
По дороге домой он попал в небольшую пробку - глядя на маячивший где-то далеко красный огонёк светофора, он с досадой подумал, что ехать до него придётся в два-три приёма, да и то, если не будет пешеходов, которых должны будут пропускать направо сворачивающие машины. Артём включил первую скорость и стал смотреть в боковое окно. У обочины притормозил тёмно-синий незаметный "жигулёнок" - оттуда вышла молодая женщина и не дожидаясь своего спутника, который, торопясь, запирал машину, пошла к дверям недорогой маленькой гостиницы. Она шла быстрым шагом, низко опустив голову, пряча от ветра лицо в воротник пальто. Мужчина догнал её почти у входа, успев только открыть перед ней тяжёлую дверь, и, не глядя ни друг на друга, ни по сторонам, они скрылись в вестибюле.
"Да, - подумал Артём, - сейчас стало проще - лет шесть-семь назад попёрли бы их из этой гостиницы.." Он перевёл взгляд на другое окно, мельком взглянул на машину, стоявшую рядом, на второй полосе, и в первый момент даже не удивился, увидев Сашу. Вернее, вначале, не успев её ещё разглядеть, он просто почувствовал, что это она - к сердцу подкатило что-то горьковатое, вечное, тайное, и сразу схлынуло, оставив теплоту узнавания. Пальцы автоматически легли на гудок, но Артём тут же передумал: "А зачем?" - он видел её и был рад этому, ему было приятно-грустно осознавать, что когда-то эта красота была его, наверное, - будь она поближе или будь посветлее - было бы любопытно увидеть, как изменились черты когда-то любимого лица... Но что могут они друг другу сказать?.. А через несколько секунд на соседней полосе загорелся зелёный и чёрная "Тойота" двумя сильными толчками("Так и не научилась плавно переключать скорости") двинулась с места и скрылась в потоке других машин. Но в последний момент Саша мельком взглянула на него, и - показалось или нет? - в её глазах вспыхнул удивлённо-радостный огонёк. И только теперь эта встреча на перекрёстке показалась ему забавной: "Надо же - мистика какая-то... Столько времени не вспоминал, а только подумал - и вот она... Или.." - автоматически ведя машину к дому Артём принялся размышлять - действительно ли он подумал о Саше при виде парочки у гостиницы, или уже увидев её, насочинял себе, что думал о ней только что. А, да не всё-ли равно... Но вот выплыли же откуда-то эти шесть-семь лет назад - не восемь и не десять или двенадцать... А что было-то у него, кроме неё, шесть-семь лет назад?..
...Она пришла в их НИИ после института, будучи уже замужем, и его сразу удивило, как легко и весело вошла она, будучи абсолютно не подпевалой, сплетницей или тихушницей в их в-основном бабский, довольно-таки сволочной коллектив. Вот эта-то её лёгкость, какая-то даже поверхностность в отношении с людьми и стала впоследствии их камнем преткновения и причиной стольких его мучений.
Их роман начался сверхбанально - в командировке. Вернее - он попытался его там начать, но она, весело выпроводив его из комнаты, помогла ему же обратить всё в шутку. А по приезду домой Артём заметил, что мрачнеет при виде Саши, и неудача в командировке - тому не причина. Артём был нормальным мужиком, без комплексов, но и без донжуанской спеси, обломы (довольно, впрочем, редкие) случались у него и раньше, и относился он к ним с филосовским спокойствием - жаль, но что делать... Сейчас же было другое. Вот она носится на своих каблучках, кричит, увидев на своём столе ворох подкинутой документации: "Ой, ну Светланочка Николаевночка, я же до завтра не успею!.." (и "Светланочка Николаевночка", разворачиваясь крупом на плачущем под ней стуле, улыбается: "Ну, ладно, Сашенька, не торопитесь - это не к спеху..."), смеётся за чаем какой-то ерунде, и ведь знает, знает, знает, что нравится! Всё-то ей хаханьки... Но даже больше, чем на неё, злился на себя - ну, ладно, - хорошенькая и даже умница, и с чувством юмора всё в порядке, а всё-ж какая-то пустая и безалаберная. Пашет на ту же "Светланочку Николаевночку" и не от безответности - язычок-то подвешан - будь здоров, а от нежелания портить своё перманентно хорошее настроение. Ей легче по вечерам задерживаться (куда только муж смотрит?), чем раз хорошенько ругнуться. Господи, да ещё замужем! Угораздило же его...
И однажды прорвало. Причина была самая пустяковая. Как-то Артём составлял письмо заказчику (тогда были уже на хозрасчёте, так что работой никто не одаривал - набегаешься как бобик, пока для группы что-нибудь найдёшь - для всех этих девиц, которые сидят вот за своим вечным чаепитием и многозначительно с иронией переглядываются: "Наш-то и чай пить не идёт - все деньги хочет заработать..."), черновик был почти готов, когда кто-то из-за стола сказал с деланой заботой: "Артём Михалыч, идите, хоть чай попейте.." - "Спасибо, не хочу. Концовку половчее не могу придумать.." "Отвлекитесь немного, а потом как-нибудь закончите", - ласково улыбаясь и, вероятно, из лучших побуждений, посоветовала Саша, но он-то был уже на взводе и это показавшееся пренебрежительным "как-нибудь" его доканало. Артём хотел было ответить, но в этот момент его позвали к телефону, и, выходя, он бросил, ни к кому не обращаясь: "Вот, может быть, Шмелёва и закончит "как-нибудь"?" Саша коротко пожала плечами - мол, если это необходимо...
Когда Артём вернулся к столу, один из выброшенных уже им черновиков, разглаженный, лежал на виду с вариантом концовки: "Целую тебя в рот" - и подпись: "Зульфия". Сказать, что Артём рассердился - значит, ничего не сказать - он был взбешён. Ведь она такая же, такая же, такая же как все они! Всё-то ей хаханьки... Он не помнит уже, что орал - что-то оскорбительное и почти неприличное. Потом ушёл с работы, бродил по улицам и к вечеру решил - пойду к ней домой извиняться. Не могу больше. Не получится - уволюсь к чёрту. Что именно "не получится" - он и сам не знал. На что надеялся и чего хотел он, собственно говоря, идя тогда к ней? Наверное, просто хоть какого-нибудь конца этого наваждения. "Уже о работе думать не могу - этого ещё не хватало! Нет сил смотреть на неё. Скажу ей всё. Хуже не будет". Странно - тогда он не подумал, насколько прилично заявляться вечером к замужней женщине, да не разу и не вспомнил о её муже.
Артём увидел её сразу, как только подошёл к дому. Как это часто бывало с ним впоследствии, прежде чем разглядеть и узнать её, он просто почувствовал, что это - она. Потом секунда сомнения - нет, маленькая какая-то, и - окончательное узнавание (дрожь волнения внутри) - конечно она, только без каблуков и что за шапка дурацкая... Она стояла на бортике тротуара и, низко склонив голову, ковыряла тупым носком ботинка первый, превращающийся уже в кашицу, снег. Выгуливала собаку - её Мона - сучка с претензией на породистость (чванливая ябеда - узнал впоследствии Артём) - паслась поблизости. Артём подходил к Саше, которая, посчитав собачий туалет оконченным, свистнула собаку и, не поднимая головы, направилась к подъезду. Он окликнул её, когда она вошла уже в подъезд (Мона, воспользовавшись отсрочкой на время разговора, осталась на газоне) - догнал её (какие беспомощно-близорукие глаза, что ж очки не носит? - стесняется, что ли?): "Саш, ты вроде - не дура, не понимаешь, что со мной творится?" Как она смотрит! - лучше бы убила - понимание, укор, нежность, что-то ещё (не может быть!) - "Это не повод, чтобы так орать..." Между ними - черта - она в подьезде, он - ещё на улице, и тут подошла тётка с двумя огромными сумками, заминка - Саша хотела было выйти, но тётка уже в проёме, так что Артёму пришлось зайти. Та сумчатая, верно, от Провидения - с чего бы стали они целоваться на улице, на глазах у всех?...
А в подъезде - стали...
...Так, что же потом? В общем - то - ничего - год-два любви, нежности, ревности и мучений.
Берёт трубку, он молчит: "Тёма, ты опять?.. Ну, скажи что-нибудь..". Тёмой называли его две женщины в мире - мама и Саша. Больше - никто. Даже Таня потом. Никто. "Я - один. Старики уехали. Приходи, а?" Какой-то шорох - забивается, наверное, куда-то за дверь: "Тёма, я не могу - родители в гостях - мои и его..". Уже со злостью (ну, естественно, если уж - его...): "Если любишь - придёшь". Ту-ту-ту... Через двадцать минут - звонок. Она в пушистой шубке пахнет морозной свежестью. Он - водкой и луком. Честно говоря, не ожидал, что придёт. И опять - не слава богу: "Для тебя врать - как с горы катиться. Что на этот-то раз выдумала?"
В отличии от большинства любовников замужних женщин, Артёма бесила та лёгкость, с которой Саше удавалось выпутываться из щекотливых ситуаций. Иногда, слушая, как она лопочет что-то мужу по телефону (Артём, правда, по негласному обоюдному соглашению всегда выходил в это время из комнаты - до перемигиваний и фиглярных пантомим они не опускались никогда), он думал зло: "Ведь такая же, как все - лживая и испорченная..." Саша входила с виноватым видом (чувствовала настроение Артёма всякий раз после разговора с мужем и по-женски относила это на счёт ревности) и требовалось некоторое время, чтобы он оттаял. Ах, эти губы и пальцы нежные! Артём таял...
Артём и сам не понимал, отчего его так злит ложь, не к нему обращённая (уж точно не из мужской солидарности). Ревность? - тоже нет. Наверное, была тут сложная смесь подсознательных ощущений - неприятие всей этой ситуации, которой конца не видно, досада на самого себя, не могущего принять такое ясное и простое решение, и ослеплёность какая-то - Господи, что же она всё-таки такое?.. И Сашина изворотливость - первое, что лежало на поверхности, самое ясное, чего Артём не выносил (хотя - чего ждал от романа с замужней женщиной?), ей и ответ держать.
Для Артёма положение усложнялось ещё тем (а Саша думала, что так она его упрощает), что Саша готова была в любой момент оставить мужа и уйти к нему. И Артём, понимая, что она ждёт его решения, не мог и не мог принять его. Конечно, эти прятки бесконечные утомляли и его, но какая-то бабья расчётливость виделась ему в том, что Саша , прежде чем уйти от мужа, ждёт его предложения, желая "застолбить место". И быть таким "застолблённым местом" казалось ему унизительным. Ему хотелось, чтобы Саша ушла от мужа, не размышляя, что же дальше - просто потому, что любит другого, что безнравственно жить с нелюбимым мужчиной.
Хотя бывали моменты, когда он был так близок к этому! Но какое-то несовпадение их настроений в эти минуты... Наверное, это и есть - судьба... "Сашенька, ты меня любишь?" - "Угадай с трёх раз" - "Сильно?" - приподнялась на подушке, смерила глазами комнату: "Примерно - как отсюда до вешалки". Оторопев: "А что это значит по твоей шкале измерений?" - "А что значит "любить сильно" по твоей шкале измерений?" Всё-то ей хаханьки...
Наверное, разведись Саша тогда с мужем, они действительно бы поженились. Потому, что менее всего он был способен представить её своей женой и матерью своих детей, когда она вот так легко, умно и изощрённо, ни разу не запутавшись и не попавшись, плела для мужа узорное кружево своего вранья - бесконечные дорожные пробки и походы по врачам, все эти Маши-Даши с их скандальными мужьями и больными детьми, задержки на работе по вечерам (на самом деле их роман прекратил её бесконечные сверхурочные - Саша научилась, наконец, ценить своё личное время), сплетались ладно и гладко, и часто в этом узоре встречались узелки - не очень изящные в выполнении, но технологически необходимые - неисправный телефон, нить никогда не рвалась и конца ей не было видно. Ни то, чтобы Артём в эти минуты представлял себя на другом конце провода, но, понимая, что сейчас это её качество ему на руку, что делает она это, в-принципе, ради него (хотя и относится уже к этому, как к спорту), но ничто в людях не отталкивало его так, как такое вот умение лгать не краснея.
Впрочем, и сам он уже научился (удивляясь сам себе) притворяться на работе, и хотя роман их скоро перестал быть тайной (работали ли вы когда-нибудь в женском коллективе?), - многие, кстати, не верили - Сашу любили, - оба - для внешнего наблюдателя - держались неплохо, - отстранённо, возможно, с обоюдной симпатией, но, в общем-то - нормальные отношения начальника и подчинённой. И Артёму не хотелось признаваться себе, что он сам не хочет огласки - легче было думать, что делает это для неё, "спасая её честь" (как, кстати, написать это современным языком?, или определений для сего понятия не осталось?). Впрочем, в то смутное время Артём избегал самокопаний.
Стало проще, когда Артём, создав небольшую строительную фирму, ушёл из НИИ, который, к слову, вскоре рухнул (Саша, отделавшись лёгким испугом, успела выскользнуть из-под обломков рушащегося уже здания, устроившись при помощи какого-то бывшего одноклассника в больничную кассу).
Ох уж эти одноклассники-однокурсники! Артём ревновал. Абсолютно не думая о её муже - что там у них и как - он вскипал, когда где-нибудь - на улице или в автобусе - кто-нибудь бросался к ней, расталкивая людей: "Саша! А я думаю: ты - не ты?.."
--
Это кто опять?
--
Из института. С нашего потока.
Несколько минут напряжённого молчания (и Саша знала, что за этим последует), Артём поворачивается к ней, бледный от злости:
--
Слушай, их у тебя сколько всего было?..
--
Тёма, зачем ты...
Хотя было несколько случаев, вроде бы подтверждающих необоснованость его подозрений.
...Как-то сидел в машине с Кирилловым (казанова и умница), кого-то ждали, говорили о делах, и Кириллов, оборвав себя на полуслове, вдруг перегнулся через Артёма и, открыв дверцу, заорал: "Саша!" - потом ("извини, я - сейчас..") выскочил из машины, но - такое движение по проспекту, и Саши не видно уже на противоположном тротуаре... Опять сел в машину. Врезать бы ему сейчас!
--
Это кто?
--
В институте вместе учились. Красивая девушка, да?, - и доверительно, - Единственный мой облом за буйное и прекрасное время моего студенчества...
--
Что так?... (Нет, я ему точно врежу...)
--
Ну... - с грустной улыбкой пожимает плечами - она уже замужем была... В-общем - глухо... Аб-со-лют-но...
--
А что ты от неё сейчас-то хотел?
--
Просто... Поздороваться... Ну вот - и о чём я говорил-то...
Но подобные косвенные подтверждения Артёма совершенно не успокаивали. Господи, до чего он доходил! - шпионил за ней после работы, молчал в телефонную трубку ("Тёма, ну скажи что-нибудь.."), и - ничего, ничего... Но ведь не бросаются все эти сытые кобели просто так через улицу! Что-то не так - всё враньё... Нет, с этим надо кончать - я с ума сойду.
Но всё это время какой-то щемящей, запредельно высокой, непрекращающейся ни на мгновенье нотой, над его ревностью, над злостью и показным равнодушием, над всеми их ссорами и обидами, звенела неутолимая, неизбытная нежность - чёрт знает, откуда взявшаяся и чем навеяная и почему именно к этой женщине, - но в самые счастливые мгновения, когда он склонялся над ней, ему казалось, что вместе с ним опускается на неё вся нежность Вселенной... И в самые горькие их минуты, когда, не помня себя от бешенства, он смотрел на неё - красивую порочную лгунью - ему хотелось оскорбить её, смешать с грязью, избить, и качать потом на руках, как слабого неразумного ребёнка, успокаивая...
А потом их отношения стали сходить на нет. Может быть потому, что не работая вместе, они стали реже видеться, или просто прошли те два года, после которых люди, не оставшись вместе, (по статистике) чаще всего расстаются... По инерции они продолжали иногда встречаться, и в это время он один единственный раз побывал у неё дома. И визит этот разочаровал и ещё сильнее охладил его. Во-первых - даже после бутылки шампанского ему так и не удалось расслабиться - как-то отрезвляюще действовала на него вся обстановка их семейного гнезда, и Его плащ на вешалке в прихожей, и обои в их спальне... Во-вторых - Мона, которую хотел купить за конфетку (тщетно - брезгливо отвернулась. "Она у чужих не берёт" - "Конечно, мы - чужие на этом семейном празднике жизни" - обида напоказ, на самом деле - уже абсолютно всё равно - чужие и чужие, какой разговор. "Ну, не цепляйся к словам.."), всё время скулила и царапалась за закрытой дверью. Кстати, - бывают же совпадения! - через пару дней Артём по делам оказался в районе, где не был до этого никогда и вряд ли окажется впредь, и первое, что он увидел, выйдя из машины, была Мона, кинувшаяся на него с сердитым лаем, и хозяин (вроде - мужик как мужик, замотан малость, а так...) оттаскивал её за ошейник: "Извините, извините пожалуйста... Вообще-то она никогда..." Артём и не разглядел его - неловко было смотреть ему в глаза, да ещё извинения эти... Поспешил уйти. Ну, а в-третьих - эта нестерпимо пошлая банальность ситуации (муж в командировке), на которую ему, наверное, было бы наплевать в пиковый период их любви (ах, что за дело - всё равно - где, всё равно - когда...), но сейчас, когда обоим было ясно, что скоро - конец, всё стало более выпуклым, всё мешало, тёрло, мозолило... Ну, да ладно, не то, что раньше, и не так, как хотелось бы, да что уж... И мне уже пора... И, взглянув на неё, грустно о чём-то задумавшуюся, он невесело пошутил, намекая на тот первый день: "Вот это и называется - "закончить как-нибудь". Верно?" - и по тому, как она на него посмотрела, он понял, что она того письма не помнит, а напоминать не хотелось.
Потом виделись ещё пару раз, потом долго не встречались - всё дела - и как-то случайно столкнулись на улице:
--
Ты как?
--
Нормально. А у тебя?
--
Да тоже.
--
Ты всё там же?
--
Ага.
--
А с личным?
С маленькой заминкой:
--
Развожусь...
--
А-а-а... А я - женюсь, - и это была неправда - уход в раковину. Хотя с Таней
был уже знаком, но всё было зыбко, неопределённо, всё только-только намечалось - вроде, славная девушка, спокойная... И пора, пора...
И потом, готовясь уже к свадьбе, окольными путями узнавал (а спроси - зачем?) - развелась или нет. И узнав, что - да, испытал нечто похожее на облегчение (значит - не из-за него, во всяком случае - не для него) и одновременно смутное что-то - свободна... Но мысль эту он посчитал нечестной по отношению к Тане и больше никого никогда о Саше не распрашивал. Доходили, правда, потом неясные какие-то слухи, что то ли вышла замуж, то ли собирается...
И вот сейчас - после стольких лет! - увидел.
Артём ехал домой и думал, как повезло ему всё-таки, что тогда он встретил Таню. С ней чувствует он себя уютно и спокойно - ему ни разу не пришло в голову "нагрянуть" из командировки, к ней не бросаются мужики на улицах (а ведь красива - утончённой красотой), и пусть некоторые из его приятелей (это он знает) считают её скучноватой, или даже (этого, правда, он не знает) несколько недалёкой в своей правильности, своё надёжное и крепкое счастье ("железобетонное" - как выразился один знакомый, но он - дурак, и к тому же, кажется, - голубой) он не променяет (спасибо, зарёкся) ни на какие коврижки. Правда, с Таней он ни разу так не смеялся, как когда-то с Сашей - всем её милым и потешным словечкам и выходкам, так ловко и к месту ввёртываемым: "Ну, Сашка, ты у меня - прикольщица. Всё-то тебе - хаханьки..." - да не всё ж веселиться, а может быть - просто старею...
Войдя в квартиру он с удовольствием ощутил такой родной характерный запах своего жилища - он был непонятного происхождения, но всегда - один и тот же, как и во всех домах, где долго живёт одна семья. Артём поужинал и уселся перед телевизором. За столом, что-то лопоча и не к кому конкретно не обращаясь, размалёвывала лист бумаги, исписаный его почерком, дочка, сидя на коленях на стуле и навалившись животом на крышку стола. Артём вполуха слушал её и ему не давала покоя одна мысль (чисто спортивный интерес) - узнала или нет? Кажется - узнала. Или - показалось? И решил - позвоню (вроде говорили, она осталась в той квартире, телефон должен быть тот же), и тут же всплыли послушные цифры. Если не забыла, если узнала - обязательно поймёт, что это я. Просто так - для прикола. Позвоню.
Артём набрал номер, и голос, уничтожив последние шесть лет, произнёс: "Слушаю". Артём молчал. "Алё, слушаю... Тёма... Зачем ты?..." - нежно и ласково. Артём оторопел - он и сам не знал, зачем звонил, что теперь надо сказать... Было приятно слышать её голос, но он не ожидал, что она назовёт его сразу вот так - по имени, даже если узнает... А теперь вроде надо бы отвечать, а что? Он собирался уже было что-то сказать, но в трубке опять послышалось: "Тёмочка, ну перестань - сейчас папа придёт и займётесь, - и уже другим голосом, - Вы слышите? Перезвоните! - и детский смех и её, - сынок, ты...". Ту-ту-ту... Всё-то ей - хаханьки...
Артём положил трубку на рычаг и улыбаясь смотрел на дочь, которая, не видя, что он звонит по телефону, продолжала что-то рассказывать:
-...в зоопарке. Ещё тётя Лена с нами была. Или что - не помнишь уже? - она вопросительно взглянула на отца и озадаченно замолчала, встретив незнакомый - ласковый, но какой-то отрешённый взгляд. Артём опомнился: