Минутная стрелка часов на Главной башне почти вплотную подобралась к часовой. Третья, отмеривающая крохотные отрезки времени, двигающаяся почти в такт с сердцем, вздрагивала и делала еще шажок вперед, как барышня, которая вроде торопится на свидание, но правила приличия заставляют сдерживать дрожь и идти размеренным шагом, будто и дела ей нет, ждет там, у Места-у-которого-назначено кто-нибудь, или нет.
За паломничеством секундной стрелки по кругу наблюдали несколько зевак, да так сосредоточенно, словно воссоединение всех трех стрелок обещало свершение какого-то чуда.
- Говорят, это заставляет трепетать душу, - раздался взволнованный, чуть дрожащий женский голосок.
- О, да, а я слышала, что это песня самого Ада, - экзальтированно вскрикнул второй голос.
- Да ну ладно вам, это просто неприкаянное привидение, - хохотнул мужской бас и тут же был обшикан беседующими женщинами.
- Вы, мужчины, такие нечуткие существа, - протянул третий, глубокий с хрипотцой женский голос. - Даже если это просто местные музыканты зарабатывают деньги на красиво состряпанной для туристов легенде - давайте сделаем вид, что мы в нее верим.
- Да что там верить, - не отрывая глаз от секундной стрелки, отозвался юноша в потрепанной куртке. - Сходите туда да посмотрите. И будет вам и привидение, и легенда - пройдоха какой-нибудь наяривает себе на старом клавесине, и булку жует между делом.
- Клавесин даже в пределах помещения плохо слышно, - назидательно ответила экзальтированная женщина. - А тут - такое расстояние.
- Значит, привидение. Или Ад. - Равнодушно пожал плечами юноша. - Что угодно уже, только быстрее, я замерз на этом жутком ветру.
- Жра-атеньки хочется... - раздался задумчивый женский голос где-то позади.. Все пятеро собеседников как по команде обернулись. Обладательница разыгравшегося аппетита сидела на туго набитом мешке, широко расставив ноги в свободных штанах и уткнув замерзший нос в высокий воротник куртки из вытершейся кожи. Рыжие, торчащее в разные стороны волосы, делали ее похожей на фигурку ведьмы, которые в изобилии продавались в каждой лавчонке в канун Лихого праздника. Очень замерзшей ведьмы, с посиневшими от холода руками.
- Приветушки, - подняла руку рыжеволосая. - А вы тоже не знаете, где тут можно переночевать, так, что бы не дорого, и без риска отравиться за ужином?
- В ночлежке? - предложила одна из женщин, смерив "ведьму" взглядом.
- Не придуряйся, я не настолько плохо выгляжу, - лениво ответила та и поднялась с мешка.
- Охохонюшки, кушатьки -жратеньки, - потянулась она и, чуть приволакивая левую ногу, обутую в высокий сапог на толстой подошве, подошла ближе.
- Чего ждем? - осведомилась, вперившись в юношу взглядом. Тот посмотрел в наглые, светло-карие глаза и приподнял бровь.
- Музыку, ле...ди.
- Можно просто Спинетта, - покровительственно похлопала женщина юношу по плечу и шагнула к дамам, которые снова повернулись к часам.
- А что, мало тут в кабаках музыки? - покачнулась на мысках сапог Спинетта, засунув руки в карманы и поглубже зарываясь носом в воротник - вечерний ветер был воистину нестерпимым.
В этот момент внутри башни что-то гулко звякнуло, скрипнуло, и часы наконец-то разразились дребезжащим боем. Отмучали одиннадцать недовольных ударов и замолчали, переваривая эхо.
- С ума сойти, какая чарующая музыка, - закатила глаза Спинетта - Я просто...
Нежный, минорный звук фортепианной мелодии волной накатил откуда-то с северной части городка и разнесся по улочкам отзвуками отдельных нот. Кто-то гладил прикосновениями клавиши инструмента, ласкал и хлестко ударял их тела, заставляя мелодию то нарастать, то утихать; набирать силу и обрываться протяжным стоном. Кто-то плакал крещендо и умолял легато, захлебывался форте и смиренно затихал адажио. Скрывался в обманчивом пиано, проникая звуком под кожу, и взрывался, уходя в стокатто, чтобы затем снова откатится нежной волной.
Так танцует ветер над могилами, так восходит солнце на морем, так качаются обнаженные ветви, купаясь в лунном свете. Так прибой выносит на берег волну, смывая следы на песке, так сверкает сталь ножа, рассекая плоть, так танцуют среди высокой травы юные девы. Так расправляют крылья ангелы, протягивая руку братьям-предателям, с горящим взором, чтобы в один-единственный миг, повинуясь зову музыки из разверзнувшейся земли, станцевать последний танец в небесах.
Мое проклятье...
Наваждение оборвалось какофонией, будто невидимый исполнитель с размаху опустил руки на клавиши. Внезапная тишина резко ударила по ушам, чтобы тут же смениться протяжными завываниями ветра и вновь заполниться звуками ночных улиц.
С протяжным вздохом одна из женщин упала в обморок.
- Ох-ох-ох, приди в себя, милочка, - склонилась над ней, первая стряхнувшая с себя оцепенение Спинетта. Похлопала по щекам, провела руками по одежде, и поднялась, уступая место засуетившимся мужчинам.
- Офиге-енюшки, - задумчиво протянула она. - Но жратушки все равно хочется.
К мужчинам подключились женщины - приподняли нервной даме голову и принялись обмахивать платочками - видимо, ветра было недостаточно. Женщина на несколько секунд пришла в себя, и, обнаружив столь внимательную аудиторию, поспешила снова красиво потерять сознание.
Спинетта ухмыльнулась, изобразила пинок в сторону самого "колоритнозадого" мужчины, взвалила на левое плечо мешок и вразвалочку направилась вниз по улице.
Мимо пробежала сосредоточенная собака, из кабачка, щеголявшего вывеской с огромной, краснощекой мордой вывалился мужичок, подозрительно напоминавший персонаж вывески, и упал Спинетте под ноги. Та аккуратно перешагнула через захрапевшее тело, покачала головой, поудобнее устроила мешок на плече и свернула за угол.
- Жизнь, я снова тебя люблю, хоть ты и редкостная дрянь, - пробормотала женщина, увидев впереди приветливо светящиеся окошки щеголеватой гостиницы.
- А людскую щедрость я люблю еще больше, - закончила Спинетта, подбрасывая в руке снятые с обморочной дамы золотые часы.
- Так девочка, собралась, выдохнула, губки покусай, а то синюшная как покойник. и давай, с надрывом, с жалостью, чтоб слезу вышибало...
- О, какое счастье, что я сюда добралась!! О, моя глупость, как я могла уйти из дома ради этого, бросившего меня мерзавца! Прошу вас, не гоните меня, у меня нет денег, но часы моей покойной матушки...
***
Глея, хозяйка гостиницы, специально вышла из кухни, чтобы посмотреть, что это за клиент, по словам подавальщицы, лопает с утра так, что за ушами трещит.
Собственно, гадать долго не пришлось - такой ранний час в зале был только один постоялец - молодая женщина, чьи короткие рыжие волосы топорщились в разные стороны как иголки на помятой ели. Вышедшая следом за хозяйкой повариха оперлась плечом о косяк двери и с умилением принялась наблюдать, как исчезают в чреве прожорливой постоялицы отменная курятина, картошка, и пирожки с мясом.
-Хорошая женщина, - вздохнула Глея. - Даром, что физиономия как у проходимки, но зато как ест!
- Проходимка жаждет еще хлебушка, - с набитым ртом отозвалась постоялица, обладавшая, как оказалось, не только отменным аппетитом, но и острым слухом.
- А что это вчера там так играло на улице - как за душу тряхнуло? - осведомилась у Глеи рыжеволосая, надкусывая свежий, хрустящий хлебец. Хозяйка тяжко вздохнула.
- Ох, да сказать кому - не поверят, - издалека начала она.
Женщина глотнула из стоявшей перед ней кружки и кивнула головой - продолжай, мол.
Глей оперлась о край стола локтем.
- Говорят, двести лет назад жила в особняке, в северной части города, одна дама со своим мужем, - задушевным голосом начала хозяйка.
- С ума сойти, какая диковинка, - пробормотала постоялица, заталкивая в рот последний кусочек хлебца. Глея, по счастью, ее слов не расслышала, а то бы, несомненно, обиделась за такое пренебрежение к местной легенде, и продолжила все тем же тоном.
- И влюбилась та дама в самого настоящего Демона. Да так, что и мужа своего позабыла, да и про всякий стыд тоже. Да только бросил ее тот демон, душу забрав, вот и мается она, да проклятую музыку играет, чтобы всем было слышно.
- А почему проклятую-то? - заинтересовалась женщина. Хозяйка захлопала глазами.
- А потому что демон ее под эту музыку и соблазнил, - нашлась она, наконец. - Но хороша музычка, надо признать. Уж и прибить-то ее хотели, а то боязно, да не смогли - рука ни у кого не поднялась.
- Музычку-то прибить? - поднялась из-за стола женщина. Хозяйка уперла руки в бока.
- Да как же можно музыку-то прибить? Даму ту, понятное дело, а еще говорят, что она-то...
- Спасибо за чудесный завтрак, - постоялица сняла со спинки стула свою куртку и просунула руки в рукава. - Как найти-то подскажете? Очень интересно мне стало.
- Да в северной части один особняк такой, с парком. Да только история-то еще не закон...
- Всего хоро-о-ошего, - махнула рукой рыжеволосая, выходя за дверь. Глея в сердцах шлепнула ладонью по столу.
- Точно пройдоха. Хи-хи, да ха-ха, а чтоб дослушать...
Под северной частью Глея, как обнаружила Спинетта, спустя полчаса энергичной ходьбы, подразумевала северный конец города. А если совсем точно - холм, наверх которого вела дорога, увенчанный двухэтажным, изящным особняком. Спинетта хмыкнула, засунула руки в карманы и не спеша двинулась вперед, старательно пиная перед собой камешки. С каждым десятком шагов, особняк становился все больше и больше, развертываясь как свиток: появилась кованая ограда, дорога сузилась и наконец уперлась в приотворенные кованые же ворота, чей узор напоминал разросшуюся виноградную лозу. Яркими пятнами подмигивали за ними зелено-желтые кусты по бокам заросшей травой дорожки, и поили воздух нежными, чуть острыми, тягучими и легкими ароматами цветы. Пестрые астры, горделивые лилии, поникшие колокольчики и неправдоподобно большие розы, в чьих кроваво-красных и нетронуто-белоснежных чашечках застыли капли предрассветного дождя. Они разворачивали свои лепестки, будто потягиваясь, и раскрывались таким чарующим, прячущим глубокие краски узором, что трудно было оторвать взгляд. Сад казался запущенным, и оттого - еще более волшебным, как будто Спинетта проникла во владения колдуньи, чтобы похитить лилию на высокой ножке, или один за другим оборвать лепестки у той матово-красной розы - если красота так волнует сердце, если ее невозможно подмять под себя и впитать, то проще разрушить ее, сдуть с ладони пятно краски, и бросить следом осиротевший стебель.
Спинетта провела пальцами по чашечкам роз, наклонилась, чтобы вдохнуть сладкий запах, и с трудом заставила себе отвернуться.
- Красота цветов - пугает. Мысль дня, - поддела она саму себя и прошла вперед, к широким, поросшим мхом ступеням.
Особняк молчал. То ли спал, то ли притаился, как капкан для любопытных, то ли Спинетта была ему глубоко безразлична. Тяжелые на вид, резные двери входа были приоткрыты - точь-в-точь ловушка, пещера волшебницы, замок-на-краю-вечности.
- Так настойчиво приглашать воровку и мошенницу вроде меня... - хмыкнула Спинетта и без колебаний шагнула внутрь.
... Тяжелые шторы полностью закрывали высокие окна, и пламя множества свечей, зажженных, не смотря на утро, погружали небольшой холл в теплый, печальный полумрак. Витые ножки столика из старого дерева, часы с замершими стрелками, как раз напротив закрытых дверей с бронзовыми ручками, две высокие напольные вазы и разбитое стекло - по всему полу, со следами ног в пыли. Спинетта осторожно приблизилась к часам и покачнула маятник.
- Одиннадцать ровно, - пробормотала она. - Хм... просто какой-то роковой час для этого городка, не иначе. И какой минимализм в обстановке - остальное, видимо, сгнило или разбилось, да?... Какой ты странный дом... Странный и очень милый. Ты мне нравишься. Ты пахнешь стариной и тайнами.
Бронза на ощупь была холодной, и Спинетта погладила ручку пальцами, опустила вниз и дверь, тяжело поддавшись, открылась.
Это была гостиная - такая же затемненная и так же освещенная свечами. Стол возле левого окна, шесть стульев вокруг. Бюро, два кресла и столик между ними, напротив. И фортепиано - аккуратные резные ножки и открытая крышка, по форме - жутковато напоминает гроб, но гроб изящный. Канделябры по бокам - потемневшие, видно, что старые, и стул с протершейся до дыр обивкой.
Спинетта подошла к инструменту и задумчиво провела указательным пальцем по клавишам. Поднесла к глазам и ухмыльнулась.
- Кругом пылища, стекло валяется, а тут - ни соринки.
- Меня не интересует ничего в этом доме, кроме моего фортепиано, - раздался чуть резковатый женский голос слева от Спинетты. Ты подпрыгнула.
- Да не бойся ты так, - с легким смешком ответила невысокая женщина в домашнем платье старого, очень старого покроя. Длинные рукава до кончиков пальцев, чуть завышенная талия и воротник стойкой. Ткань - светло-серая, на вид - то ли шерсть, то ли что-то такое же мягкое и нежное.
- Да мне тут про привидения понарассказывали, - Спинетта заметила в левом углу комнаты еще одну дверь, откуда женщина, видимо, и вышла.
Незнакомка мягко улыбнулась.
- Наверное, это я .
Спинетта уставилась на женщину. Окинула взглядом седые, до середины шеи волосы, гладкую, молодую кожу, приятные черты лица, красиво очерченный рот, брови вразлет, ладную фигуру и заглянула в глаза - серые, с желтыми искрами в глубине - от пламени свечей, верно?
- Да не похоже что-то, - пожала она плечами. - Но это ты играла вчера, верно? Про тебя тут легенды ходят - что правда, что ложь и не разобрать.
- А это разве важно? - развела женщина руками.
- Я уставшая, любопытная пройдоха, - доверительно сообщила Спинетта. - И любопытство меня погубит. Это очень странное место.
- Зато спокойное, - отозвалась женщина и провела ладонью по стене комнаты. - Ты пришла сюда что-то украсть?
- Что, у меня это на лице написано?
- Сюда приходят либо украсть, либо посмотреть на меня. Впрочем, за последние лет.. двадцать здесь никого не было. Привыкнуть можно ко всему, даже к невероятному.
- Вроде музыки на весь город, от которой потом все дрожит внутри? - осведомилась Спинетта.
- Вроде не стареющей и не умирающей меня.
- Поделись секретом, - попросила Спинетта. - А то у меня морщины первые появляются. Хоть ложись и умирай.
Женщина прошла мимо Спинетты и оглянулась через плечо.
- Только не в этом доме. Иди за мной, негоже, чтобы любопытство оставалось голодным. И не стоит портить себе аппетит в этой меланхоличной обстановке... прости, как ты представилась?
- Воровка, - без колебаний отозвалась Спинетта, ухмыльнувшись. - Но можно Спинетта.
- Спинетта.... Похоже на название музыкального инструмента, - женщина отворила двери шире, прошла в холл и толкнула дверь на улицу.
- А я - Орея. Но можешь звать меня просто привидением.
Орея спустилась по ступенькам и снова оглянулась.
- Идем, любопытство. Я бы хотела сыграть таинственную роль и помучить тебя - но сегодня у меня слишком разговорчивое настроение.
- Ну, мы можем отрепетировать все заново, - предложила Спинетта, поддевая мыском сапога лист на дорожке.
Орея обхватила плечи руками.
- Не стоит. Я очень усталое привидение и мне абсолютно все равно, после каких церемоний начинать рассказ и после каких моих слов ты уйдешь отсюда..
***
- Я жила по-настоящему счастливой жизнью, насколько только могло быть полным счастье в этом, живущим по заранее отмеренным поступкам и правилам городке. Тогда, двести лет назад, каждый с рождения знал, что ждет его впереди. Каждый торопил тот миг, когда небеса даруют отмеренные ему радости, и умел наслаждаться ими до самого последнего вздоха, не желая ничего большего.
Я получила счастья сверх меры. Я была обожаема, я любила в ответ, я жила в доме, где все было подобранно в соответствии с моими вкусами, привычками и чаяниями. Мой бесконечно нежный, щедрый, добрый муж не уставал целовать мои пальцы, и я не думаю, что кто-нибудь в этом городе за всю свою жизнь слышал столько слов любви, сколько слышала я каждый день.
Я просыпалась с улыбкой на губах и засыпала с ней же. О, да, я была бесконечно счастлива. И если иногда странная тоска и ожидание чего-то закрадывались в мою душу, то виноват в этом был только дождь, обнимающий розы в саду. И если иногда мне казалось, что я не могу чего-то вспомнить, то причиной тому был ветер, играющий с листьями на земле...
Изящные тонкие пальцы провели по иголочкам астры и нервным движением вырвали их, ссыпав фиолетовым ручейком на землю.
- То утро было обманчиво холодным, и я в своем теплом пальто начала быстро задыхаться. Мне хотелось отшвырнуть его прочь, стащить с рук перчатки, сбросить шляпку, чтобы ветер принес ее кому-нибудь в сад - вот была бы потеха...
Мне хотелось бежать, но как приличная дама, я сдерживала шаг изо всех сил, только поняла вдруг, что не могу больше идти рядом с другими людьми. Я свернула в улочку, утопающую в весенних цветах, и начала медленно спускаться вниз, с пригорка. Было так спокойно, и ни одной души до самого горизонта. Только дома подмигивали мне солнечными зайчиками в окнах, да ленивая кошка умывалась в чьем-то палисаднике. И я сделала воистину сумасбродный поступок - сняла перчатки, засунула их в карман, и, остановившись возле одного из домов, принялась гладить полураспустившиеся бутоны, растущие вплотную к ограде...
Орея прикоснулась пальцами к губам и легонько улыбнулась. Опустила руку и сломанный стебель астры сочно хрустнул. Орея поднесла цветок к лицу и легонько прикусила темно-розовые лепестки.
- И тогда я услышала ту мелодию. Только что я стояла на залитой солнцем улице, и вдруг кто-то взял меня за руку и повел по берегу океана, по черному песку, который резал босые ступни. И прикосновение чужих пальцев жгло ладонь, и берег был безлюден и неприветлив, но все же - так прекрасен этим сумрачным днем .
Невидимый музыкант нанизал меня на эту мелодию, как нанизывают цветок на проволоку, чтобы он стоял в букете прямо. Живущие на земле не могли слить ноты в такое рвущее сердце и, в то же время приносящее невыразимый покой, звучание. Мне казалось, я не жила до этого, и должна, обязана была отыскать его...
Орея протянула астру Спинетте, и та рассеяно приняла ее, засунув стеблем в карман куртки.
- Остальное ты, наверное, слышала. Он и впрямь оказался Демоном - человек не создал бы такой музыки, а ангел не смог бы сделать ее настолько невыносимо терзающей душу болью и сладостью. Я приходила к нему каждое утро. Я потеряла сон и покой, и ни поцелуи, ни слова уже не могли вернуть прежнего счастья. Я даже не поняла, когда стала любить не только эту мелодию, но и его пальцы, порхающие по клавиатуре, его глаза, с затаившимися в глубине радужки золотистыми искорками. Он редко говорил, мой Демон, только смотрел на меня, мы просто смотрели друг на друга, и в этом молчании было больше смысла, чем в сотнях слов. Он играл, и мы вместе переносились в тот мир, который на самом деле жаждала наша душа - он оказался одинаковым для нас. Он играл до тех пор, пока сердце не звало меня обратно, и я успокаивалась - до того момента, как все мое существо не начинало кричать, что хочет вновь слышать ту музыку...
Спинетта сглотнула подступивший к горлу комок.
- Ну, вы того... в постели вместе все-таки оказались, ага? - спросила она нарочито грубо.
В желто-серых глазах мелькнула тень и Орея невесело засмеялась.
- Да или нет - не так уж и важно... смотри, Спинетта, как быстро темнеет. Час за часом - и мое проклятье снова заставит каждого в этом городке плакать от счастья, в голос ли, или просто в душе. Вот поэтому, я не могу ждать от них ни сочувствия, ни помощи. Они отравлены этой музыкой так же, как и я. Они не смогут без нее - ведь только она рассказывает им об их настоящих мечтах и о них самих - настоящих.
Спинетта подставила лицо ветру.
- М-м-м, какое тихое, какое застывшее во времени место... Знаешь... эта музыка заставила меня думать лишь о еде - наверное, я настолько проста, что и думать больше не о чем, - хохотнула женщина.
Орея вскинула на Спинетту взгляд - тяжелый, пронзительный, просящий.
- Тогда оставайся и убей меня сегодня вечером, - глухо отозвалась она.
На нос Спинетте упала капля дождя.
- Охохонюшки... дождик начинается... пойдем в домик, чайку попить? - взяла она Орею под локоть. - Простудишься в платьице своем.
Женщина убрала прядь волос за ухо.
- Значит, ты не дослушала легенду, - тихо ответила она, послушно шагая вслед за Спинеттой к крыльцу и нажимая рукой и плечом на дверь, чтобы открыть.
- М-м-м? - отозвалась Спинетта, прислушиваясь к себе. Отчего-то противно засосало под ложечкой, и к горлу снова подкатил комок. Дверь за спинами громко захлопнулась, и пламя свечей в холле взметнулось верх.
- Мой Демон исчез, и я могла только напевать эту мелодию - тихо-тихо, чтобы не беспокоить мужа, бесконечно нужного мне, натерпевшегося от перемен моего настроения, моего чуткого, любящего мужа. В конце концов, когда я устала бродить ночами по дому, я приняла решение. Мне надо было увидеть своего Демона еще лишь раз - и попросить его отпустить меня. Сказать то, что я не успела. Последний раз заглянуть в глаза и уйти, последний раз коснуться пальцев и провести ладонью по волосам, убирая их с его гордого лба.
Я могла сделать это только одним способом - научившись сама играть тот мотив. Мне казалось, что на этот зов он придет. Нет, не так... я знала, что он придет, что он ушел не по своей воле, и что я смогу вернуть его. Я была так уверена в этом, словно мой Демон сам шепнул мне об этом на ухо в одну из тех бессонных ночей...
Орея прошла в гостиную и села на стул у фортепиано. Любовно погладила крышку, откинула ее и пробежалась пальцами по клавиатуре. Неровная гамма оборвалась на си-бемоле.
- Мой рассказ слишком затянулся. В нашем городке жила ведьма. Да, не смейся, - продолжила Орея, хотя Спинетта и не думала смеяться. - Самая настоящая, красивая, умная, отлично знающая свое ремесло ведьма. Уж кому, как ни ей мне было рассказывать о Демоне?..
Разве я знала, что она так сильно любила моего мужа, что сама мысль о том, что им обладает другая, заставляла ее сердце захлебываться ненавистью? Она сказала мне, что в назначенный вечер, ровно в одиннадцать, я должна сесть за фортепиано, и мелодия сама придет ко мне. Она поставила лишь одно условие - не прекращать играть, ни на секунду, иначе заклятье больше никогда не подействует...
Она пришла в наш дом тот вечер. Она улыбалась моему мужу и брала его за руку - но разве до улыбок мне было, когда от страха у меня подгибались ноги? Я села за фортепиано, и ровно в одиннадцать мои пальцы сами потянулись к клавишам. Я села - и мелодия унесла меня за собой, я вернулась к себе, потерянной, надо ли было находить меня или нет - кто знает... Я играла взахлеб, а Ведьма танцевала с моим мужем, в этой самой гостиной, при задернутых шторах, в полумраке свечей. И в самом конце мелодии она ударила моего мужа ножом.
Спинетта опустила глаза и странно дернула челюстью, словно та вдруг у нее затекла.
Орея проиграла отрывок какой-то мелодии и со стуком захлопнула крышку.
- Наверное, Сатана очень полюбил эту мелодию... или же Ведьма отомстила мне за обладание тем, кого так любила... Она исчезала, исчез мой муж, словно не было его никогда. Осталось только мое проклятье.
Каждый вечер, ровно в одиннадцать, музыка зовет меня. Я не могу противиться этому приглашению - ведь я до сих пор верю, что мой Демон придет. Я получила вечную молодость и жизнь до тех пор, пока не разорву этот круг. Каждый вечер я вижу, как умирает мой муж - и знаешь, стоит мне только окликнуть его, за несколько мгновений до удара, вскочить, броситься к нему, и наваждение исчезнет. Я смогу попросить у него прощения, и он простит, я верю. И я уйду к нему, туда, где он давно меня ждет...
Стоит мне окликнуть его - и мелодия покинет меня. А, значит, Демон не отзовется.
Двести лет я даю себе слово, что сделаю так, и двести лет я не в силах отказаться от этого проклятья.
Спинетта прошлась по комнате и в сердцах пнула ногой кресло.
- За что ты хочешь просить у него прощения? У мужа своего? - угрюмо спросила она.
Орея посмотрела на свои ладони.
- Раньше над фортепиано висело зеркало... но страх прервать игру оказался сильнее - я не сказала ни слова, я не сделала ни одного движения в его сторону. Я доиграла последние аккорды после того, как он упал.
Быть может кто-то, однажды, окажется сильнее наваждения, и найдет в себе силы убить меня? И все наконец-то прекратится, мелодия исчезнет, а я стану тем, кем давно мне полагается быть - прахом.
***
Мир за окном постепенно терял свою яркость, будто опечаленный художник, не довольный своим творением, замазывал сначала серым, а затем - черным картину.
Спинетта сидела в одном из кресел, держа в правой руке чашку из тонкого фарфора, а указательным пальцем левой додирая расползшуюся ткань обивки. Свечи плакали воском, а в вазочке на столике грустило печенье. Одно - надкусанное и осторожно возвращенное на место.
В соседнем кресле, опершись локтем о подлокотник и подперев ладонью щеку, дремала Орея. Или делала вид, что дремала.
- Как ты с голоду не умерла, мне вот что интересно, - нарушила, наконец молчание Спинетта, которой надоело прихлебывать чай меленькими глоточками и рассматривать комнату.
- У меня много украшений и вещей, которые можно продавать и жить безбедно, - тихо отозвалась Орея. - А то, что мне двести лет, и это я тот самый игрок на фортепиано, у меня на лице не написано.
- А печенье мерзенькое, - подытожила Спинетта. Орея пошевелила пальцами.
- Может быть. Покупала я его... года три назад, кажется. Прости, я очень плохая хозяйка. Можно тебя спросить?
- М-м-м? - Спинетта потянулась и, поджав ноги, удобнее устроилась в кресле.
Орея задумчиво смотрела прямо перед собой.
- Ну, то, что ты сидишь тут и не уходишь, меня не удивляет. Не пойми неправильно - я даже рада собеседнику. Просто, это странно. Но почему ты стала воровкой?
- А что, не похожа? - ухмыльнулась Спинетта, закладывая руки за голову и облокачиваясь на спинку кресла.
- Нет. Ты похожа на женщину, которая слишком гордится своими недостатками и слишком тщательно прячет свои слабости.
- Хорошо пожратушки, вот моя слабость, - отозвалась Спинетта, выразительно глядя на печенье.
Орея поднялась с кресла.
- Скоро одиннадцать. Тут будет весьма неуютно, Спинетта. Тебе лучше уйти.
Спинетта зевнула.
- Охохонюшки, куда же я в такой ветер и холод уйду отсюда? Ты играй себе, я же сказала, кроме мыслей о еде у меня не возникает никаких образов.
- Как знаешь... прости, я оставлю тебя ненадолго. - Орея зачем-то подобрала подол платья и неторопливо вышла из комнаты.
Спинетта снова зевнула, свернулась калачиком и закрыла глаза.
- Подрематюшки -спатушки... хоть сегодня за стеной никто спинкой кровати бить не будет и кричать... сумасшедшие...
Женщина закрыла ладонью глаза, загораживаясь от света, и задремала.
Вдоль позвоночника будто провели ледяной рукой., заставив Спинетту дернуться и распахнуть глаза. Тотчас зазвучали первые аккорды мелодии - зовущие, скорбные, протягивающие руку, чтобы увести тебя к вечному покою, на тихую пристань, у берегов которой покачиваются в воде осенние листья, черенками вверх, маленькие кораблики.
Спинетта приподнялась и повернула голову.
Орея сидела за фортепиано и играла, покачиваясь в такт музыке. Играла самозабвенно, с полной отдачей, прикусив губу, то ли чтобы не расплакаться, то ли от какой-то сдерживаемой боли, то ли просто от усердия.
Дохнуло холодным ветром, и вновь кто-то словно провел перышком вдоль хребта. Спинетта вновь повернулась лицом к комнате и вздрогнула. Возле стола стоял высокий мужчина, с тонкими, благородными чертами лица. Он сдержано улыбался и что-то говорил сидящей за столом женщине с волосами, золотыми как солнечный луч . Слов не было слышно, но, судя по тому, как женщина улыбалась, беседа была ей приятна.
Музыка взвилась форте и внезапно, будто устав, упала до пиано, заставив сердце сладко сжаться в предчувствии чего-то. Женщина со змеиной грацией поднялась со стула,, вся тонкая, подобранная, как пружина, облизала языком изящно очерченные, чувственные губы и положила руку мужчине на плечо, приглашая к танцу.
Спинетта успела еще увидеть тень недоумения на лице мужчины, как музыка из нежно-ласкающей стала тревожной, будто ищущей что-то, и видение растворилось в посеребренной дымке, уступая место другому...
Ветер обнимает руки, движение в бесконечность, ощущение полета и полной свободы. Душа где-то там, слитая с музыкой и танцем, она полна невыразимого счастья. Нет ничего вокруг, только круг движений, только руки рисуют в воздухе знаки, только кажется, что вырастают крылья за спиной. Каждый танец, каждый момент танца - это другая жизнь, в которой нет ничего, кроме ощущения бесконечной гармонии.
Звучи музыка, не замолкай, сладкие звуки, возвращайте мои воспоминания, я снова жива.
Запах корицы, запах осени, давно знакомый, увязнувший в губах после поцелуев. Ладонь в ладони, и танец - вместе, вместе в настоящем, вместе в будущем, вместе - навсегда.
Играй, музыкант, не останавливайся, воскрешай воспоминания, я снова дышу.
Снежинки, оседающие на перчатках, смех, и снова танец, в снегу, взметая подолом пальто и мысами сапог серебряное крошево. Как это дико, как это неприлично. О, что, вы можете знать, вы не умеете так танцевать, вы не умеете парить, вы не умеете жить танцем и друг другом. Нас ждут другие города и страны, нас ждет все новый и новый полет, мы - вызов всем вам, ведь мы умеем летать, и не стыдимся этого.
Звучи мелодия, звучи, ты проклят, музыкант, не останавливайся, я снова чувствую.
...дыхание, прикосновения и дрожь в пальцах. Зачем ждать, вот я, я рядом, я всегда буду рядом, я твоя.
Тот вечер, сумерки, да, приходи позже, моя карета ждет меня.
О, пожалуйста, давай ты сделаешь вид, что я еду с тобой, мой верный слуга, кати тихонько домой, я так хочу пройтись одна этим вечером. Все давно привыкли, мы, танцоры, всегда и всему бросаем вызов...
Раз-два-три, поиграй со мной, ветер, раз-два-три, давай вглядываться в лица прохожих? Раз-два-три, пой, мое сердце, ты счастливо, счастливо, счастливо...
Звучи, проклятая мелодия, я помню все.
Почему небо и земля поменялись вдруг местами?
Милая барышня, ну что вы, не плачьте, перелом заживет месяца через полтора. Танец? У вас жар, барышня, какие уж теперь вам танцы...
Замолчи, ненавистная музыка. Почему ты продолжаешь звучать?! Я не хочу больше помнить, не хочу...
Как можно жить без ощущения полета? Как можно помнить его, но не иметь возможности вновь прикоснуться?
Раз-два-три, я понимаю, если есть кто-то, кто вновь будет танцевать с тобой в паре, то почему бы вам самим не стать парой?
Раз-два-три, как душно дома, раз-два-три, не надо пытаться устроить мою судьбу за меня.
Раз-два-три, не надо ставить мне условий, раз-два-три, записка на столе.
Я пришлю, пришлю вам письмо, когда у меня снова все будет в порядке.
Если у меня украли мой полет и мое будущее, то почему бы не красть маленькие радости у других, а?
Ты сама у себя украла.
Остановись, музыкант! Я не желаю больше слышать эту мелодию...
Спинетта тряхнула головой. Музыка окутала ее как коконом, ни вздохнуть ни вскрикнуть, только слушать и ненавидеть, слушать, и желать услышать снова, пережить снова, вспомнить снова.
Женщина прильнула к мужчине в танце.
Женщина улыбнулась.
Женщина отстранилась и провела пальцами по его щеке.
Женщина как из воздуха соткала нож и вонзила в мужчину.
Тот пошатнулся, оглянулся на Орею и осел на пол беззвучно.
Та ударила ладонями по клавишам и надрывно закричала.
Музыка смолкла.
Видение исчезло.
***
Новое утро было точь-в-точь как предыдущее. Так же тонко пахли розы, так же пряталась в них роса, и так же шумел ветер, и так же качались под его дуновениями листья на дорожке.
Спинетта снова скользнула в приоткрытую дверь, и снова хрустнули под ногами осколки.
На сей раз, окна в гостиной не были задернуты, и Орея, сидя у стола, листала пожелтевшие, обтрепанные ноты. При звуках шагов Спинетты она подняла голову и улыбнулась.
- Не думала, что ты снова придешь. Вчера ты так поспешно сбежала - в ту самую темноту и непогоду.
Спинетта села на стул, заложив ногу за ногу.
- Ты долго еще собираешься звать своего Демона? - мрачно спросила она. Женщина отложила ноты.
- Пока жива. Пока я жива, у меня нет сил прекратить играть, Спинетта.
- А если бы были? Ты хотела бы закончить это все?
Орея резко поднялась и прошлась по комнате. Оглянулась, скользнула взглядом по вещам и опустила голову.
- О, да... о, да, даже новая встреча с Демоном... я так устала бороться с собой...
Спинетта потянулась.
- Да .Жаль, что тебе не хватает сил, чтобы перестать. Но ты знаешь - твоя игра вчера заставила меня вновь почувствовать себя счастливой. Теперь я понимаю, почему никто не смог убить тебя - это все равно, что своими руками отдать счастье. Мы слишком слабы для этого, всего лишь люди, не демоны, не властители своих сердец.
И снова вечер был таким же, как предыдущий. И снова горели свечи, снова дразнился за окном ветер, снова Орея вздрагивала, прислушиваясь: сколько времени осталось до того, как музыка вновь потребует ее к себе?
Спинетта снова дремала, развалившись в кресле, и страшно было подумать, что на протяжении двух сотен лет такие вот одинаковые вечера можно было переживать в одиночку, томясь страхом и ожиданием, и засыпая с чувством разочарования и новой, еще более хрупкой чем раньше надеждой.
Двести лет... и сколько лет еще впереди? Ради чего? Ради кого?...
Спинетта тряхнула головой.
Пламя свечей взметнулось вверх и снова укоротилось, и Орея тенью скользнула к инструменту - бледная, собранная, лишь на щеках - лихорадочный румянец...
... Она гладила прикосновениями клавиши инструмента, ласкала и хлестко ударяла их тела, заставляя мелодию то нарастать, то утихать; набирать силу и обрываться протяжным стоном. Инструмент плакал крещендо и умолял легато, захлебывался форте и смиренно затихал адажио. Скрывался в обманчивом пиано, проникая звуком под кожу, и взрывался, уходя в стокатто, чтобы затем снова откатится нежной волной.
Так танцует ветер над могилами, так восходит солнце на морем, так качаются обнаженные ветви, купаясь в лунном свете. Так прибой выносит на берег волну, смывая следы на песке, так сверкает сталь ножа, рассекая плоть, так танцуют среди высокой травы юные девы. Так расправляют крылья ангелы, протягивая руку братьям-предателям, с горящим взором, чтобы в один-единственный миг, повинуясь зову музыки из разверзнувшейся земли, станцевать последний танец в небесах.
Женщина положила мужчине руку на плечо, и танец начался. Спинетта смотрела на них, не отрываясь, и до чего же это парение было похоже на то, что когда-то танцевала она! Шаг к шагу, вслед за мелодией, это они так танцуют или музыка ведет их?
Круг за кругом по преобразившейся гостиной, где все вещи подобраны с такой любовью и заботой, за двести лет обратившейся в пыль, в воспоминания.
Женщина провела пальцами по лицу мужчины.
Женщина засунула руку в карман своих штанов.
Воспоминания кружат листьями.
Воспоминания жгут прикосновениями.
Это просто воспоминания.
- Охохонюшки! - дискантом ворвалась в мелодию Спинетта и, размахнувшись, вонзила нож в спину Орее.
Мелодия оборвалась на всхлипе. Орея выгнулась, схватила руками воздух и уронила их на клавиши. Инструмент отозвался болезненным стоном. Женщина метнулась от мужчины и растаяла в воздухе, как не было. Мужчина шагнул к упавшей на пол Орее, протянул к ней руку, и тоже исчез, как исчезает дымок над чашкой чая, или рассеивается туман над озером.
Спинетта сделала шаг назад и прислушалась к тишине, такой пустой, такой обычной, необратимо потерявшей что-то. Окинула взглядом комнату, закрыла лицо руками и замерла, покачиваясь телом из стороны в сторону. Потом резко провела тыльной стороной ладони по глазам и зло встряхнула головой.
- Он и так лет сто пятьдесят как мертва должна быть. А я хоть что-то полезное сделала в своей жизни... охохонюшки, назвать убийство полезным... что дальше, Спинетта?
- Хорошо, что такая вот Спинетта не появилась раньше, - раздался позади женщины глубокий мужской голос. Спинетта резко обернулась и отшатнулась.
- Ты... - заглянула она в желтые, с зелеными искрами глаза, глаза зверя, глаза человека, глаза демона - зеркало души, или осколков, или осколки образов? Обещание, проклятье, целый мир, бездонная пропасть, отражение веков, отражение надежд, и разбитая надежда. Все сразу, тень и свет, противоречие гармонии, мелодия невысказанного.
Только сейчас Спинетта поняла Орею.
И сделала шаг назад.
Демон обогнул ее, едва коснувшись плечом - и мурашки по коже, вдоль позвоночника. Демон грациозно опустился на колени возле Ореи и провел ладонью по ее губам.
- Она тебя каждый день звала, - глухо сказал Спинетта, между двумя толчками встревоженного сердца.
- Я знаю. Никто до нее не звал так долго. Никого до нее я не любил и не ждал так сильно.
Демон взял руку Ореи в свои руки, и словно маленькое солнце зажглось между их ладонями.
- Никто не выдерживал столько, никто не верил так сильно... сколько новых эмоций и красок я получу теперь для своей мелодии, сколько оттенков, сколько созвучий, и сколько новых прикосновений к струнам души и сердца.
- И это все? - голос Спинетты оборвался и ушел в шепот. Демон повернул к ней лицо.
- Я действительно любил ее. Я приходил - эти двести лет, очень часто, и слушал, как ее переживания наполняют музыку новым смыслом. Я не хотел, чтобы она так страдала.
- Зачем...
- Музыка, - признался честно Демон. Теперь это другая мелодия, и потом она вновь изменится - это и мое проклятье. Я ищу совершенные звуки. Сочетание высоты и пропасти, света и темноты, абсолютной гармонии.
Спинетта сжала пальцы.
- Она могла прожить долгую, полную счастья жизнь... она две сотни лет переживала смерть любимого человека. Две сотни лет, каждый вечер она ждала тебя, две сотни лет надежд и боли... ты, чудовище!
- Демон, - поправил ее Демон с горькой усмешкой. - Поверь, я не звал именно ее. Она сама пришла, музыка сама выбрала ее. Если бы не это, если бы мы встретились просто так - мы были бы по-настоящему счастливы.
Демон поднялся с колен.
- Ты чем-то похожа на нее. Тот же огонь, такое разнообразие душевных красок. Я знаю, о чем ты мечтаешь и о чем тоскуешь. Забери мелодию, дай ей новые краски, и твой полет снова вернется.