"Мистик", - говорит Эрик-из-воспоминаний. - "Ты... знаешь, что делать".
Мистик обидно и больно внутри, но она хочет быть нужной хотя бы так, и до тех пор, пока на нее, пусть даже и с внешностью Чарльза, будут смотреть с такой горькой, затапливающей с головой, нежностью, она будет становиться кем угодно: хоть красавицей-Рейвен, хоть умником-Хэнком, хоть Чарльзом Ксавье. Молодым, красивым Чарльзом Ксавье, каким она его запомнила навсегда: легким, быстрым, с яркими глазами и доброй улыбкой.
"Ты...", - говорит Эрик, и судя по тому, как меняется его лицо, понятно: перевоплощение состоялось. Мистик-Чарльз смотрит на него сверху вниз, сжимает его бедра коленями, гладит влажную горячую кожу, и в глазах Леншерра - не Магнето, сейчас - нет, - застывет серый непроницаемый туман впремешку с горечью. Смотреть на это больно, так больно, что Мистик-Чарльз не выдерживает: укладывается рядом, прижимается, и какая разница, что оба голые - так даже удобнее слушать дыхание и стук сердца.
"Почему я тогда ничего не сказал..." - в задумчивости говорит Эрик-из-воспоминаний, перебирая волосы Мистик-Чарльза, гладя его плечо, нежно, так, как никогда не ждешь от такого жесткого человека. - "Почему я был таким дураком..."
Мистик обидно, но она молчит, позволяет ему еще немного побыть с самой желанной иллюзией.
Мистик стоит перед инвалидной коляской и ее трясет - всю, от кончиков пальцев до самой макушки. От гнева, от усталости, от боли и горя: сколько можно обманывать себя.
Чарльз Ксавье, повзрослевший, помудревший и так и не вставший на ноги, открывает пронзительно-голубые глаза и улыбается.
- Прости, Рейвен, - говорит он, и в каждом звуке, каждой интонации слышнится невосполнимая боль от потери. - Прости меня, Рейвен... Но время уже ушло.
Мистик кивает. Она понимает, что он имеет в виду: ноги больше никогда не пойдут, годы не вернутся, старая обида не обернется вспять, а давно похороненное чувство уже не оживить.
- Мы постараемся, - говорит Мистик. - Просто... спасибо. За то, что...
Она не может закончить фразу - вздыхает и уходит.
Неловко говорить что-то вроде "мы как-нибудь справимся" человеку, в глазах у которого столько боли и непролитых слез.
- Шах и мат, - с удовольствием выговаривает Эрик, забирая белого Короля.
Улыбка у него довольная и многообещающая, но Чарльзу почему-то неуютно. Страшно, до зуда в кончиках пальцев хочется прочесть его мысли, но Чарльз не смеет - соблюдает заключенный "договор". Он слишком высоко ценит данное слово и не собирается отступать от него даже тогда, когда интуиция во весь голос кричит о необходимости.
- Твое желание, друг мой? - спрашивает он, откидываясь на спинку кресла, настолько непринужденно, насколько только получается, и Эрик знает, чего ему стоит эта мнимая расслабленность.
- Мое желание, - эхом повторяет Леншерр, наклоняясь над доской, подаваясь вперед. И - одними губами: - прочитай.
Чарльз хмурится и мнется, ему неловко заходить в чужую голову по приглашению, зная, что собеседник будет наблюдать за выражением его лица, изучать и делать выводы: кто бы что ни говорил, исследовать Чарльз любил больше, чем быть объектом исследования.
Эрик терпеливо ждет, но время идет, а Чарльз все не решается, и тогда Леншерр криво улыбается, снова становясь почти-собой, въедливым и грубым, и эта перемена настолько явная, что Чарльз морщится.
- Не надо, - просит он, после чего прикрывает глаза и ныряет в чужой разум, как в омут.
Его затягивает, засасывает, как в трясину, не отпускает, и все мысли Эрика жаркие, обволакивающие и тягучие, как патока, настолько неприличные, неприемлемые, стыдные, что Чарльз опрометью вылетел бы из его сознания, но он не может. Он нежится на волнах горячей, ничем не прикрытой любви, не сразу понимая, что там, в реальности, его уже целуют. Эрик целует напористо и жадно, как путник в пустыне, добравшийся до драгоценного источника. Это странно, странно, странно, но, черт возьми, Чарльз будет дураком, если оттолкнет его, если отвергнет это светлое, если скажет, что ни к чему - что глупо, иррационально, да и какого, вообще...
- Не думай, - говорит Эрик.
"Чувствуй", - думает Эрик.
Чарльз не может разобрать, где мысли переплетаются со словами.
Шахматная доска летит на пол, фигуры рассыпаются по полу, но кому какое дело...
Чарльз и Эрик цепляются друг за друга, делят на двоих воздух, пытаются прикоснуться везде, где удается, и нет никаких границ - только собственная фантазия, давно сдерживаемое влечение и ошарашенное понимание, одно на двоих, - все правильно, черт возьми, так правильно, почему же они были такими дураками, не позволяя себе...
Леншерру все равно, что будет потом - черти или нет, сейчас у него в руках есть свое, персональное, с трудом отвоеванное у всех сразу, и он не собирается его так просто отпускать.
- Какая... интересная мутация, - ошеломленно, лишь бы не молчать, произнес Чарльз.
Эрик обхватил обеими руками живот, все еще не веря в реальность ситуации. Многочисленное мысленное "А если я не смогу?!", "Какого черта вообще происходит!" и внезапное "Хочу клубники с селедкой!" эхом отдавалось в многострадальной голове Чарльза.
На стене угрожающе задрожала коллекция холодного оружия.
- Я... я буду хорошим отцо-ом! - торопливо крикнул идиот Ксавье, ныряя за кресло.
Леншерр запоздало запустил в него черным ферзем.
Все только начиналось...