Аннотация: Та история, которую мы потеряли. Та судьба, которой мы так и не дождались. Те победы, которых мы так и не получили. Та Россия, которой уже никогда не будет. Те миллионы люди, которые не смогли остаться в любимом Отечестве. Всё это - Гражданская война. Какой она могла быть, если бы что-то пошло не так, как в привычной нам истории? Что было бы, если бы механизм судьбы дал осечку? Чего не было бы, победи не красные, а кто-то другой? Книга ответит на эти - и многие другие- вопросы. Альтернативная история - без попаданцев, нашетамцев и прочих засланцев. Роман - в котором капли вымысла затеряются в морях фактов. Эпос - о людях, которые сражались за то, во что верили, и ради тех, кого любили... А вы - готовы узнать, что могло быть, если ...?
Пролог_1
Белая гвардия, путь твой высок:
Чёрному дулу - грудь и висок.
Божье да белое твоё дело:
Белое тело твоё - в песок.
Не лебедей это в небе стая:
Белогвардейская рать святая
Белым видением тает, тает...
Старого мира - последний сон:
Молодость -Доблесть - Вандея -Дон
Марина Цветаева
Что может быть хуже "собачьей вахты"? Только - "собачья вахта", которую приходится нести с тяжёлым сердцем и предчувствием беды.
Сергей Фёдорович Иловайский поминутно поглядывал на кронштадский мол, осознавая, что на заградительный миноносец "Терек" неприятности могут придти только оттуда. "Собака" тянулось невероятно долго: казалось, что это не минуты проходят, а целые часы. Но, скорее всего, это было всего лишь одним из признаков тревоги, того особенного состояния души, когда ты ждёшь, ждёшь, ждёшь...А чего именно ждёшь - самому себе объяснить не можешь, и всё-таки - продолжаешь ждать. Сердце замедляет свою работу, надсадно постукивая в груди, предупреждая о приближающейся беде, ладони становятся влажными, а глаза - бегающими. И ведь главное: Иловайский даже в бою мало чего боялся, а здесь...Здесь было всё совсем по-другому.
- Так, Ваше благородие, чего спокойствия-то ждать? Государь-император отрёкся, в столице не приведи Господь, что творится, а здесь...Чуть чего - сразу за револьверы возьмутся, это ещё бабушка надвое сказала.
Вахтенный, Исаев Иван Лукич, рассуждал здраво, в этом ему мичман Иловайский отказать не мог. Сам Сергей Фёдорович прибыл сюда, в Кронштадт, совсем недавно, на Минные классы. Время для этого, правда, выдалось самое что ни на есть поганое. Крепость была приведена в повышенную готовность: Николай Второй отрёкся, слушателей классов расписали по кораблям, скованных льдом здесь, в гавани Кронштадта. Каких-то три часа назад Иловайский заступил на "собачью вахту", не расставаясь с револьвером. Но даже с оружием мичман не мог чувствовать себя спокойно. Вот-вот ожидались "события", все офицеры застыли в ожидании, став похожими на сомнабул. Витавшее в воздухе ожидание революции, предчувствие её - даже это не смогло подготовить умы морского офицерства к разворачивающимся прямо на их глазах событиях. Маслица в огонь подлили известия о волнениях в Петрограде, сменившихся восстанием гарнизона и переходом власти в руки непонятного Временного правительства. Хотя Иловайский склонялся к тому, что власть-то перешла в руки толпы: ему вспомнилась Великая Французская революция. Вот-вот народная толпа должна начать уничтожать ненавистных им дворян - тех из них, кто не успеет сбежать за границу или укрыться в безопасном месте. А вместе с дворянами могут начать и самих офицеров убивать. Погоны за последние годы стали фетишем бога ненависти...
- Слышите? - ход мыслей Сергея Фёдоровича оказался прерван взволнованным, напряжённым восклицанием вахтенного.
Прямо-таки гигантские, не меньше империала, глаза Исаева обрели непонятное выражение, в котором смешались и предчувствие неладного, и страх, и ожидание. Иван Лукич так напрягся, что даже его безразмерные, мохнатые ("Истинно моржовые" - подумал Иловайский) усы встали торчком.
- Слушайте. Стреляют...
Мичман, прежде служивший на "Императрице Марии", привычный видеть вражеские корабли, не дважды и не трижды попадавший под обстрел крупповских орудий - этот мичман в этот раз испугался. Иловайский ничего не мог с собою поделать: всё здесь было совсем не так, как там, на юге...Не было здесь немцев - лишь только свои, русские, жаждавшие крови таких же русских. И тёмные громады застывших кораблей, команды которых ждали начала драмы, - но люди ещё не знали, насколько ужасен будет её ход.
На берегу раздавались крики, редкие выстрелы - и пение. Какофония звуков революции приближалась. А вслед за звуком пришли и люди. Матросы-балтийцы, размахивая нелепыми красными флагами, показались на молу и начали обходить корабли. Они желали продолжить там начатую ещё на берегу резню. А офицеры и кондукторы оказались скованы оцепенением неожиданности и покорности судьбе. Вновь зазвучали крики и выстрелы. Иловайский вгляделся в соседний с "Тереком" корабль - и увидел, как с него на лёд упало двое человек, в офицерских мундирах. Тёмные лужи начали растекаться под ними...Тёмные...Лужи...Кровь!
Через несколько секунд - пришли и за матросами "Терека".
В каюту ворвался отряд из восьми или десяти матросов с ленточками "Полэукипажа" на фуражках. Каждый сжимал в руках винтовку или револьвер - и присовокуплял к "картине маслом" особо мерзкую ухмылку.
- Ну, что? И этого дракона кончим? - бросил балтиец, сжимавший в правой руке "кольт".
Оружие за миг до того отобрали у Иловайского, а потом приставили к его же лбу. Мичман на всю жизнь запомнил холодивший кожу металл "кольта".
- Братцы, с Черноморского флота он, на Минных классах учится. Не из балтийских драконов. Не из драконов парень! - неожиданно вовремя за Иловайского вступился Исаев, судя по всему, знакомый с "расстрельной командой". Балтицы были примерно того же возраста, что и сам вахтенный: бывалые, натерпевшиеся от "драконов" и "штабных"...
- Ну...Ладн. Поглядим, - дуло "кольта" пропало. Скрученного, Иловайского бросили через открытый световой люк в кают-компанию, на стол.
Мичман, ударившись так сильно, что в потемневших глазах заплясали огоньки, едва смог доковылять до своей каюты, принявшись рассовывать самые ценные вещи - последние деньги - по "тайникам"", в правый и левый ботинок.
- Ну, а ну-ка, оружие отдавай, - вскоре и здесь появились матросы. - Парни, обыщите-ка его.
- Ага...Те эт не пригодится, - щербато ухмыльнувшийся полуэкипажец сорвал часы с запястья Иловайского.
Мичману ещё повезло: с других срывали всё ценное. Вплоть до обручальных колец. А кое-кого и "в расход" пустили...
И так повторялось снова и снова, снова и снова - шесть раз. Припоздавшие с "обыском" матросы дико злились, норовя приставить ко лбу "обыскиваемых" пистолет, и удовлетворялись тем, что забирали из кают всё, что казалось балтийцам хоть сколько-нибудь ценным.
Так длилось до самого утра, часов до семи. В семь вестовые (будто ничего такого и не случилось!) принесли кое-что на завтрак для офицеров. Подняли флаг на "Тереке" - давным-давно привычное дело...А после - всех офицеров вывели на мол.
- Срывай, братва! - заправлял тот самый, что до того всё намеревался "пустить в расход" Иловайского. - Срывай!
На мичмана набросились, повалили на землю - да и остальные офицеры тоже спустя секунду-другую казались на камне мола. Иловайский сперва услышал, а потом уже и почувствовал, как с него срывают погоны и- вместе с куском рукава - кокарды. Сергей напрягся, стиснул зубы: даже немцы не позволяли себе такого глумления над пленными офицерами. А свои...Свои...
- Хе! Вот так-то лучше! Вставай, гады! Вставай - и пошли!
Иловайский поднялся, превозмогая боль - болел кобчик, ушибленный при падении на стол в кают-компании.
- Чего телепаешься, кровопиец? А ну! Пшёл! - Иловайского конвоир "подбадривал" ударами винтовочного приклада в спину.
Иловайский взглянул на бронзового Макарова, опустил взгляд - и проклял себя за это. Во рву, вырытом вокруг памятника великому адмиралу, валялись...лежали...пали...Ров был заполнен скрюченными трупами перебитых кронштадских офицеров. Иловайский не мог оторвать взгляда от адмирал Вирена, нашедшего смерть вместе с десятками своих подчинённых. Грозный, он за считанные дни до того катался по скверу, обращённому в каток, на коньках. За этим катанием могли наблюдать слушатели Минных классов: окна выходили как раз на сквер.
А вот - и собор...Его купола тускло поблёскивали на солнце, а кресты безмолвно застыли. Иловайский, вздёрнув подбородок, вгляделся в небо, серое, серое, серое небо...
- Куда нас сведут? - мичман хотел знать, что же их ожидает. Если не расстреляли там же, у рва...
"Расстреляли...Свои же...Расстреляли...И Вирена...И нас скоро всех - тоже..."
- На лёд! Не будем святой кронштадской земли пачкать! - веско ответил матрос, не забывший в очередной раз "подбодрить" ударом приклада.
И точно - вот и море. Ледяная гладь, сковавшая Балтийский флот. Безмолвная белизна. Серое небо, нависшее над Кронштадтом - и шестьдесят офицеров, дожидающихся своей участи у кромки моря, их родной, любимой стихии.
Иловайский взглянул на своих соседей. Кто-то молился, двигая одними губами, кто-то, не шевелясь, вглядывался в далёкую даль. А кто-то обратил свой взор на небо...
- Ну, прощевайте, гады-драконы! - тот самый конвоир передёрнул затвор винтовки.