Аннотация: Он любил зиму, любил стоять в сумерках, запрокинув голову и закрыв глаза, чтобы ощущать, как снежинки таят на лице. Любил смотреть, как отец вырезает посохи, любил мамин горячий пирог с яблоками и тайком слизывать сахарную пудру, пока младший брат не хлопнет по руке. Еще он любил приходить на могилу к старшему и часами рассказывать ему о своих снах. * много позже - допишу
Вместо вступления
Current music: World of Warcraft Valentine's Day Commercial
Она любила есть замороженную вишню прямо из пакета, пальцами. Чтобы обжигало язык и потом вкусно таяло, и подушечки пальцев немели минут через семь.
Еще она любила дорогое шампанское, теплый плед, оплавившиеся свечи на полу в ванной и ходить по залитой солнцем квартире голой.
В прошлой жизни подушечки отогревались нарочито долгим поцелуем, шампанское разливалось в два бокала, под пледом вечно не хватало места, а ходить обнаженной было и вовсе опасно.
Но это было давно и, наверное, неправда.
Как и то, что ее звали Цикорий.
Вообще-то, при рождении ее окрестили Аленой, и в паспорте она значилась Аленой, и мама-папа вот уже 24 года как называли ее либо Аленка либо: "что губы надула, дурища?".
Впрочем, исключительно любя.
Ей всегда казалось, что Цикорий - это жгучая брюнетка. Чтобы волосы спадали до плеч, чтобы алый как зимняя рябина рот и белая-белая кожа Снежной Королевы. Или королевы Теней из Колодца Тьмы.
Или золотая кожа египтянки, тонкие породистые щиколотки, звенящие браслеты, нежная истома округлого бедра, взгляд дикой кошки и прямая спина той, что привыкла властвовать над сердцами.
Цикорий -- прекрасна, опасна как сладкий яд на губах, чтобы жаждать накрыть его поцелуем и умереть счастливым и опустошенным; а она была маленькой, "компактной", вечно опаздывала по утрам и стриглась так коротко, чтобы утром можно было провести ладонью по волосам и убежать.
И все-таки, кто-то когда-то назвал ее Цикорий, а за ним так и повелось.
Вспомнить бы, кто.
Цикорий ненавидела зиму, любила пинать мыском сапога золотистые листья, а потом, жалея, подбирать и складывать в альбом. Любила грустить под дождем и приходить к себе домой еле сдерживая слезы... которые, впрочем, высыхали, стоило выключить плеер и вытащить ракушки из ушей.
Еще Цикорий любила покупать букет астр, роз или лилий, одевать длинное платье (как принцесса, и чтобы серебряный браслет на запястье и походка от бедра, и лепестки роз под ногами), садиться на пол и мечтать - неторопливо, со вкусом, так, что сладко щекотало под ложечкой, перехватывало дыхание и быстро-быстро билось сердце в предвкушении перемен.
Ее мечта была ее самым тщательно охраняемым секретом.
Тайны нужны даже тем, у кого нет сердца - по крайней мере, Цикорий утверждала, что у нее его больше нет.
Возможно, это и было правдой - женские сердца бьются очень легко.
А может быть, это была всего лишь модная фантазия, чтобы было проще жить и переступать изо дня в день мягким кошачьим шагом.
Правда была в том, что и сама Цикорий не знала ответа.
И оставалось только заткнуть уши, чтобы не слышать, как свирепо осенний, холодный, злобный ветер ломится в окно и представлять, представлять, представлять, вдыхая островато-горький цветочный запах.
Пока часы на запястье отмеряли время от полуночи до двух.
Время одиноких. Время искушений и ошибок. Время встреч. Время мечтать и находить.
Перекресток времен
Вспомнить полностью так и не получалось. Попытка узнавания, ускользающий между ресниц сон, ухватить рукой не удалось.
Где тебя искать?
Еще не встретив - любить так, что больно дышать. Просто потому что когда-то они по ошибке разошлись на перекрестке времен.
Current music: Lament of the Highborne
Его звали Улиэнь, Ветер Пустошей. Наследник клана Зимних Ветров.
Он участвовал в битве у Подножья Мертвых, с первого дня защищал свою землю и получил из рук Правителя наградной меч за безрассудную отвагу, который повесил в комнате рода и никогда больше не брал в руки - потому что презирал войну и все, что с ней связано.
Он любил зиму, любил стоять в сумерках, запрокинув голову и закрыв глаза, чтобы ощущать, как снежинки таят на лице. Любил смотреть, как отец вырезает посохи, любил мамин горячий пирог с яблоками и тайком слизывать сахарную пудру, пока младший брат не хлопнет по руке.
Еще он любил приходить на могилу к старшему и часами рассказывать ему о своих снах.
О том, что иногда, когда луна совсем сумасшедшая и так и брызжет золотым светом, он видит на ее фоне женский силуэт, и от этого у него пересыхает во рту и сжимает сердце в непонятной, щемящей тоске.
После таких рассказов могильная земля расцветала наутро алыми маками, которые распускались под солнцем или гибли на морозе.
Улиэнь не выносил, когда цветы гибли. Каждое зимнее утро, после очередной исповеди брату, он разрывал голыми пальцами снег, выкапывал маки и уносил отогреваться в дом.
Бывало, что цветы распускались в ночь и тогда утром он оплакивал их, совершенно не стесняясь, а потом ходил смурной и задумчивый весь день.
Когда он рассказал о том, что разорвал обряд с ясноокой Телине, могила расцвела незабудками, не иначе как под цвет ее глаз.
"Я не хочу делить с кем-то свое утро", - откровенничал Улиэнь, а незабудки так и перли из жирной, влажной, душной земли, решительно пробиваясь к солнцу. То ли в знак одобрения, то ли в знак порицания, - кто разберет.
Брат умел ощущать биение каждого дня и пить каждую ночь, иногда Улиэнь ловил себя на мысли, что под прохладным дерном ему было бы намного уютнее, чем жизнелюбивому брату.
Надо будет спросить, когда они однажды встретятся на дороге Времен, не сердится ли он за то, что Улиэнь не поехал в тот дозор вместе с ним.
... Когда он рассказал о том, что хочет использовать возможность и открыть перекресток Времен, могилу затопило ночным ливнем.
Иначе как еще бороться со скукой?
Невыносимо быть Наследником.
...Она будет изящна, озорна и соткана из самых чистых помыслов и мыслей.
Мне кажется, что прошла сотня лет. Время забилось мне под кожу и питается мной.. Воспоминания - склеп. Гулкие шаги по мраморному полу, стеллажи со свитками, а на них - часы, дни, недели, слова, жесты, "смотреть-молча-друг-на-друга". Ждать.
Вот эта витрина разбита.
Мне плохо?
Да я загибаюсь.
Видишь, как паук плетет паутину там, в углу? Можно я сяду и буду смотреть как появляется узор? Минуты, часы, пока монотонность и идеальность движений не убаюкают.
И я наконец-то засну, если только этот проклятый маятник наконец перестанет отсчитывать секунды. Он мешает мне сосредоточиться.
Я не успеваю следить за движениями паука и теряю нить.
Нить мыслей? Нить повествования? Нить судьбы?
Оборвано?
Можно ли замедлить стук сердца, если оплести его паутиной, теплый кокон забвения..
Тшш...
Слышишь, опять поют гимн, заклинание?
Который день я вижу тень
И слышу маятника ход
И снова тихие слова:
О, верный страж, пришла пора
Парад планет тебя зовет...
Как думаешь, мой еще незнакомый эльф, может ли быть так, что я слышу эту мелодию на самом деле?
Мне кажется иногда, что...
... В день парада планет, я, Наследник клана Зимних Ветров, прошу дать мне ключ для прохода на перекресток Времен
***
Эльфа она встретила утром -- ранним, холодным, поздно-осенним. Шла, шурилась спросонья, напевала тихо мелодию и мечатала, как обычно. Этим утром виделся танец -- вальс двоих, случайно встретивших друг друга, чтобы никогда уже не расставаться. Распахнувшиеся в бальной зале окна, поднятые в воздух лепестки роз и прикосновение, рука к руке, когда сердце наконец-то успокаивается: все, мы встретились, мы не прошли мимо друг-друга, и даже смерть не разлучит нас...
Где-то на пятой минуте тщательно продуманной фантазии развязался шнурок на сапоге и вывалился из левого уха наушник-ракушка, и это в самом кульминационном моменте песни, когда так трепетало сердце и воспоминания тенями поднимались, заполняли все тело.
Мелодия-воспоминание, мелодия-надежда, мелодия -- как-я-тоскую-без-тебя; как раз закружиться, и чтобы полы пальто -- ну почти как бальное платье, так же по воздуху, по ветру, складками. Она даже приподняла руки, будто готова обернуться вокруг оси, и вот ведь незадача...
Только поэтому она его и увидела: выпрямилась, вставила в ухо наушник и случайно бросила взгляд в сторону.
А там, на дорожке, подернутой холодным, злым туманом, оставив позади себя воронку из кружащихся подгнивших листев, то ли шел, то ли плыл высокий мужчина с неровно острижеными волосами цвета гречичного меда.
Ветры далеких земель, ветры других миров, ветры пахнущие дымом прошедших сражений и спящей земли плыли вместе с ним.
И замерли возле Цикория.
Вот черт
Девушка отвела взгляд, сунула руки в карманы и быстрым шагом пошла наперерез мужчине.
Я так устала тосковать без тебя.
Оставить позади, выбросить картинку из головы и даже не думать, нет-нет, не думать, с чего она взяла, что пальцы незнакомого ей человека должны пахнуть корицей.
Сдобой.
Кленовым листом.
Кленовым вареньем. Варят ли варенье из кленовых листьев?..
А во что он одет?
Цикорий остановилась и резко обернулась.
Свитер, джинсы и длинное черное пальто, ничего необычного.
Разве что, незнакомец стоял не шевелясь и пристально смотрел на нее, и Цикорий даже отсюда чувствовала, что его кожа пахнет именно корицей, именно сдобой, именно кленовым листом... и еще немножечко металлом.
--
Привет, - сказал незнакомец, и Цикорию показалось, что его голос звучит у нее прямо в голове. - Я тут уже несколько дней, но впервые вижу, что бы кто-то пытался танцевать. Все вокруг на редкость торопливы и задумчивы.
--
Тут? - в замешательстве переспросила девушка, чувствуя, как у нее краснеют щеки.
Незнакомец неопределенно кивнул и слегка прищурился. Серые? Зеленые? Глаза как зимний океан, как бездонное озеро, только золотые солнечные искорки танцуют где-то на поверхности.
--
Ага, я поняла... - Цикорий разрывалась между здравомыслием и желанием схватить незнакомца за руку, чтобы по-звериному обнюхать его пальцы.
Почему все-таки металлом?
Мужчина покачнулся на мысках сапог и неожидано протянул девушке руку.
Цикорий испугано отшатнулась.
--
Не бойся. Ты же хотела взять меня за пальцы, - мужчина говорил абсолютно спокойно и серьезно. - Металл -- потому что я только что пересчитывал монеты.
--
Монеты? - Девушка закрыла и открыла глаза. В ушах стучала кровь, голова кружилась и еще казалось, что перед мужчиной стоит вовсе не она, а кто-то другой, пустая оболочка, глупая, изрекающая ненужные слова и восхитительно простая. А сама она, Цикорий, парит где-то над землей, перебирает пальцами волосы незнакомца и ждет, когда диалог-пустышка закончится и можно будет говорить о по-настоящему важных вещах.
Например, о варенье из арбузных корок или бесконечности вселенной, или о том, не грустно ли глубоководным рыбам плавать в пустоте, холоде и темноте, даже не зная, что такое солнечный свет.
Мужчина, так и не дождавшись, что Цикорий возьмет его за пальцы, опустил руку.
--
Я надеялся избавиться от скуки и мыслей, - признался он. - Они все грызут и гложат и от них нет спасения, ни здесь, ни там. Сегодня я собирался смотреть на эту луну. Присоединяйся.
Цикорий наконец-то пришла в себя.
"Вы сумасшедший? Впрочем, не важно. Разумеется, я никуда не пойду. Всего вам хорошего, мне пора по своим делам"
--
Тут по вечерам довольно страшно одной, - вместо этого ответила она.
Незнакомец улыбнулся краешками губ.
--
Со мной тебе не грозит ничего, обещаю. Каждый, кто посмеет поднять на тебя руку -- умрет.
Спрятал улыбку будто в карман, кивнул, наверное на прощание, отвернулся и пошел неторопливо дальше, мягко переступая -- не идет, крадется.
Цикорий прижала холодные ладони к пылающим щекам и закрыла глаза.
А когда открыла -- мужчины впереди уже не было.
Только листья кружились неторопливо.
Совершеннейший сюрреализм, сон, глупый случай, счастливо завершившаяся встреча с безумцем.
О, верный страж, пришла пора
***
Сurrent music:
Henry Mancini - Love Theme - Romeo And Juliet
Она вовсе не собиралась куда-либо идти. Вечером, когда темнота почти ничем не разбивается, по парку, полному шорохов, тревог и опасности -- тут не танцами заниматься надо, а осваивать навыки ударов в лоб.
Цикорий послушала музыку, нарисовала ветку сакуры, посидела немного в темноте и часам к десяти поняла, что сходит с ума - медленно, верно и безнадежно.
Ее звали
Ее толкали в спину
Где-то там играла флейта, где-то там было яблочное дыхание и можно было прикоснуться лбом ко лбу и щекотать друг друга ресницами и тогда в сердце распускались цветы и с каждым выдохом в небо взмывали мыльные радужные пузыри.
Это было не просто знание -- это был Долг.
Охранный талисман, оберег
Она -- та, что должна быть рядом.
Она была рождена для того, чтобы взять ключи, одеть пальто и бесстрашно выйти в темноту, к тому, кто очень одинок там, под луной, которая большая, яркая и лживая сегодня. И если она не успеет взять его за руку, то случится что-то очень страшное.
В 10. 15 Цикорий вылетела из квартиры, на ходу застегивая пуговицы и тени ветров летели за ней вслед.
Луна в этом мире была странной, мервтой. Ветер Пустошей не мог смотреть на нее долго, ведь он помнил, что дома от луны по небу тянется золотая дорожка и если лечь на спину, засунуть в рот луговую травинку и прищуриться, то золотистые точки в дорожке начнут плясать и размываться, пока не сольются в одно яркое пятно.
Девушка тоже была странной. Похоже, в этом мире вообще было много необычного. И невыносимо тусклого, то ли серебро старое, то ли просто медяк.
Улиэнь узнал ее сразу - знание вошло в сердце, словно распахнуло дверь ногой и мужчина едва сдержал стон разочарования..
Ведь сначала, за секунду до этого, ему показалось, что он увидел искру среди темноты, лунный цветок, бархатистые лепестки-в-прожилках что нужно закрывать ладонью от всех ветров.
И кончики пальцев, готовые свестись над головой, и тело, жаждущее танца, и запах -- запах человека, который живет не здесь и не там, между реальностью и вымыслом, который и не вымысел вовсе, а давно забытое воспоминание.
А она оказалась Стражем.
А она оказалась всего лишь жертвоприношением.
Испокон веков Наследников его рода одолевала хандра и меланхолия.
Испокон веков сердце их мучалось и страдало, испокон веков они просыпались посреди ночи, впиваясь зубами в ладонь, чтобы не закричать.
И сидели, раскачиваясь из стороны в сторону, и били себя по щекам, и ныряли в ледяное озеро, и прятались среди замшелых пней и плесневелого мха тысячелетнего леса.
Они видели Предел Времени там, в своих снах, они ощущали его кожей, путь к нему шел по их венам. Место вечного покоя. Место вечной мудрости, куда не попасть, покуда ты жив.
И они рвались туда, и они страдали от того, что скоро придет их черед встать во главе рода и вести его дальше, даруя надежду, являясь примером, символом.
Гордостью.
Пока не появлялся Страж.
Он мог родиться в любом из миров, куда вел Перекресток Времен, он мог быть ребеноком или стариком, мужчиной и женщиной, безумцем или мудрецом, правителем и бродягой. Это не имело ровно никакого значения, ведь все равно, неизбежно, в ночь парада планет Страж слышал зов и вся его жизнь была всего лишь подготовкой к этому мгновению .
В ночь парад планет ни Наследник, ни Страж не владели своей судьбой.
Они шли друг к другу, чтобы Наследник мог исцелиться чужим дыханием, чудой верой, чужой добротой и чужим упрямством.
Чтобы Страж мог вычерпать себя до дна и прекратить быть.
Улиэнь зажмурился и потер глаза кончиками пальцев.
За оградкой, на которой он сидел, рос почти облетевший куст, и его ветки упирались мужчине в шею и немного щекотали.
Это было забавно
Это было по-живому.
Это могло быть быть свиданием -- но тот, кого Улиэнь возьмет за руку, узнает о нем все, а Страж призван не узнавать, но отдавать.
А земля пахла зимой, а небо кто-то замазал черной краской, а деревья качались и скрипели, а ветер танцевал -- отчаяно, неистово, как в последний раз.
Как она, наверное.
Прекрати.
Испокон веков Стражи отдавали себя, это их судьба.
Ветер Пустошей закрыл лицо руками.
Хорошо.
Хорошо.
Маятник пошел отсчитывать ход минут.
А все-таки, жалко девчонку.
...Она будет изящна, озорна и соткана из самых чистых помыслов и мыслей.