Алифанов Олег Вл.: другие произведения.

То, о чем речь

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Часть 1/3. В 1990 году группа из восьми друзей-студентов идет в поход по реке. Обыкновенный май, веселые друзья, опробованные шутки. Посередине маршрута, зайдя в безлюдное место, они начинают слышать необъяснимые звуки, которые становится настойчивее ночь от ночи. Несмотря на то, что туристы меняют места стоянок, убежать от таинственных источников не удается. Они понимают, что нечто преследует их и, вероятно, уже догоняет.

   1990. День 1. Дневник.
   Стоянка была - две минуты. На самом деле - и минуты не получилось. Как обычно перед своей станцией, мы загрузили тамбур снаряжением до потолка, а голосящую проводницу на руках заранее перенесли к двери, чтобы она совершила ритуал отверзания врат. Мы знаем, что для проводников критически важно лично отворить дверь, и с лязгом спустить трап, поэтому носим их через наши шмотки на наших же руках, призывая истошными воплями "Понаклали тут!" не будить полупьяный вонючий плацкартный люд.
   Забавно вот что: Пашка такой опытный зубр, а всё как юнга - спустился первым, принимать вещи. Замахал приветливо... Закидали его, как салагу, рюкзаками и байдарками по шею - и гитарой пригвоздили, чтобы не выкарабкался. Не выкарабкарабкался.
   На полустанке ощутили себя в половине восьмого. Пашка, выбравшись из-под глыб, первым делом сказал, что это символично: нас тоже семь с половиной. Плоско намекая на Лёху, который целую ночь просидел в ресторане и запарил там всю бригаду. Мы выгрузились на насыпь, его нет, состав дал гудок, отваливая, - его нет, мы заверещали: "Лё-ё-ё" - его нет... и тут вдали коротко зевнула дверь, и Сам, в густом облаке источаемых воздушных поцелуев, мата и хохота, вышел спиной вперед.
   Нашли два рыдвана. Навьючили их снаряжением, как верблюдов, уселись ("вселись", как говорит Василий, когда приходится уминаться между вещами и попутчиками) поехали. Вспомнили про Лёху, вернулись, он упал на переднее сиденье старого Москвича, спросил, как тут сидение откидывается, ему сказали "да никак, блин". Он ответил: "вот, блин", навалился, уже спя, блин, на спинку своими 105-ю кг, спинка вместе с ним и скрежетом легла мне на колени, так я и вез его, сердешный, размышляя над постмодернистской глубиной коварной фразы: "я понесу чемоданы, а ты понесешь меня". А над чем размышлял шофер - так как бы содрать с нас за весь сломанный Москвич, а не только за лавку. У Лёхи потом нашли в кармане доллар, везунчик-драйвер, возликовав, прыгал на водительском месте и чуть не доломал авто.
   Девушки ровно в 10:00 дали в нашу честь торжественный завтрак: превосходные яйца вкрутую, шикарные вареные сосиски, шикарный репчатый лук (кажется, шикарными я нарек сосиски? - пусть сосиски будут восхитительными), милый черный хлеб и столь же милый и не менее черный чай. Да, еще ненадолго зашла в гости Настасья Захаровна, водка, то есть, НЗ.
   Погода - ретроспективная. Как в юрском периоде. Жара в конце апреля стояла уже неделю - и это в Москве, а тут, под Воронежем, вода в реке и вовсе успела прогреться так, что после всего шикарного и роскошного, народ сразу полез купаться. Плескались с пивом в руках и милыми дамами... (Кажется, милым обозвали чай? Назовем дам восхитительными, как сосиски.) До той поры, пока от моста не приплыло говно, самое настоящее, первый сорт, тогда пошли в дерьме ругаться с веслами и с золотарем - водителем проезжей ассенизаторской машины, которую он решил промыть тут же, но чуть выше по течению. По нашему, блин, течению. Это "чуть", собственно, и спасло его жо. Водитель - умница, дураков на такие должности не берут - смылся, как только завидел нас, в калу и солнечных бликах на дюралевых доспехах. Стало быть, плыть нам, теперь по нашему, общему с говном, течению до самого-самого упора. Все. Больше об этом ни слова.
   Байдарки технично собрали часа за полтора, начали возиться с катамараном. Постоянный каркас пока не изготовили - титановые трубки для него еще только должны быть украдены одним знакомым прапорщиком к августу, когда мы пойдем на Охту, а здесь мы решили проверить ходовые качества, баллоны, удобство - все-таки первый свой кат.
   За деревьями для рамы ушли Валька и Васька, и кое-что для поперечин мы нарубили поблизости. Васька споро натаскал добычи, мы уже всё связали-надули и наворачивали обед; Валентина фотогенично заламывала руки от отчаяния и отказывалась от таких-то растаких яиц и таких-то разэтаких сосисок своего пропавшего друга (Зигмунду - респект) я уже предложил взамен себя, когда, наконец, и ее собственный Валентин явился в стан! Нес он на плече что-то вроде телеграфного столба, цыкая (топором) на наседавшего местного жителя, надоедливого как слепень, вероятно, юрисконсульта по правам собственности, по тому судя, как он заправски оперировал спряжениями: дача - моя, забор - мой, столбы - мои и **ё моё. Если бы мы водрузили этот колосс на катамаран, тот утоп бы еще на берегу. Посему отдали деревенщине его штырь, карман Лёхи облегчился еще на полдоллара, от прикосновения к которому сноб (s.nob. - sine nobiliatate, лат. - не благородного происхождения) запрыгал, и так скакал от нашего званого обеда до своего драного забора.
   Лёха, тот, как выгрузился из Москвича, так сел в позе лотоса и все это время описывал корпусом какие-то, извини за выражение, фигуры Лиссажу. Это, напомню, пока мы давали завтрак, потом обед, перебирали вещи по герметикам, собирали байды, пили водку, пили пиво, купались, ломали дрова, ходили до ветру (это кому было лень помочиться в воду, по течению которой и так и эдак уже плыло... всё-всё, больше ни слова!) и давали указания шоферу-золотарю, гиганту мысли, экологу-любителю в третьем поколении, эсквайру.
   Вышли часа в четыре. По общему мнению, мы, народ, отчалили так поздно исключительно потому что я (Игорь мое первое и лучшее имя) нервно покусывая карандаш, записывал вот все вот это. Меня торопили (на них я не держу зла) и поторапливали (этим никогда не прощу) и, как всегда бывает, когда подталкивают пальцем в спину, я лишь больше грыз карандаш и дольше всех записывал. А в отместку добавлял желчи вместо смысла. "У Лизаветы есть прекрасная попа, им вдвоем не стыдно показаться в черноземной полосе России, славящейся такими сочетаниями дам и их поп". И нечего меня пришпоривать, Лиза. Всегда остаюсь твоим преданным другом, Иг. В.
   Решили отойти от поселения и сразу искать стоянку. Я сделал несколько непреходящих снимков для арьергард-галереи "опы моих друзей". Почему непреходящих? Прискорбно, но мы - стареем, а так - это почти не заметно. Лет через пятнадцать приковыляют наперегонки благодарить за упругость, сохраненную в веках, а пока рычат, чудаки и чудачки.
   Расселись вот как: спереди на катамаране несравненные Валентина и Лиза, за ними бесшабашный Валентин и Павел - кэп, товарищ и муж Лизы. Пес бы с ним, как с мужем, но вот ведь совпадение: он еще и наш общий с Лизой адмирал. Так-то вот. Приходится его беречь, а то давно бы дали по башке веслом - и в омут. Не каждый муж объелся груш.
   Да, но тогда почему эти бравые и рисковые парни сидят сзади? Ответ прост, но барышни о нем не догадываются, потому что располагаются спинами к своим кабальеро. Спереди надо грести, а на корме - только рулить, вот они, типа, и рулят, запивая пивом все, что нарулили, куря. Когда им даже это делать лень, и кат заносит на повороте, они кричат, что отрабатывают "уход от прижима". Оба хором говорят: один - "клади весла", другой - "клади на весла", по-гусарски гогочут и ждут, пока катамаран сам очертит полный оборот и выправится, отскочив пузырем от какой-нибудь коряги.
   На первой байде капитанит Васька, с ним Антон (Том, для несведущих). Я (по-прежнему Игорь, по фамилии Воронков) рулю байдаркой N2, мной рулит и крутит, как хочет Лёха Крутиков, мой друг, горький пьяница и несусветночушник.
   В шесть встали. Место хорошее, а стоянка плохая. Как так? А так. Русиш парадоксус. Берег сухой, высокий, чистый, а, Василия попросили охладить к ужину водку, так он обе бутылки и разбил - одну о другую. Подозрение на то, что он разбил уже пустые бутылки, пусть так и висит на его вые до конца его дней (а с таким подходом к жизни он, пресловутый конец, не за горами).
   По раскладке мы должны были употреблять по три в день - из расчета по стакану на мужское население и по сто пятьдесят на женское (приходится признать со вздохом, что бабы попались пьющие). Хотя у нас вообще, в походах напиваться не принято. А они... ну, ладно. Короче, все остатки мы сберегаем на последнюю ночь, и глотаем перед отплытием.
   Хотя, такого не случалось ни разу - на то у нас и Лёха.
   Том сразу злобно затянул старую туристскую песню на идиотский мотив: зачем мы употребили несчастную Настасью Захаровну в первый же час похода. Фа минор. А мы ему хором припев: забыл, мы всегда так делаем... Сибимоль мажор. Дирижировал виртуоз Пашка. Отец кризиса Василий (или - регент хора отец Василий?) какал вдали. Я за всеми пристально наблюдал и всех цитировал, фотографируя. Никто не знает, а у меня a propos припасена фляжка с поллитрой крепкой рябиновой настойки. Нет, я не прячусь за рябинами, шкодливо делая глотки, а честно и скрытно берегу до поры, когда смогу с фурором преподнести ее к общему пустому столу, а пока сознание частной инициативы греет меня крепче самого напитка.
   Лишь встали, а Валя уже потеряла Валентина и принялась организовывать спасательную экспедицию. Вася, придирчиво разглядывая ее формы, пошутил, что тот ушел в деревню по бабам, а мы все посмотрели на него и сразу поняли, о чем он сам, так упорно скрипя зубами, молчит с утра. Подрядился на поиски один я - трубадуру все равно лагерь не ставить. Валентина нашел в двух шагах: он стоял под обрывом и отливал на камни. Я сел над ним и стал думать свысока, что даже если отливать далеко, то все равно с камней не уберечься от мелких-мелких брызг: видно не будет, а на ноги попадет. Даже унитаз не спасает своей покатой воронкой, так что лучше сливать на траву... тут я встал, отлил на траву и пошел все это занести на бумажку, а тут как тут явился романтический Валентин, весь в обделанных ногах, и поцеловал Валентину, любя ее, видно, концентрированно в этот неповторимый исторический момент.
   На ужин сожрали комический гороховый суп из пакетиков, и макароны с тушенкой и двумя бутылками водки, то есть итого - как бы пятью, - а ни в одном глазу. Адмирал приказал экономить, и я больше жидкости водникам не выдал. Ну их в жо, привязчивых и ненасытных.
   Жонглируя топорами, Валька удалился повалить немного леса для костра. Сытый, он пообещал показать кое-кому там, в зарослях, кузькину мать - и показывал ее долго и талантливо, ибо стук его топора, и треск валящихся пред ним осин еще не скоро стихли вдали. Валентина (у нее в этих штанах тоже замечательная попа, и если кто спросит, так у кого же лучше, я авторитетно отвечу, что им с Лизой обеим далеко до Лёхиной) сразу вослед ему начала как следует заламывать руки и голосить: Валя, Валя, у нас еще ни троих детей, ни внуков, на кого ты нас покинул! Такие они у нас неразлучные, Валентин и Валентина, прямо цирк. Точнее - кино. И, надо же, - уговорила в очередной раз. Мы командой отправились в путь вдоль новой просеки, в конце которой орудовал наш товарищ, и приволокли гигантское количество хвороста и немного его самого.
   Лёха (проснулся, любезный друг, за минуту до отчаливания и пересел прямо в центр ката, потому что там не так трясет, а я ехал в байде один, и в отместку не выделял ему пива) из любви к окрестностям взял третий топор и почесал на разведку в противоположную от Вальки сторону. Неуместная трезвость глодала его изнутри, а выйти наружу не могла, вот он и попёр. А мы запалили пламя и сели песни орать. Запевал и бренчал Том. Комаров и какой-то другой дряни кружилось полно - эх, благодать! Со всех сторон мы слышали монотонное равномерное жужжание, как будто сидим в облаке из мошкары, а над нами еще ЛЭП 6 кВ.
   Больше мы Лёху не видели никогда...
   А потом он явился, когда все уже улеглись, давно спалив весь Валькин лес, и теперь подкалывали друг друга страшными былями о черных руках и оборотнях, чтобы быстрее уснуть. Я тезисно поведал японскую эрзац-историю о семи туристах 16 века, повстречавших на пути из Киото в Эдо странника, оказавшегося на деле нелюдем. Всего-то, дескать, один из восьми (двенадцать с половиной проц) а такого наворотил... Крутиков, не дождавшись, пока все сдохнут от ужаса, перебил меня и сказал, что магазина не сыскал (а кто его просил?), деревню не видел (а мы-то и уходили от нее подальше!) со всех сторон река (а мы думали - тундра; все, кроме Базилио, он вообще в тот момент не думал, то есть о бабах), а стоянка наша, похоже, на излучине. Я и не знал, что он может оперировать такими словами как "излучина", например. Сказал ему и сразу заснул, а утром проснулся в хорошем настроении, будто бы сказал это только что.
  
   Я оставил эти записи, как они писались мной тогда - внутри событий. В походной иерархии за мной закреплена должность летописца. Я делаю записи и фотографирую прямо на ходу, когда вздумается, и за это меня освобождают от всех других забот. Можно подумать, я хорошо устроился, но ничуть не бывало - это довольно трудное занятие. Это правильно, потому что все, что остается от таких походов - это фотографии и записки. Потом я дописываю комментарии в спокойной обстановке, обычно через пару недель после возвращения, но никогда не правлю того, что сделано в боевых условиях - все должно быть обнажено, без ретуши.
   А комментарии - они другое дело.
   И впервые - никаких добавок по свежим следам к тому тексту я не писал. А то, что написано - это позже, гораздо позже. Наверное, лет шесть у меня ушло на то, чтобы написать.
   И я не знаю, закончил ли.
  
   Комментарий к дню 1.
   Я начал анализировать, что было не так. С какого момента все пошло плохо. В какой момент осталась позади точка невозврата, до которой мы еще могли уйти, вернуться, сбежать. И существовала ли вообще эта точка? В походы мы таскались много лет, да и по нескольку раз в год, еще в школе пристрастились. Никогда ничего странного не приключалось. То есть, всякое бывало, но чтобы такое! Я постарался припомнить все детали. Ну, конечно, ранняя жара. Но причем здесь жара? Я не знаю, а, просто упоминаю, как аномалию. Я такого пекла весной не помню, чтобы мы купались 30-го апреля, а мы бултыхались вовсю - и вылезать не хотелось. Вот и все про жару, объяснения у меня нет.
   Плыли мы - почти всю дорогу стояла какая-то мертвецкая тишь, и птиц не слышно, так что мы и сами говорили мало - а то буквально оглушало. Даже веслами старались не шуметь. Только на стоянках и позволяли себе покричать. В первые дни.
   Громкое жужжание - в чем его причина? Я такого прежде не слышал, но тогда у нас еще недоставало опыта, свалили на мошкару. Комаров-то как таковых, то есть кусающих, летало еще немного. А жужжало здорово, Лёха сказал, что когда бродил - слышал зуд даже громче нашего ора у костра, и ему показалось, что у звука есть направление, то есть источник. И еще он вроде бы добавил, что источник как бы рядом, а идешь - и он все так же рядом в стороне, будто движется параллельно. Про параллельное движение я сам додумал, он не говорил. Мне это жужжание наоборот слышалось, как объемное и окружавшее меня со всех сторон одновременно - точно в облаке из насекомых сидишь. Но по размышлении я скажу, что все-таки от комариного отличалось сильно, похоже, только если пытаться с чем-то знакомым ассоциировать. А так... оно было - искусственным, нарочитым. Не знаю, при чем тут это, есть миллион причин для такого звучания, просто я фиксирую все, что приметил необычного.
   А ведь это само по себе до безобразия странно: находясь в самом походе, я не обо всем пишу, а вот об этом я и тогда уже написал. Значит, и в то время мне это показалось заслуживающим внимания. Ну, а, тем более, нас ждало продолжение. Но связано ли одно с другим, или это я постфактум придаю ложную интерпретацию случайным совпадениям - не знаю.
   Может, и хорошо, что Василий разбил две бутылки. Тогда мы распивали в первые две ночи всего лишь литр на всех - и это важно, потому что при такой гомеопатии нельзя сказать, что кому-то что-то померещилось с косых глаз. А уж потом не до сомнений стало. Там пей - не пей.
   Нет, страшной та ночь совсем не казалась, это даже забавляло. Только вот что никто не смог вспомнить: а как оно прекратилось, то жужжание? Когда, в какой момент? Постепенно или сразу? А ведь это было важно, как потом оказалось.
  
   1990. День 2. Дневник.
   Завтракали сладкой кашей. Они все. А я не ел. Ужасное сочетание. Недополучил своих эндорфинов. Вышли в полдень. Как сговорились.
   Поспорили для успокоения совести о регламенте мытья посуды. Решили: дежурный чистит общие котлы, а тазик для парашки каждый подмывает свой. Это мы так давно завели, но все еще спорим. Мне все равно. Кружку свою сполоснуть труда не составит, а миска у меня всегда почти всегда чистая - кашу она у меня не переносит, а я и не заставляю. Летописцы дежурят с пером наперевес - у них самая тяжелая служба - вахта таланта и совести на страже истины и справедливости.
   Грёб и сосредоточенно думал. Ужасное словосочетание русского языка "сладкая каша" не дает моему придирчивому мозгу возбуждать желудок на выделение сока навстречу этому кулинарному произведению. И ничего тут не попишешь, сколько ни пиши: каша, ка-ша, ka$ha, какаша. А все жрут без сока - и ничего. Я в отчаянии от низменных вкусов друзей. Кто они - все эти люди с окурками? Куда мы идем/плывем/катимся?
   Заплыли за поворот, и сразу увидели далеко на равнине разрушенную церковь с высоким остовом колокольни. Когда я вдоль наших рек вижу наши же разрушенные церкви, у меня пропадает охота прикалываться. Плыву и не прикалываюсь, а церкви стоят мимо. Вокруг - заброшенность и мерзость запустения. Она, эта мерзость, какая-то особенно унылая в тех местах, где церкви порушены, она, мерзость, совсем не такая, как в тех местах, где церквей вообще не было. Река почти не течет и чудовищно петляет, и все местные жители давно вылезли из этих петель, и ушли куда-то мимо жизни. Или их в них повесили.
   Чтобы я не очень-то думал, банкир (помощник клерка ВЭБа) Алексей Алексеевич Крутиков, идущий, точнее, едущий, с сегодняшнего дня у меня в байде, как полноценный матрос (а гребущий как надувной матрас), вещает об излучинах, старицах и бифуркации Ориноко. Будто это все не я рассказывал ему прошлой весной на Мсте. Впрочем, зачет я у него принял. Толковый малый. Пытливый ум. Выйдет прок.
   Есть у меня и неприятная обязанность - туристы желают, чтобы я уделял каждому хоть словцо. Любой паршивый матрос хочет попасть пусть в какую-нибудь захудалую вечность. А я должен весь второй день мучить свой дар и приписывать им яркие черты - чтобы создавался образ. Эпитеты и гиперболы обязан выдумывать, дифирамбы сочинять. Сравнения и параллели... что делать? Сравнения - параллелить! А где взять, если их нет? Ну, хорошо, лёха: его даже если со строчной буквы напиши - он все равно самый колоритный. А что написать про Василия, то, что он - Базилио? Валька, понятно, респектабельный, с топором не расстается, готов защитить честь в схватке с любым живым существом, берёзой, например.
   Дальше. Кто плохо знает Антона, скажет, что он никакой. Кто хорошо - скажет, что это Том. Мы говорим, что у него большое бу. Он так и ведет себя - надменно, словно немного берет взаймы из своего большого бу. Все время кивает, но не потому, что принял к сведению и спешит исполнять, и не потому хотя бы, что согласен с собеседником, глядящим в его стылые глаза, а просто из снисходительности. Антон - из простой матросни, но даже Пашка говорит с ним заискивающе, потому что понимает, что Том не стал главнокомандующим Тихоокеанским флотом только потому, что бережет себя для еще большего. Несет себя в свое бу... Я, любитель подначить, хотел бы написать: "топает в свое бу", но это неправда. Он не топает, а уверенно и твердо идет, хочется крикнуть: "Эй, товарищ, широко шагаешь, штаны порвешь!" Но он и тут подстелил: нафарцевал треники Адидас, их хрен порвешь.
   А что написать про Базилио, про его манерные усы, футбольные ноги, мысли про баб?.. Кстати! А вот взять хотя бы Валентину... Взять, естественно, в переносном смысле, ибо Валентин может осерчать и тогда - берегись, липовая аллея, трепещи, орешник! Прочитав текст, Валя обнаружит свою попу в штанах - и только-то! И непременно обидится, восстанет, перестанет сыпать крупу в чан и заворачивать сало в тряпочку. А ведь у нее есть еще ряд первосортных достопримечательностей, интеллект, например, и душевные, там, качества какие-то тоже упругие. Но, что поделать, если внимание глаз уделено попе - не надевай таких сочных трикотажных штанов, Валентина! Совет друга. Ходи так вскл. Игорь тчк.
   Все-таки, один член команды так и остался неохваченным: Василий. Открой нам свою тайну, камрад! Кто ты? Где у тебя кнопка?
   Петель много, и когда дует встречный - катчикам туговато, договорились: если продолжится так и дальше - поменяться плавсредствами, потому что дамы не выгребают. Предположительно, их маникюр цепляет дно. Я сказал, что в таком случае, Пашка с Валькой могли бы подключиться и пошерудить в струях своими вонючими веслами, но на меня зацыкали как на анархиста. (Васька - больше всех, ему звук Цц! с детства удается. В остальном-то он молчун. Я полагаю, что он много думает: с утра насмотрелся украдкой на титульные части Лизы с Валей, почесал репу и ушел размышлять о.) Адмиралу и капитанам, дескать, не полагается напрягаться, а то потом можно и стакан мимо рта пронести - так донес до моих ушей сам адмирал. Это он мне! - единственному из кэпов, который честно работает, потому что 105 кг Лёхи хороши только для команды: "табань!" О! Тут он с радостью просыпается и сует весло одним концом в воду, другим себе в пузо.
   Церковь то с одной стороны, то с другой, то больше, то меньше. Мы остановились обедать, а так и не миновали ее. Встали на низком берегу. Пойма, сказал Лёха. О дает! Место, вернее местность, и верно, затапливает часто, кругом раскинулся бескрайний ровный луг с неотросшей еще молодой травой сочного салатового оттенка - у меня от такого сочетания прямо чувство прекрасного сводит. А за лугом - снова река. Хочется упасть и валяться, но земля влажная, возможно, вода с луга только день-два, как ушла. И еще обещала вернуться. А мы стоим чуть выше, там посуше, стоим и топчем пришлыми ногами огромную поляну каких-то ярких желтых цветов, по поводу которых Лёха помалкивает. Это мать-и-мачеха, но он помалкивает, и я промолчу.
   Лопаем примитивные бутеры: чернушка с сыром и колбасой. Я когда-то окрестил их хлебокомплектами. Запиваем белым охлажденным. Охлаждать бегал я сам, никому не доверил. Охлаждал, купаясь и держа по бутылке в руке, и думал, какая сволочь ночью доела макароны с тушенкой. Мне на завтрак они бы сгодились. Так меня допекло это, что вот вылез и сел писать, а остальные резвятся на водах.
   Так, значит, меня это задело, что я, голодный, полдня плыву и медитирую с разных бортов на эту колокольню-всегда-в-километре-от-нас, что я сел, разложил свои бумажки, положил на кочку четыре бутерброда стопочкой (а всего их выдали по пять на рыло) и кружку с белым, сухим и, в самом деле, охлажденным, и пишу, терзаясь и крепясь. Но не жру, потому что наесться пятью кусочками после полдня гребли нельзя. Даже кто свинячил (да все!) поутру со сладкой рисовой размазней - и те - уже давно слопали свои доли, снуют вокруг моих волками и облизываются - а вдруг я забуду, нырну в старую осточертевшую байду и почешу вдаль, а тогда они к-а-ак... Сейчас я возьму фотоаппарат и сниму их наглые рожи - для иллюстрации сказанного в грядущей авангард-галерее "опы моих друзей". Пал Палыч, адмирал, для истории!.. Харечкой в дырочку...
   Хорошо быть летописцем, пишешь про кого хочешь любую ерунду, а они молчат в тряпочку. В ту, которую Валя от сглаза заворачивает сало. А если громко протестуют, то ты протест не пишешь! - и получается, будто все беззлобно проглатывают. Хороший у нас выходит под моим пером коллектив. Все добрые, один я злой. Но это не так. На меня уже ругаются, чтобы я заканчивал обед. Хх! Это - обед?! Больше всех бранится Лиза, потому что она рассчитывала нормы на эти х-обеды в Москве, на сытый и девичий желудок, и теперь понимает, что если я не проглочу свои хлебокомплекты с глаз долой - вспомнят и про нее. Ха-ха. Плывите с миром, мы вас догоним.
   В самом деле, они скромно уплывают, как тот лирический персонаж из дня первого. Я даю Лёхе глоток вина из своей кружки, он с благодарностью прикуривает мне сигарету. Мы идем по лугу и курим, а потом приходим к воде, сидим на бережку, а она струится мимо нас бесшумно, но потом начинает издавать странные и неприятные звуки. Тогда мы лезем в реку купаться и приветствуем источники этих звуков, что в изумлении кричат с катамарана. А мы орем им, что они зря плывут вокруг острова, что им пора свернуть левее, девушки не понимают, где пропустили поворот, а смекалистый и опытный адмирал веслом по темени объясняет, что мы с Лёхой просто, валяя дураков, пересекли петлю по берегу и теперь путаем их почем зря.
   А мы вылезли из прохладных струй и в хорошем настроении от доброй шутки поплелись обратно, а где-то вдали, выше по течению, вода резко заворчала и заклокотала на прижимах и в водоворотах. Звук такой, будто нас нагоняет бурный поток, а его засасывает с чавканьем в глубокую воронку. Когда мы там проплывали - ничего такого не наблюдалось.
   На постой - в семь. Место не удобное, но дальше идти никто не хочет - час рыскали в поисках, и всем надоело. Особенно матросам байдарок - ведь это в их обязанности входит выскакивать на берег и обследовать места. И Лёха и Антон уже в мыле. Их байдарке достался правый берег, а нашей - колоссальный риск от перегрузок, вызванных центнерной тушей, встающей вертикально на кильсон каждые пять минут. По нашему берегу мест меньше, банкир в лучшем настроении. Но встали на нашем. Просто Лёха вышел и уже не вошел. Не вернулся.
   То был последний раз, когда мы его видели...
   Он курил там наверху, ожидая, пока мы разберем плавсредства. Место не удобное, а стоянка хорошая. Как так? Русиш пароксизмус. Лёху отправил охлаждать водку, потому что в постановке лагеря он величина отрицательная: курит хорошо, ловко, самозабвенно, лучше всех, а так... Адмирал долго смотрел ему вслед, отказывая в доверии, но я настоял под личную ответственность.
   Мне выдали карт-бланш, а коли что не так, буду лишен чарки, вплоть до искупления. У адмирала нашего, Пашки (эк я его запанибрата: Пашка, будто он не целый адмирал похода-90, а паршивый капитан линии Лондон - Нью-Йорк) два взыскания: 1) лишить чарки и 2) повесить на рее. У меня с ним бартер, я не пишу о нем всей правды (а она сурова: о взятках, которые он берет в стакан лишними булями, о пропусках каждого третьего поддува в матрас, и пр.) а за это ко мне неприменимо самое страшное наказание. То, что в виде лишения чарки. Хорош, в общем, карт-бланш.
   Возвратился Лёха с обеими бутылками, что и уносил. Я вскрыл. Посмотрел - водка, понюхал - водка, попробовал - водка! Впрочем, это еще ни о чем не говорит. Надо снять пробу еще и со дна. У всех немного отлегло и засосало под ложечкой от предвкушения того, что уже завтра мы начнем получать по плановой дозе. Поэтому, первую выпили с особенным аппетитом, и только сочно облизнулись вдогонку, а невежа Том единственный хрустко закусил такую сладкую горькую половинкой репчатого лука.
   О еде писать не хочу, чтобы лишний раз себя не травмировать: состряпали отварную картошечку с луком, укропом и кетчупом, чуть не проглотил с головою вместе. Так что тут не писать, а лопать надо! Картошки-то взяли всего на один ужин, так что больше ее нет.
   Вылакали вторую, закусили вермишелевым супом.
   Том заныл, зачем вчера прикончили одинокую Настасью Захаровну, от нее, сегодня, поданной на третье, случилось бы проку больше. Но кому охота была его слушать! Ведь это чистая правда.
   Постановили: песни орать!
   Услышали вой во время ора. Стали орать громче и веселее, но как-то тише и печальнее. Гитару вручили Лёшке, он в блюзе мастер. "На не-е-ебе кто-то выбил глаз Луне..." Васька говорит, когда свободен от мыслей про баб: иметь бы карманного Лёху, чтоб доставать, когда душа просит музыки!.. "А э-э-это значит, выбьют глаз и мне..." ...И убирать, когда душа просит мира. "А у Ры-ы-ыжего Билла - сперли кобылу..." Потому что если Лёху достать - уж он тебя достанет.
   Выло, однако, знатно. Подпевало половине яркой высокой Луны. Из-за реки, а потом замолчало. "Инде-е-ейцы наступают - мы даем отпор. Джон вы-ы-ыбросил винчестер - взял топор..." Разбредались по палаткам, как всегда, поодиночке, сначала леди, потом им, как обычно, стало одиноко. Позвали своих половин. Потом я тоже свалил с топором (за неимением лучшего марьяжа). Как итог, у огня остались Лёха с Томом. "Инде-е-ейцы отступили - все вокруг вверх дном. А мы-ы-ы лежим в могиле - свой блюз поём..." Вдруг слегка протяжно и негромко завыло совсем рядом, Том смылся, Лёха орнул еще разок, дав петуха, на него выкнули, и он, представьте, поджав хвост, покинул сцену. Вот бы так же с поп-идолами нашей эстрады. Не плачь, наш Рыжий Билл, мы тоже без кобыл.
  
   Комментарий к дню 2.
   Быть может, все и началось уже в первый же вечер, но этого я и сейчас не знаю. А вот утром второго дня - оно уже находилось рядом. Тогда я ничего не понял, а вспомнил потом. Когда вспомнил, меня окатило холодом с головы до пят.
   Когда все громко удалились мыть посуду, я остался дописывать дневник вчерашнего вечера. И услышал вдали скрип. Был ли он раньше? Возможно, но у нас в лагере постоянно стоит гвалт и смех. А на фоне полной, какой-то неестественной тиши, выпукло зазвучал скрип в двух разных тональностях: выше, ниже. У-ик - у-у, у-ик - у-у. Я некоторое время слушал его, не реагируя, а когда дописал и отложил дневник, стал соображать: откуда тут взяться скрипу, тут, где только река и глухая чаща вокруг. Может, рядом стоит какая-то группа, или кто-нибудь работает в лесу?
   Удержаться на месте я не мог, отправился на скрип в лес, проверять, убедиться, как еще сочинил по пути для дневника "собственноручными глазами". И ничего, кроме пачки сигарет с собой не взял. Уже отойдя шагов двести, вдруг сообразил, что мне напоминал этот звук: несмазанные детские качели. Неужели мы стояли рядом с жильем? Поначалу все шло хорошо, я приближался к источнику. Но, когда мне показалось, что стоит лишь перевалить через холмик, звук исчез. Я все-таки взбежал на пригорок и огляделся. Мне не захотелось идти дальше. Потому что вокруг торчали все те же заросли, видно кое-как метров на двадцать. Очень бы мне хотелось знать, когда сюда вообще в последний раз заглядывали люди. Не то что дети с качелями.
   А еще мне стало не по себе. Тишина вокруг висела звенящая. Я понял, что пространство вокруг совершенно одинаковое, что если я покручусь на одном месте, то направления обратно уже не определю. В голову залезла мысль, что меня заманили в ловушку с какой-то целью. Кто? Ну, мало тех, кто совсем нечувствителен к мистическому. Когда кругом люди, дома и лампочки - тут мы - сами боги, а чуть в стороне ждет... скажем мягко, сомнение.
   На обратном пути я заблудился. Шел вроде бы все время прямо, но уже скоро осознал, что бреду куда-то не туда. Я почувствовал приближение паники, и с трудом заставил себя успокоиться. Я проплутал полчаса, пока, с трудом выбравшись к реке, не сориентировался по солнцу. В лагере переполоха не произошло, Лёха только спросил, купил ли я водки. Том поинтересовался, что там слышно, Пашка поздравил с облегчением, Васька задал наводящий вопрос о бабах. Ответил всем устно. Признаюсь, я глотнул из своей персональной фляжки от счастья что нашелся.
   Я предположил тогда очень неприятную вещь. Туда я двигался, полагая источник звуков неподвижным, в этом и было мое заблуждение. А он едва заметно перемещался, вслед за ним потихоньку заворачивал и я. А обратно попробовал идти прямо, и промахнулся. Вот и все. Я никому сразу ничего не сказал, а через час и вовсе позабыл.
   Когда мы встали на обед, я немного пофотографировал церковь: развалины на пустом гладком пространстве смотрелись живописно. И заметил леса с одной стороны. То есть кто-то пытался ремонтировать ее - а вокруг ни души. И еще я припомнил, как мне показалось, один или несколько ударов колокола, но они разнеслись над водой еще до того, как мы выплыли на равнину и увидели храм. Я подумал - послышалось, даже, скорее всего - послышалось, но когда разглядел леса, то переменил мнение и сказал себе, а что такого? Скорее всего, и в самом деле били в набатный - проверяли, например, как подвешен.
   А, собственно, что с того? Был колокол или не бил - какая разница? На последующие события это, кажется, не повлияло, а я это отмечаю просто как еще один из звуков той страшной весны.
   Мне не понравился шум на реке. Живой, наглый - он не имел объяснения. На самом деле мы с Лёхой битый час его обсуждали, пока размеренно догоняли остальных, а шум крался за нами. Мы не подавали вида, что испытываем опасения, и даже предлагали друг другу остановиться и подождать, пока он нагонит, но сами же убеждали себя, что и так сильно отстали из-за своей шутки. Честное слово, мне иной раз отчетливо слышалось, что шум только имитирует звуки воды, но как-то не вполне честно, как будто в кино звукорежиссер не очень точно озвучивает съемку. Да, именно. И еще.
   Я руку мог дать на отсечение, что шум этот состоял из сотен голосов, говорящих что-то на непонятном языке.
   Теперь о вечернем вое. Мы рассуждали, что воют собаки, в крайнем случае, одичавшие собаки. Ну, совсем в крайнем - волки. Хотя волков в таких местах не водятся - кругом низины, леса мало, в основном заливные луга да кустарник. А тут еще и Луна сияет. Так что, вроде всё объяснялось логично с собаками. Всё. Кроме голоса. Мы ведь так просто убеждали себя, что это псиный вой, а на деле, на собак не спишешь. Выло фальшиво. Что мы - собак не слышали?
   Или скорее так: это кто-то умышленно хотел не очень точно изобразить собак. Ему ничего не стоило повыть точно, как надо, а он не стал. Чтобы сбить нас с толку, дезориентировать, напугать. И главное, мы это не обсуждали, но, думаю, каждый прикинул: как собаки перебрались через реку? Объяснение лично у меня и тут нашлось, ведь как всегда, человек горазд мыслить извилисто. Река: она сильно петляет, так что то, что кажется за рекой, на самом деле находится на твоем берегу, просто ему надо обойти длинный поворот, я для успокоения привел себе в пример нашу с Лёхой шутку. И почему оттуда они выли громко, а отсюда тихо и вкрадчиво? Это ясно, и от того страшно вдвойне, поэтому никто и не стал обсуждать. Этот вой адресовался не Луне, а нам. Это нам что-то сообщали. Или приказывали заткнуться. Поэтому, когда мы сразу не заткнулись, они все-таки пересекли реку и подошли вплотную. И внятно донесли, чего хотят. И мы, представьте, подчинились, потому что нам уже тогда стало не по себе. Мне - точно. И я не знаю, кому бы на моем месте не было.
   Я думаю, временами уже подкатывал страх. А еще я подумал, что источник воя - он где-то совсем, совсем рядом. А потом мы все делали вид, что тихо спим, но я прислушивался. Хотел я заткнуть уши капюшоном спальника, но понял, что не могу. И вслушивался. И услышал, что кто-то поблизости принюхивается. Недалеко, у второй нашей палатки. Впрочем, это я не утверждаю, это обстоятельства следующих дней прибавили мне уверенности, что я вроде бы это слышал. А так - не знаю. До ветру хотелось, но я терпел. Заснул чутко, с рассветом проснулся, спокойно вышел - ничего подозрительного. Поискал следов - ничего. Про вой и реакцию на него я писал утром дня третьего, еще до обсуждения с народом. Так что настроение у меня сохранялось неплохое. Спрашиваю себя, а были ли тогда предчувствия? Нет. Или так: скорее всего - нет. Впрочем, на то они и предчувствия, что их всегда замечаешь постфактум.
  
   1990. День 3. Дневник.
   Встали, потянулись. Лёха сбегал искупаться - титан. Валя сделал зарядку Вале - атлант. Василий, глотая слюну, поразмыслил над этим - молоток. Я тоже герой: спортивно почистил зубы правой и покурил левой. Обсудили план: искать весь день прекрасную (чтоб никаких компромиссов там!) стоянку для завтрашней днёвки. План ее известен еще с Москвы: баня, рыбалка, молодым - кусты. Принимали его единогласно: Павел, Лиза, я. Прочих рядом не оказалось. До их сведения довели резолюцию. Они страстно отнекивались, но сопротивление было подавлено. Все с радостью согласились. Лица туристов засияли от счастья.
   Завтракали сладкой кашей. И это - все еще мои друзья? Те существа, что ложками наводят архимедовы спирали топленого масла в манке - они кто? Нет, а на самом деле? Почему у меня не хватает духу самому себе признаться в том, что они - не люди. Кстати, из чего делают манку? Это какое растение (а это, часом, не сорт жмыха? тли? мела? - нужное подчеркнуть присвистом). Надо у Лёхи спросить, каверзным тоном. Так, чтобы можно было, шутя, соскочить с ответа, если он не знает. А то он за завтраком рассказывал о карстовых пещерах - тут не только я удивился его образованности, но и пещеры гроты разинули. Надо, нет надо ткнуть его мордой в манку. Аллегорически.
   Выяснилось как-то между делом, что хитрый народ поутру ходил искать следы вчерашних собак или волков. Искали все, и каждый еще перед тем, как другой. До хрипоты выясняли, кто раньше ходил (читай - кто самый смелый из всех нас, трусов), а выяснили, что все равно никто ничего не нашел. Решили - это какой-нибудь местный шутник, вроде нас с Лёхой. Бегает бифуркациями по излучинам, и в поймы воет. Однако, хороши шутки. Решено в случае повторения изловить веслами и привлечь к распитию вплоть до выяснения.
   Отплыли с этими спорами в полвторого. А чего? Маршрут короткий, времени - вагон. Даже если будет стоянка у первого же пляжа - кинем кости и там.
   Где-то недалеко услышали грохот с раскатами. Гром исключен - небо чистое до горизонта. Мы подплыли первыми. На берегу, на редкой высокой крути что-то дымилось. Я хотел выскочить наперерез опасности сам, но поленился, выслал Лёху.
   Он ушел и пропал навеки.
   Потом высунулся сверху и доложил, что лицезреет воронку, она черна собой и курится. Он, оказывается, владеет не только словом курица, но и курится! А может, это метеорит? - подумалось мне. Можно извлечь, разбить на куски, продать коллекционерам, озолотиться? Далее, буквально: скупить индустрию центрального региона, перепродать, озолотиться... Пашка сказал, а может, это метеорит? Адмирал, он у нас такой: что на уме, то и на языке. Только великий ум может нести такую ересь. Том закричал издалека: А это, часом, не метеорит? Как попугаи, право слово. И, только подумать, жадные все у нас какие! До наживы. На халяву. Промышленники, так вас и сяк.
   Лёха уже уныло сидел в байдарке и толкал веслом берег. А я его тем временем спрашивал: а что там - яма? а залезть в нее не пробовал? а что горит? а пахнет чем? а там не метеорит? А он греб как матрос и отвечал. А я пока курил и наслаждался, раз он взялся, наконец, грести - исполнять свои прямые матросские обязанности. А еще его Том принялся допрашивать прямо как дурак, честное слово, когда они поравнялись с нами через сто семнадцать часов: а что там - яма? а залезть в нее можно? а что горело? а пахло чем? а внутри ничего не заметил?
   Решили: плыть дальше. Собственно, решил Лёха, а остальные проглотили. Он спустился с горы, упал бомбой в лодку и процедил: пошли отсюда. Антохе он отвечал: яма метр на метр, дымится, черт его знает, что там, залезать как-то не хотелось, мало ли там что, иди сам залезь. Тот ломанулся было на берег, но Васька, видя уплывающие вниз по течению телеса наших дам, задумчиво вывернул следом, да так что его матрос чуть не ухнул в пучину.
   На обеде (в четыре пополудни) постановили считать это военными учениями и попаданием мины мимо цели. Пашка экспертно заявил, что все признаки налицо. Пашка, который и в армии не служил, и ямы сам не видел, и с метеоритами не знаком, а учится в Плешке на вечернем - он, конечно, лучший эксперт во всем в этом, мы его слушали, прямо заглядывая в шевелящийся рот. И клали в свои рты бутеры с чернушкой, подпирая их растопыренными перстами, чтобы те не вываливались от напора адмиральских знаний и сноровок. Свидетель Лёха уныло пожал плечами. Том вслух жалел, что не вылез сам. Валентин кстати сказал, что, кажется, кто-то ему говорил, что тут вроде бы существовала когда-то зона каких-то стрельб, то есть полигон, внутри которого, мол, какие-то счастливцы палят без разбора. Но кто ему зарядил в уши эту слащавую идейку - он не вспомнил. Вася-Василек долго думал (ощупывая глазами чужую женскую собственность) а потом вдруг предположил, что это был тот самый селянин, у которого Валька спер ползабора на каркас; сей горе-следопыт, выходит, стоял около Вальки, пока тот крал жердь пожелезобетоннее и рассказывал ему, и рассказывал местные обычаи, легенды, байки... тосты!
   Обсудили: Чем дальше в лес, тем больше дров. Кто в лес, кто по дрова. Лес рубят - щепки летят. Постановили: а) волков - бояться, б) в лес - не ходить.
   И - то ли еще будет.
   После обеда купались, загорали, закапывались в горячий песок и украдкой смотрели на часы, чтобы потом друг другу сказать: "а, знаете, сколько времени - уже пять/шесть/семь, краше места мы вряд ли найдем, может, сделаем дневку здесь?" Меня не обманешь! Я ведь записываю сразу же. В блокнотик.
   Место неплохое, а стоянка нехорошая. Русиш парабеллум. Белое на нем охлаждается хорошо, и вскоре становится белым охлажденным. Простая комбинация: штопор, пробка, кружки - делает жизнь светлой и прекрасной. Нет ничего лучше звуков лязга чокающихся жестянок друг о друга. Вода тихо струится мимо нас, вино струится в глотки, время струится из будущего в прошлое, и я рад, что умею предсказывать его хотя бы на пять минут вперед. Том останется лежать в песке и размышлять о своем бу, Базиль, сидя в воде, продолжит мечтать о русалках, наядах, нимфах и горгонах, Лёха уже опустошит и кружку и бутылку, облизываясь на последнее пиво и т. д., а я буду по-прежнему все это записывать...
   Но, если представить себе того идиота, что пугал нас сегодня ночью, и который сейчас, быть может, наблюдает за нами откуда-нибудь и готовит очередные шуточки... хе-хе. Не ха-ха, и не хи-хи, а именно хе-хе, так вроде и весело, а сяк - и не очень.
   О друзьях не пишется. Оно выжато из молдавских отходов, поэтому никаких дополнительных определений кроме дихотомии теплое - охлажденное к нему не применимо, так что пардон. Я о вине. Я хвалю себя за то, что мне пришла идея купить в поход белого. Пашка хвалит меня за то, что мне пришла идея купить в поход белого. Лизавета тоже хвалит меня за то, что мне пришла идея купить в поход белого. Валентина хвалит меня за то, что мне пришла идея купить в поход белого, и при этом - не водки. Василий молчит отдельно от всех, Том, Лёха, Валька - молчат хором, но я уверен, что уж кто-кто, а Лёха непременно хвалит меня за то, что мне пришла идея купить в поход белого. А это, золотые мои, было непросто: менять свою личную ценную водку, полученную по карточкам, на общественное вино. И тащить его на горбу. Такова цена похвалы.
   В общем, мы остались. Лагерь поставили уже затемно, в глухих сумерках - до того на нас напала лень. И сразу сели есть. А гитарить Лёха отказался. Валька спросил, это потому, что на тебя вчера гавкнули? Лёха попросил налить ему сразу всю дозу из трех положенных бутылок, запрокинул голову ртом вверх, закинул водку туда и ушел спать. Он ушел, хрустя луком, старой листвой и ветками, залез в палатку и только через какое-то время я понял, что он уже улегся и перестал там шевелиться, а шаги, хруст и потрескивание так и остались там, за палаткой, но все тише, будто медленно удаляясь. Тут я с радостью заметил, что и другие что-то слышат. Свет от костра освещал только нас самих и засвечивал глаза, так что в пяти шагах от огня уже висела тьма кромешная. Посветили во мрак - ничего. Ну, то есть кроме Лёхи, который, оказывается, ходил до ветру. Потому и шаркал там в отдалении. Устали от отдыха мы все, а завтра еще целый день расслабляться, поэтому решили пораньше лечь поспать сегодня, чтобы побезобразничать побольше завтра.
   Без дальнейших разговоров допили водку и чай и разошлись по спальникам. Было около одиннадцати. Легли, и слышу - шаги. Понятно, что это не Лёха, он рядом спит-боится, и не Валька с Валькой - они прижались друг к другу и не дышат. Из соседней палатки окликнули тихо, все ли у нас внутри. Говорим, все. А шаги идут к нам со всех сторон. Я-то знаю, что это ежи, а народ паникует.
   Пашка с Васькой сговорились, резко открыли палатку, выкатились в разные стороны, фонарями вжик, вжик, топорами мах, мах! - да только ничего и никого. Валька с ними выскочил из нашей палатки. Они орали и махали, а шаги шагали, только вдвое громче. И появилось какое-то бульканье, как если бы кто-то в воде смеялся. Валентин потом сразу заскочил. Полежали они с Валентиной. Послушали, как шум шагов окружил нас. Как Валентина тихо завыла, уткнувшись в Вальку. Потом все слегка притихло, только изредка похрустывало, как будто кто-то переминался с ноги на ногу. Казалось, по костру топтался, потому что его отсвет затух больно уж быстро.
   Тут случилось неприятное. Пашка громко и повелительно просипел: "Эй, ну хватит там ходить, кто там!" И ему его голос издали просипел ответ. Таким своеобразным эхом. Только эхо еле заметно изменило темп речи. Больше Пашка уже не спрашивал. А что ответил голос - никто не разобрал, но было очевидно, что это его голос, и что метров с полсотни до него. Только не ясно, с какого направления. А потом я понял, что с меня пот течет. Это когда я услышал, что шаги удаляются, но вместо этого совсем рядом за тонкой стенкой палатки раздалось сопение, как у ежей.
   Только ежи так не сопят - с высоты человеческого роста.
   У нас в палатке все просто замерли, превратившись в слух. Да и от соседей не услыхали ни шороха. Словно все хотели сделать вид, что нас тут вообще нет. Точно за палатками не знают, где мы и как. А потом все враз прекратилось. Но мне еще долго казалось, что там тоже просто замерли в ожидании. Кажется, так мы и заснули - устав от тревоги.
  
   Комментарий к дню 3.
   Я еще утром следующего дня хотел спросить, слышал ли кто-нибудь посапывание-принюхивание, но не стал, потому что все сразу заорали бы наперебой свои версии о том, кто как спит, кому сопит, чем храпит и т.п. Но Том спросил об этом - и никто не засмеялся. Оказалось - слышали все! Слабое потягивание носом. И все в наших двух палатках слышали его будто бы у другой палатки, то есть, это могло быть где-то посредине. Но Василий первым сказал, что это - обман слуха, когда источник звука находился рядом и шел сверху. Но мозг проецирует его на большее расстояние, потому что у собаки или волка нос не торчит очень уж высоко, и ты не можешь ожидать, что кто-то большой сидит и нюхает тебя прямо тут же, а кажется, что звук идет издалека. Так сложно и непонятно можно выдумывать только для успокоения. Васька сказал, что слышал звук именно сверху. Я подтвердил, хотя уверен уже ни в чем не был.
   И еще шепот. Все спросили: о чем? Он сказал, что не разобрал, скорее всего, шепот шел из другой палатки, но в нашей палатке никто не смог точно вспомнить, шептался ли кто-нибудь с кем-нибудь вообще. Возникли две версии: медведь на задних лапах и человек. В самом деле, человеку все это проделать - раз плюнуть. Всё вроде сошлось, в том числе и то, что никаких следов, кроме человеческих, обнаружить не удалось. Человека поспешно решили изобличить следующей ночью, тем более, что с места мы сходить не собирались. Приятно было внушать себе мысль о шутниках, ведь следы-то находились только наши собственные. А точнее, всё оказалось грубо сшито из лоскутов, а куски, которые не подошли, мы игнорировали. Но почему-то никто не хотел говорить о том, что им страшно. Боялись признаться в малодушии?
   Этот гром был непростым. Каким-то ненатуральным. Не понравилось мне это все уже тогда, только я промолчал и записывать не стал, чтобы Лёху не обидеть. Подозревать кого-то в трусости или недостаточном самообладании - не мой стиль. А Лёха вернулся сам не свой. Это я сразу заметил. Ему та яма не понравилась. Или он яме не понравился, так что она на него пыхнула - он и скатился с горы. А только любитель покурить в байдарке Лёха предпочел не курить, а грести - чтоб я не видел, как у него руки дрожат. И потом он долго греб, и невпопад отвечал. Я понял: он хочет скорее это место покинуть, он еще потом страстно уговаривал всех остаться на обеденной стоянке - просто она была на другом берегу. Эта яма так и оставалась для нас тайной. Все, что мне сказал Лёха на другой день - от нее нестерпимо разило холодом - так что он замерз вмиг.
   А мне показалось, что окончание от того грохота напоминало удар захлопывающейся на замок двери. Словно нам сказали, что назад пути нет.
   Только такое объяснение у меня родилось далеко не сразу.
   И вот что еще: я слышал скрип качелей, когда Лёха копался там, наверху, всего раза три или четыре. У-ик - у. Еще хотел крикнуть, чтобы он проверил, но он уже спустился, и я не стал добавлять ему своих тем для размышления.
   Вечер был угрожающим, ночь - ужасной. Утром четвертого дня я описывал все это, стараясь максимально сгладить ночные ощущения. Лёха ушел спать первым. Мы посветили и видели его вдали от палатки, кто-то его окликнул и получил какой-то ответ. Вот лишь не могу вспомнить: то ли Лёха что-то сказал, то ли просто махнул рукой. Да не это важно. Это не суть - что именно он сделал, хотя мы наутро спорили и о том.
   Важно другое. Он отвел меня после (я уже закончил всю вчерашнюю летопись и даже летопись утреннюю) и сказал: "Никуда я не ходил, я залез в палатку и лег сразу". А через день добавил: лег сразу и - замер, и слушал чьи-то неведомые шаги, продолжавшие идти вместо него куда-то в лес и ответившие нам оттуда, пока он, в ужасе зарылся в спальник, и боялся даже к нам из палатки выскочить, хотя до костра бежать всего-то метров двадцать. Потому что ему показалось, как что-то подкралось к входу и затаилось. А когда мы пошли спать - это отползло за палатку. Он тогда так и сказал: не кто-то, а что-то. Но, когда мы шли к палаткам, то освещали путь, и ничего отползающего на том пути не видели. Я всегда смотрю под ноги очень внимательно.
   Я убедил себя, что шаги принадлежали ежам. Те и вправду издают звуки, напоминающие неофитам крадущиеся человеческие шаги. Но я не был неофитом, я сто раз слышал ежей и знал, что это не они. Ежи не могут хрустеть ветками, не могут топтаться на огне. Когда Пашка с Васькой и Валькой выскакивали с ножами и фонарями, Лёха мелкой дрожью дрожал, я не рискнул его оставить, к тому же знал, что ничего они там не обнаружат: ведь я уже искал свои качели. Что уж говорить о Пашкином голосе. Все слышали, это точно. Он был Пашкин, но доносился, как из глубокого ящика. И еще - он звучал плохо, как-то устало, замучено, и - жестко. И все это одновременно. А ответил не односложно, а как если бы Павел что-то говорил издалека. Но так довольно зло.
   Умели они издавать звуки.
  
   1990. День 4. Дневник.
   Пашка проснулся позже всех: если мы в одиннадцать, то он аж в четверть двенадцатого. Адмирал-таки! Он у нас со вчерашнего дня с двумя настоящими голосами: один лишает чарки, другой издаля зовет на рею. Вид у него бледный. У всех не ахти какой, а у него особенно, осунувшийся и изнуренный, будто он всю ночь тайно греб, а к утру залез в палатку, чтобы сразу же оттуда вылезти с красными глазами и черными кругами под ними. В общем, смешно на бумаге, а на деле не очень.
   День шикарный. Жара не отступает, и вода в реке превратилась в молоко; даже утром (ну, это в полдень) мы заходили в воду без больших усилий. Завтракать не хотелось, поэтому готовить не стали, так часто бывает на днёвках, а кто ощущал недостаточную сытость - обошелся остатками вчерашнего ужина. Сели задами в воду (теми, которые я бережно снимал для галереи, а они взяли их - и...) охладили последнюю белого - и сидим, языками мелем.
   Обсудили вчерашнюю ночевку. Каждый наперебой рассказал, как лично он геройствовал, как не боялся. Какие аргументы приводил в пользу местных шутников, пугающих нас вторую или третью ночь кряду. Тех, хе-хе, которые за десять километров ходят по пересеченке, лишь бы только турьё потешить.
   Все-таки всплыло дурацкое это модное словечко полтергейст. Я все ждал - ну кто, кто первым скажет? Так и не понял. (Не, ну ясное дело - Лиза начала.) Как будто сразу со всех сторон запопугайничали: полтер-, да полтер-. У нас так всегда: стоит появиться глупой мысли - все повторяют.
   Я - нет.
   Я молчу. Потому что записываю. Но оно, это слово, никому ничего не объяснило. И что делать - тоже не понятно. Ну пол, ну гей, а дальше? Главное - не сойти с ума, сказала Валя. Это мудро, Валя. Почти как штаны. А если чувствуешь, что сходишь - как снова заходить?
   Место хорошее, а стоянка плохая. Русиш полтергейстус. Никто не хотел ни рыбу удить, ни баню ставить. А я не хочу свой дневник вести. Пусть он меня везет. Все бродят по острову неприкаянными, и не знают, куда деться.
   Но - поставили так себе баню, камнями разжились. Нашли их в русле с дюжину. Да, забыл сказать, выяснилось днем, пока искали камни, что стоим-то мы на острове, большом таком, он больше, чем омывающие его воды. С двух сторон отличные плесы и отмели - длинные, широкие, вода там прогревалась особенно здорово, мальков сновало видимо-невидимо, можно лежать по пузо в этих лужах с живой ухой и загорать. А по другую сторону открыли пляж с речными мидиями - их там тоже загорало - тысячи, можно черпать ведрами из маленьких теплых омутков - сплошь заполненных черными ракушками в десять слоев. Если бы хотелось. От них повсюду расползались забавные штрих-пунктиры следов. Я брал одну, клал чуть в стороне от воды и наблюдал, как из раковины вылезают ручки-ножки и подтягивают дом на старое место, в кучу родственников и друзей. Наверное, это вообще одна семья. Но никто их не собирался есть. Потому что они аморальны и не стыдятся понятия инцест.
   Лично я бы собрался - да и уплыл. Хотя бы с острова на берег. На левый, потому что на правом я уловил скрип, тот же, который слышал вчера и позавчера - скрип детских качелей. Только в первый раз я интересовался им и ходил искать источник, а сегодня хочется сбежать от него подальше.
   Но больше нет никого, кто признался бы, что ему нестерпимо хочется свалить. Вот и я держу язык за зубами. Это сделать бы адмиралу (адмираль же, адмирал!) но он угрюмо молчит и ходит, ходит и молчит, должно быть, ищет второго Пашку-шептуна, чтобы уж тот и командовал из своего гробового ящика. А может тот Пашка, на которого я смотрю, и есть клон? Больно он тускло смотрится, будто это не целый Пашка, а от силы треть. А первого больше - вообще нету? А второй, вот этот, бледный, нетерпеливо ждет ночи, чтобы в темноте отдать какую-нибудь злую команду типа ша-ам-марш пешком против течения на рею. Поделился тайком этими соображениями со всеми участниками авантюры, включая самого Пашку. Странно, что никто не засмеялся, только кривенько набок заулыбались. Сомнения мои, что они вообще не люди, начинают подкрепляться. Какие люди могут изо дня в день лопать кашу и кривенько набок улыбаться? Как-то обреченно в меня глазами похлопали, будто спрашивают, а куда отсюда свалишь? И что толку? Ну, знаете ли, дорогие мои, сейчас вообще брошу писать, только меня и видели. Пойду в баню.
   По дороге вспомнил японскую пугалку о походниках и одном оборотне из числа их, покойных. А что, если у нас все наоборот: один в норме, а прочие не могут его поделить - кому голяшка, а кому филей. И идут и идут день за днем, днем облизываются, ночью ругаются, а утром кашу лопают.
   Баня получилась так себе, но кости попарили, даже молодыми вениками похлестались. Видел голую Валентину или Лизавету (не скажу, кого, а то меня...) Смотрел сзади, с ракурса три четверти. Я о дамах почти ничего не писал, так вот: хорошая попа решительно подтвердилась. Она идеально круглая, никаких пошлых ямочек на, так сказать, щеках. Я не подглядывал, а просто, закусив карандаш, трезво смотрел на вещи из-за сосенки. Нет, прочь, прочь! Я - человек, и этого испытания мне не выдержать.
   Ишь ты! Кто-то плывет по реке. Да их целая команда. Вот Валя-Лиза, завлекла-таки! Скомандую себе сам оверштаг, поболтать о новостях.
  
   Комментарий к дню 4.
   Я закончил свои записи перед обедом, около четырех часов дня. Описывать события вечера мне не довелось. Потому что настроение изменилось на противоположное, и мне стало не до шуток, хотя я постарался сделать так, чтобы этого не просматривалось из текста.
   Тогда, когда я писал ярким солнечным днем N4, я надеялся, что все обойдется, и предыдущая липкая ночь покажется нам нелепым и забавным, хотя и необъяснимым, эпизодом. И тогда - весь текст, как всегда, останется выдержанным в едином ключе ёрничанья и буффонады.
   Сразу замечу: не мне одному - всем было не по себе уже с утра. Точнее, с вечера, потому что сон не смог совсем убить ночной страх, как это происходит обычно. Голова висела тяжелая, может, потому, что спали чутко. Шаги и хрусты где-то растворились в самую глухую пору, но вернулись с рассветом, и я не слышал, чтобы кто-нибудь вылез поглядеть на все это. Есть что-то, с чем не хочется встретиться. Я ощущал себя слепым клоуном на арене цирка. Разбирало ли нас любопытство? О, весьма. Но я уверен, что все предпочли бы потом в Москве посмеиваться над собой, с чувством неудовлетворенности, чем трястись от ужаса при первом же шорохе штор от ветра, зная - и не зная, что там ждет.
   Случилось же и вовсе хуже. Но это выяснилось позже.
   Когда все нехотя садились обедать, по реке быстро прошла группа из пяти байдарок. Они отчаянно спешили. Обычно, если на реке мало народу, группы проплывают друг друга медленно, тормозят, здороваются, узнают, откуда и куда, вообще обмениваются новостями. Мы, например, очень хотели обменяться нашими стрёмными новостями. А они летели как ошпаренные, молотили так, что вода кипела, словно за ними гнались. На их лицах я не различил никакого интереса к нам и вообще к жизни, - ничего кроме сосредоточенности и усталости. Лодки плыли тесной группой, вплотную, весло к веслу, и нос к корме, а так обычно по рекам не ходят. Вероятно, по привычке они шли близко к нашему берегу, и Василий им крикнул: "Привет, народ, как у вас дела?" Так никогда не спрашивают на реке: как дела. Спрашивают, куда идете, откуда сами, есть ли дальше хорошие стоянки... Но сейчас то был важный вопрос - просто: как дела. И ответ мы получили.
   Они промчали мимо, ничего не сказав. Скверные складывались у них дела, гораздо хуже, чем наши, а то бы мы тоже уже вовсю гребли. Кто-то из той группы отложил было весло, чтобы заговорить, но их адмирал резко закричал, что им еще до вечера нужно причалить в Бронникове. А это, кстати, смекнул я, километров тридцать по реке. То есть очень сильно надо упираться. Мы только вместе прокричали им удачи. И тут случилось и вовсе жуткое. Они вдруг резко, как стая рыб, или как линкоры по команде "все вдруг" повернули от нас, то есть буквально, все разом сделали поворот к нам спиной, и сделали рывок подальше от нашего берега, хотя и без того чесали пуще некуда. Еще какие-то возгласы от них посыпались. Возгласы нехорошие, испуга, ужаса, словно они что-то увидели за нами. Или - услышали? Интересно, что они нам пожелали, счастливо оставаться? Это звучало бы цинично.
   Или они услышали что-то в нас?
   В тот момент каждый из нас подумал, что нам стоило бы все бросить, прыгнуть в лодки и пуститься за ними, но... У нас тихоходный кат, а по суше до ближайшего села через пойму и перелески километров пятнадцать - не дойти засветло, или вообще не дойти, если в низинах еще стоит вода. Да и что страшнее страха? Только публично выказанное малодушие. Почему и нас и их, группу на воде, тогда так беспокоило это самое "засветло"? Почему в нас жило убеждение, что при свете дня мы в безопасности? Почему у людей вообще такое убеждение о свете дня? Потому что видно лучше? Лучше видно того, кто тебя поедает?
   Валя заметила, что с ними плыли дети, по крайней мере, двое, в "Тайменях"-трешках, они спали себе на дне, поэтому не все их и разглядели. У меня возникла мысль, что спали они сейчас просто потому, что не спали ночью. Все это поняли, и промолчали. А почему они не спали ночью - мы тоже догадывались. Когда лодки повернули, сказала Лиза, - они проснулись.
   Дело обстояло плохо, но мы этого совершенно не хотели себе показывать. Мне кажется, тогда еще существовал шанс уйти без потерь. А может, уже и нет. Но полдня мы всеми силами сумели провести в неге. Тяжело играть беззаботность, но мы смогли, потому что - опыт. И вальяжно потеряли эти полдня... а то, о чем речь - наоборот.
   Тут я вспомнил еще одну странность того похода: мы до той поры никого не встречали на реке, разве что пару местных, в самом начале, когда проплывали деревни. Но нас никто не догонял, и мы никого не обогнали. Такого не бывает, такого просто не бывает, на реке полно групп, особенно на майские праздники, и скорость у всех разная: кто-то плывет, кто-то плетется, кто-то плещется, иногда просто приткнуться негде. А тут только эти бедолаги. Кто это подметил первым? Кажется, Пашка.
   Они шустро проплыли, мы в наступившей тупой тишине вяло поели и пошли всей гурьбой мыть посуду, у палаток остался только молчун Том. Я честно попробовал искупаться, настроение висело подавленное, если не сказать обреченное. Сделав пару гребков, вылез, потому что плеск совершенно заглушал в ушах все звуки... в том числе и те, которые все ждали. Ни с того ни с сего поднялся такой сильный ветер, что похоронил последние мысли о бегстве до завтрашней зари. Зрела крупная ссора, из разряда таких, что берутся по пустяку, не прекращаются из-за гордыни, а перерастают в многостороннюю вражду до следующей весны, или до ужина, когда все просят друг друга простить. Но ей не суждено было разгореться. По реке покатился шорох и гул, какой мы с Лёшкой уже однажды слышали: неприятный шум большой воды, шивер и стремнин.
   Или, если смотреть честно - голосов, изображавших все это. Она, эта какофония, ворковала еще очень далеко, и медленно нарастала, мы все повыскакивали на берег повыше и принялись вглядываться, хотя смотреть оказалось решительно не на что, потому что в обычных условиях это туристы приплывают к порогу, а не он к ним.
   Этот звук изводил нас до заката. Мы поняли, что он достигнет нас в одной упряжке с накатывавшей ночью. А когда я это осознал, отправился в ближайшие кусты, чтобы не обделаться через полчаса. Сидел именно что в ближайших, потому что уйти подальше смелости не хватило, делал дело и слушал звук. И озирался, крутя башкой так, что мог и свернуть.
   Палатки мы переставили поближе, костер разводить не стали, чтобы не портить ночного зрения и не пугаться своих же теней, ужинать никто и не собирался, только чай заварили покрепче. Разлили водку - сразу всю, порезали сало на хлеб, лук и лимон - сели в круг, чтобы видеть каждого и смотреть, что за спиной у другого. Поначалу хотели устроить освещение из фонарей, но батареек не хватало надолго. Договорились включать их только в крайнем случае. Жевали, глотали почти на ощупь. Эти обыденные действия немного успокаивали. Не знаю, по-моему, стоило поделиться хорошей идеей лечь спать засветло. Принять так снотворное и - будь что будет. Но снотворного не нашлось, включая водку. Ночь опускалась быстро, звук с реки уже заглушал все прочие, небо на глазах покрывалось звездами, где-то за деревьями висела невидимая нам Луна, добавляя каплю оранжевого в палитру черного. Гул на воде достиг нас, медленно сделал оборот вокруг острова и вдруг замолк - так что нас просто оглушило тишиной, из-за которой послышались четкие ясные шаги, как будто вышли из-за шума, вышли - и двинулись в нашу сторону.
   Они ползли отовсюду. Но не прямиком к нам, а так, бродя себе. Мне казалось, что они словно бы ходят друг к другу в гости, что-то обсуждают, и отправляются дальше, к соседям. А потом резко все встали, треща сухими ветками, переминаясь в ожидании чего-то. Нас всех обуяло предчувствие паники, это я понял по тактильным ощущениям. А потом мы услышали, как кто-то что-то сочно ест, с чавканьем и хрустом. Включить фонарь никто не решился. Пашка спросил, а куда делась Луна. В самом деле, стало совсем черно. Лиза тихо прошептала, что на части неба не видно звезд. Кусок неба закрыло каким-то покрывалом. Что-то нависало над нами. Повсюду. И оно перемещалось. Звезды с одного края появлялись, с другого исчезали. Валя с дрожью в голосе проверещала, что ей страшно, и мертвой хваткой вцепилась в Вальку. Зря это она. Нервы у каждого находились на пределе.
   Панический ужас нападает, когда о нем думаешь. Он охватил всех нас сразу, мгновенно. Может, кто-то что-то сказал или дернулся - не знаю. Василий врубил мощный фонарь - узким лучом его можно подсвечивать даже невысокие облака. Он направил его туда, откуда мы слышали хруст. В десяти метрах от спины сидевшего напротив него Тома пучок мощного света буквально разбился обо что-то, что-то разбил и только потом утонул в дали темного леса. Я поклясться могу, что видел это: то, как луч сначала во что-то врезался недалеко от нас. Из-за палатки истошно завопили: "А-а-о-о-и-и-и!!" Васька отпустил кнопку, и тут же загромыхал грубый раскат чего-то, что пытались выдать за хохот, будто только того и ждали. Мы все одной слипшейся массой бросились отползать к палаткам, буквально пятились на задницах, чтобы не оказаться спиной к тому, о чем речь. Мы вползли в палатки в пропорции три к пяти и наглухо закрылись. Так нам казалось, мы в большей безопасности, потому что никому не хотелось видеть то, что было вокруг. Тонкая стенка создавала иллюзию какой-то защиты, хотя, на самом деле, мы напоминали кроликов, добровольно забившихся в клетку.
   Что происходило потом - я не могу подробно описывать и по прошествии лет. Меня бросает в холод, когда я вспоминаю, как услышал разговор Пашки и Вальки о том, что надо выскочить наружу с топорами, о том, как они позвали Василия присоединиться, как на счет три Василий почти выскочил, как сидевший рядом и дрожавший Валька не мог, как парализованный, и слова выдавить, чтобы просто сказать, что он, на самом деле, молчит и не дышит. Но смог только в последний миг рывком руки остановить метнувшегося наружу Ваську. Как мы вопили, орали и даже молчали, как кто-то из нас угрожал - тому, что царило там. Кто-то из нас ругался, в истерике обещал всех уничтожить, но только рычание злого гогота рвалось ответом. Сколько это длилось - вечность, до утра, и солнце взошло, но оставалось как-то сумрачно, точно мы находились в глубокой тени на дне ямы. И звуки еще долго не исчезали. А потом их будто выключили. Разом.
   Я всегда понимал выражение: полная тишина. А с тех пор не понимаю.
   Потому что тогда настала пустая тишина.
   Я подумал, что это на контрасте. Вот, только что шумело, а сейчас уже тихо.
   И только годы спустя я понял, что это была их тишина. Пойми я это тогда - спятил бы точно. Да. Всю дорогу мы шли, окруженные их тишиной. Разной тишиной, которую издавало то, о чем речь.
   Так забавлялись нами.
  
   Никакого дневника ни в тот день, ни в последующие я, конечно, больше не вел. Комментарии писал по памяти, значительно позже, хотя кое-что пометил вскоре после возвращения.
   Комментарий к дню 5.
   Но тогда мы не могли осознать этого.
   Настало утро, но ужас уже не отпускал нас, и только часов в восемь мы, изможденные, вывалились наружу, молча покидали кучами вещи и погребли до ближайшего жилья и дороги к спасению. Я помню, что мы собирались, передвигаясь кучами, а не поодиночке. Звуки от привычных движений витали как в комнате, в маленьком помещении, где они отражаются от близких стен и предметов. Лица у всех серели бледностью и изнуренностью, от бессонницы подколачивало. Вода казалась холодной и неприветливой, капли, стекавшие по веслам до запястий, вызывали дрожь, иногда до озноба, до металлического привкуса во рту.
   Через два часа мы наткнулись на бивак. С воды выделялись геометрические верхушки палаток. Мы опасливо сгрудились и ждали кого-то оттуда. Никто не спешил пристать, хотя отдохнуть хотелось. Покричали - тишина ватная. Лёха идти отказался. Просто серьезно пожал плечом набок на мое угрюмо-шутливое: "сгоняешь?" Тогда мы с Василием зачалились и двинули вверх на берег. Васька сразу заприметил, что нигде не видно лодок. Я для успокоения высказал предположение, что люди приехали на машине. Наверху мы, возможно, найдем грунтовку. Он предположил, что лодки, возможно, свалены у палаток, мы и сами часто затаскиваем байдарки, когда с берега не видно кромки воды.
   Зря мы туда пошли. И мы, в общем, чувствовали, что идем туда зря. Не знали, - знать тут невозможно, а интуитивно ощущали - нечего нам там искать, лучше бы убираться. Но так бывает - иногда приходится совершать что-то, что не принесет ничего хорошего. И все равно приходится делать. Такой вот фатум, доказывающий, что человек вообще не вполне свободен, даже когда никто его не толкает. Есть слишком многое, что движет поступками. Именно поэтому всегда более-менее понятно, как человек сделает. Есть что-то помимо личной воли, что направляет жизнь по какому-то средневзвешенному и просчитываемому пути. Обстоятельства места и времени.
   Мы приняли дурацкое решение и теперь перли по нему без оглядки.
   А лагерь - он был пуст. И покинут явно в спешке. Увидеть такое - и просто так радости нет, а при нынешних обстоятельствах оказалось совсем удручающим. Проще сказать, у меня озноб по коже прошел. Хотя я не удивился. Нечто внутри меня оказалось к этому готово. Если бы мы увидели штук шесть трупов - и тогда показалось бы легче - хоть понятно, что делать. Мы еще зачем-то потоптались там, продвигаясь далеко, слишком далеко вглубь, точно это могло что-то прояснить. Одна байдарка лежала на поляне дном вверх, и выглядела тем более странно. Когда, куда и как - по воде или по суше - сбежали эти люди - ответа мы прочитать не могли.
   Они ушли по воде? Но им не хватило бы лодок. По суше? Но кругом топкие низины и лес, никаких троп нет. Разбежались кто куда?
   Зато мы точно знали - почему. Так что детектива не получалось, там все наоборот. И это оборачивалось в дрожь жути.
   А самое скверное - мы не понимали, та ли это группа, которая вчера пролетела мимо нашей дневки, или другая какая. Явных доказательств не было. А рыться в брошенных вещах желания совершенно не находилось. Может, если бы нам не хотелось поскорее сбежать отсюда, мы бы осмотрелись без спешки и узнали больше. Но почему-то мы больше озирались по сторонам, чем вглядывались в признаки на земле. Думаю, мы оба чувствовали какую-то угрозу. Я лично чувствовал, точно нас окружает что-то, что наблюдает за нами и караулит. А мы не видим ничего и не понимаем, что это такое. Кажется, в те дни все наши шестнадцать глаз находились изрядно на выкате. Плохо дело, когда сталкиваешься с таким количеством неизвестных. Тогда, даже если и есть преимущество в чем-то - оно будет утрачено.
   Мы не говорили ни слова, боясь спугнуть малейшее, что может дать нам скромный шанс на разрешение загадки. Переглянулись, и во взгляде Василия я увидел то, что боялся показать ему в своем: что-то вроде того, что надо немедленно сматываться, подобру-поздорову. Мы уже развернулись. Меня сразу кольнуло, стоило лишь мне оценить обратный путь: надо же, как далеко мы зашли... или нас заманили? Потопали-потрусили обратно, как вдруг меня пронзил этот громкий и настойчивый скрип. Васька замер и оглянулся. Качели раскачивались, казалось, где-то за группой деревьев, там, куда мы не дошли совсем, совсем немного. Он показал пальцем, я кивнул в знак того, что слышу и сказал ему не ходить туда. Он спросил почему. Я ответил, что уже слышал этот звук. Не объяснять же было нормальному человеку, что там неоткуда взяться никаким качелям. Да он и сам это быстро сообразил. Наверное, именно в этот момент нам и стало по-настоящему страшно. У-ик - у-у, у-ик - у-у... Мы стояли несколько секунд, слушая, как качели меняют ритм, переходят на повышенный тон, растягивают скрип, взлетают все выше в попытке сделать "солнышко". Где-то на у-и-и-и они замолкли, будто застыли вертикально, достигнув вершины. Потому что мы, не оборачиваясь, самым широким шагом шли к лодкам.
   Тогда и услышали, как кто-то что-то говорил. На расстоянии тридцать метров до орешника, откуда это доносилось, ветер вносил какие-то коррективы. Мы посмотрели туда, потом друг на друга. Ничего неприятнее я в жизни своей не ощущал. Потому что то, что говорилось, было обращено к нам. Это я уяснил по интонации, по тому, что, когда мы в первый раз сделали вид, что это нас не касается, звуки повторились громче - те же самые. Но интонация оказалась усилена. И еще в ней угадывалась угроза и легкая насмешка. Мы снова переглянулись, а такое частое переглядывание выдает неуверенность. Еле сдерживая ноги от бегства, почти шепотом переспросили друг друга, скрывая испуг и трусость: что там? Это вместо того, чтобы просто смело броситься туда и все выяснить - что случилось и нужна ли помощь. Только мы чувствовали, что помощь нужна скорее нам. Я хотел просто крикнуть, спросить, не надо ли чего, но голос не слушался, да и что именно кричать - я не мог сообразить - мозг считал шаги до байдарки. Ведь со стороны орешника мне могли ответить что угодно и каким угодно голосом. И я боялся, что если в ответ кто-то позовет на помощь, тогда сомнения свободы выбора сольются в необходимость идти - к тому, что бы там ни было на самом деле. А когда уже вроде бы собрался с духом, услышал, как звуки шороха быстро перемещаются по орешнику, окружая поляну, на которой разбит лагерь, дугой к реке. То есть почти нам за спину, оставляя только неширокий проход между редким кустарником и сухой прошлогодней осокой высотой в полтора моих роста.
   Не сговариваясь, мы ускоряли шаг, и что удерживало нас от бега - не знаю. Страх сознаться в страхе? Звуки нагоняли нас, если не сказать - загоняли. К счастью, крутой спуск к воде позволил нам скатиться с него в секунду, не потеряв при этом лица окончательно.
   Друзья выглядели встревожено. Кат стоял посередине струи, уже сильно впереди по течению, а Лёха в причаленной байде выглядел бледным и на взводе. Я не стал спрашивать, слышат ли они с Томом то же самое, и не стал ждать, пока Крутиков подрулит мою законную корму к берегу, шагнул на герметик прямо с песка, но оступился, провалился в воду, аж по колено, байдарку отнесло, пришлось лечь поперек фальшборта и усаживаться потом уже кое-как. Едва не опрокинулись, потому что Лёха-то не стал ждать, тут же оттолкнулся от берега - и втопил. А я некоторое время смотрел назад, на берег и слушал то, что не хотел, но не мог не слышать. И когда мне почудилось, что я что-то могу увидеть, я просто упер глаза в воду и быстро перевернулся. Очень мне не хотелось видеть ничего, что звало нас.
   Тогда я рассказал это Лёхе, а он мне в ответ поведал про яму. Когда я его спросил, почему он нашим не все о яме сказал, он ответил, медленно повернув туловище и грустно выкатив глаза: "я и тебе не все сказал".
   Целый час мы плыли маленьким стадом за уныло плетущимся катамараном, а потом все-таки пересели - прямо на воде, хоть это было и трудно, но на берег сходить никто не хотел - даже по нужде. Все мужское население байдарок переместилось на кат, а пары на байдарки, чтобы хоть как-то увеличить общую скорость. На время это помогло. Но времени нам не оставляли.
   Мы без аппетита перекусывали прямо на воде, приткнувшись к кату и время от времени подгребая на стремнину, чтобы двигаться вперед, даже отдыхая. Василий почему-то сказал, что стоянка принадлежала вчерашним, я не стал его опровергать. Пашка припомнил сильный ветер, который мог запросто остановить их. Лиза спросила, не проходило ли там поблизости дороги или тропы, по которой они могли уйти до какой-нибудь деревни. Том, знавший маршрут лучше всех, многозначительно промолчал. А потом взглянул мельком на карту и промолчал снова. Но Валька посмотрел карту подробно и доложил, что никаких деревень там и близко нет, впрочем... километрах в десяти... И тут кто-то завел разговор о том, что же кто услышал в словах той группы, когда они прорезали мимо нас вчера. И всем показалось - разное. Я лично ничего кроме страха в их нечленораздельных воплях не обнаружил. А другие версии просто не отложились в памяти. А народ слышал и проклятия и детский плач и матерщинку - и чего только не припомнили.
   Интересно, будет ли сегодня шум с воды? - спросила Валя. Тут вдруг ответил молчун Том. Нет, сказал он. Потому что нас догнали прошлым вечером и обогнали утром. А теперь мы догнали их, и сейчас они вокруг нас. Кто - они?! - спросила Лиза, очень тихо, но компенсировав это огромными глазами. Те, о ком речь, спокойно ответил Том и посмотрел на Лизу чуть исподлобья. Мол, чего спрашиваешь, что хочешь услышать? Я тоже хотел добавить жару. Или ты спала прошлыми ночами - где-то еще? Мы попались, Лиза. И попались крепко. Ты это хочешь услышать? И то, что в нашей участи нет нашей вины, потому что мы просто зверьки на бойне. Ты этого ждешь? Так-то. И не сказал ничего. Только сплюнул.
   Никто не знал, что делать. Начинало вечереть, и уже ясно вырисовалось, что никуда мы не дойдем. Это было ясно и до того, но все мы надеялись, что произойдет нечто, что изменит все. Какие-нибудь туристы, или местные рыбаки, знающие тайные тропы или протоки. В общем, требовалось принять решение. Ждали от адмирала. Он и выбрал. Тут все сразу стали критиковать. Чтобы, если случится какая-нибудь дрянь, сказать: ну я же говорил! Не стоило делать так... и тут...
   Встали, однако, как адмирал решил. Большое низкое пустое место. До леса - полверсты. Солнце еще не село, и, кажется, пригревало. Усталость ощущалась такая, что было почти все равно. Мы, зевая, просто улеглись на матрасы в центре треугольника из плавсредств и провалились в сон.
   Проснулись мы все сразу, рывком - и никто не мог сразу объяснить, почему. Я осознал потом, исчезли вообще все звуки: воды, ветра, деревьев. Исчезли на миг, но мы уже таращили друг на друга глаза, а звуки снова вернулись в мир. Прошло часа два, солнце уже закатывалось.
   Нас колотила дрожь, частью от недосыпания, а частью от наплывавшей неопределенности. А, точнее, определенности. Мы двигались как роботы, что-то делали, ставили палатки, разжигали, резали, разливали. Ждали, все ждали. Но ничего не происходило. Хотя ясно читалось: оно тут. Они - тут. Поели, посидели, покурили, даже посветили. Допили последнее - все, что взяли с собой. Покурили еще. Перевалило за полночь. Зловещий какой-то фон окружал нас. Как никогда до этого. Будто мы свалялись на дне полиэтиленового пакета. Да. Без слов залезли в палатки. Пакет в пакете.
   Василий в конце концов сказал, что ему плевать, что он больше не боится. Он долго сидел у входа, включая и выключая суперфонарь. Задремал я или нет - не могу сказать. Кажется, отключился на пару минут, показавшихся часом. Даже сон какой-то словил.
   Потом Василий заполз внутрь. С тихим жалобным воем "нет, не-ет" уткнулся в спальник и зарыл глаза и уши под вещи. Том уже давно лежал ничком, так и остался, я хотел завязать вход, но Лёха Крутиков выхватил осветительную шашку - имелась у нас одна, на всякий случай, даже под водой могла гореть - и с неистовым ревом рванулся наружу. Запалил ее. Все озарилось чумовым оранжевым светом. Что именно он кричал кроме слова "нет" - я не помню. На что он рассчитывал - не знаю. Таким напором он мог испугать роту десантников, но снаружи разбили лагерь не жалкие головорезы со штык-ножами. Чем-то Лёхе ответили, так, что его голос вдруг осекся на полуслове, кто-то дунул на эту шашку, и она потухла, как елочная свечка, а потом он на четвереньках вернулся на место и замолчал надолго. А я и не думал бросаться на помощь. То, о чем речь - не проймешь пустыми угрозами, и топором не перешибешь.
   Что мы слышали? Трудно сказать точно. Зато в другом у меня нет сомнений. Мы ощущали, как они нас едят живьем. Мешают, мешают в мешке, вынимают наугад и жрут там у себя, по ту сторону брезента. Начав с мозгов. Мы оцепенели от ужаса и не двигались, а они нас едят - наши души по кусочкам, хрустя нашими чувствами, а мы боимся от них сбежать, потому что тогда будет еще хуже. Ужас нас обуревал - всех, еще способных не потерять рассудок. Кто не знает, скажу, что лучше бы они съели кусок моей плоти, тогда мне жилось бы легче. Потому что, съедая что-то мое, они оставляли свою жуть. Это длилось часа два, а потом нас, употребленных только наполовину, оставили мучиться до следующей ночи. Они не трогали тело, только вынули что-то изнутри: волю, разум. Видно, они не сомневались в том, что никуда мы не денемся.
   Я сунул Лёхе, а потом Ваське фляжку со своей рябиновой настойкой - только она и оставалась из спиртного, они даже не притронулись, а я глотнул крепко. Раз пять глотнул. Потом еще пять.
   Немыслимо было окликать другую палатку, я понимал, что ответить могут вовсе не мои друзья, но все-таки мы обменялись какими-то репликами.
   Ночь шла и шла, ничего не происходило, но невдалеке редкие шаги и треск напоминали нам о том, что мы лежим в кольце из своих врагов.
  
   Комментарий к дню 6.
   Все чувствовали одно: шансов у нас никаких, нас загнали чтобы доедать. Возможно, не в прямом смысле, но от этого не легче. Потому что вероятно, в прямом - оно бы и лучше. Все что угодно могло произойти с нами. Способа защищаться мы не знали. Мы оставались живы только потому, что они еще в нас не наигрались. Или потому что еще не все собрались на пир. Никаких других объяснений у нас не возникло.
   Я потом всегда удивлялся, почему мы не переругались, не передрались. Нервы болтались совсем плохие. Не на пределе, не натянутые, а разорванные, лопнувшие напрочь. И глядели мы друг на друга шакалами - раздражало буквально все, любая мелочь. Но то ли сил не осталось, то ли времени. Впрочем, нет. Обычно на разлад и ругань время и силы находятся. Скорее всего, просто мы очень боялись, боялись, что лишнее слово или движение только приблизят конец, и, скорее всего, так оно бы и случилось.
   Осмотр вещей снаружи показал, что все цело, но не все на своих местах; мы совершенно не придали этому значения, подумаешь: могли и ошибиться, или вещами побаловались те, о ком речь, ну и что... я, кажется, заснул на полчаса или час - прямо на траве, а очнулся от того, что напекло голову, я вспотел насквозь, по лицу текли капли, и нестерпимо хотелось пить. Осмотр людей показал, что дело обстоит хуже: и Лиза и Валя ночью упали в обморок, надолго отключились и потому сохранили рассудок в целости. А вот остальные... Васька мычал, отвечал невпопад, смотрел мимо, все твердил: Боже, Боже. Лёха просто молчал, почти не шевелился в своей позе лотоса. Нас всех как будто пришибли, всю радость отняли и все чувство юмора, всю тягу к жизни, все стремления, все, что человеку присуще от рождения по праву существования. Все без исключения казалось мрачным, сами мы еле переносили друг друга. Если бы не Лиза, дрожавшим голосом сказавшая, что они и добивались, чтобы мы все себя и остальных возненавидели, мы бы сразу подрались на почве того, кто виноват во всем том, что с нами происходит. Виноватых среди нас, разумеется, не имелось, поэтому виновным могли объявить любого. Это не вопрос обсуждения, не тема для разума. От напора того, о чем речь, и от бессонницы мы рассудок-то подрастеряли. Предстояло решаться, а мы все слонялись, Лёха и Васька вообще ничего не делали, мы пытались пробудить их от их сумрака и допросить, особенно старался Том, но усилия пропали впустую. Ничего мы от них не добились. Но им было лучше, чем нам, так всем казалось. Мы чуть не побили их, честное слово, нам начало мерещиться, что они просто сговорились и дурят нас на пару.
   Не знаю, чем бы это все кончилось, завтраком или мордобоем, кофе мы разлили, я обнес всех вменяемых остатками из фляжки, но тут с реки разнеслось тарахтение мотора. Мы, само собой, напряглись, скучковались, закурили и приготовились ко всему. Шум нарастал издалека, у меня чуть сердце не выпрыгнуло из горла, потому что впервые за последние дни я слышал чистый звук. Не злорадную имитацию, не подозрительную тишину, а просто рев старого двигателя. Звук из того, настоящего мира, который нас оставил. С естественными громкостью и тонами. Мира, где за молнией катится гром, а не отрыжка.
   А мы застряли в другом мире, там, где странным кажется единственный нормальный шум в пустоте.
   Мы стояли и ждали. Мы испытали надежду? Да, все, кроме двоих. И страх, что снова грядет жестокий обман.
   По реке пронеслась моторка. Самая обычная утлая лодка. Чешуйки ее облупленной краски показались мне чем-то нереальным, неземным, из другого времени. Пашка с Валькой только и успели броситься к берегу и заорать вдогонку. Ссутулившийся человек синхронно движению поворачивал голову к нам, его седеющие волосы со всех сторон перебирал ветер. И - скрылся за поворотом. А потом стрекот мотора резко прервался. И мы снова окунулись в тишину.
   Я подумал, что наши враги очнулись-таки и отрезали звук нашего спасения. Единственным движением во вселенной остались дымки тлеющих сигарет. Никто из нас ничего не произнес, мы так и застыли, подавленные исчезнувшей, улетучившейся надеждой. Но через минуту мотор снова взревел, и человек все-таки вернулся, и закричал, чтобы мы, не мешкая, уходили. Мы в панике сразу принялись голосить ему все свои вопросы, жалобы и просьбы, он поморщился и выключил мотор, остановившись под другим берегом. Он нас определенно опасался, как сторонятся зачумленных или сумасшедших, но что-то не давало ему нас бросить. По говору он казался местным, чуть бородат или сильно небрит, лет пятидесяти, и видом смахивал на лесничего или охотника.
   Он сказал спокойнее, но все-таки сжимая в ладони кольцо стартера, что нам нужно уплывать скорее, что здесь очень, очень опасно. Он повторил "очень" дважды, с паузой, с ударением, так, чтобы подчеркнуть эту свою мысль, от того, как он это произносил, у меня холод прокатился по спине. Он выглядел тревожно-серьезным, не матерился, не ругался, не кричал. Он донес мысль так, что я осознал вдруг: то, что уже произошло с нами - это ерунда, цветочки. Мне показалось, он точно представляет, что именно случилось, а что - еще нет, а вот мы совсем не представляем того, что нас ждет.
   Мы сказали, что знаем об опасности (он с сомнением сощурился) но не знаем, что делать. Деревня, сказал он, качнув головой и стараясь не смотреть на нас, в двадцати километрах, прямо на реке, по левому берегу, за полдня дойдете. Он не смотрел, потому что понимал, что совет его практически невыполним? Давал нам надежду, хотя знал, что все тщетно? Лично мне показалось именно это.
   Почему он не смотрел на нас. Я знал. Посмотришь в глаза того, кто взывает о помощи - и между вами уже нечто проскочит. Что-то чисто человеческое, что не дает возможности просто развернуться и отказать. Он оставлял себе дверь.
   А там, в деревне? - спросил кто-то из наших. Там... - подумал он, - там можно остановиться у кого-нибудь, и есть дорога, может, еще и на вечерний автобус успеете, или довезет кто до станции. Говорил он вяло, чем дальше, тем тише и неохотней, как о чем-то маловероятном. Я и сам тогда уже как-то почти не верил, что в мире бывают, например, автобусы. А Пашка указал на кат, мол, при встречном ветре мы не управимся. Человек в лодке подумал, помолчал, будто и спешить уже совсем перестал. Но что-то мешало ему просто сказать, дескать, все, ребята, у меня дела, пока. До встречи. А потом, наконец, он выругался. Стукнул ладонью по борту. Все так же, глядя мимо нас.
   А может, до этого он просто вслушивался?
   Пашка тогда взял и прямо попросил довезти до деревни, за деньги. Он не сказал: за все наши деньги, но как-то это подразумевалось. После этот "егерь" сказал, что это решило дело. Деньги он брать не стал, а вот то, что ему их предложили, убедило его в том, что мы - вполне вменяемые люди. Он не сказал: что вы, допустим, не опасны. Сказал - люди.
   Думается, людей он не боялся никаких.
   А вот того, о чем речь - не знаю, не знаю.
   Он сказал: ладно, попробую, что же с вами делать, достал весло, подгреб и велел садиться четверым, детям, если есть. Прямо так: садиться сразу, чтобы ехать. Как есть. Перешагнуть с берега в лодку и...
   Тут и возникла заминка. Точнее, две. Кому садиться, и что делать с вещами. Второй вопрос решился просто. Человек сказал: какие вещи?! Вы что, с ума уже сошли?! (Он не знал тогда, что некоторые к тому времени и сошли, но уж им-то как раз до вещей никакого дела не было.) Бросайте все, берите только самое важное, документы, например. В чем есть, в том и садитесь, у вас, возможно, всего-то минут десять осталось, чтобы свалить отсюда. Я дольше ждать не могу. Надо бы сесть семейным, а остальным ждать, но человек велел нам прыгать в байдарки и лопатить вслед.
   Том спросил, мол, подождать нельзя? Впятером на моторке у меня скорость будет километров десять, много - двенадцать, сказал новый знакомый, и это в лучшем случае, а мотор плохой, так что мало ли что. Еще неизвестно, кому кого спасать придется, а то, если заглохнет... весло-то у меня одно вот, так только, к берегу чалиться.
   Но не это, как я понял позже, являлось причиной. Просто ему не хотелось возвращаться вверх по реке. Он предпочитал, чтобы мы сами сплавились вниз как можно дальше, и как можно скорее. Он, казалось, чего-то ждал. Но не хотел говорить об этом с нами. Не буди лихо, пока тихо.
   А тихо было - до головокружения.
   Тут заминка переросла в сумятицу. Ведь в таком случае возникала большая проблема: Лёха и Васька грести не могли, и стали бы страшной обузой нам с Томом. Что с ними? - спросил похожий на егеря человек, с нетерпением слушая наш спор и понимая, что что-то не так. Не знаем, ответили мы, и я попытался начать рассказывать о том, что произошло ночью, но он резко прервал меня, не желая ничего слушать и знать, а я-то думал, что ему будет интересно, но, похоже, он тут всякого навидался. Или наслушался. Он сказал: ясно, вот их и грузите. А что ему ясно - не объяснил. Я спросил, чем можно помочь Лёхе и Ваське, но он сказал, что надо спешить, и что все остальное - потом, после.
   Лиза и Валентина, трясясь, зашептали, что боятся плыть за двадцать верст с незнакомцем и двумя полусумасшедшими. В общем, конечно понятно. Точнее, было бы понятно, если бы не... они. По сравнению с тем, о чем речь, даже буйные кажутся овцами. Я даже разозлился на девок. Впрочем, у женщин свои страхи. А пятеро не поместятся? - спросил Пашка. Хм. А троим, как плыть на двух байдарках?
   Все же решили. На это ушло еще секунд пятнадцать. С трудом усадили Лёху и Василия, прямо на дно, потом сели девушки, под конец добавили в моторку худого Валентина, она совсем осела, едва не черпала бортами. Человек покачал головой. Утонуть - не так плохо, пробормотал он. А что хуже - никто у него не спросил. И я не удивляюсь отсутствию у нас любопытства.
   Мотор не завелся. Человек дергал, дергал... Это смотрелось совсем не страшно, потому что такие моторы сразу и не заводятся. Но нам стало страшно.
   С двадцатой попытки, но они поехали, рокоча на низких оборотах. Мы глотнули по последней капле им вслед. Человек сказал, чтобы мы двигались сразу за ними. Лиза это повторила. Может быть, если бы она это не повторила, Пашка и послушался бы, а так - решил по-своему.
   Он принялся чуть ли не демонстративно собирать какие-то вещи, и даже решил разобрать кат, сказав, что ничего оставлять не собирается. Я попытался его поторопить, но он упрямо огрызнулся. Сказал, что полчаса ничего не решают. Делал вид, что ему все нипочем? Что он ничего не боится? Том хмыкнул и поддакнул Пашке, сел поодаль, развернувшись против течения, упаковал свои вещи в герметик, чтобы положить его себе под зад в байде и закурил. Его Пашка не стал просить помочь, а меня попросил. Я еле сдержался, чтобы не стукнуть его. Но только поджег сигарету, собрал свой герм и посоветовал ему в первую очередь скатать свой. Но у него на чужие советы голова не работала, он делал что угодно, но только не то, что надо. Я подумал, а что, если он сошел с ума как-то по-особенному? Так, что это самоубийственное поведение сразу и не видно, но ведет именно к погибели, и тут заметил одну странность.
   Том сидел на пеньке, а его вытянутые ноги обтекал ручей из муравьев. Большой муравейник находился метрах в тридцати, и оттуда тянулся непрерывный шлейф насекомых. Что-то гнало их, сотни тысяч, из дома в нашу сторону. Том чуть улыбался со странным выражением лица. Я окликнул его. Он поднял глаза, помолчал, сказал: теперь все пойдет по-другому. Я решил, что он тоже спятил. Спросил: грести можешь? Он чуть погодя кивнул, сказал: конечно! Я предложил ему спустить байду и сесть, а после позвать Пашку. А он сказал, что Пашка не сядет, поплывешь со мной - один на один? Кем он себя возомнил? - подумал я. Шизофрения какая-то. Муравейный царь. Я двинулся к Пашке, может муравьи его приведут в чувство?
   А тут началось неприятное. Точнее сказать так: стало начинаться. Потому что как будто бы с трудом, с очередной попытки, но какое-то пульсирующее марево начало возникать и пропадать вдали, и из этой дали приходила глушь. И без того было тихо, но только тут я почувствовал, насколько мертвецки, до глухоты тихо может стать. Она нарастала, и это слово - не ошибка, она - усиливалась, так что поглощала все звуки и не выпускала из себя, так, что с той стороны уже почти ничего не доносилось. Эдакая акустическая черная дыра. Мы все смотрели в ту сторону, а там все расплывалось, расплавлялось в горячем плотном тумане.
   Двинуться я не мог, смотрел и смотрел, но тут очнулся Пашка, засуетился, метнулся к байдарке, потащил ее к воде, а за ним мрачно шел Том, но не помогал, а положил свой герметик внутрь и только что сам не уселся. Я очнулся, когда понял, что сейчас они просто уплывут без меня, тоже схватил мешок и надутый матрас и поволок все к воде. Мы как-то сели. Том впереди, Пашка на матрасе за ним, я на корме. До нас дошло, что нет весел. Том сказал, что ему весло лучше не давать, а то может случиться только хуже. Пашка сказал, что нужны весла. Я подумал, что свалились вы на мою голову и метнулся навстречу этому гиблому мареву, которое все наступало и из которого время от времени выстреливали какие-то щелканья, свисты и - потоки голосов. Три весла валялись, к счастью, собранными, мы с грехом пополам отчалили, Антон обернулся, будто бы видел кого-то, кому и крикнул вдруг, помахав рукой, мол, до встречи!
   Я стиснул зубы и поклялся, что без сомнений прибью его веслом, если он хоть хотя бы еще раз позволит себе что-нибудь подобное. И, конечно, если сумею дотянуться до него одного, не снеся упрямую башку адмирала.
   Нам долго не удавалось найти правильный ритм. Троим мужикам в двухместной байде сидеть чересчур тесно, а грести - тут идеальная синхронность требуется. А Том срывал ритм, так что наши весла начинали сталкиваться и лязгать, и откуда-то сзади эхом доносился тот же звук, только карикатурный - и он нагонял нас. В конце концов, Том и вовсе принялся табанить, а в самом конце концов Пашка-таки вспомнил, что он адмирал и огрел его по плечу веслом, чуть не заехав мне в лоб противоположным концом, но я счастливо увернулся, а Том не смог. Я был рад, что не мне пришлось это сделать, потому что боялся от злости заехать Тому ребром своего весла по шее. Только этот Пашкин привет и вывел его из странного состояния, и он, очнувшись, принялся шуровать в таком темпе, что мы еле пристроились, но дело пошло на лад, байдарка понеслась вперед, как ей и положено, злые звуки откатились, а навстречу нам ударил ветер.
   Мы гребли без перерывов час, и все время против него, хоть и поворачивала река в разные стороны. Я все думал пустой головой: а то, о чем речь - оно движется по прямой или тоже следует изгибам? И вообще, какого рожна оно движется днем? Или свет уже не защищает нас? Или они поняли, что мы уходим, сбегаем, и что у нас появился незапланированный шанс?
   Пока не выбились из сил и не нашли в себе силы обернуться. Сзади в низких берегах обыкновенно текла река. Километров семь или восемь мы точно сделали. Чуть приткнулись к коряге, чтобы не сдуло обратно, задымили. Спина отваливалась. Еще часа два - и мы в деревне, сказал Пашка. Думаешь? - усомнился Том. Пашка привел ему свои расчеты. Да черта с два, отозвался Том, подумав и гыкнул, дернув головой. Чего? - спросили мы. От меня зависит, ответил Антоха. Тут на это мы ничего не ответили, а он и повторил: от меня зависит. От всех зависит, сказал тогда Пашка мрачно, выкинул еще большой окурок и взялся за весло. Мы погребли, а Том так и курил еще долго, после одной прикурил еще и другую.
   Моторки навстречу не попадалось. А я очень на нее рассчитывал.
   Через час мы встретили ее. У низкого левого берега, который просматривался с воды далеко. Она стояла на якоре. Внутри лежал тот мужик, который увез наших в деревню. У меня сердце упало. Мы медленно проплывали мимо, и ни у кого не хватало духу ни предложить причалить, ни хотя бы окликнуть его. Что за эти секунды передумал Пашка - я тогда не узнал, но могу догадаться. Вокруг висела тишь, удушающая тишь.
   Когда в лодке этот человек сел и посмотрел не на нас, а на берег, мы так вздрогнули, что чуть не опрокинулись. И не произнесли ни слова. А он, прислушавшись, одними губами сказал, что они приближаются.
   Мы боялись подплыть ближе, все это выглядело странно. Он, наконец, бросил на нас взгляд, сказал как-то легко: ну, дай-то Бог. Пашка спросил, можно ли пересесть. Тот ответил, что мотор заглох, бензин, должно быть, кончился, а ребят он отвез, нам надо быстрее уплывать, потому что он останется. В руке его я заметил маленькую и толстую потрепанную книжицу, одним пальцем он что-то закладывал. Сто вопросов: кто он такой, где живет, что тут делает, где именно наши, и как он собирается сам уходить - задать все мы не могли. Только потом от Валентины мы узнали, что его звали Илья. А еще меня интересовала судьба той группы, что обошла нас: видел ли он их и не он ли помог им уйти. Но мы только выяснили, что он - остается. И у меня всякая охота пропала с ним общаться. Потому, что он нам помогал, а мы ему не могли предложить никакой помощи? Я сказал себе другое: не понимаю, то ли он нас уничтожает, то ли спасает. И надо ли его благодарить или проклинать. Мы сказали спасибо. И втопили.
   Не знаю, что он услышал, лежа в лодке, он сказал, что слушал воду, и что нечто шумит под водой. Не поверить ему я не мог. От бессонницы, страха и усталости я верил во что угодно.
   Мы дошли до деревни, точнее, до того места, где в брод упиралась дорога с травянистой колеей. Там ждали наши. Двое сидели-бродили, как неприкаянные, девчонки ломали руки и нервничали, Валентин один проявлял присутствие духа. Топор - единственное, что он взял с собой, придавал ему уверенности держаться. Он и держался, перекладывая его из руки в руку. Выходит, зря я шутил по поводу его с топором отношений.
   А до деревни предстояло еще пешком топать километр. Крохотная она была даже в лучшие времена, а на карте обозначалась дальше отсюда и совсем в стороне от реки - да картам нашим верить нельзя. На наше счастье. Тут мы и порадовались, что с нами нет вещей - их все равно пришлось бы бросить. И сразу тронулись в путь, потянув Ваську и Лёху. Дойти без них могли бы минут за десять, с ними получилось дольше вдвое.
   Лёха с Васькой были плохи, но изнурительная гонка не давала мне возможности ни жалеть их, ни пытаться привести в себя. Мы просто волокли их за собой, тащили, толкали.
   Весь этот путь я постоянно ожидал чего-то, но только ветер неистово ревел в высоких кронах по обе стороны извилистой заросшей дороги, не в силах достичь земли, и от этого в ярости рвал порывами старые сухие ветки. Несколько раз нам приходилось уворачиваться от довольно крепких сучьев, никто не проронил ни звука о причинах этого, но однажды Пашка со злостью швырнул такую ветку обратно в лес, и она улетела и упала совершенно беззвучно, как проглоченная.
   Когда мы вышли на опушку и увидели домики старой деревеньки, ветер сразу обрушился на нас, и я не знаю, кто и что слышал в своих ушах. Но я в своих слышал то, что боюсь класть на бумагу. Я, конечно, слышал и скрип - разный: рваный и отрывистый, теперь он приобрел особый страшный смысл. Но вот, что забавно (если в этом оставалось хоть что-то забавное) - прижав ладони к ушам, я перестал слышать то, что слышал. Просто это не давало возможности помогать Лёхе.
   Достигнув вместе с нами деревни, тот странный ветер голосов стих. Солнце лило с небес яркий свет, и нас окружил мирный щебет птиц, какие-то коровьи мычания и визг пилы. Я оглянулся на лес, верхушки деревьев по-прежнему бушевали. Между нами пролегла незримая полоса штиля. Я тогда подумал: ну вот и все? Вот и все? Теперь мы - ушли? И все, что я слышал только что - можно забыть? И сразу же мелькнула другая мысль, а почему, собственно, я так думаю?
   Я ошибался.
   Никакого автобуса до завтра не намечалось. Худая остановка перед тупиком-разворотом на краю деревни выглядела уныло и послевоенно. Поблизости, на пустыре торчала только старенькая, но ухоженная церковка: избушка с куполом и покрытой дранкой крышей. Идти еще двенадцать километров по полуразбитой дороге к соседней деревне никто не желал. Людей в деревне не попадалось. Три дома стояли в постройке, видимо кто-то из города купил участки. Мы поискали ночлег. Первый встречный продал нам из подпола два литра отвратительного самогона. Половина нас устроилась у какой-то старушки, а остальных она отправила в сарай, где валялось старое сено, куб дров и какие-то тряпки, и мы, наконец, заснули, сразу, мгновенно.
  
   Комментарий к дню 7.
   Ночью я очнулся от ощущения чего-то угрожающего. Стояла темень, но во тьме что-то присутствовало. Пот покрыл меня целиком сразу же, я попытался нащупать Тома, единственного, кто тут находился более-менее в себе, но не смог. На прочих и надежды не было. Хотелось кричать, но безмолвно лежать и сглатывать ком - вот все, что я мог.
   Черный силуэт маячил от меня в паре метров, я не сразу его заметил, а только когда стал оглядываться. Потому что он стоял в изголовье. Стоял за нами и над нами. И молча делал руками движения, будто тянул нечто от нас к себе.
   Кто-то тихо застонал, даже заскулил, кажется, Василий. От этого тягостного воя за версту разило безнадежным отчаяньем, волосы у меня шевелились. Не помня себя, я нащупал ботинок и с силой швырнул его в фигуру. Развернувшись лицом к ней, я ждал чего угодно, но фигура просела и рухнула на пол. У-ух, сказала она голосом Тома. Я окликнул его, но ответа не получил. Мне следовало подползти к нему, но не мог пошевелиться, а он сидел на полу и снова тянул что-то руками из темноты. Я громче позвал его и потом метнул в него второй башмак и только тогда услышал, как он говорил.
   Видимо, говорил он и раньше, но слов до меня не доносилось. А тут вдруг как будто крутанули ручку громкости, и я услышал его шипение с полуслова, с полуфразы. То, что он говорил, было обращено ко мне. Конец его речи, с таким смыслом, что мне придется поплатиться.
   Я все-таки хорошо о нем думал. Предполагал, что он болтает как сомнамбула, без собственной воли и даже почти без своего голоса. Что они завладели и его руками и его разумом, а вскоре завладеют и моим. Или - уже, но я не чувствую? Как вообще сумасшедший ощущает свое сумасшествие?
   Боялся ли я его? Его, как моего друга Тома - нет, справиться с ним я мог. Но я был в ужасе от того, что существовало за ним, потому что знал: сам он не способен на то, что делал. Так мы противостояли друг другу не меньше часа: я лежал, он сидел. Василий поскуливал, но все реже и все спокойнее, Лёха не проявлялся вовсе.
   А после Том встал и ушел. Открылась и беззвучно закрылась дверь. Но я не понял, вышел он на двор или просто поиграл с дверью изнутри. Лишь с рассветом я осмотрелся и увидел, что его нет, запер дверь и лег. На лицах Лёхи и Васьки застыло выражение легкости, но Василий нахмурил брови, как если бы он вглядывался во что-то там закрытыми глазами. Тут сознаюсь честно: мне сделалось все равно. Заснул я, как провалился.
   Разбудил меня всклокоченный Пашка, торопил на автобус. А с каким видом я выпал ему навстречу из двери, сужу лишь по тому, как он скакнул назад с места.
   С нашими умалишенными изменений не произошло. Они всё так же погруженные в себя отвечали односложно, часто невпопад, но - пили-ели и в сортир бегали наподобие нормальных. Крутикова напоили чаем вперемешку с местным самогоном на прошлогоднем хрене: я предсказал, что это поможет, но Лёха только благодарно задремал. Хоть не ему, но нам это поспособствовало.
   Тома нигде не могли найти, впрочем, особенно и не искали. Потому что деваться ему отсюда, как с подводной лодки, было решительно некуда. Про ночную его тягомотину я не стал распространяться, так как и сам ничего не понимал. Но отвел Вальку в сторону и поведал о вчерашних странностях с Антоном и с Пашкой, когда мы собирались пускаться вслед моторке. Больше и рассказать-то оказалось некому - не девкам же. А потом Антоха объявился, свежий, точно пустая кружка в пивной, будто новенький, как ни в чем не бывало. Я молчал, следил за ним и за его руками, но ничего подозрительного с ними не происходило. Он пил, курил и помалкивал, как всегда. Что-то пару раз спрашивал у меня, о чем-то мне вещал. Я отвечал односложно, ссылаясь на больную голову, и при этом не лгал. Так мы сидели, и все утро тихо выпивали в ожидании автобуса. Он опоздал на два часа. В одиннадцать погрузились. Кроме нас туда уселось еще только двое местных.
   Я ехал, ехал, и никак не мог избавиться от мысли, что случилось с тем человеком в моторке. Он ведь нас спас. Отвез пятерых, рискуя кильнуться на первом же повороте, и отправился обратно вверх, без сомнения, за нами троими, хотя, можно легко себе представить, как ему не хотелось. Нас - спас. А сам - остался. Но почему-то хотелось думать, что все закончилось для него благополучно, что все это такая шутка: злая, дикая, несоразмерная, но которой где-то в неизмеримых высях положен предел. И что тот человек находился по эту сторону заветной черты.
   Он ведь здешний, тот егерь. А для туземцев, наверное, есть скидка.
   Я подсел к одному из местных, старику лет семидесяти. Спросил, как они тут живут, нет ли чего странного. Мне сдается, он сразу смекнул, про что я. Чуть вздрогнул, переложил сумку снизу на колени, крякнул. С переднего сидения обернулась старушка-платочек. С тех пор, как церковь на Поречье порушили, тут нашествие, эдак, раз в семь лет бывает, сказала она. Та церковь, спросил я, которая по всей реке видна - это в Поречье? Но там нет деревни. Она сказала, что, мол, и не было, Поречье - так местность называют, луга по реке, дескать. Там не селились, место плохое, а так, скотину выгоняли. Почему же там храм стоял? Говорю же, место плохое, а что да как - мы не знаем, тех, кто знал - поубивали, а церковь закрыли, а после и взрывали, да разве только купол снесли. А им - больше и не надо, как плотину построили - и без того церковь уже по полгода островом стояла, благочинные наездами служили иногда. С тех пор тут и... случается... Всегда - так кое-что, а по-крупному, считай, раз в семь лет. Да, каждое седьмое лето, подтвердил старик. В этот раз раньше началось. Много происходило, пропадали люди. А кто - те, кто... шалит, спросил я. Ну, кто? - сказала бабушка, словно я дурачок, что задавал такие вопросы. И как вас не трогают? - тогда быстро поправился я. Так мы в это время далеко не отлучаемся, а дома нас Николай-угодник хранит, ответил на сей раз старик. А дорога эта - тоже под защитой, или сюда они не суются? Каждый год крестным ходом носим Владычицу, ответила бабка совершенно серьезно, а сегодня я помолилась в храме. Сами-то... нет? Ну, держитесь нас - и вас сбережет.
   А про тех - они промолчали. И потом тоже промолчали.
   Хотел я еще много чего узнать, но они сошли в соседней деревне, у продуктовой лавки. А скоро уж мы сами сошли в Бронникове, на станции. Поезд уходил едва не в полночь, места нам достались совсем вразнобой, мы купили у проводницы три "чебурашки", мигом распили их, и я лег на верхнюю боковушку. Те бабка с дедом как-то сильно меня успокоили. Уснул я быстрее, чем голова легла на ветхую железнодорожную подушку с запахом тлена.
  
   Комментарий к дню 8.
   В поезде Том разбудил меня. Он не поленился прийти из другого вагона, чтобы наши глаза оказались рядом. И спросил, что мне рассказала та старуха. Я не вдруг-то и понял, о чем он, хлопал глазами спросонья. Но он не объяснял, а просто ждал, пока я очнусь, и злые зрачки его вспышками отражали редкие проносившиеся в окне фонари. Я сказал, что ничего про то... про то, ты понимаешь? они так и не сказали. Совершенно не хотелось мне объяснять про храм и Николая-чудотворца. Нет, не потому, что я в этих темах профан, а так просто, не желал этим стылым глазам вообще ничего доверять. Не люблю, когда мне ставят условия. Предвзятость взяла свое, я ведь помнил все его странности, а он нет, пусть, думаю, пройдет неделька, а там уж и поболтаем, если будет все окей.
   Он цыкнул с досады, ушел, вдали хлопнула сильнее, чем стоило бы, дверь тамбура.
   Прошло примерно с минуту. Кажется, я придремал.
   А потом она хлопнула еще раз.
   Глаза Антона горели чуть дольше, чем в них брызгали ртутным спектром фонари. Ты, вон что, просипел он хрипло, забудь про ту ночь, а. Не говори никому. Так лучше для всех будет.
   Он шлепнул меня ладонью по животу и подмигнул. Дважды: сначала желтым, а потом красным.
   Так закончился тот поход. Добавить нечего.
  
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Е.Малиновская "Правила черной некромантии" И.Дравин "Чужак. Ученик" В.Белоусов "Попаданец в пенсне" О.Демченко "Королевский маскарад" А.Афанасьев "Бремя империи" В.Горъ "Демон" А.Конторович "Черная пехота" А.Левицкий "Схватка" Ю.Иванович "Раб из нашего времени-1. Найти себя" О.Лукьянов "Огненный мир" Н.Воронков "Младший бог" И.Коев "Третьи Врата" А.Каменистый "Радиус поражения" В.Чернованова "Посланница. Тайна геллании" Ю.Морозова "Игра ва-банк" И.Бондарь "Последний дракон в Паутине" С.Малицкий "Карантин" И.Вереснев "Лунный Зверь" А.Ясинский "Ник. Стихийник" А.Тепляков "Пустошь" Е.Белова "Сердце Феникса. Сквозь огонь" А.Чесноков "Черный Лед" В.Филоненко "Девять граммов на удачу" П.Корнев "Жнец" Н.Бульба "Вторжение" А.Гончар "Приказ - погибнуть" О.Трушкина "Собака по имени Свобода" (детск.)

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"