Аленин Игорь Сергеевич: другие произведения.

Разговор с Булгаковым

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
 Ваша оценка:
   Разговор с Булгаковым
  
  В Москве Гарика никто не встречал.
  Чай был налит слишком поздно - уже не было времени его пить. Пар над чашкой то стелился, как туман над травой, подхваченный струёй воздуха из-под оконной рамы, то поднимался вверх, завиваясь в спираль. Уже мелькали пакгаузы и поезда в тупиках. В неверном свете уличных фонарей можно было различить буквы на жёлтых страницах тонкой книжечки:
   "Бездонная тьма. Лязг. Грохот. Ещё катят колёса, но тише, тише, тише, тише. И стали. Конец. Самый настоящий конец. Дальше ехать некуда. Это..."
   -... "Радио-Ностальджи". На наших волнах Билли Джоэл с композицией "Это всё о душе", специально для тебя, дорогой слушатель.
  Голос ведущего был грудным и родным. Где, интересно, живёт этот Великий Гудвин?
  Из динамика зазвучали аккорды популярной в начале девяностых песни. Проводник - молодой человек в белой майке с надписью "Гомель" на английском языке - стал притоптывать ногой в поношенной тапке, цокающей о голую жёлтую ступню. Руками парень держался за поручни. Рядом с его головой весело раскачивалась искусственная традесканция в ажурном кашпо.
  Подъезжали к Киевскому вокзалу. Поезд замедлил ход. Тише, тише, тише. По многосоставному телу прошла судорога, и, шикнув сжатым воздухом, поезд затих. Секунда - и, будто по выстрелу стартового пистолета, пассажиры устремились вперёд, толкая друг друга. Они туго протискивались мимо проводника. В соседнем купе послышались взволнованные голоса - приезд в бывшую столицу бывшей родины застал некоторых пассажиров врасплох. Открылась дверь, из купе пахнуло винокуренным заводиком.
  - Дядя Валера! - звал кого-то худосочный юноша с красными воспалёнными глазами, выглядывая из купе. - Или мы уже приехали, или я чего-то не догоняю.
   Он с родственником всю дорогу пил водку по случаю дня своего рождения и фотографировал новенькой "мыльницей" молодых пассажирок вагона. Сном родственники забылись лишь после Калуги.
   - Дядя Валера, глаза мои гремучие. Где подтяжки?
   - А я откуда знаю? - откликнулся дядя с такими же красными, как у племянника, глазами.
   - Это девки из соседнего вагона схлеборезили, - уверенно произнёс молодой человек.
   - Что ты несёшь, племяш? На кой они им? Ты мозгами подумай.
   Бледный юноша тряхнул кудлатой головой, потёр глаза, в которых, казалось, навсегда застыла фотоаппаратная вспышка, и поморщился - думать было больно. Он ошалело озирался по сторонам, а мимо него тянулась процессия, состоящая в основном из гостей столицы.
  Все вещи Гарик собрал загодя. На столике лежала лишь тоненькая книжечка из "Библиотечки "Огонька" - "Записки на манжетах" Михаила Булгакова. Её Гарик читал в дороге.
   За окном темнел дебаркадер Киевского вокзала. Он был построен ещё в 1915 году.
   Значит, Булгаков мог приехать именно на этот вокзал, подумал Гарик, как там у вас, многоуважаемый Михаил Афанасьевич? "Конец. Самый настоящий конец. Дальше ехать некуда".
   Москва в ваше время, надо полагать, походила на конец света.
   Сегодня, уважаемый Михаил Афанасьевич, ехать уже есть куда. Куда хотите. Во Францию, куда вас так и не пустили, в Монако, в Америку, даже на далекие тихоокеанские острова. Много воды утекло в реке под названием Москва с ваших пор. Ночами в столице сегодня намного светлее, костры не жгут. "Интернационал" не поют. Теплушки канули в Лету...
   "Вниз, решившись, наконец прыгнул. Какое-то мягкое тело выскользнуло из-под меня со стоном. Затем за рельс зацепился и ещё глубже куда-то провалился. Боже, неужели действительно бездна под ногами?..."
   Сегодня, Михаил Афанасьевич, прыгать уже не надо. Пассажиры спокойно выходят на перрон, который, подобно причалу, стоит вровень со ступенькой вагона, и идут в метро или к такси. Шагнул на перрон и я.
   Не знаю, уважаемый Михаил Афанасьевич, доходят ли до вас новости отсюда. Может быть, ваш "покой" - это покой Мастера и означает полную изоляцию от земных вестей? А может быть, вы уже и так всё наперёд знаете и нет для вас ничего нового. Сплошной плюсквамперфект - давнопрошедшее время. Тогда для вас, возможно, не секрет, что в институте дипломную работу я писал о вашей театральной деятельности.
   Работа получилась так себе, можно было и получше написать. Машинистка попалась не шибко грамотная. Фамилию литературоведа Михаила Бахтина на гагаузский манер переиначила - "Бахтым". До глубокой ночи, накануне защиты диплома, мы с другом исправляли ошибки. Но на защите мою работу никто и не читал. И хорошо.
  Девушке моей дипломная работа не понравилась: "скучно", говорит.
  А мне и было скучно. Я, видите ли, с самого начала не очень понимал, зачем её пишу. Одной дипломной работой больше, одной меньше - какая разница? Сказать что-то новое о вашем творчестве я не мог. Что касается книг, то сегодня любой грамотный человек может стать исследователем вашего творчества и прийти к самым смелым и неожиданным выводам. Я иногда думаю, что чем смелее выводы, чем больше шума, тем больший успех гарантирован. Чепуха, что через пару лет всё вернётся на круги свои, главное - нарушить спокойствие, "запустить ежа в мозги". Вот один инженер на страницах толстого журнала доказывал, что под Мастером надо понимать вовсе не вас, а Горького, а под Маргаритой - его жену, актрису. Не знаю, смог ли этот инженер кого-то убедить в своей правоте. Но что написано пером, не вырубишь топором, и я, при желании, мог сослаться на его работу, будь она хоть трижды бредом.
  В таинственном мире вам довелось однажды родиться и умереть, уважаемый Михаил Афанасьевич. Если б только у меня была возможность с вами побеседовать с глазу на глаз! Спросить, что вы имели в виду в том или ином случае... Например, это... Не поверите, уважаемый Михаил Афанасьевич, но в голливудских фильмах сегодня с удовольствием эксплуатируют вашу идею - что каждый создаёт свой собственный рай, каждому даётся по его вере.
   Представляете, какой пёстрый мир раев и адов! Кое-кто называет это религией "Нового века"... Хотя какой там "новый"?! Соломон говорил, что нет ничего нового под солнцем. Ваша идея, скорее всего, не ваша, вы её тоже у кого-то, наверное, позаимствовали?
   Лучше расскажу вам о том, как выглядит Москва сегодня, хотя бы здесь, в окрестностях Киевского вокзала, куда вы вполне могли приехать почти восемьдесят лет назад... Делаю это на тот случай, если у вас там нас слышно, но не видно. Ну, что-то вроде радио... Говорит "Радио-Ностальджи"...
   Напротив вашего современника - Киевского вокзала - стоит сегодня гостиница с двойной благородной фамилией - Рэдиссон, в девичестве Славянская. Внутри она "Рэдиссон": чистая, уютная, с пёстрыми флагами, круглосуточный кофе, русская, вышколенная настолько, насколько её можно вышколить, обслуга; утончённо дорогие магазины, в которых продавщицы - дивы с журнальных обложек. За оградой всё "Славянское". Вовнутрь, Михаил Афанасьевич, пускают не всех. Войти туда, конечно, можно. Особенно если делать вид, что зашёл по делу, например купить что-нибудь. Надо, правда, быть подходяще одетым. Если не дорого, то хотя бы иностранно. А если что не так, подойдут вежливые "секьюрити", вежливо спросят, зачем, мол, пожаловали, и если зимой скажете честно: "Погреться", а летом что-то вроде: "Рояль послушать", вежливо проводят до выхода. Необходима уважительная причина, чтоб побыть в западном тепле и комфорте. Я вот "кошу" под иностранца.
  За забором начинается вторая часть фамилии, отечественная.
   "Взрыв голосов. Тяжко упало ругательство. Опять тьма... Вся Москва черна, черна, черна. Дома молчат. Сухо и холодно глядят. О-хо-хо. Церковь проплыла. Вид у неё неясный, растерянный. Ухнула во тьму".
   Вид наших церквей, Михаил Афанасьевич, сегодня яснее, но по-прежнему растерянный. Много растеряли они с ваших времён. Мы живём в эпоху второго Храма. Уже закончили строительство храма Христа Спасителя. Того самого, на ступеньках которого сидела сестричка ваша, гостившая в столице, и Валентин Катаев, друг, переживший, кажется, почти всех своих современников-писателей.
  Моё поколение знало его лишь по "Сыну полка", да по "Волнам Чёрного моря", включённым в школьную программу, а он, оказывается, ещё много чего написал. И как написал! "В алмазном моём венце" (вы этой повести не дождались) я прочитал: "... но на месте плавательного бассейна я до сих пор вижу призрак храма Христа Спасителя, на ступеньках которого перед бронзовой дверью сижу я, обняв за плечи синеглазку, и мы спим, а рассвет приливает, где-то вверху жужжит аэроплан, а мне кажется, что всё вокруг, весь город умерщвлён каким-то новым газом так, как якобы началась новая война, и мы с синеглазкой тоже уже умерщвлены, нас уже нет в живых, а мы только две обнявшиеся тени". Из этого заключаю, что у вашей сестры глаза тоже были синими. Валентин Катаев в своей книге вас "синеглазым" зовёт.
   Ломовиков уже нет, их сменили таксисты. Вот типичный вокзальный диалог:
   - Такси не надо? Недорого.
   - До Ясенева сколько?
   - Тридцатничек.
   - Рублей?
   - Ты чё, плохой, чё ли? Баксов!
   "Баксы", Михаил Афанасьевич, - это доллары.
   По перрону идут двое - отец и сын, прямо как у вас. Они останавливаются.
   "Папа стоял во тьме и бормотал: "Сало... так, масло... так, белая, чёрная... так".
   Теперь папа стоит под фонарём. "Папа, где сумка с "пилотами"? Вот... Сумка с шарфами и джинсами... так. А "Денди"? Так".
   Были бури, Михаил Афанасьевич, большие были бури. И все могли помереть. Но папа не умер. И у папы есть сын. Много сыновей.
   На плешивом пыльном газоне лежат люди, ожидающие своих поездов. Солнце садится, а люди лежат близко друг к другу, как морские котики. Скоро уже не будет видно таблички с надписью: "На газоне сидеть строго воспрещено". Проходит милиционер и старательно отводит взгляд от лежбища.
   На аллее, на некрашеной скамейке, сидит транзитная тётя с пухлым мальчиком лет восьми. Они что-то едят.
  Садится солнце. На голубое полинявшее небо будто кто-то плеснул розового масла из склянки, и оно стекает за горизонт где-то за пакгаузами и тупиками Киевской железной дороги. Но тётя с мальчиком этого не видят. На мятой промасленной газете в живописном беспорядке разложена снедь. Кто бы её нарисовал?! Но она здесь не для этого. Она ждёт своего часа. Снеди должно быть употреблённой. В этом, собственно говоря, её суть, её, если можно так сказать, высший смысл. Разве не может быть смысла существования у жирной польской колбаски, приправленной перчиком? У красной улыбчивой помидорки, богатой витамином А, готовой лопнуть от собственной доброты и желания послужить организму? У симпатичного, похожего на сутулого ёжика, огурчика? У варёного яичка с трещиной в талии, у соли из спичечного коробка, у батона хлеба?! Конечно, может! Для снеди путешествие по пищеводу, наверное, ещё увлекательнее, чем для детей спуск по водяной горке в жаркий день. (Не знаю, были ли такие горки в ваши дни, Михаил Афанасьевич.) Тётя о снеди знает всё, знает все её привычки, сильные и слабые её стороны: как её надо хранить, чтоб не испортилась, что с чем можно смешивать, а от чего может быть изжога. Она выбирает из своего натюрморта кусочки получше и кормит ими мальчика. Мальчик в своей жизни, видимо, не голодал, не жил, как мы с вами, Михаил Афанасьевич, без зарплаты: он невнимателен к снеди, не оказывает ей должного уважения. Он занят разглядыванием дурацкой паршивой собаки, спящей под скамейкой.
   - Мыкола, ты дывысь, яка ковбаска добра...
   Мальчик пытается погладить собаку.
   - Нэ чипляйся до той собаки, хиба ж вона добра... вона зла. Ты дывысь, яка ковбаска добра...
   Собака спит и дрыгает во сне ногой, совсем как мальчик в пионерском лагере, которому добрые друзья сделали "велосипед" - привязали к пальцу на ноге бумажку и подожгли. (Пионерские лагеря вы, Михаил Афанасьевич, уже застали.) Мальчик так увлёкся разглядыванием собаки, что забыл все меры предосторожности - рот открылся сам собой. Тётя этим немедленно воспользовалась. Яичку повезло больше, чем колбаске.
   - Лотарейка "Удача", - разносится в вечернем воздухе хриплый женский голос из простуженного мегафонного горла. - Разыгрываем шикарные призы. Квартиры в Москве, джип "Чароки", - женщина зевает, прикрывая рот мегафоном, - и прочие удовольствия. Не проходите мимо.
   Но люди проходят мимо, почему-то не верят в свою удачу. Один мужчина с груженой тележкой, напоминающей станковый пулемет, останавливается возле продавщицы "лотарейки", чтоб перевести дух. Она ему широко улыбается. Обнажает верхний ряд своих полудрагоценных зубов. Они у неё золотые через один, иногда через два, напоминают клавиши пианино. Мужчина обращает внимание на неприметную картонную табличку, прикреплённую к столику: "Сниму квартиру". Он показывает на табличку пальцем и хохочет. Хохочет и женщина, обнажая две октавы зубов. "Разыгрываем квартиры в Москве и джип "Чароки"!" Её хриплый голос разносится в вечернем воздухе. На фоне пустякового разноцветия киосков метут пыль цветастыми подолами цыганки, потомки библейских филистимлян, как считает один мой знакомый учёный. Одна дородная кармен, шумная и смелая, несёт ребёнка наперевес, как автомат Калашникова. Ищет клиента. Вдруг она забрасывает чумазое дитя за плечо и начинает егозить возле симпатичного молодого человека в чёрной джинсовой куртке. Тут же, как из-под земли, перед ними возникают ещё несколько разноцветных особ и принимаются согласованно охмурять парня. Тот стоит, как во сне. Вдруг он начинает снимать с пальца обручальное кольцо, но оно, как в песне поётся, "непростое украшенье". Парень трудится над ним, крутит его, как бы пытаясь найти резьбу. Какой-то мужчина из толпы, видя его затруднение, делает шаг вперёд, чтобы окликнуть парня, разбудить, но перед ним возникает лоскутное одеяло с прорезями для шоколадных глаз.
   - Куда идёш-шь? - выпытывает одеяло. - Давай погадаю. Как твою жену зовут? Наташ-ша? Лена? Катя?
  Человек пытается вырваться из окружения.
   - Не отказывайся, немолодой интересссный, а то и ей, и тебе счастья не видать. Давай руку, правду скажу, а то дома плохо будет.
  Мужчина смотрит поверх голов - парень уже стоит один. Неподалёку от него важно и независимо, как вороны, прогуливаются цыганки, обвешанные детьми. Их цепкий взгляд напоминает прожектор, рыскающий в ночном небе в поисках вражеского самолёта. А парень, отдавший только что кольцо, стоит и пытается сообразить, что же с ним произошло. Какое-то наваждение... Дьяволиада...
  "Каждому будет дано по вере, - говорит Воланд мёртвой голове Берлиоза и добавляет: - Вы уходите в небытие". Оригинал этой фразы в Евангелии от Матфея, в девятой главе. Там ко Христу приходят слепые. Доказательством их веры становится прозрение. Я, Михаил Афанасьевич, только что приехал в Москву и пока не знаю, "к кому в друзья теперь я попаду", как говорил поэт, бывший после вас. Даже не знаю, во что и кому верить. В будущий рай на земле, как коммунист или Свидетель Иеговы? В НЛО? В технический прогресс, в совершенствование человеческой расы? Наступит ли время, когда цыганки с Киевского вокзала станут прекрасными и сразу отдадут людям все украденные кольца? Когда это будет? Я пойду смотреть. Или можно быть прекрасной и продолжать красть? Наступит ли время справедливости? Меня этот вопрос очень занимает.
   ...У меня когда-то была любимая майка, Михаил Афанасьевич. Друг привёз её из Америки. В ваше время майки с надписями ещё не ценились так, как они ценились во времена моей юности. Так вот, пришёл я в этой майке на встречу христиан. А одна девчонка, студентка иняза, подскакивает ко мне и говорит:
  - Твоя майка рекламирует группу "Металлика" и её концерт "Справедливость для всех"?
  - Допустим, - говорю.
  - Она - антихристианская!
  Если честно, я эту группу никогда не слышал, но мысль понравилась: "Справедливость для всех". А ещё больше понравилась майка.
   Через некоторое время зашёл разговор о вашем, Михаил Афанасьевич, романе "Мастер и Маргарита". Та же девчонка подскакивает опять и заявляет:
  - Роман Булгакова антихристианский. Он своего Христа придумал.
  А что мне сказать? Роман я читал. А про Христа ничего определённого сказать не могу. Знаю только то, что вы про него написали. Но достаточно ли этого, чтобы Христа понять? Пришлось сравнить.
   - Да, - соглашался я, - у Булгакова Иешуа - странствующий философ, учитель мудрости, добрый человек, боящийся боли и смерти. В Евангелии он - Богочеловек, выбравший ещё на предвечном совете идти на Голгофу. Христос библейский вовсе не считает всех людей добрыми. Ваш Левий далёк от евангельского Матфея. А смерть Иуды вашего далека от смерти Иуды евангельского.
  Я пытался объяснить студентке, что литература имеет право на художественный вымысел. Ведь Иуда у Леонида Андреева тоже не совсем похож на евангельского. Это же литература! У неё свои законы! Куда там! Столько рвения у этих новообращённых, столько пыла. А эта девчонка упёрлась и твердит, что литература не способна изменять сердца, так, как способно это делать её Евангелие. Для неё всё просто - есть ад, есть рай, есть верующие, есть неверующие, а что сверх того, то от лукавого или от Голливуда, что, в конце концов, одно и то же.
  - Авторы Писания, - говорит она, - по наитию Духа Святого писали, а Булгаков по наитию какого духа писал?
  А я почём знаю. Были бы вы рядом, Михаил Афанасьевич, помогли бы.
  Я знаю, что написать человеку порой легче, чем поступить по написанному. Кое-кто из комментаторов критикует вас: дескать, написал о высших властях: "Ни о чём не просите, сами придут и всё дадут", но сам же и просил: о пьесах своих, о выезде за рубеж... Мне, Михаил Афанасьевич, достались времена полегче. Да и просить мне пока особо не о чем. Комнату в общежитии и так дадут. А дальше... Дальше видно будет.
   Многое хотелось бы у вас узнать. Например, что вы имели в виду, когда говорили: "Первая жена - от Бога, вторая - от людей, третья - от дьявола"? Ещё... Елена Сергеевна говорила, что вы верующим были. Но боялись только, что ваши похороны по церковному обряду могут ей навредить. Почему и хоронили вас через крематорий. Была бы возможность, я бы вас спросил: а что такое "быть верующим"?
   Евангельские образы, я слышал, преследовали вас и после смерти. В пятидесятые Елена Сергеевна распорядилась поставить на вашей могиле камень, когда-то стоявший на могиле Гоголя в Даниловом монастыре. Камень называли "Голгофа", Лысая гора.
   Как и вы когда-то, я приехал в Москву искать счастья, признания, свободы. Иешуа говорил: "Познайте истину, и она сделает вас свободными". Посмотрим... Посмотрим, какой Иешуа в состоянии освобождать: литературный или евангельский.
   Я вот думаю: ведь должно же ещё что-то не гореть, кроме рукописей, дорогой Михаил Афанасьевич?! Спускаюсь в метро. Из ларьков доносятся позывные радио "Европа-плюс": "Настройся на лучшее". И опять Билли Джоэл... с композицией "Это всё о душе". Что у них, других песен нет?
   Опять о душе. Ведь душа, Михаил Афанасьевич, душа гореть не должна! Вот бы узнать то, что вы об этом уже знаете.
  
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
В.Романов "Лабиринт смерти" Н.Михайлова, Ю.Тулянская "Ветер забытых дорог" Ю.Морозова "Знак Единения" О.Синицын "Спецхранилище. Второе пришествие" Е.Малиновская "Практическая демонолгия" А.Сухов "Магическое братство" В.Филоненко "Завещание Змееносца" С.Бакшеев "Проигравший выбирает смерть" Я.Алексеева "Танцуют все!" Д.Удовиченко "История бастарда. Имперский ястреб" Ф.Ромм "Загадки Орлеанской Девы" Д.Казаков "Вторжение Химеры" В.Русанов "Стальной дрозд" А.Глушановский "Стезя чародея" Н.Щерба "Быть ведьмой" Е.Горелик "Земля неведомая" Н.Андреев "И маги могут быть королями" Т.Форш "Измененное пророчество" В.Выставной "Планета на прокачку" Е.Никольская, А.Полярный "Тайна синей птицы"(детск.) Ю.Иванович "Уникумы Вселенной" Е.Красницкий "Отрок. Покоренная сила" А.Лекс "Тайны серых кхоров" С.Садов, И.Эльтеррус "Три дороги во Тьму. Постижение" В.Конюшевский "Все зависит от нас" А.Козаев "Ледобой"

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"