Аннотация: В тексте использовано стихотворение Сергея Уманова
Елена Александрова
"НАДО ПРОСТО ПОЗВАТЬ БОБРА"
В снах не бывает странностей. Во сне мы плачем, радуемся, пугаемся, - но никогда не удивляемся. И я тихо лежала и плакала, задыхаясь от печали и нежности, блаженно ощущая родную тяжесть его тела, а Он, ласково кутая меня в полы своего пальто, выдыхал в мои волосы: "Ну что ты... Ну кто тебя обидел, моя девушка..." И было совершенно естественно, что я - голая, а Он - в пальто...
Блаженство отступило не сразу - ещё целое мгновение после пробуждения моя кожа хранила его тепло, я так отчётливо помнила мой сон, что закрыв глаза я смогла бы прокрутить повтор на внутренней стороне век. И я ведь действительно плакала - виски были влажными, да и сейчас хотелось плакать - не потому, что это был лишь сон (это было выплакано давно), а потому, что он так внезапно закончился. И только услышав второй звонок в дверь, я поняла причину этой внезапности. Вскочив на кровати, я посмотрела на часы. Пятнадцать минут третьего. Я почувствовала, что покрываюсь испариной от страха. Две недели назад мой сын уехал учиться в Москву, я ещё не привыкла ночевать одна, и не знаю, чего я испугалась больше - воров, посыльного с дурной вестью (гонцу - голову с плеч) или чего-то ещё. Спешно натягивая халат (один рукав оказался вывернут наизнанку и я никак не могла просунуть в него руку), я подскочила к двери и ляпнула в замочную скважину:
--
Слушаю... Ой... Кто там?
--
Я...
Я на мгновение застыла, а потом началась возня с замками. Я постоянно забываю, что вот уже две недели я запираю верхний замок - отпираю нижний, торкаюсь в дверь - закрыто, я опять прокручиваю его туда-сюда, вспоминаю о верхнем, отпираю его, снова толкаю дверь, которая естественно оказывается заперта на нижний, опять набрасываюсь на него. Дело усложняется тем, что дверь расхлябана и язычки замков легко скользят в пазах только если легонько (но не сильно) приподнять её, и легонько (но не сильно) потянуть на себя. Причём всё это я пытаюсь проделать одной рукой - хорошо, хоть правой - так как в сердечной чехарде позабыла, что левой всё ещё удерживаю на плече халат. Тьфу ты! Отпустила халат и открыла наконец дверь.
Его пальто было так похоже на то, в которое он только что кутал меня, что я машинально коснулась рукой живота - чтобы удостовериться, что это не продолжение сна, и что я застыла тут не голышом.
--
Привет.
--
При... Кхм...кха... Ой...Поперхнулась что-то... Привет..., - и через линзу выступивших от кашля слёз я наблюдаю, как Игорь поднимает небольшой чемодан, стоящий возле него и проходит в прихожую.
Когда он отворачивается, чтобы запереть дверь, я делаю судорожную попытку натянуть на плечо повисший тогой халат. Я изворачиваюсь, рукой хватаю за спиной воздух, ещё раз, я сейчас заверчусь, как собака, ловящая свой хвост. Я стою к Игорю вполоборота, и он накидывает халат мне на плечо - почти обнимает меня. Его запах... Я очень чутка к запахам. Ничто так мучительно-сладко не погружает меня в воспоминания, ничто с такой нежной болью не теребит сердце, как иногда неосознанно выхваченная из духоты автобуса, из ночной туманно-полынной горечи пустыря, на который выходит мой балкон, даже из давно приевшегося кисловатого запаха собственного подъезда, - смесь ароматов, которая улетучивается через секунду, которую нельзя удержать усилием воли, даже задержав дыхание, но которая в течение этой очарованной секунды дарит мне дежа-вю такой чистоты и яркости, что возвращающаяся затем с досадной неизбежностью действительность кажется вылинявшими декорациями скучного, надоевшего всем представления.
--
Ты извини, что так поздно... Перебудил вас...
--
Да ничего... А я же одна... Володя в Москве уже. Да ты проходи...
Игорь идёт в комнату, и я за его спиной опять смотрю на чемодан и чувствую, что от радостного волнения мне не хватает воздуха - сведены какие-то дыхательные мышцы, что-ли...
В комнате Игорь по привычке садится в "своё" кресло, чем доставляет мне ещё одно щемящее мгновение острой - до щекотания в глазах - грусти. Он сидит как-то сгорбившись, уставившись в пол, и я, ошибочно приняв его отрешённость за нерешительность, решаю хоть как-то прервать затянувшуюся паузу и начать разговор:
--
Да, кстати... С прошедшим тебя. Ну, и как поживается в сорок лет?
--
Так же хреново, как и в тридцать девять, - Игорь вяло пожал плечами и опять замолчал.
А он чуть-чуть поседел... Ёжик-ёжик. Господи, мука какая! Как хочется провести рукой... "Ирка, я кончаю почти, когда ты меня по затылку гладишь..."
--
Чай поставить? Или кофе?
--
Да нет... У меня тут..., - Игорь приподнимается и вытаскивает из кармана
пальто бутылку водки, опорожненную наполовину и заткнутую тугим газетным свёрточком. Ставит её на стол и снимает пальто. И все его движения - то, как ненужно-широко он распахивает полы, как наклоняет голову и отводит назад руку, скидывая рукав, как подаётся потом чуть вперёд и вбок и перехватывает пальто, скользящее по предплечью другой руки и кладёт его на пол, - я угадываю-узнаю за мгновение до того, как он их сделает.
--
А я сейчас от Натальи... От Севастьяновой...
Игорь как-то долго смотрит на меня, а я не знаю, что сказать. Конечно, можно было спросить, мол, как там она и всё такое, но я как-то растерялась - я ждала, что он другое скажет.
--
Ирка, а что ж ты так напакостила?
Я жду продолжения, а он ждёт ответа. Ждём-пождём...
--
Что?
--
Ты могла б мне сообщить...
Очень трудно оправдываться, когда оправдываться не в чем. И вообще я уже ничего не соображаю. Шесть лет назад он ушёл от меня, и вот выясняется, что о смерти его лучшего друга он должен был узнать не от собственной жены, и не от жены друга, и не от общих друзей (которые были когда-то и моими), а от меня.
--
Но я же звонила... Твоя Лиля сказала, что ты в Канаде... И что она сама всё сделает... Я не понимаю вообще...
--
А.., - Игорь поморщился и чуть заметно махнул рукой, как будто ему надоело слушать мои отговорки. - Лиля... Лиле двадцать четыре года... Нельзя от неё требовать, чтобы она понимала.., - Игорь пошевелил пальцами, подыскивая нужное слово. - ...но ты-то... Должна бы подумать... Можно было бы разыскать... Через фирму там... Ай, да чего теперь...
Игорь встаёт, достаёт из шкафа стопки:
--
Ну ладно... Давай помянем.
--
Сейчас... Я хоть хлеб принесу.
В кухне я суматошно ищу что-нибудь, кроме хлеба. Когда женщина остаётся совсем одна, она не обращает внимания на пустоту холодильника. Нафиг... Шаром покати. Хорошо, хоть хлеб сегодня купила, а то совсем бы...
Я возвращаюсь в комнату. Игорь, то ли от неловкости за только что сказанное, то ли просто от охоты поговорить о наболевшем, не обращая внимания на поставленную на стол тарелку, говорит чуть извиняющимся тоном:
- Понимаешь, Лиля она... я всегда в ней очень это ценил... то, что она понимает, как для меня это всё важно... моя работа... и я сам ей сказал перед поездкой, что тут всё на карте... и она... она замечательная... но она, по-моему, думает, что работа для меня даже важней, чем оно на самом деле... я... я не понимаю, почему она не позвонила... но ты-то... ты-то всё понимаешь... ох, ну ладно... выпьем.
Мы выпиваем, закусываем. Я слушаю, как где-то сонно и недовольно жужжит разбуженная муха. Игорь поворачивает голову, смотрит на меня, и я вижу, что он начинает отогреваться - его взгляд ещё не тёплый, но уже и не чужой - в этом взгляде печаль смешана с любопытством, так мы вглядываемся в лица близких, но давно не виданных людей. Наверное, мы пытаемся разглядеть перемены, чтобы понять, насколько изменились за это время мы сами. Но я отвыкла от его долгих взглядов. Я не знаю, что мне делать с моими руками.
--
Знаешь, Ирка, а я сегодня твоего деда вспоминал.
--
А-а...
Я второй уже раз оказываюсь застигнутой врасплох его словами. Абсолютно не знаю, что отвечать. Надо отвлечся от этого проклятого чемодана, стоящего в прихожей, а то так и просижу всю ночь клуша-клушей, - он все мои мысли занимает.
--
Помнишь, он всё плакался, что один остался? Никого из друзей.., - Игорь опять отвернулся и говорит куда-то в сторону. - Ну там хоть понятно... В восемьдесят лет... А мне-то - сорок... И такая же хренотня... Ни-ко-го... Мне ж, честно говоря, кроме тебя и пойти-то некуда... Ты одна у меня и осталась, - и, чтобы немного понизить пафос сказанного, добавляет нарочито-шутливо, - верный такой дружбан...
Дружбан... Какой же я дружбан... Дружок - нос в сапожок. Дружка оставили, а он ползёт следом. Приласкай - растечётся под ладонью молоком и мёдом...
--
...то Илюха с Витьком в Америку смотались, потом это с Вовкой, Серёга сейчас вот... Да и вообще... Дела всякие у всех... Ладно. Давай выпьем.
--
А что с Вовкой?
--
... Он же разбился. На машине.
--
???
--
Года два уж. Не знала что-ли?
И опять лёгкий укор в чёрствости слышится мне в его вопросе.
Все мы действительно были очень дружны когда-то... С Серёжкой Севастьяновым мы в детстве долбили по клавишам в музыкалке. После школы я поступила в музыкальное училище, а он - в инженерно-строительный. Он и познакомил меня с Игорем, учившимся с ним в одной группе. Я сама напросилась на это знакомство. Дело в том, что Серёжка писал музыку. Классную, надо сказать, музыку. Мне, во всяком случае, очень нравилось. Подбирал к музыке случайные тексты, или наоборот, музыку писал уже на стихи, и потом эти песни повсюду рассылал. Причём так потешно - он же не знал адресов наших тогдашних кумиров, потому посылал письма в газеты там или журналы с просьбой передать... "Здравствуйте, уважаемая редакция газеты "Комсомольская правда"! Посылаю Вам мои песни и прошу передать их Константину Никольскому..." или "Уважаемые работники фирмы "Мелодия", прошу передать мои песни Андрею Макаревичу из группы "Машина времени"... Помрёшь с ним...
А однажды Серёжка пришёл ко мне и спел между прочим одну новую песенку. Даже не песенка - баллада. Я офанарела. Она мне ужасно понравилась. Называлась она, естественно, "Дождь", и там про одного мальчика... Вот он играет во дворе, только они с друзьями начинают считаться, кому водить, начинается дождь, и мама кричит в форточку, что пора домой... Потом мальчик вырастает, идёт с девушкой, и только хочет ей признаться в любви, как она говорит, что ей пора домой - мол, поздно уже и дождь начинается... Ну, и напоследок - идёт пожилой уже мужчина по осеннему парку, один, дождь, само-собой, и он думает, вот, жизнь прожита... Ну, и всё такое... И там в конце ещё строчки такие:
Та-ра-та-ра-ра-ра,
Та-ра-та-ра-ра-ра-ра-ра,
Разрушены империи, миры...
Опять дождю считать.
А по его считалочке
Выходит вечно он последним из игры...
Ну, в общем, я говорю, хорошая такая песенка. Грустная. Я спросила, кто написал стихи, и Серёжка ответил, что Игорёк Бойко из их группы.
Такого скоротечного романа, как наш, старожилы не припомнят. В первый вечер мы познакомились и поцеловались, во второй он прочитал мне свои рассказы, а в третий мы потащили заявление в ЗАГС. "Чего тянуть, - пожал плечами Игорь, - если в десятку, то в десятку..."
Да вот... Игорь писал рассказы. Он их тоже повсюду посылал, но их не печатали. Я, помню, очень огорчалась, потому что рассказы были замечательные. А был один... Нет, ещё маленькая предисторийка. В нашей компании все немножко хипповали. Мне приходилось тяжелее всех - в училище царили школьные правила, и даже краситься не разрешали, а всё ж я хипповала изо всех сил - срезала кожаные нашлёпки со своего старого пальто, порезала их полосками и пришила к сумке - типа бахромы, из бисерных маминых бус сплела себе пару тоненьких браслетиков, и по окончании занятий, сдёрнув с волос аптекарскую резинку, отделяла две тонюсенькие прядки и заплетала их в косички... Так вот мой самый любимый рассказ назывался "Моя девушка" - про девушку, которая ждала-ждала парня из армии, а потом умерла. Рассказ, кстати, кроме меня, никому в нашей компании не понравился - его посчитали чересчур романтичным, слезливым, женским, - в общем, отнесли в состав лёгкого чтива и забыли. Но дело в том, что ни на одну свою героиню Игорь не израсходовал столько трогательно-нежных эпитетов и красоту ни одной из них он не выписывал с такой тщательной выпуклостью, и были у этой героини и сумочка с бахромой, и косички-ниточки и тоненькие браслетики...
Когда мы поженились, нас приютила бабушка Игоря. И началась у неё студенческая жизнь - весёлая и интересная. Сейчас мне трудно понять, как баба Катя выносила бесконечные визиты наших друзей - практическое их проживание на её площади, тогда же это казалось делом само-собой разумеющимся. А ведь ещё она няньчила нашего Володьку... Правда, иногда, подлизываясь, Игорь обещал ей поставить памятник при жизни. Да... А умерла - почти три года канителился...
Почему-то я плохо помню, когда же Игорь писал - постоянно у нас кто-то торчал, были какие-то разговоры... Помню ещё наши блаженные прогулки зимними вечерами. Разумеется, мы гуляли не только зимой, но у меня выборочная память - рисует одну и ту же пустую заснеженную улицу и ряд жёлтых фонарей - тусклых от мороза. А писал он, наверное, в основном по ночам, когда я спала. И много писал! Печатной машинки у нас, естественно, не было, и он писал чем придётся и на чём придётся, причём по нескольку вещей одновременно, и не в отдельных тетрадках, а на листочках, которые попадались ему под руку. И вот соединять эти кусочки, складывать из сияющих, но разрозненных камушков изящную мозаику было для него самым мучительным. Иногда я помогала ему разбирать написаное - мне доверялась только самая простая, черновая работа, но всё же я была первой, кто это читал, и часто, лёжа на полу, и проставляя номера листов под его каракулями, я плакала от счастья, любви, восхищения и щемящего осознания тщетности своих попыток куцыми словами описать музыку, которую я читала со страниц рукописей и в такт которой билось моё бедное сердце...
--
Ну а у Володьки-то как дела?
--
Хорошо. Звонил вчера... Нет, позавчера... Учится. Да я передам ему, что ты вернулся, он тебе сам.., - я замираю на полуслове - до меня доходит двойственный смысл сказанного. "Вернулся"... Из командировки? Ко мне?
--
Ммм, - задумчиво кивает Игорь, - "учится"... Он у нас молодчина вообще... В кого?.. А вообще, они все сейчас молодцы. Вот Лиля такая же. И из группы друзья её. Они иногда собираются заниматься, так правда занимаются... Мы вот раздолбаи какие-то были, - Игорь усмехнулся, - мы если даже собирались "позаниматься" у нас из этих занятий сроду ничего не выходило... Помнишь, Тахкутдинов припрётся вечно обкуренный, Серёга со своей шестистрункой... Бардак... А они... Добиваются чего-то... Знаешь, с ними интересно поговорить - мы с Лилей иногда до ночи балаболим... Она же читает много, и вообще... Но знаешь, нам абсолютно не о чем молчать. Я не знаю... Она вообще умница и... всё такое, но... Ох.... Она же... ну не хрена не понимает..
Игорь наливает себе стопку, а у меня опять нежно свербит в горле - он не изменился - вот эта его невнимательность к собеседнику в моменты увлечения разговором...
--
Понимаешь, она... она... Из другого поколения - я не знаю, не знаю, о чём с ней молчать! Я не могу ей ничего объяснить... про Серёгу там... Вернее, я мог бы, конечно - она ж не дура совсем, но в том-то и дело, что мне лень как-то объяснять! То есть не лень, конечно... ну как-то неохота... охота чтобы ничего никому не надо было объяснять... Ну ладно. Давай. О! А чё у тебя не налито?
Я выливаю остаток водки в свою стопку и иду к шкафу, чтобы достать ещё одну бутылку. Выдвинутая рывком нижняя полка глухо стукается о ножку Игорева кресла:
--
Подвинь кресло.
Игорь молча отодвигает кресло. Но то, как он молчит... У него есть одна потрясающая особенность - он умеет молчать в разных тональностях. Мне не нужно смотреть на него, чтобы увидеть, как он улыбается или хмурится. Вокруг него существует, наверное, какая-то аура, вибрирующая с частотой, зависимой от его настроения. Вот сейчас он смотрит на меня сверху вниз с печальной, ласковой улыбкой (или насмешкой?). Что-то не то сделала? О Господи! Как же я... Я поднимаю на него глаза:
--
Да ну тебя... Ты прям сразу подумал... Надо ж как-то бутылку достать... Я про это уже и забыла..., - я поднимаюсь с колен и ставлю бутылку на стол.
--
А ты так и не разучилась краснеть... Да ничего я не подумал... Просто вспомнил. Нож притащи, а?
Просто вспомнил. "Подвинь кресло". Это было нашим паролем и отзывом, нашим "сезам откройся". Когда родился Володька, баба Катя отдала нам большую комнату - дворец, правда проходной. С Володькой проблем не было - он спал у себя за шкафом как сурок, а вот бабе Кате по нескольку раз за ночь приходилось бегать в туалет. Через нашу комнату. Чуть ли не перелезая через наш разложеный диван. И хотя, встав с постели, баба Катя нарочито громко щёлкала выключателем и шаркала тапочками, необходимость прислушиваться и постоянно быть начеку действовала на меня просто замораживающе. Из всех органов чувств у меня оставались только уши. Вешать крючок на дверь было как-то неловко. И тогда Игорь придумал баррикадировать дверь креслом. Суеты ему, конечно, прибавилось - теперь, услышав сухой щелчок выключателя, он прыгал с дивана и рывком возвращал кресло на место (кстати, потом мы догадались не двигать его, а просто ставить на попА - легче и тише), вместо того, чтобы просто замереть под одеялом. Но психологический эффект для меня был огромен - я шептала: "Подвинь кресло", и через минуту мы оставались одни. Совсем.
--
Штопор вот. Ну, а как на работе?
--
Да как на работе... Нормально на работе. Расширяемся помаленьку. Пучит.
--
Ааа... Молодец.
--
Да перестань ты... Кому это надо. Что от этого изменится-то... Давай стопку.
--
А ты всё ещё мечтаешь изменить мир?
--
Да ну... Какой уже из меня меняльщик... Да! Представь - Наталья рассказала, к ней какой-то хмырь пристаёт, просит продать Серёгины мелодии - у неё ж нот - целый чемодан.
--
А она?
--
Ну, думает... Конечно, надо разузнать, что там за покупатель, но вообще то... Мне кажется, Серёга бы отдал. Даже не из-за денег. Что им там пылиться-то? Знаешь, он как-то заходил ко мне. Не очень давно - он тогда уже знал, что у него рак. Мы с ним всю ночь разговаривали там. Всех наших вспоминали. И тебя тоже. Ну и вот, и что-то у нас зашло про его музыку, про мои писульки и всё такое... Всё-таки это важно для него было, хоть он и забросил всё давным-давно. А может, и не надо было бросать - кто знает... Нафиг... А ты чё не пьёшь-то? Ну, я себе налью. Ох, мы с ним тогда здорово напились. Представь, сидим, ночь уже, и во всю глотку горланим "Йестедэй". А Лиля как раз что-то не спала - то ли занималась, то ли читала, и она к нам заглянула... Ну и тут картина - два сорокалетних пьяных мужика, по щекам слёзы текут, и орут: "О ай белив ин йестэдэээээй!" Ну вот... И она улыбнулась так... Ну, вежливо, что-ли, и тихонько так дверь прикрыла. Она просто нам мешать не хотела, или мы ей может мешали... Знаешь, как мы орали там... Но нам почему-то больше не пелось. И Серёга говорит: "Ну ладно, я пойду, а то ночь уже и мы тут мешаем". Ну вот, он ушёл, а я знаешь что подумал? Вот ты всё-таки противозная была - помнишь, ты вечно орала на нас, что мы шумим? На Равильку рассердилась - шапку выбросила, что к чему? И вообще...
--
Ты уже не помнишь ничего! Я выбросила его шапку, потому что вы туда жребии понакидали, кому за бутылкой идти... Знаешь, я как разозлилась! Правильно, Володька спит, а вы орёте вечно.., - я сделала брови домиком и загнусавила, - "А ты опяяяять сиводня ни пришлаааааа".... То Тахкутдинов весь Володькин кефир выпьет, Серёга с Натальей тоже - бабе Кате спать надо, а они запрутся в её комнате, а она бедная сидит в кухне на табуреточке... Как на вас не орать-то?
--
Да ладно, но что я подумал-то... Вот ты шумела вечно и ругала нас, но никому, по-моему, и в голову не приходило, что он тут "мешает". Как-то этот твой ор он был как-бы понарошку. Не знаю, было в наших отношениях что-то такое... Или время такое было...
Да просто мы были молоды... Господи, как же мы дружили! Мы верили друг другу, не могли ни предать ни обмануть, и думали, что так будет вечно. Но наша дружба оказалась короче вечности. И даже короче жизни. Намного короче. Уходя, Игорь забрал с собой и наших друзей. Вернее, они ушли сами - наверное, друзья всегда остаются с мужчиной. Нет-нет, меня не "выпихивали" из компании, меня даже приглашали на вечеринки (вначале часто, потом - всё реже), но в приглашениях появилось немыслимое прежде "если хочешь": "...Игорь со своей тоже будет, но ты, если хочешь, всё-равно приходи... Ааа... Уже пригласили... Ну, с наступающим, Ириш!.." Как я ненавижу Новый Год...
--
Слушай, Бобёр... А что ты никогда не звонишь? Ну, не про Володьку, а просто так? Желания поболтать не бывает?
Я молчу, потому что чувствую, что вот-вот разревусь... "Бобёр" - моё домашнее прозвище. Я никогда не протестовала против него, но время от времени намекала, что заслужила его только благодаря моей девичьей фамилии (Боброва). Игорь весело орал: "Нет уж, нет уж - это тут не при чём! Только толстенькие задики объединяют бобров в отряд бобров!" Я делала вид, что сержусь, а он лез целоваться...
--
Ирк, ну... Что ты, в самом деле... Ох... Ну не могу я смотреть, когда у тебя так бородёнка дрожит... Ну кончай, а... Ох, ну иди сюда... Ну что ты...
Игорь подходит к моему креслу, становится передо мной на колени и обнимает меня властно и нежно - не как женщину, которую хотят приласкать, а как ребёнка, которого необходимо успокоить. И тогда я заплакала. А он гладил меня по голове и шептал: "Чшш - чшш..." Отняв руки от лица, я обняла его и прошептала: "А ты что... С Лилей поссорился?.."
--
Да не... Когда нам было ссориться-то? Я ж говорю - только сегодня прилетел... Мне Левин в аэропорту про Серёгу сказал, и я сразу к Наталье... Не видела, что-ли, я с чемоданом... Правда, домой уже надо... Лиля ж и не знает, что я приехал...
Я опять не знаю, что мне делать со своими руками. Я всё ещё обнимаю его. Сунули в руки, а потом сказали: "Только горячо". Как бросить? И в который раз выручает меня блестящее чувство юмора: "А... Понятно... К молодой жене муж возвраща..." - до меня доходит, какую чушь я несу, ещё можно что-то поправить, как-то вывернуться... Я отпускаю, наконец, его свитер, и хватаю себя за мочку уха:
--
Ой...
--
Что "ой"? - спрашивает Игорь каким-то чужим голосом, глядя мне в лицо.
--
Серёжка расстегнулась.
--
Нет.
--
Что "нет"? - я похожа сейчас на нашкодившего и припёртого к стенке оболтуса.
--
Не расстегнулась. Ты хотела сказать: "Муж возвращается из командировки", а потом поняла, какая ты дура. - Игорь вздохнул и с усталой улыбкой добавил, - ну ладно... Если поняла, значит не совсем дура. Наполовину. Да нет, Ирк... Лиля она... в этом смысле... нормальная. Ну, ладно... Мне ж и правда пора... Ты давай... держись тут... ага? - он улыбнулся мне с ласковой грустью и, подняв пальто, направился в прихожую. - Да... Главное-то... Слушай, дай мне мои рукописи... Посмотрю может дома.
А теперь я хочу объяснить. Я не сволочь. Ну ладно, я - скажем так - не распоследняя сволочь. Но... Уходя он забрал всё - наши тишайшие ночные прогулки, наших друзей, наше чтение вслух, наше опрокинутое кресло... И тогда, шесть лет назад, я, как Робинзон Крузо, барахталась среди обломков нашей семьи, пытаясь спасти хоть что-нибудь более-менее ценное, пригодное для строительства нового мирка для нашего сына. Мне это удалось - мирок получился довольно удобный и пригодный для жилья, но такой маленький и хрупкий, что уезжая учиться, сын легко забрал его с собой - как улитка свой домик. И тогда я осталась совсем одна.
А сейчас он приходит, абсолютно уверенный в том, что все эти шесть лет я свято храню его тетрадки, и всю ночь рассказывает, какая у него раззамечательная умная жена.
--
Да у меня их нет давно.
--
А где они?
--
Да повыбрасывала.
--
???
--
Знаешь, у Володьки книг сколько! Он говорит: "Долго ещё этот хлам будет здесь болтаться", ну я и выбросила...
--
Володька так сказал? - Но что-то было, наверное, в моём взгляде... Игорь недоверчиво, и даже с облегчением усмехается, - Да ты гонишь...
--
О Господи... У тебя и жаргончик-то молодёжный стал. Ещё "вау" скажи. Ну иди сам посмотри...Ты ж сам говорил, тебе ничего не нужно...
Игорь молча смотрит на меня, как будто видит в первый раз, потом берёт чемодан и уходит. Уходит как будто из пустыни, а не из дома - не закрыв за собой дверь, ничего не сказав, и даже не оглянувшись.
Я запираю дверь и возвращаюсь в зал. На столе возле пустой бутылки лежит тугой газетный свёрточек, служивший пробкой. Стоят две стопки, в одной - недопитая водка. Где-то жужжит муха. Я глотком допиваю из стопки, беру газетную пробочку и выхожу на балкон.
Как похолодало... Сегодня кончилось бабье лето. Мой балкон выходит на закат, поэтому светает тут позже - небо совсем ещё тёмное, но синева воздуха уже чуть размыта. Очень тихо - предрассветный час, наверное, - тишайшее время суток. Я тереблю газетный комок, он разворачивается, я машинально скольжу глазами по строчкам и начинаю смеяться - вначале тихо, потом всё громче и громче. Кусочек бумаги оторван от какой-то детской странички, на нём строчки:
"Как известно, бобры добры,
Добротою бобры полны.
Если хочешь себе добра,
Надо просто позвать бобра.
Лишь подумай, дружок, о бобре,
Будешь по уши ты в добре.
Если ты без бобра добр -
Значит, сам ты в душе бобр".
Через минуту я и сама уже не понимаю - смеюсь я или плачу. Ртом я, кажется, хохочу, но щёки и даже шея мокры от слёз, и на душе так муторно, так мерзко, как не было ещё никогда.
Просмеявшись или проплакавшись, я захожу в комнату. Ложиться нет смысла - во-первых, уже скоро вставать, а во-вторых - всё-равно не усну. Я иду в комнату сына и достаю с антресолей серый от пыли дипломат. Общие и тоненькие двухкопеечные тетрадки, скреплённые скрепками листочки и страницы каких-то газет с записями на полях... И даже пара билетов в кино с каракулями на обратной стороне... Я быстро нахожу нужную тетрадь, и она сама распахивается передо мной, заученно открывая взгляду самые зачитанные, бархатисто мягкие странички: "...моя девушка, моя девушка, - радостно думал я, глядя в её серые с чуть розоватым тёплым оттенком глаза. По обеим сторонам лица висели две тоненькие косички, которые она имела обыкновение в задумчивости накручивать на палец. Она не походила на..." Я закрыла тетрадку - я знаю этот рассказ наизусть. Положила тетрадку назад и, закрыв дипломат, так и осталась сидеть на полу. Вначале в голове крутилось что-то о бобрах, потом я подумала, что позвоню, пожалуй, завтра... Бобры больше не вернулсь. Я встала и, подойдя к телефону, набрала нужный номер:
--
Здравствуйте, Лилия Николаевна. Это Ирина Павловна. Извините, я разбудила... А Игорь уже вернулся?
--
Нет, со дня на день должен... А... Что-нибудь с Володей?
--
Да нет... У меня тут... Извините...
Через полчаса я с дипломатом подмышкой (вечно раскрываются эти замочки) подхожу к Игореву гаражу. Я знала, что в это время автобуса сюда не дождаться, поэтому пошла пешком. Уже совсем рассвело, но сыро, холодно, и тревога в моей душе начисто вытеснена жалостью к самой себе. Какого чёрта, в самом деле! Замёрзла как собака, а он сидит в гараже, по своему обыкновению, пьёт и дуется на меня. Тащу ему этот чемодан, а мне же и попадёт...
Но гараж был заперт и не смята мокрая трава у ворот. Я открыла маленькую дверь - все эти шесть лет ключ ненужным брелоком болтается в моей связке - и вошла внутрь. Пусто. Я положила дипломат на верстак и вышла. Ну всё. Теперь домой и оставьте все меня в покое! Но пройдя пару шагов я остановилась и повернула назад. Достав из дипломата ту же тетрадку, я открыла её на нужной странице и, прижав для надёжности гаечным ключом, положила на крышку. Теперь всё. Я вышла и пошла домой.
А через пять часов, казённой ручкой царапая почтовый бланк, выводила, почти ничего не видя от слёз: "Володя, срочно выезжай, папа разбился на машине. Мама."