Андреев Николай Юрьевич: другие произведения.

Рбм-3. Вихри важдебные. Пролог - гл.3

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Общий файл для "Рыцарей Белой мечты -3. Вихри враждебные". Обновляться будет по мере написания следующих глав. Обновлено 13 мая 2012. Добавлена третья глава. P.S. К сожалению, несмотря на обилиие источников, мне не всегда хватает новейшей литературы или каких-либо изданий (см. фото). Я был бы очень признателен читателям, пожертвовавшим автору в благодарность за мои книги средства на покупку новых источников, которые я смог бы в использовать для написания следующих глав, а также в иных необходимых для работы над книгой целях. Вебмани R232631442047 Яндекс Деньги 410011264845983 . Я был бы вам очень благодарен.

   Предисловие
  
   Признаться, я зарекался от написания продолжения истории Кирилла Сизова, волею судеб попавшего в предреволюционные дни январского Петрограда 1917 год. Я уже хотел убить его в предыдущей книге, но только желание не оставлять Россию на произвол судьбы остановило руку убийцы...
   И вот я снова сажусь за новую книгу о Кирилле. В нашем времени пылают революции в Африке. Вот-вот может загореться Турция. Считанные недели назад на Манежной площади России напомнили, в какой стране за двадцать лет произошло три революции, одна Гражданская война и бесчисленное число бед. И снова за державу обидно.
   Япония зарится на Дальний Восток. В Германии голову поднимают солдаты "Железного шлема" под руководством Гинденбурга. Мюнхен, ведомый Людендорфом, устраивает мятеж. Штаты почивают на заработанных в дни войны золотых миллионах, а Великобритания жаждет выдавить Россию с Балкан.
   А потому снова нашлась работа для Кирилла...
  
  
  
   Пролог
  
   Он всё ещё держался с воистину гвардейской выправкой. Рыжие кудри всё так же сверкали медным огнём в сиянии солнечного света, левая рука была всё такой же непослушной и болела на смену погоды, перебранку с соседями и маленькие ссоры с женой.
   Вот только - глаза. Да, да, это зеркало души - оно больше не блестело. Они будто бы потухли, покрылись серой паволокой будней, ещё более серых. Наверное, это можно назвать счастьем, когда ничего не случается. Прошедшие три года как раз и оказались наполнены этим самым "счастьем": жизнь в именьице, долгие прогулки по окрестностям, посиделки с женой долгими зимними вечерами. Жена души не чаяла в неё, как и он в ней, да только...
   Скучно. Да. Очень скучно. А ведь прежде!..
   А что - прежде?
   Который вечер он запирался в своём кабинете. Секретер, лопавшийся от исписанных клочков бумаги: он рвал листы, едва ручка выводила хотя бы два, от силы - три предложения. Ложь не получалась. Наполовину выдуманные, наполовину приукрашенные мемуары прямо-таки воняли фальшью, а вот правда легко ложилась на бумагу - да только ни к чему она была, правда. Ещё рано было о ней говорить. Не то чтобы опасно, просто ненужно. Иначе можно было бы поставить в неловкое положение сослуживцев и начальство. Уж лучше пусть какой-нибудь историк или беллетрист однажды наткнутся на архивные бумаги, чем завтра издатель уцепится за "бомбу".
   И поэтому сейчас он, вновь написав всего три строчки, скомкал лист бумаги и вложил его в секретер. Жена никогда здесь не убиралась, прислуги они не держали, так что можно было не беспокоиться за сохранность "мемуаров".
   Удобно расположившись в кресле, он любовался на фотографию. Гельсингфорс, ничем не примечательные меблированные комнаты где-то на окраине. Осень, это заметно по стоявшим голыми деревьям, окружавшим здание. Жене он рассказывал, что здесь когда-то родился его старый друг. Можно и так сказать. Тот человек, мастер своего дела, и вправду здесь пережил одно из самых важных событий в жизни - впервые за всю свою карьеру оказался пойман. Да, вот дело-то было!
   Правая рука сама собой потянулась к листу чистой бумаги, а левая уже пододвигала чернильницу...Он вовремя себя одёрнул и отложил "заготовки" в сторону. Нет, не время!
   Боже, как он скучал по былым временам! Тогда его не тяготила семья, а каждый день был наполнен чем-то новым, важным, будоражащим душу. Он был нужен не только жене в те дни - жены-то, собственно, и не было - но самой России! Да! Сам регент пожимал ему руку после того дела в Гельсингфорсе, и до чего же это было приятно!
   Он с удовольствием вспоминал, как благодаря последнему заданию познакомился с человеком, ставшим для него в эти три года смыслом жизни, как боролся с заговором...
   - Эх, да что уж там!
   Он потянулся в один из маленьких ящичков, напротив головы, и достал трубку. Порывшись по карманам, выудил кисет и спички. Набивание табаком трубки - это настоящий ритуал. Он помогает успокоиться, собраться с мыслями, найти отдохновение от забот. Эх, вот если бы мысли можно было бы так же легко забрасывать в самый тёмный и дальний угол, как листы бумаги! Тогда он бы запрятал их на самое дно. Поднёс спичку к трубке...
   Раздался стук в дверь. Может быть, стучали раньше, но он не обращал внимания. Странно. Она редко беспокоит его в этой обители покоя и темнице прошлого.
   - Да, милая?
   Он отложил трубку в сторону и повернулся к двери.
   Та открылась без скрипа. И на пороге...
   На пороге появился смысл его новой, длившейся вот уже три года, жизни. Она была всё так же прекрасна, как в день их первой встречи. Разве что глаза были полны уверенности в себе и покоя. Да, а тогда она металась, переживала, не могла найти себя, думала, что так и останется одинокой до самого конца...
   А ещё чуть располнела: ну самую малость, это её даже красило. На щеках залегли ямочки - теперь она улыбалась часто, очень часто. А что до мелких ссор - так в какой семье их нет?
   - Прости, я тебя отвлекла, - она потупила взор, но хитрая улыбка выдала её. - К тебе гость. Я уверена, что ты будешь рад его видеть.
   - Гость? В такой час?
   Он перевёл взгляд на напольные часы. Они вот-вот должны были отбить десять часов вечера. Кто бы это мог быть?
   Ему потребовалось секунд пять, чтобы принять решение. Покидать кабинет не хотелось, да и отнюдь не впервые ему приходилось принимать посетителей здесь, в этом оплоте прошлого. Бывало - очень редко - в нём что-то просыпалось от того, прежнего авантюриста, глаза блестели, и гости дивились этой перемене, не в силах разгадать причину такого преображения.
   - Проси его сюда.
   Бумаги он как следует сложил. Кое-как привёл в порядок книги на полках, обычно пребывавшие в полном хаосе. Собственно, это было единственное место в доме, где царил беспорядок. Лёгкий диссонанс помогал почувствовать отличие кабинета от остального дома. Это помогало, хоть и не всегда, всё от тех же воспоминаний. Бывало, стоишь у книжных полок, перекладываешь туда-сюда книги, и мысли крутятся вокруг вопросов, подобных этому: "А если в хронологическом порядке расставить? Или нет, лучше по мастерству написания. А может, разбить авторов и расположить все книги по темам?".
   Он услышал шаги по лестнице. Знакомая походка - человека, привыкшего неусыпно следовать за командиром, озираться по сторонам и выискивать малейшую опасность вокруг. Да, он знал этого человека. Очень хорошо знал. Но что привело друга и соседа сюда? Такая же чёрная меланхолия, изредка пробивавшаяся сквозь серьёзные и выжидающие глаза?
   На этот раз дверь отворилась со скрипом. Только этот человек умел входить так, хозяин имел пару минут на "подготовку" к встрече.
   - Здравствуй! - сказали они хором и обнялись.
   Мощная хватка, казалось, стальных рук. И не скажешь, что не так уж и давно - те самые три года назад - врачи хотели отрезать ему руку и предрекали её паралич. От недуга не осталось и следа. Колючие усы, за последнее время ещё больше разросшиеся. Только бывшим сослуживцам - и некоторым из бесчисленных бывших жён - он разрешал звать себя "в глаза" Усачом. Больше ему нравилась другое прозвище - Сторож-ищейка. Да, это была лучшая похвальба его былым делам! А ещё некоторые, из "просвещённой общественности", звали его Убивцем. Что ж, такая кличка от таких людей - как он раз сам говорил - была поистине утончённым комплиментом.
   - Что привело тебя ко мне? - спросил хозяин кабинета...
   И прочёл ответ в глазах гостя. Что-то мелькало в них? Озорство? Нет...ожившее прошлое. Молодость - вот что расплескалось в зеркале души старого друга. На губах плясал редкий гость -широкая улыбка.
   - Один наш общий знакомый зовёт! Он ждёт тебя в моём автомобиле, у начала аллеи. Пойдём!
   Нетерпеливый, словно ребёнок, потянул озадаченного хозяина за руку.
   - Что происходит? Я же в халате!
   Он даже помахал рукавом, отчего заметались пушистые кисточки.
   - Неважно! Пойдём! Ты ведь хотел вспомнить старые деньки! Вчера говорил! - не унимался гость. И откуда столько прыти в человеке, как минимум три раза едва не угодившем на тот свет?
   - Да, говорил...Чего не скажешь после трёх рюмок "шустовки" из самого Ереванского завода! - отмахнулся было хозяин, но последовал за гостем.
   Его снедало любопытство: кто же мог привести в такое волнения обычно спокойного как покойник друга? Что вообще происходит?
   Жена, похоже, была вовлечена в общий заговор: она улыбкой и ободряющим кивком проводила мужа. Да уж! А вдруг его на вечеринку в кафешантан ведут? Или к певичкам? Или...Боже упаси...А ведь ревнивая!!! Жутко ревнивая!!!
   Ухали совы, пели ничуть не изменившуюся за последние века (и пользовавшуюся всё тем же успехом) песню сверчки, светила луна...В общем, идиллия. Он подумал, что в романах обычно происходит нечто ужасное именно в такие моменты. Пробежав - в тапочках! - по аллее, он так и не задал ни единого вопроса взволнованному без меры другу. Проще было дождаться и увидеть "сюрприз" собственными глазами.
   Вот показался автомобиль. "Руссо-Балт" одиннадцатого года, краса, гордость - и объект зависти - всей округи. Несмотря на ночную прохладу крыша авто была опущена, так что можно было разглядеть вольготно расположившегося на малиновом пассажирском сиденье таинственного гостя. В неверном свете луны и звёзд, к сожалению, издалека виделся только силуэт. Не то чтобы мощное сложение, скорее, крепко сбитое. Армейская- но отнюдь не гвардейская! - выправка.
   Незнакомец помахал рукой...И что-то было в этом жесте знакомое: может, непринуждённость, с которой только власть имущие могут двигаться? Или почти не разжатые пальцы?
   Друг подтолкнул его.
   - Давай, давай, а я тут постою, - в этом голосе, как написал бы иной романист, чувствовалась широкая улыбка.
   Пожав плечами, он приблизился к автомобилю. Незнакомец открыл дверь "Руссо-балта"...
   Облако, закрывавшее до того часть неба, полетело в сторону - и постепенно свет выхватывал то мундир Гвардейского флотского экипажа, то причёску, то лицо незнакомца...Хотя...Какого же незнакомца? Чёрные усы щёточкой. Короткая стрижка. Флегматичное выражение вытянутого лица - и глаза, всё знающие глаза...
   Рука сама собой потянулось к отсутствовавшей фуражке. По привычке он стукнул...тапочками. Вытянулся. Если это не было бы серьёзно, то это было бы в высшей степени смешно.
   - Ваше Высокопревосходительство! - гаркнул хозяин имения.
   - Вольно! - улыбнулся Великий князь Кирилл Владимирович Романов, полгода назад по совершеннолетию императора Алексея покинувший пост регента Российской империи. - Не хотите ли послужить России?
   И Дмитрий Бобрев, подполковник от контрразведки в отставке, не задумываясь ни на мгновение, выпалил:
   - Хочу!
   Дмитрий и сам не понимал, что это с ним.
   - А ты не хотел идти, - расхохотался Александр Спиридович за его спиной...
   - Превосходно, - одними губами улыбнулся Кирилл. - Не соблаговолит подполковник в отставке пригласить владыку всея России в отставке к себе домой?
   И тут до Дмитрия наконец дошло: а как же всё объяснить Анне? Он же так и не рассказал всего о своём прошлом...Проклятье!..
   - Так точно! - бодро ответил Бобрев.
   - Премного благодарен. У меня замечательный презент для Вашей жены, надеюсь, сразу незваного гостя не прогонит.
   Кирилл, наверное, прямо из воздуха, достал огромный букет роз. И цвет такой же, как Тот Самый букет для Анны...И, кажется, число роз то же...Совпадение? Или...
   - Кажется, Вам эти цветы о чём-то напомнили, - пожал плечами бывший регент, так сильно удивляясь, что не оставалось никаких сомнений в его осведомлённости.
   Дмитрий внутренне прикрикнул на себя: как он мог проглядеть слежку! Совсем в те дни голову потерял от любви!
   - Показывайте дорогу, прошу Вас, - сказал Кирилл тихо и властно. Кто-то, а бывший регент умел приказывать.
   - Есть! - рука Бобрева будто бы прилипла к виску.
   Развернувшись, лихо, как если бы на его ногах были не домашние тапочки, а кавалерийские сапоги, Дмитрий зашагал по направлению к дому.
   - Без формальностей, прошу, без формальностей. Вы в отставке, как, собственно, и я, - в последнее верилось так же легко, как в ставшего из могилы Распутина.
   Нет, при ближайшем рассмотрении, у Гришки вернуться с того света больше шансов, чем у Кирилла - уйти из власти. Официально, конечно, Великий князь более не занимал никаких серьёзных постов, так, синекуры. Ну что может Общества споспешествования промышленности Генеральный инспектор или государственного контролёра советник? Казалось бы, ничего...Для непосвящённых. К сожалению, Бобрев слишком давно пребывал вдали от властных кругов, так что с лёгкой душой относил себя как раз к таким вот ничего не знающим людям, нахватавшимся слухов и соседских выдумок. Но реальность, как несложно было догадаться, разительно отличалась от самых что ни на есть правдивых слухов. Не зря же Кирилл решил лично посетить Бобрева, да ещё ночью? Что-то здесь было не так!
   Путь до усадьбы они миновали в полнейшем молчании. Иногда, правда, Кирилл говорил о красоте того или иного цветка, коими была обсажена аллея, отмечал чистоту воздуха и изящество построек. Бобрев пропускал комплименты мимо ушей, понимая, что Великий князь делает это исключительно из вежливости к хозяину: где Петроград и Царское село - и где его именьице?
   - Не скажите, Дмитрий Петрович, не скажите! - вслух, что ли, он произнёс последнюю мысль?
   И какой из него теперь контрразведчик? Подрастерял былые навыки, постарел, жиром заплыл. К чему он Великому князю, в самом деле?
   - Здесь воздух чист от дрязг, а стены не полнятся интригами и ненавистью, - грустно продолжил Кирилл. - Вы давно не были в столице, очень давно...
   - Вот мы и пришли, - Бобрев постучал в дверь и отошёл в сторонку.
   На самом деле, он совершенно не знал, как себя следует вести, а потом решил действовать наобум. Вот, например, сейчас: наверное, Великого князя требуется первым пропустить в дом, как дорогого гостя. Да и жена несколько опешит, что поможет отсрочить самый главный вопрос. У Бобрева хотя бы будет время придумать ответ.
   Послышались лёгкие шаги Анны, дверь распахнулась - и вот она уже на пороге, в просто домашнем платье. Улыбается...Смотрит на гостя, застывшего с букетом роз на пороге...
   - Дражайшая, это Вам скромный подарок, - Кирилл делает кланяется и протягивает хозяйке цветы. - Если Вы сочтёте нужным прогнать меня, то от такой очаровательной дамы я сочту за счастье получить удар шипами по лицу.
   Регент рассыпался в комплиментах, и Бобрева даже, на удивление, уколола ревность: надо было самому догадаться о цветах! Как же давно он ей не дарил роз!
   - Благодарю! - Анна принимает букет, любуется пару мгновений цветами, поднимает взгляд на Кирилла. Делает шаг в сторону, давая возможность гостю пройти. - Я и не думала...
   Свет, который мадам Бобрева закрывала своей спиной, теперь вовсю гладит лицо Великого князя, и до Анны наконец-то доходит, кто пришёл к ним в гости.
   - Ваше...
   Она припадает в реверансе, неуклюжем, но искреннем. Глаза округляются от удивления, а звуки застывают камнем в горле.
   - Благодарю, - словно бы не замечая замешательства Анны, Великий князь проходит в прихожую. - Да, красиво, очень красиво!
   Старая лестница, с потёртыми за многие годы ступеньками, многочисленные вазы с полевыми цветами (Бобрева любила их собирать и сушить), портреты и фотокарточки родственников и друзей и запах, тот самый запах счастья и уюта, которого так не хватает в гниющем столичном "свете". Керосиновые лампы даруют тёплый свет этому великолепию, завершая картину идиллии.
   Кирилл набирает полную грудь аромата домашнего уюта и поворачивается к хозяйке дома:
   - Вы же не будете против, если я попрошу проводить меня в гостиную? Говорят, она у Вас очень и очень уютная. Что и неудивительно: трудами такой потрясающей женщины даже Сахара может быть преображена в Райский сад, - Кирилл делает поклон уважения.
   - Что Вы...Что Вы...Конечно же...Пойдёмте! - Анна наконец-то приходит в себя и, бросая полный вопросов взгляд на Дмитрия, шествует с букетом (а точнее даже, с охапкой) роз влево.
   Остальные следуют за хозяйкой дома. Похоже, что лишь Кирилл из всех чувствует себя как дома, уютно и спокойно. Даже Бобрев - и тот волнуется без меры.
   Наконец все оказываются в глубоких креслах.
   - Я сейчас что-нибудь придумаю с чаем...или чем-нибудь более подходящим для подобного визита...- Анна, похоже, хочет сбежать на кухню, где хоть немного успокоится и почувствует себя в привычной обстановке.
   - О, право, не стоит, не стоит! Что Вы! Не надо! Я на какую-то минутку забежал, не извольте беспокоиться!
   Кирилл улыбается, но в глазах его так и читается приказ: "Оставайтесь на месте".
   - Сударыня, Вы же не будете против, если я украду Вашего мужа на некоторое время? - Кирилл говорит будто бы о какой-то увеселительной прогулке. - Видите ли, Общество споспешествования Промышленности намерено наладить работу с только-только встающей на ноги Чехословацкой республикой. Кое-какие заводы работают ещё с довоенных времён, но молодому государству требуется поддержка. Да и наши промышленники заинтересованы в развитии связей с братским славянским народом. Вашего мужа...
   Кирилл смотрит только на Анну. Бобрев понимает: за Дмитрия Великий князь уже всё решил. Но, как ни странно, бывший контрразведчик только рад этому. Он даже и сам не знал, сколь сильно соскучился по былым временам! А тут - такая возможность! Но...подождите...Чехословакия? Зачем он в Чехословакии?
   Одними губами Бобрев, глядя на Спиридовича, прошептал: "Чехословаикя?".
   Александр Иванович утвердительно кивнул и подмигнул этак ободряюще и - так же, одними губами - ответил: "Настоящее дело!".
   - Я даже не знала, что мой Дима...- Анна посмотрела на удивлённого ещё больше жены Бобрева. - А надолго? И что он там будет делать?
   - О, я не думаю, что ему понадобится больше полугода. А может, даже меньше. Естественно, на выходные и праздники он будет в Вашем полном распоряжении! Иначе, - Кирилл продолжил наигранно испуганным тоном, - Вы разнесли бы всё наше Общество в щепы. Однако выехать он должен сегодня же утром. Вы, может быть, слышали о запланированном на завтра вылете "Добрыни"?
   - Да, что-то слышала, - кивнула Анна. - Это...
   Вслед за "Ильёй Муромцем", лучшим бомбардировщиком в мире, Сикорский сконструировал пассажирский самолёт, долженствующий совершать постоянные рейсы между государствами. Первый показательный полёт должен был быть совершён из окрестностей Петрограда по маршруту Петроград-Варшава-Прага-Братислава-Бухарест-София-Царьград-Афины.
   Дальше, если позволят погодные условия и не произойдёт неполадок, планировалось облететь все основные города Королевства сербов, хорватов и словенцев. "Добрыня" выходил в дозор по дружественным землям и на мир посмотреть, и себя показать. Естественно, английская и французская пресса запестрели заголовками о том, что русский медведь обходит свои владения. Немцы и австрийцы в былое время подняли бы шум и пригрозили бы дипломатическими осложнениями - но кто стал бы теперь слушать поверженный Берлин и истерзанную Вену?..
   - К сожалению, следующий полёт намечен в следующем месяце, но сейчас каждый день на счету. Так что Вы скажете, Анна: отпустите своего мужа? Уверяю,- Кирилл выставил ладони вперёд в клятвенном жесте, - я верну Дмитрия в целости, сохранности...Может быть, даже чуть располневшего на пражском пиве и хлебе.
   Анна посмотрела на Дмитрия. Тот кивнул и ободряюще улыбнулся. Бобрева вздохнула. Она понимала, что мужу это очень надо...Но всё было так неожиданно, удивительно...Сам бывший регент...Ночь...Такая спешка...Тем более...Ведь Кирилл, говорят, участвовал в оправдании Винавера...Да, и ещё! Она - жена человека, за которым лично приехал бывший регент!
   - Такому галантному кавалеру нельзя отказать, - наконец-то произнесла Анна.
   Кирилл довольно кивнул.
   - Что ж. Боюсь, ему уже сейчас придётся собираться. Я намерен ещё некоторое время наслаждаться воздухом Вашей прекрасной аллеи! - регент кивком дал понять Спиридовичу, что супругов надо оставить вдвоём.
   - Не утруждайте себя, я покажу Великому князю дорогу, - откланялся Спиридович, многозначительно подмигивая сразу обоим Бобревым.
   Едва за гостями захлопнулась дверь, как Анна бросилась к Дмитрию и обняла его, крепко-крепко. Так они и стояли целую вечность, которая закончилась так быстро...
  

Глава 1

   Играла музыка. Как обычно - "Прощание славянки". Сейчас эта мелодия была как никогда кстати. Как-никак, по славянским (ну кроме румын) странам предстояло лететь. А народу-то было вокруг, народу! Казалось, бросишь взгляд под землю - и там кто-нибудь сыщется из зевак или репортёров. Лётное поле, к счастью, оцепили полицейские. Они кое-как сдерживали напор толпы, желавшей посмотреть поближе не на новейший самолёт генерала Сикорского, а на его пассажиров. По Петрограду расползлись слухи, что Великий князь Кирилл, известный любитель гонок и всевозможных технических новинок, лично сядет за штурвал, а рядом будет сидеть император Алексей. Меж тем, в особо "информированных" кругах ходили разговоры о том, что ни в какое турне "Добрыня" не отправится: Алексей Николаевич отправляет за отцом, всё ещё находящимся в "путешествии".
   Бобрев узнал все подробности за считанные минуты, оказавшись на поле рядом с каким-то дородным господином. Пенсне, изысканный фрак, каждую складочку на котором знакомец (имя Дмитрий не успел спросить даже, оказавшись завален потоком слов) разглаживал с невероятным тщанием. Не приведи Господь оказаться с ним на соседних креслах! Бобрев прослушает курс мировой истории в слухах!
   "Спрыгну на крыльях Котельникова, клянусь, спрыгну! Или сброшу этого господина в пенсне!" - думал Бобрев, стараясь делать вид что внимательно слушает словоохотливого попутчика, пропуская все его слова мимо ушей.
   Дмитрий уже видел во всех подробностях картину падающего сквозь облака болтуна, чей фрак даже после падения останется словно только-только из-под утюга.
   Потом мысли Бобрева перетекли на прошлую ночь...
   - Дима, ты точно хочешь поехать? На полгода...Что ты вообще будешь делать? Я не понимаю, - зарывшись в грудь, шептала Анна.
   Она уже смирилась с тем, что Бобреву предстоит дальняя и долгая поездка. Она была рада, что муж сможет развеяться, показать себя: не заметить его меланхолию было бы невозможно. Анна понимала, что такому прежде деятельному и, по-своему, эксцентричному человеку в такой глуши делать нечего. Но как же она не хотела его отпускать!
   - Да, я смогу быть полезен России. Это ведь не так уж и плохо? Там нужны хорошие служаки, знающие немецкий, кому Великий князь мог бы довериться: Спиридович мне такую протекцию сделал! Поднаторею в торговле и дипломатии, куплю тебе сервиз богемского стекла! Два сервиза! И привезу тамошние платья! Много платьев, целую гардеробную! А ещё...
   Дмитрий наконец-то замолчал: услышал всхлипы.
   - Ань...- он положил руку ей на макушку. Зарылся пальцами в волосы.
   Они так и стояли, обнявшись. Стояли. Стояли. Бобрев тоже заплакал. Нет, ну конечно - просто в глаз что-то попало! Да, не может быть никаких сомнений!
   - Вот и простились, - вздохнула Анна, поцеловав мужа на прощание.
   Весь нехитрый скарб поместился в один маленький чемодан. Да много ли ему надо? Бритва, помазок, рубашки, брюки, пара книг. И - фотокарточка Анны. Вот и всё, что нужно, а всякие мелочи можно на месте будет купить. Если уж во Франции рубли принимают, то и в молодой Чехословакии должны вовсю брать! Говорят, у них даже собственной валюты пока нет!
   В автомобиле говорил в основном Кирилл. Говорил долго и много, но по делу. Великий князь в самом деле не отошёл от дел государственных. Редко кто вспоминал ещё об одном его почётном "титуле". Как-никак, Императора по делам Службы Имперской Безопасности советник не последний человек в России.
   Задача стояла непростая. Требовалось создать заграничное бюро СИБ в Праге. Сама Чехословакия была интересна, но не так, как соседняя Германия. Было буквально рукой подать до Баварии. А там! Газеты, даже самые скандальные, не говорили и десятой доли о том, что там происходит! Похоже, назревал мятеж во главе с Людендорфом. А что поделаешь? Революция подняла наверх левые силы. Монархисты попытались повернуть время вспять и несколько офицеров повели части на столицу. Ровно неделю город забрасывал патриотическими радиограммами Германию. "Семь дней" монархии закончились расстрелом из пушек Рейхстага. Великая война похоронила кайзеровскую Германию. Кайзеровскую - но не прусскую.
   Гинденбург - точнее, его окружение - собирал под своё начало сокращённых, буквально изгнанных из армии после Петроградского мира офицеров и унтеров. Естественно, все они были недовольны унижением -и все как один умели хорошо воевать. Правительство пока смотрела на это сквозь пальцы, надеясь в дальнейшем использовать "Железный шлем" в качестве костяка возрождённой армии.
   К сожалению, нам сковали руки в германских делах. В дополнительных протоколах, текст которых хранился в глубокой тайне, Россия в обмен на невмешательство англичан в балканские дела обязалась не лезть в дела соседа. А руки-то чесались, чесались! Вот в Чехословакию лезть можно и нужно. А оттуда кто-то, совершенно случайно, может забрести в Германию. Или даже просто поговорить с парой-тройкой человек из побеждённого, но не поверженного государства. Так, обменяться мнениями, вручить книжки там всякие, пакеты с ничего не значащими бумагами. Подумаешь! Ведь ничего такого!
   А заодно можно будет влиять на чехословацкие дела. Информация, знаете ли, правит миром. Заграничное бюро будет собирать эту информацию.
   Хорошее владение немецким, опыт борьбы с вражеской агентурой, навыки в использовании дезинформации - на плечи Бобрева должна была лечь защита от иностранной разведки. Естественно, от союзнической: ни у австрийцев, ни у германцев полноценной разведки больше не осталось. Даже великий Макс Ронге - и тот ушёл, живёт где-то в глухомани и пишет мемуары. Кирилл знал, что выйдет скорее художественный роман, в котором о многом главный немецкий разведчик умолчит.
   - А кто же будет работать над вербовкой и анализом? - Бобрев позволил себе перебить бывшего регента.
   - Думаю, Вас удивит мой выбор. Удивит - и обрадует. Старые деньки и всё такое, - довольно улыбался Кирилл, предвкушая реакцию Дмитрия. - Узнаете в самолёте. Всё узнаете.
   Меж тем господин в пенсне, почёсывая безразмерные бакенбарды, продолжал что-то там рассказывать. Бобрев решил даже прислушаться. Да, точно, теперь попутчик - будь он неладен - делился впечатлениями от нового "шустовского".
   Перемешивая восторги от вкуса, соответствующего некогда дарованному французами праву звать этот напиток коньяком, сведениями о трёх существующих на данный момент заводах и рассказом о прошлом семьи Шустовых, в своё время споривших с Демидовыми за честь считаться влиятельнейшей купеческой семьёй России.
   - А ещё говорят, будто бы в их подвалах, представьте себе, хранятся бочки с коньячным спиртом столетней выдержки! Столетней! Вы таки представляете?
   Последний вопрос заставил Бобрева прислушаться к знакомцу. Как-как зовут этого господина? Полное лицо, широкие глаза с хитрым прищуром, разве что бакенбарды, пенсне и безразмерная шляпа (и это в летнюю жару!) мешали получше его разглядеть. Но интонации казались знакомыми, очень знакомыми...Может, он изменил голос? Грим? Нет, бакенбарды выглядят очень и очень натурально, если и накладные- то работа высшей пробы. Нет, бред!
   Бобрев ухмыльнулся. Знакомец посчитал это за интерес к рассказу и с удвоенной энергией.
   На счастье, концерт закончил играть, и толпа успокоилась, ожидая торжественной речи императора. И точно, молодой Алексей, только-только ставший полновластным императором, поднялся с места и начал рассказывать, как он рад возможности увидеть очередной триумф нашего самолётостроения. Рядом с императором стоял улыбающийся Сикорский, по праву ставший, наравне с "Добрыней", героем торжества.
   Потом слово взял и Кирилл, говоривший от лица Общества споспешествования. Бывшего регента слушали не так внимательно, уже предвкушая действо. И точно: Великий князь, кинув шутку-другую, хлопнул в ладоши - и дверь "Добрыни" открылась.
   Прекрасная девушка в некоем подобии полицейского мундира и юбке этак пониже икр. Кирилл, несмотря ни на какие препятствия, настаивал именно на таком костюме. Об этом поведал всё тот же всезнайка, добавив, что явно за этим стояло что-то личное.
   - Но кто поймёт всех этих высокопоставленных особ? - пожал плечами знакомец (Бобрев так и не успел спросить его имени) и направился к трапу.
   Снова, с удвоенной силой, оркестр заиграл "Прощание славянки". На Бобрева нахлынули воспоминания о днях борьбы с немцами в Петрограде и Гельсингфорсе в последний год войны...Да...Всё было...Как там Анна?
   Под всеобщие аплодисменты и чуть-чуть грустные удары медных тарелок, пассажиры заняли свои места. Для Бобрева это не был первый полёт на самолёте, но как же всё отличалось! Как отличалось! Если до того Дмитрий летал в качестве пассажира на сравнительно небольших разведчиках, то в пассажирском самолёте он оказался впервые. Это был своего рода вагон, не первого класса, а скорее третьего, но с удобными креслами, расположенными в два ряда у правой стороны. Левая сторона отводилась под узкий коридорчик, проходивший через весь "вагон" и заканчивавшийся полукруглой дверью в кабину пилотов.
   Теснясь и волнуясь, пассажиры "Добрыни" кое-как заняли места. Та сударыня, просившая называть её "просто Катя", помогла пассажиром управиться с ремнями. Как объяснила "просто Катя", при полёте они должны были обеспечить кое-какую безопасность. Мало ли что? Завихрения воздуха, буря, пике...
   Когда "просто Катя" с широкой улыбкой рассказывала обо всех прелестях полёта без ремней, пассажиры с удвоенной энергией принимались поправлять их последнюю надежду на выживание - иначе и не скажешь.
   Места Бобрева и ("За что, Господи?!") болтуна, рассказавшего в первую же минуту их знакомства всё, что по-настоящему интересовало Дмитрия, и теперь нёсшего полнейшую околесицу, оказались в самом хвосте.
   - Ну что, с почином? - рассмеялся сосед.
   - С почином, - кивнул Бобрев, намереваясь углубиться в собственные мысли...
   Нет, конечно, ему следовало бы выжать из соседа все возможные и невозможные сведения, благо и сам "объект" был бы рад без меры. Да только...Нечто в глубине души мешало Бобреву полностью вернуться к былой жизни. Может быть, тот уголок, что был отведён для семьи и дома? Контрразведка была связана с огромной опасностью, и казалось, что чем дольше ты оттягиваешь возвращение в неё, тем больше шансов остаться в живых...
   - Эх, дорогой друг, Вы совершенно не желаете меня слушать! - возмущённо заметил сосед. - Скажу больше: ай-ай-ай, не обращаете на меня никакого внимания!
   - Что Вы! - хотел было отвертеться Бобрев...
   Он повернул голову вправо, чтобы посмотреть на соседа: мол, видите, обращаю, очень даже обращаю...
   - Нет, не обращаете, - улыбнулся своими полными губами сосед, потянулся рукой к левой щеке и...
   И принялся срывать накладные бакенбарды. Бобрев с удивлением смотрел на происходящее. Ювелирная работа оказалась брошена в крохотный саквояж, с которым знакомец не расставался ни на секунду. Туда же, скомканная и сложенная в три погибели, отправилась шляпа. Разве только пенсне осталось на месте, инфернально поблёскивая. Полные губы соседа слились в издевательскую улыбку. А глаза...Глаза Ивушки Манасевич-Мануйлова торжествовали.
   - Дмитрий Петрович, Дмитрий Петрович! - вздохнул самый скандально известный агент короны. - Вы в своей деревне растеряли последние навыки!
   - Вам проиграть не стыдно! - ошарашено ответил Бобрев.
   Рука сама собой потянулась для рукопожатия.
   - Ну вот? мы снова за работой, - подмигнул Ивушка.
   - Да, а я уже всё позабыл...Даже Вас не признал...Но... - Дмитрий опомнился. - Но лучше прервём разговоры на эту тему...
   Ивушка отмахнулся от этих слов, как от назойливых комаров.
   - Дмитрий, да тут все свои. Все пассажиры "Добрыни" - сибовцы. Даже пилоты. Понимаете? - Манасевич улыбнулся во всю ширь, сверкая белыми зубами. - А что до узнавания...День, когда меня узнают в гриме, думаю, будет моим последним днём.
   Да, идея была безумной, но блестящей. Кто бы в здравом уме усадил будущее ядро русской агентуры в Чехословакии в самолёт, который окажется под самым пристальным вниманием мировой прессы? Уже после Варшавы, при каждой посадке, сотни фотовспышек озарят "Добрыню" и его пассажиров. Они окажутся на передовицах (ну ладно, на второй-третьей странице как минимум) всевозможных газет. Как с этим придётся справляться? Какие усилия придётся приложить, чтобы такая известность не помешала работе? Ведь известный разведчик - это провалившийся разведчик...
   - Мы справимся, - ответил на свой же немой вопрос Бобрев.
   Манасевич одобрительно закивал. Приближалась "Просто Катя" с подносом, уставленным всевозможными напитками. Перед взлётом полагалось принять для храбрости, как же без этого?..

***

   Жизнь кумира России, героя Стамбульской операции, адмирала Александра Васильевича Колчака превратилась в сущий ад. Едва ли не каждый вечер его жена, Софья, закатывала скандалы. Прежде она мирилась с присутствием Анны Васильевны Тимирёвой в жизни Колчака - но присутствием где-то на заднем фоне, далеко-далеко. Да и разговоры об этом редко ходили в обществе. Теперь же Анна Васильевна, в которую Александр влюблялся с каждым днём всё сильнее и сильнее, стала объектом ненависти Софьи.
   "В этом мире может быть только одна мадам Колчак!" - не раз и не два бросала она в порыве злости мужу, а тот сносил это молча. После очередного шторма он покидал беспокойное море - свой дома - и отправлялся в тихую гавань. Иногда он гулял возле храма Святой Софии. Впервые за почти пять столетий здесь велись православные службы. Колчак прислушивался к литургии, звуки которой, проникая сквозь древние стены собора, струились вместе с водой фонтанов и шелестели в такт саду, раскинувшемуся вокруг здания.
   Здесь Колчак, под вовсю цветущей смоковницей, любил проводить свободное время. Разглядывая небо через листву, более похожую на ворох размашистых куриных лап (только зелёных), покрытых пухом...До чего же это были красивые цветы! А лепестки! Чем-то похожие на вишнёвые, только пошире и ароматней...
   Нет, всё-таки вишнёвый цвет пахнет изысканнее, тоньше. Лепестки цветов смоковницы били запахом в нос - особенно сейчас, на пике цветения.
   Здесь Колчак, под вовсю цветущей смоковницей, любил проводить свободное время. Разглядывая небо через листву, более похожую на ворох размашистых куриных лап (только зелёных), покрытых пухом...До чего же это были красивые цветы! А лепестки! Чем-то похожие на вишнёвые, только пошире и ароматней...Или на цветки сакуры - она ведь родственница вишни, только японская, не дающая плодов...Да...Япония...Порт-Артур, плен, золотое оружие...Иногда кажется, что это было какую-то неделю назад, иногда - что века и тысячелетия минули с той поры.
   Нет, всё-таки вишнёвый цвет пахнет изысканнее, тоньше. Лепестки цветов смоковницы били запахом в нос - особенно сейчас, на пике цветения.
   Так, рассуждая о пустяках, Колчаках и отдыхал душой. Он даже научился не обращать внимания на городовых и солдат гарнизона, смешанные патрули из которых крейсировали в огромном количестве по городу. Что поделать? Турки, естественно, не могли воспринять спокойно вхождение Стамбула в состав России. Едва ли не ежедневно в каком-нибудь из районов города вспыхивала то драка, то толпа собиралась для бунта, то пришлые не могли поделить что-то с местными. И если бы не постоянные, ежедневные усилия генерал-губернатора города - Кутепова - то бочка пороха, на которой мы пробовали усидеть, взорвалась бы.
   Вот и сейчас Колчак услышал отдалённый гул. Взрыв?
   Александр Васильевич встрепенулся и принялся оглядываться по сторонам. Так, на норд ничего...Зюйт-вест...Постойте-ка...На зюйт-зюйт-вест клубы дыма, не серые даже или пепельные, а угольно-чёрные.
   Патруль заволновался. Городовые, перебросившись словом-другим с солдатами, побежали в квартал, небо над которым уже потемнело. Солдаты же, посовещавшись, подошли к Колчаку. Их командир, пехоты поручик, то и дело потиравший от волнения сизый свой нос невиданных размеров, козырнул адмиралу и стукнул каблуками сапог.
   - Вам бы в безопасное место, Александр Васильевич!
   - Мне ничего не угрожает. Благодарю! - Колчак встал со скамейки, кивнул патрульным и продолжил прогулку по саду.
   Поручик, Игорь Смольянинов, с которым адмирал познакомился ещё в первый день "посиделок", лишь пожал плечами, зыркнул многозначительно на подчинённых и продолжил следить за Колчаком. Мало ли? Вдруг сейчас бомбист выбежит из подворотни, или башибузук примется палить? Поручик уже не раз становился свидетелем подобных нападений: и глазом моргнуть не успеешь, а площадь завалена трупами. Этого он навидался ещё дома, в России. А теперь и Стамбул ("Нет, он, конечно, ныне русский город...но...знаете ли...") оказался наполнен такими же сорвиголовами. И окажись на их пути Колчак - Игорю голову снесут. А потом пришьют и снова снесут. А потом направят на Сахалин, любоваться улыбками японских пограничников.
   "В общем, неспокойно у нас, милая моя, любимая Анна Васильевна" - Колчак в мыслях уже заканчивал разговор с возлюбленной. Они должны были увидеться в офицерском собрании, сегодня, в девять вечера. Бал, шампанское - и Тимирёва. Нет, всё-таки Тимирёва, бал и шампанское. Да, это ближе к истине. Её муж вот уже который месяц просился на Дальний Восток или на Балтику, желая хотя бы так оградить свою семью от развала. Брак, на самом деле, давным-давно лопнул. На службе Тимирёв появлялся в отвратительном настроении, стараясь лишний раз не оказываться поблизости от Колчака. Но что поделать, если Черноморский флот переведён был в Стамбул? На крохотном пятачке, отведённом под штаб и Собрание, было весьма и весьма трудно не столкнуться нос к носу. Да и вообще, Второй Рим - город маленький.
   Чему подтверждением был несущийся со всех ног вестовой. Ленточка трепетала на ветру, "солнечные зайчики" игрались на матроске, а по лицу градом валил пот.
   Матрос, хрипя, отдал под козырёк и протянул кусок телеграфной ленты.
   - Семён, я ведь просил: не бегай ты за мной. Бери автомобиль, - Александр Васильевич со всей возможной строгостью посмотрел на вестового и, приняв в руки ленту, принялся за чтение.
   "Пград тчк Морштаб тчк Колчаку срочно руки..."
   Курносый, обычно розовощёкий Семён Петров развёл руками.
   - Никак не мог найти. Все разъехались. А тут телеграмма срочная. Пришлось бежать.
   - Что такого срочного... - Колчак замолчал на полуслове.
   "...прибыть в Пград совещания флот тчк Григорович"
   Так. Лично морской министр просил срочно прибыть в Петроград на совещание Моргенштаба. Что-то серьёзное затевается? Скорее всего: после подписания мира с Германией о подобной спешке наверху успели подзабыть. Войны нет? Нет. Так чего волноваться и спешить?
   А тут...
   - Благодарю, - Колчак скомкал телеграмму. Что-то затевается?
   Раздался ещё один хлопок, только громче.
   - Сегодня туки превзошли самих себя, - ухмыльнулся Петров.
   - Похоже на то, - рассеянно ответил Колчак.
   Что бы это могло быть?..
   Кирилл Владимирович запирал на ключ свой кабинет. Да, он, кажется, поменьше регентского, невзрачнее, непритязательнее. И располагается буквально у чёрта на куличках - в бывшем здании Центрального военно-промышленного комитета. Сизов любил вспоминать день своего триумфа. Документы, добытые Бобревым, оказались полной неожиданностью даже для гостя из будущего. Указания на счета, с которых потом платили антиправительственным агитаторам. "Пожертвования" (так назвали эти выплаты присяжные поверенные на процессе) в пользу партии большевиков. Тут была даже не переправленная вовремя по месту назначения записки Гвоздева с требованием высылки ещё денег на подпольную типографию и выдачу денег планировавшим участвовать в забастовке рабочим. Но это были мелочи по сравнению с суммами, выделенными из государственный казны и предназначенным для покупки патронов, снарядов, в конце концов, бинтов. Сто миллионов рублей - вот была минимальная цена предательства военно-промышленных комитетов. На эти деньги можно было купить пятьсот тысяч пулемётов "Виккерс-Максим" (без огромной надбавки, которую требовали поставщики - комитеты заказывали у самых жадных и прижимистых поставщиков, заметьте) - но они были потрачены на революцию. На революцию во время войны. Были и другие доказательства, множество, необозримое множество - и даже лучшие присяжные поверенные, точнее, часть из них - остальные принимали участие в махинациях и оказались на скамье подсудимых, - так вот, присяжные ничего не смогли поделать. Главным обвиняемым должен был выступить Гучков - но он погиб на дуэли со Спиридовичем. Вместо него отбивался Львов. На возглавлявшийся им Союз земств и городов, Земгор, нашлось ещё больше уличающих доказательств. Георгий Евгеньевич, толстовец, критиковавший правительство и не желавший ничего делать для лучшей его работы, не желавший даже занять место критикуемых им министров (и открещивавшийся от этого места, как язвенник от "менделеевки") - он был приговорён к смертной казни через повешение.
   Толпа, славословившая его некогда, теперь улюлюкала и требовала новых казней. Ещё бы! Ведь что мы? Мы же ничего не делали, никого не поддерживали, никому не плевали в лицо. Это другие. А мы завсегда за царя-батюшку. Теперь-то, когда Львов проиграл, теперь-то вся его сущность видна!
   Кирилл едва удержался от того, чтоб не сплюнуть. Ему были противны комитетчики - но ещё более пренебрежения он выказывал таким вот "флюгерам". Жаль, что большая часть восклицавших на страницах газет и в салонах были как раз из "флюгерной" породы...
   Ну да ладно. Сизов улыбнулся. Бывший регент. Да, теперь его так зовут - и никто не понимает, отчего так ухмыляется носитель сего почётного титула при этих словах. Бывший регент, ну что в этом такого? Кирилл даже поспорить был готов, что не родится то произведение, одного из героев которого назвали так разок-другой. И автопробегом никто не ударит по разгильдяйству...Да, кроме первого гонщика империи, конечно же. Та часть души Кирилла, что принадлежала Великому князю, давала о себе знать. Руки так и потянулись к воображаемому рулю, а в ушах шумел ветер, так и желавший скинуть автомобиль с дороги. Но нет! Стихии не победить!
   - Кирилл Владимирович, до завтра, - кивнул покидавший свой кабинет Юровский.
   Бывший хлеботорговец, ныне работавший в целой тьме учреждений, занимавшихся денежной реформой, с извечным меланхоличным видом прошёл мимо. Короткая, словно у солдата, стрижка, огромные уши (это особо заметно становилось в профиль), неизменно подтянутый вид и щеголеватый пиджак. В руках - очередной журнал со статьей или выкладки по тому или иному проекту. Он никогда не боялся в глаза сказать то, что думает, и потому Кирилл его так уважал.
   Сотрудники Общества покинули здание. Кирилл попрощался со сторожем, перекинувшись парой шуток. Дверь уже закрывалась за бывшим регентом, когда он услышал - краем уха - гудки телефона. Шестое чувство, имя которого присвоено бедной печёнке, ноющей при каждом удобном и неудобном случае, заставило Сизова остановиться.
   И точно: почти сразу же вслед за Кириллом выбежал сторож:
   - Кирилл Владимирович! Вам просили передать! - Степаныч был перепуган, его лицо даже побелело. - Кирилл Владимирович!
   - Что просили передать? - бывший регент оставался невозмутимым.
   - Только что в Мюнхене началась революция, - Степаныч аж перекрестился. - Вас просят в Генштаб.
   - Рано начали, - только и ответил Кирилл, мысленно ругая Людендорфа за спешку...
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   После революции, чтобы кое-как свести концы с концами, Шустовым пришлось переработать запасы коньячного спирта столетней выдержки. Несмотря на то, что алкогольный напиток, производившийся на трёх заводах - Ереванском, Кишинёвском и Одесском - по правилам должен был бы именоваться бренди, французы официально разрешили именовать его коньяком. Этому помог хитрый ход "Коньячного короля", Николая Шустова. В 1900 году в Париже проходила выставка, на которой проводился конкурс среди виноделов. Жюри, оставшись сверх всякой меры довольно представленным напитком, присудило ему гран-при. Когда Николай раскрыл инкогнито, французам пришлось дать разрешение на гордое название "коньяк" на этикетках "шустовского". Кроме того, семья Шустовых очень плодотворна занималась производством водки, конкурируя с семьёй Смирновых. Последним, однако, революция помогла завоевать всемирную известность. Владимир Смирнов сперва оказался в Стамбуле, затем открыл производство во Львове и в Париже. Даже в одном британском сериале о чиновниках, если говорят о русской водке, имеют в виду именно "смирновку". Вот такая история борьбы двух алкогольных магнатов.
   После революции, при попытке перехода через границу, Манасевич-Мануйлова узнал один из пограничников. Его расстреляли на месте как одного из ярых сторонников свергнутого, классово чуждого строя.
   По итогам Портсмутского мира, которым закончилась Русско-японская война, Южный Сахалин стал частью Страны Восходящего Солнца. Удалось его вернуть лишь после Второй мировой войны.
  
   Леонид наумович Юровский (1884, Одесса - 17 сентября 1938 года, Москва). Некоторое время учился на электромеханика в Петербургском политехническом институте, но затем перевёлся на экономическое отделение, где тогда преподавали Туган-Барановский, Чупров, Струве. Занимался вопросами хлебного хозяйства под руководством Лоренцо Брентано (наиболее известное и доступное произведение последнего - "Народное хозяйство Византии"). В 1910 году присвоено звание доктора политэкономии. Занимался журналистикой. Воевал в Первую мировую войну артиллеристом. Командовал батареей на Румынском фронте. Приветствовал Февральскую революцию, получил пост управляющего Особым статистико-экономическим отделом в августе 1917 года. В сентябре 1917 года настроение Юровского легко передать через процитированные в книге "Денежная политика Советской власти" слова С.Н.Прокоповича, министра сельского хозяйства: "Мы на границе отчаяния...И уже теперь я, как экономист, могу предвидеть тот месяц, когда мы окончательно экономически развалимся". Эти слова были приговором Временному првительству, исполненному спустя несколько месяцев. Долгое время Юровский не принимал большевистского режима. Затем - с началом НЭПа - его отношение переменилось. Юровский работает в Наркомфин, участвует в разработке денежной реформы. Однако вскоре пришло известие о предполагаемой высылке Юровского На "философском пароходе"). Начальство его отстояло. В 1925 году он снова делает значительный вклад в проекты финансовых реформ. В 1928 году поднимает вопрос о махинациях Госбанка со сведениями об обеспеченности червонцев (золотовалютное обеспечение было недостаточным, но данный факт скрывался). Это было связано с тем, что в условиях сворачивания НЭПа падали поставки зерна за границу и приходилось продавать золото (скажем, с 31 декабря 1927 года по июль 1928 года - около 97 (девяноста семи) тонн золота). За 1927 - 1928 годы было продано 160 (сто шестьдесят) тонн золота. Показатели 1921 года были превзойдены. Одновременно эмиссия начинала гарантироваться ещё не добытым золотом "Союззолота". Далее Юровский, долгое время противившийся такой политике, в очередной раз потребовал отставки. Он был переведён а планово-экономическое управление. В 1930 году стал членов Совета госбанка. После "покаяния" Рыкова Юровский был арестован. Репрессирован вместе с Кондратьевым - предсказавшим Великую депрессию (сбывшееся предсказание он имел "удовольствие" лицезреть сквозь тюремную решётку). По болезни (просьба об освобождении была поддержана Генпрокурором И.А. Акуловым). Политбюро вынесло решение об освобождении Юровского. В конце 1937 года - снова арест, 17 сентября 1938 года - расстрел. Его сын погибнет в 1943 году на войне.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

Глава 2

   Наконец-то долгий перелёт закончился! Дмитрия Петровича Бобрева нещадно укачивало с непривычки. А уж сколько раз он, побывавший не в одной переделке офицер, боязливо поглядывал в иллюминатор, с каким замиранием сердце всматривался в раскинувшиеся внизу поля и леса. Хотя, на самом деле, было так высоко, что не очень-то и страшно. Может, просто не верилось, что он летит на такой высоте. К счастью, "Добрыня" делал остановки с похвальной частотой: то заправка, то "знакомство с прелестным видом" леса, то ещё что-то. Сикорский уж так расстарался, что самолёт можно было посадить буквально на сжатое поле, не на загодя подготовленную полосу.
   Но более всего захватывали дух приёмы в городах. Конечно, Варшава ещё не отошла от Великой войны (в первую очередь - толп беженцев, а потом и эвакуации), но жители выглядели опрятными и в целом счастливыми. Поляки за прошедшее время так и не решили, как же себя вести. Война, манифест Николая Николаевича о скором даровании им различных свобод, немецкая оккупация, победа русского оружия - всё смешалось в их головах. Регент много чего обещал и кое-что успел сделать, но что же будет с польским королевством? Восстановится ли Речь Посполитая?
   Бобрев порой ловил на себе выжидающие взгляды поляков: они ждали от каждого русского, мало-мальски связанного с правительством, официальных заявлений. Не все, конечно, так смотрели, отнюдь. Кое-кто поглядывал одобрительно, а кто-то со злостью. Великая война так и не решила польский вопрос, как, собственно, и мирная конференция. Что-то будет скоро? Новое восстание?
   Дмитрий пытался гнать от себя подобные мысли. Не о том ему сейчас думать надо, не о том. Впереди ждала Прага, новая работа, великие свершения...А позади - великая любовь. Как там Анна? Приедет? Или нет, лучше пусть не приезжает пока что! Слишком много опасностей ей грозит вдали от дома, под самым боком революционной Германии. Да и в случае чего на Бобрева не смогут давить.
   В Варшаве задержались ненадолго, буквально на вечер и ночь. Ранним утром, пока ещё на траве сонно лежали капельки серебристой росы, "Добрыня" поднялся в воздух. Теперь они летели практически напрямую в Прагу. Что же там будет?
   За иллюминаторами летели птички, стреляли пулемёты, развевались красные флаги...
   "Красные флаги?" - пронеслось в голове Дмитрия, и он проснулся. Кто-то тряс его за плечи. Бобрев прищурился, привыкая к ярко бившему прямо в глаза свету, силясь рассмотреть, какой же изувер разбудил...
   Сперва выплыли из сплошного белёсого потока очертания головы и плеч, затем - волосы, не просто гладко причёсанные, а прямо-таки прилизанные и, наконец, лицо. В голове Бобрева всплыли строки из какого-то романа: "На лице лежала печать сладострастия...". Кто же автор-то? Неужели ему снится герой того произведения...Как же там...Как же его зовут-то...
   - А Вы, Дмитрий Петрович, изрядный соня! Да-да, и не спорьте! Таки соня, ничего не попишешь! - усмехнулся, открыв острые зубы, Ивушка.
   Манасевич-Мануйлов и был тем "героем романа", который разбудил Бобрева. Да ещё как разбудил! Самым наглым образом, когда красные флаги...Да что ж такое? Что же там, во сне, делали красные флаги?
   - Проспали самое интересное! Мы же через Германию пролетали! Да-с! Прелюбопытнейшее зрелище, скажу я Вам! Пришлось лететь деревушками: передавали, что по обоим берегам Одера волнения в городах. То ли монархисты, то ли немецкие марксисты-большевики, то ли все сразу...
   Ивушка задумался. В таких случаях он всегда опускал взгляд, морщил лоб и сидел с насупленным лицом, как будто бы разгадывал самую сложную головоломку в мире. Хотя, может быть, так и есть?
   - В таком случае нам предстоит ещё больше работать, не так ли? - подавил зевок Бобрев. - Вы разбудили меня только для того, чтобы поговорить о немецких марксистах?
   Сонный, Дмитрий редко бывал вежлив, но практически всегда оказывался прямолинеен донельзя. Не самая лучшая, мягко говоря, черта для человека его профессии, но что уж поделаешь? Вот сейчас он проснётся...
   Или его разбудят. Сильно так, обухом по голове.
   - Так дело в том, что мы скоро прибудем в Прагу. Инструкции помните? Основные цели и наиболее важных для нашего дела людей?
   А как же! Всё это Бобрев мог бы произнести, разбуди его в любое время ночи, да ещё во время первого часа такого сладкого сна после двух бессонных суток...Ну да ладо, в сторону поэзию. Расстановку политических сил Дмитрий более-менее хорошо усвоил, знания же окрепнут по мере пребывания в Праге. Тем более столица молодой Чехословакии бурлила, пенилась новыми партиями едва ли не каждый день. Непривычно было произносить имя новой страны: кто бы мог подумать ещё года два назад, что карта Европы так переменится! Королевство сербов, хорватов и словенцев, вольный город Данциг, Чехословакия, совсем уж непонятная Саарская область - да ведь это фитили, проведённые прямёхонько к пороховой бочке под названием "Европа"!
   Что уж говорить, если страна чехов и словаков (кто помнит, что там четверть населения немцы, да ещё есть венгры, поляки, русины...) не разобралась, что же она - республика или монархия. Последнее было самым интересным моментом.
   Вот уже год обязанности главы государства исполнял Масарик, известный философ, либерал и американофил (в самых разных смыслах - он был женат на американке) въехавший в свою резиденцию, Пражский Град, на карете императора Франца Иосифа. Через считанные месяцы должны было состояться Учредительное собрание, на котором представители партий решили бы, куда двигаться дальше. Томаш Гарриг Масарик пробивал идею превращения Чехословакии в Республику.
   На противоположной стороне баррикад (Бобрев мысленно постучал по дереву, чтобы не накаркать) стоял Карел Крамарж, православный правый политик, женатый на русской - бывшей жене одного из знаменитых Абрикосовых. Юрист, получивший блестящее образование в трёх университетах, он занимал пост премьер-министра.
   Ожидалось, что борьба на Учредительном собрании развернётся между этими двумя людьми. Понятно было, кого именно Бобрев со товарищи должен поддержать, здесь даже инструкции не понадобились. Но каким образом?
   Основное бремя ложилось отнюдь не на плечи Дмитрия Петровича. На самом деле, он даже не знал, кто же является настоящим руководителем группы. Только в отношении Ивушки и ещё нескольких человек последовали чёткие разъяснения от Кирилла. Бобрев считал подобные ухищрения, более подходящие для каких-нибудь бомбометателей, излишними, но приказ есть приказ. Регент желал законспирировать донельзя всю операцию. На самом деле, желание похвальное, но...Дмитрий просто не привык к подобному. Так он ещё никогда не работал. Интересно, что-то будет дальше?
   Цветовое пятно привлекло внимание Бобрева. Он пригляделся: в иллюминаторе показались крыши пригородов Праги. Черепица...Башенки...Да, это она...
   Сейчас бы прильнуть к иллюминатору, да только вездесущий Ивушка мешает! Сам вовсю смотрит на потихоньку увеличивающийся город: "Добрыня" заходил на посадку.
   Пассажиров затрясло в креслах. Сердце ушло в пятки. Засвистел ветер по ту сторону иллюминаторов. Бобрев вжался в сиденье, а руки до белых костяшек сжали подлокотники.
   "Господи, и зачем придумали самолёты!" - мысленно воскликнул Дмитрий.
   Но наконец - кажется, через целую вечность - "Добрыня" ударился о землю колёсами. Стук был страшный, но какой же приятный, на самом-то деле! Это значило, что пассажиры вот-вот ступят на твердь!
   Наконец, до ушей Бобрева донеслись звуки марша. Кажется, что один и тот же оркестр разъезжал по городам назначения, причём с обгоном! Неужели второго "Добрыню" запустили с более мощными двигателями? Или проклятый самолёт медленнее поезда? Тогда срочно ссаживаться с этой летающей камеры пыток и на поезд! Какое блаженство было бы!
   - Ну-с, господа послы доброй воли и специалисты! - раздался насмешливый голос Ивушки, знаком попросившего Бобрева пройти в салон.
   Дмитрий, чуть покачиваясь, поднялся с сиденья и дал дорогу неугомонному Манасевичу. Казалось, тот считанные минуты назад лежал на удобном диванчике, а не пережил дикую тряску.
   - Приготовимся к радушной встрече братьев-чехов! - подмигнул сидящим в салоне "Добрыни" спецам Манасевич.
   От этой улыбки дрожь пробирала до самых кончиков пальцев, настолько многозначительной та была. Ивушка, наверное, уже просчитывал будущие свои шаги.
   Бобреву же оставалось набрать в грудь побольше воздуха и зашагать навстречу судьбе. Признаться, он не волновался так даже во время облав на германских шпионов, хотя они те ещё супчики были!
   Кто-то раскрыл дверь салона, и внутрь ринулись бравурные звуки какого-то марша. Донёсся шум толпы, приветствовавшей дорогих гостей. Издалека казалось, будто бы свои, русские, кричат, да только коверкая слова. Где-то Бобрев слышал, что чехи хорошо русских понимают, а вот наоборот - не очень. Что ж, дело поправимое. Тем более Дмитрий надеялся на вековое двуязычие пражан: тут немцев до девятнадцатого века было больше, чем чехов, а уж говор германцев Бобрев знал неплохо.
   Наконец пассажиры потянулись наружу. Манасевич, ухмыляясь, протолкнул Дмитрия вперёд себя: хитрец и здесь не хотел высовываться, скрывшись за спиной более крупного коллеги. Эх, Ивушка, Ивушка, с таким подходом однажды придётся серьёзно поплатиться! Словно бы услышав мысли Бобрева, Манасевич-Мануйлов громкой зашептал у самого уха:
   - Ничего, сперва Вы меня прикрываете, а потом я - Вас.
   - Надеюсь, мне никогда до этого не дожить, - отшутился Дмитрий, закрывая ладонью глаза от чересчур ярких солнечных лучей.
   - А таки всё бывает, таки да, - с дурашливым одесским акцентом произнёс Ивушка. - Таки да, всё бывает...
   Последние слова прозвучали печально и задумчиво.
   Солнце слепило глаза, и Бобрев сначала не мог разглядеть происходящего. Но постепенно мир вокруг приобретал чёткие очертания.
   "Добрыня" сел на расчищенной от даже самой захудалой травинке голом поле. Саженях в сорока раскинулись домики, с неизменными черепичными крышами. На стенах даже с такого расстояния виднелись следы недавнего ремонта: здания приводились в порядок в невероятной спешке. Будто бы и не специалистов встречали, а полномочных представителей империи! Или здесь их за таковых почитают? Бобрев в какой-то момент даже подумал, что истинную цель их визита уже успели растрезвонить местные газеты. А что? Такая толпа собралась! Столько людей собирается, чтобы поглазеть на нечто диковинное - а о подобном любят написать в утренней газете. Может быть, чешские пестрели заголовками вроде "Спешите видеть! Русская агентура прибывает в Прагу!" или "Все русские шпионы в одном месте - только здесь и только у нас!".
   Народа и вправду собралось великое множество. Даже солдаты (вместо полицейских решено было обеспечить "почтенный караул" из чехословацких легионеров) не в силах были оттеснить всех любопытных за ограждение, и многие пражане прорывались к самому трапу. Детвора оккупировала крыши окрестных домов. То тут, то там виднелись дамские шляпки.
   "Хоть бы в воздух не бросали! Этакие махины упадут - голову снесёт!" - без малейшей тени иронии подумал Бобрев.
   Действительно, иные женские головные уборы были настолько замысловатыми, что казалось, будто там расположили целую клумбу каким-то совершенно невероятным образом. Упадёт такая- и поминай. Как звали.
   "Как только тяжесть этакую на столь тонких шеях носят?" - подумал вдогонку Бобрев.
   Он привык, что жена носит нечто очень простое, без признаков буйной (во всех смыслах) фантазии. Да, он скучал, он невероятно скучал по ней...Может, всё-таки ему удастся выбраться хоть ненадолго домой? Или...
   - Ну Вы хоть улыбайтесь впопад, Дмитрий Петрович, - хлопнул по спине Манасевич-Мануйлов.
   Щуплый-щуплый на вид, а в руках чувствовалась недюжинная сила! Отчего-то подумалось, что Ивушке особо удаётся душить людей. Бобрев скосил взгляд на вовсю улыбавшегося Манасевича. Тот, будто бы вновь подслушав мысли Дмитрия, лихо подмигнул.
   Дабы оторваться от не самых весёлых мыслей, пришлось послушать, что там говорят встречающие.
   На трибуне, украшенной чехословацкими флагами и гирляндами цветов, расположился профессорского вида мужчина. Уже немолодой, лет за шестьдесят, в руках шляпа федора, чёрная, или серая. Цвет было разобрать трудно, да и то, головной убор выступающего Бобрев запомнил потому, что оратор постоянно сжимал верх шляпы при произнесении речи. На плечи накинуто пальто, тоже серое, под цвет федоры. Особо запомнилась Дмитрию накрахмаленная (она прямо-таки сверкала в лучах солнца) рубашка, чей воротничок, наверное, был потуже удавки, и закрывал всю шею до самого подбородка.
   Между тем, в речи и в жестах оратора был виден резкий контраст. Руки отчаянно сжимали шляпу, порой уходя в свободный "полёт", а лицо оставалось практически бесстрастным. Глаза закрыты круглыми очками, подбородок спрятался за седой бородкой, как губы - за такими же усами.
   Бобрев пригляделся. В голове сразу же всплыли фотографические карточки. Через мгновение что-то будто щёлкнуло.
   Да это же Масарик! Точно! Так вот кто ораторствует - глава буквально новорождённого государства, собственной персоной! Ну да, он ведь философ на троне - профессор философии, ему не впервой читать возвышенную речь.
   Тадеуш читал речь на русском, довольно-таки неплохо, но видно было, что для него это редко используемый язык. Да и вообще, отсутствовало то пламя, которое горит в напавшем на любимую тему ораторе. Все эти "горячие приветствие", "братья-славяне", "два великих друга и товарища" и прочее уже успели набить оскомину.
   Но вот Масарик, коротко кивнув, покинул трибуну, и на неё бодрым шагом, чуть ли не бегом, взошёл разительно отличавшийся от президента Чехословакии человек. Несмотря на прохладу, он был в распахнутой визитке. Короткая стрижка, маленькая эспаньолка, полноватое лицо делали его молодцеватым на вид. А этот огонь в глазах! Даже на таком расстоянии чувствовался тот задор, который исходит от него, что Бобрев весь подобрался. Так, кто же это?
   Но стоило только оратору на прекрасном русском произнести, с жаром, с чувством, от всего сердца: "Знайте! Вы у себя дома, а не в чужой стране!" - как вновь картина сложилась воедино. Произносил приветственную речь Карел Крамарж. Бобрев присмотрелся. Поодаль, с левой стороны от трибуны, в неброском, но изысканном платье (семейная жизнь научила Дмитрия приглядываться к одежде) застыла по виду русская дама. Да, это была Надежда Абрикосова, та самая русская любовь Крамаржа, которую тот добивался столько лет.
   Сколь разительным было различие этих двух политиков! Сейчас, в самом начале жизни Чехословакии, они боролись наравне: Масарик как "отец-основатель" и Крамарж как давно известный и весьма популярный "борец за славянское объединение". И за последнего предстоит вести бои с любым противником. Ведь Карел - знаменосец союза с Россией и чехословацкой монархии с Романовым на престоле. Да, на Учредительном собрании через полгода всё и решится...
   Крамарж, под грохот аплодисментов, сошёл с трибуны. Вот они поравнялись - первые среди равных - и застыли на мгновение. Кто из них, американофил или русофил, встанут у кормила власти нового государства? Чьи сторонники одержат верх на Учредительном собрании? Только время покажет.
   "Ну а мы поможем. Немножечко. Никто и не заметит трудов бойцов невидимого фронта" - Бобреву вспомнились присказки регента. Как он там? Чем сейчас занят? И что творится в России?...Как там любимая...
   Наконец, с торжественной частью было покончено. После выступления доброго десятка самых разных людей, говоривших в основном на чешком, но нет-нет, да вставлявших пару-тройку слов на русском, к "Добрыне" подъехали автомобили. Несколько грузовиков и три подновлённых по случаю встречи "Рено", украшенных цветами - вот и весь кортеж. Чувствовалось, что сейчас в Чехословакии некоторые проблемы со свободными средствами - столько всего предстояло сделать! Особняком смотрелся горделивый "Роллс-ройс", с вензелем "К" на капоте - личное авто Крамаржа, которое хозяин дал на время для использования в государственных нуждах.
   Сам премьер-министр занял место подле водителя, а трое представителей русской делегации расположились на пассажирских сиденьях. Это были "свадебные генералы", в чинах и регалиях, которые официально возглавляли действо с русской стороны. Отвод глаз, не более.
   Настоящие же "работники" заняли сиденья в простеньках "Рено".
   - А Вам не кажется, что нас раскроют в два счёта? Уверен, что найдутся люди, могущие нас узнать в лицо или по фотокарточке! - тихо сказал Манасевичу Бобрев.
   Точнее, ему показалось, что тихо - машина гудела жутко, народ шумел, и приходилось едва ли не орать прямо в ухо, чтобы хоть что-то расслышать.
   - Да-да, прекрасная встреча! - невпопад проорал Манасевич. - Ваша жена была бы счастлива побывать здесь! Я уверен!
   Дмитрий одёрнул себя. Ивушка намекнул, что о подобном лучше не рассуждать. Бобрев уже сомневался, правильно ли сделал, приняв участие в акции. За прошедшее время, такое мирное время, он подрастерял многие свои навыки и позабыл, что такое конспирация. Да, уж сколько всего приходилось вспоминать прямо на ходу! Готов ли он нести тяжёлое бремя на своих плечах? Или лучше сообщить Кириллу, что он уже не тот?
   Против последнего решения восстала гордость офицера и чувство долга. Как?! Отказаться от приказа? Признать себя некомпетентным? Неспособным? Нет уж! Предстоит много работы, но Бобрев справится!
   Манасевич покачал головой, глядя на лицо Бобрева. Было видно, что в душе офицера идёт борьба. Ивушка стал сомневаться, готов ли Дмитрий к возложенной на него задаче...
   Они ехали по узким, истинно средневековым улочкам, едва не чиркая дверцами авто о стены приземистых домиков, когда впереди показались шпили и башни грандиозных - по сравнению с уже виденными пражскими зданиями - замков и дворцов, Пражский Град. Жавшиеся друг к другу, они сперва казались единым целым, но при приближении появлялось понимание: это чуть ли не десяток роскошных построек в самых разных стилях и самых разных времён, над которыми господствовали позеленевшие от влаги крыши собора Святого Вита.
   Наконец, автомобили выехали на площадь (показавшуюся Бобреву много-много уже Невского проспекта в самом узком месте) - и впереди показались ворота, ведущие в Пражский Град. Непременные античные герои на приземистых известковых основаниях, изваянные в бронзе, застыли на страже кованых решёток. Это было, конечно, красиво, но впечатляло отнюдь не так, как тот же Петергоф или Зимний дворец. Видно было, что ты в центре бывшей провинции, а не целой империи.
   "Роллс-ройс" поехал вперёд, увозя "начальство" далее, в самое сердце Чехословакии, а остальные делегаты поехали в другую сторону.
   - А сейчас нам покажут будущее место работы.
   Манасевичу орать не пришлось: здесь, у ворот Града, было намного тише.
   Дорога заняла от силы минуту-другую.
   Авто остановились у трёхэтажного дома с красной черепичной крышей, с виду ничем особо не выделяющегося на улице. Ну разве что фасад был выполнен в венецианском стиле: колонны, стены, выложенные жёлтым кирпичом-плинфой, два ряда окошек в двускатной (да-да, вы угадали, ещё и черепичной) крыше. Домик словно бы сутулился, борясь за место под солнцем с соседними постройками, впритык к нему подступавшими. Но, в общем-то, с виду здание было просторны, чем-то неуловимо напоминавшим штаб-квартиру Службы имперской безопасности в Петрограде.
   Водители-чехи помогли вынести ящики и чемоданы из грузовиков и, тепло попрощавшись на ломанном русском, уехали. Бобрев застыл со всем своим нехитрым скарбом, рассматривая свой будущий дом на ближайшие...следующие...Дмитрий даже не знал, сколько времени он проведёт здесь.
   - Ну-с, с прибытием! Потом надо будет посидеть, отпраздновать, что ли, новоселье! - рассмеялся Манасевич-Мануйлов за спиной Бобрева.
   Дмитрий так и представил себе Ивушку, потирающего руки и облизывающего при мысли о застолье. Тот, наверное, и от присутствия дам не отказался бы...
   Предел размышлениям Бобрева был положен открывшейся дверью. На пороге, ничтоже сумнящеся, застыл...дворецкий. Да какой знакомый!
   Да-да, это был тот самый - "почтенного вида старик" - что встречал его когда-то в дверях штаба сибовцев. Он практически не изменился, разве что в разлапистых усах стало ещё больше седины, а на макушке - ещё меньше волос. Но огонь ещё горел в его глазах, движения были отточенными и выверенными, а под ливреей, Бобрев не сомневался, покоился с годами не ставший менее смертоносным "Кольт".
   - Добро пожаловать, - коротко кивнул дворецкий. - Заждались.
   - Иваныч. Ну чего ж ты так официально! - всплеснул руками Манасевич.
   Бобрев даже повернулся, чтобы не упустить момент.
   Ивушка поистине театральным жестом возвёл очи горе, беззвучно шевеля губами и корча страшные гневные рожи.
   - По Вам плачет Дирекция Императорских театров, - всё так же бесстрастно кивнул дворецкий. - Прошу вас, господа, пройти внутрь.
   Чуть отойдя в сторону, он позволил самым любопытным "делегатам" прямо-таки не войти - ворваться в здание. Ещё бы! Обрывки слухов, долетавшие до них, говорили о чём-то невообразимом, что скрывалось за стенами этого дома. Но возгласы разочарования, донёсшиеся из-за двери, похоронили надежду остальных на сюрпризы, поджидавшие их.
   Манасевич-Мануйлов, прекратив корчить рожи, прошёл в дом, когда уже стихли и без того негромкие причитания делегатов. Бобрев заметил, как Ивушка и дворецкий обменялись едва уловимыми кивками. Что бы это значило?
   Манасевич тащил свой непомерных видов чемодан, из которого торчали во все стороны края сорочек и каких-то непонятного назначения тряпочек всех существующих цветов, а заодно - каким-то чудом - нёс объёмистый саквояж.
   Дмитрий со своим нехитрым скарбом последовал за Ивушкой.
   Тень. Скрип двери. Полумрак и неизвестность нового дома. Бобрев старался запомнить каждый своё, каждый оттенок чувств, возникающих сейчас у него в душе. Мало ли, вдруг он захочет написать мемуары о том, что же происходило здесь, в стенах штаб-квартиры русской миссии?
   Парадная была чистенькой, но довольно-таки маленькой. Серый ковёр, устилавший каменный пол, несколько портретов (оставшихся от прошлых хозяев, ни иначе) в дешёвых рамах, кадка с цветком, уходившие направо и налево лестницы, ведущие на верхние этажи, дверца в помещения первого этажа -вот, собственно, и всё. Небогато. Ах, да!
   Дмитрий задрал голову. Над центром парадной свисала люстра-цветок. Кованая латунь, какие-то декоративные цветочки, четыре больших простеньких плафона, закрывавших электрические лампочки - вот и всё богатство. А на пересечении ламп-лепестков поблёскивало цветное стекло.
   - Улыбнитесь, Дмитрий Петрович, - хмыкнул Ивушка. Просьба казалась глупой, но голос Манасевича был совершенно серьёзен - Улыбнитесь пошире.
   - Всё шутите, - пожал плечами Бобрев.
   - На этот раз - нет, Дмитрий Петрович, - Манасевич жестом попросил Дмитрия отойти в сторонку, а затем встал под самой люстрой. - Видели то стёклышко?
   - Да, видел, - тут до Бобрева начало что-то доходить...
   - А теперь, - Ивушка кивнул в сторону портрета, висевшего на стене напротив.
   Неказистая дама в платье века этак восемнадцатого, державшая руках чёрную собачонку. Животное свирепо раскрыло пасть, в которой сверкал тёмный зуб...Сверкал?
   Бобрев пригляделся получше. Потом подошёл к портрету.
   В это время остальные "делегаты" уже разбрелись по дому, пытаясь найти хотя бы временное пристанище для багажа. Только дворецкий Иваныч, Манасевич-Мануйлов и Бобрев остались в парадной.
   - Вот здесь, - Ивушка говорил тихо, чтобы его не было слышно из других комнат.
   Но, в общем-то, острой необходимости в этом не было: стены подверглись небольшим изменениям, и звукопроводимость в них снизилась.
   Манасевич для большей понятности ткнул пальцем в морду собачке с портрета.
   - Так вот, вот здесь расположен объектив фотоаппарата. Как и здесь, - тонкий палец с длинным ухоженным ногтем теперь указывал вверх, на люстру. - И ещё кое-где в стенах проделаны подобные отверстия. Затем негативы попадут в проявочную комнату, обустроенную тут же, в подвале.
   Дмитрий покачал головой. Да! Какая идея! Кажется, даже рот раскрыл - и это он, привыкший ко всяким "штучкам".
   - Господин Бобрев, выпейте, станет легче, - услужливый дворецкий протянул, кажется, появившийся ниоткуда стакан с водой.
   Глоток и вправду вернул Дмитрия с небес на землю.
   - А вот и отпечаточки пальчиков, - точь-в-точь актёр, играющий злодея на провинциальных подмостках, Ивушка потёр руки от удовольствия. - А если бы отказались, всё равно бы дактилоскопировали Вас как-нибудь. Как и каждого посетителя.
   Бобрев прищурился. Какие ещё сюрпризы его ожидали?
   - Скоро сами всё узнаете, сами, - и вновь Манасевич прочёл по лицу Бобрева его мысли.
   - Но откуда Вам, - с нажимом на последнем слове произнёс Бобрев, - известны эти секреты?
   - Ах, что, неужели я забыл Вам рассказать? Горе мне, забывчивому! - жеманно поднёс ладонь левой руки ко лбу Манасевич. - Горе! Меня подводит присущая мне с детства скромность! Ведь я тот самый человек, который и придумал все эти сюрпризы!
   Вот на этот раз Бобрев наконец-то удивился, совершенно искренне удивился...
  
  
  

Глава 3

  
   Сколько же лет прошло с тех пор, когда он в последний раз вступал на эту землю? Кажется, что целая вечность. Хотя...Постойте-ка! Лет десять, не меньше! Славная должна была быть экспедиция, но возрождение флота было важнее. Годы работы, боёв, сражений - и вот он снова здесь, разглядывает Золотой Рог.
   Бухта мало чем походила на своего "прародителя". Не отражалась в ней Святая София, не сновали туда-сюда турецкие лодочки. Но только одно роднило их - теперь оба Золотых Рога принадлежали России. И дальневосточный должен был стать новой кузницей славы для нашей страны.
   В голове проносились воспоминания о встрече с бывшим регентом. Как звучало-то! Бывший регент!..
   Кирилл улыбнулся. В последнее время появилось что-то в этой улыбке...печальное?
   - О, нет, Вам показалось, дорогой мой Александр Васильевич, - отмахнулся Кирилл.
   Он подошёл к окну своего кабинета с видом на Неву. Вот сейчас он заприметил чайку, распростёршую крылья над серой водой и ещё более серым, сковывавшим её гранитом. Чайка меланхолично летела по-над головами публики. Она, публика, любовалась особняками. Кто-то, однако, спешил в сторону Английской набережной и Васильевского острова. В лучах закатного солнца красная штукатурка Зимнего подёрнулась багрянцем, приобретя жутковатый вид. Почему в голову лезли только страшные образы и меланхоличные ассоциации?..
   - Не обращайте внимания, Александр Васильевич, просто недосыпаю. Я завидую Юстиниану, который мог с четырёх утра до позднего вечера работать на протяжении десятилетий. Хотя к концу жизни он, говорят, помешался...Но ведь никто никогда не свяжет два эти факта, так ведь?.. А впрочем, мне в самую последнюю очередь хотелось бы обсуждать византийскую историю. Это скорее мысленная связь с другим портом, Владивостоком...
   Кирилл забарабанил пальцами по подоконнику. Он стоял спиной к адмиралу, занявшему удобное, глубокое кресло несколько справа от рабочего стола Великого князя. Бывший регент выждал время, чтобы Александр Васильевич угадал, о чём пойдёт речь. Посчитав мысленно до пятнадцати, Кирилл развернулся.
   - Вы нужны мне там, Александр Васильевич. Поверьте, назначение уже дело решённое, остались только сплошные формальности. Кроме одной.
   Кирилл наклонил голову и обхватил ладонью подбородок.
   - Вы согласны? Видите ли, предстоит тяжёлая, очень ответственная...
   Было заметно только, что тяжкие думы одолевают его. И вправду, кто же увидит, что там, на губах, прикрытых пальцами, играет улыбка?..
   - Я согласен, Кирилл Владимирович! - Колчак не встал даже, подскочил с места.
   Он рвался работать, действовать, поднимать, организовывать своё любимое детище - флот.
   - Благодарю Вас, - бывший регент протянул руку, и она оказалась захвачена в настоящую клешню морского краба.
   "Благо не морского волка" - мысленно сострил Кирилл.
   Они проговорили несколько часов, обсуждая, что требуется сделать в первую очередь. Великий князь с удовольствием несколько раз отметил, что Колчак на голову выше его в понимании нужд флота и вообще - всей восточной окраины страны. К сожалению, он был несколько слабоват в понимании международной обстановки. Разве что в одном он, возможно, превосходил десятки дипломатов старой, "домукденовской", школы.
   - Кирилл Владимирович...Я бы хотел узнать, какой позиции мне следует держаться на посту относительно Японии? Я бы желал проводить жёсткую, чёткую линию, чтобы показать, что с Дальнего Востока нас не выбьют и что второго Порт-Артура им не видать. Но...
   Адмирал был слишком прямолинеен в некоторых вопросах. В общении с японцами это, к сожалению, могло навредить. Здесь требовался настоящий дипломат. На счастье, такой на примете у Кирилла имелся. Правда, тот скорее был специалистом по Корее, однако же опыт в дальневосточных делах не подвергался никакому сомнению.
   - Я бы предпочёл, чтобы во главу угла Вы ставили интересы России. Но без конфронтации. Нам нужно несколько лет мира на тамошних рубежах. Правда...Это будет сложновато...
   Ещё бы! В Китае вовсю кипит гражданская война. В известной Кириллу истории многие белогвардейцы успели в ней поучаствовать, а кое-кто даже штурмовал Пекин. Сейчас же обстановка была несколько иной. Предстояло не дать японцам и американцам обрести там чрезмерно сильное влияние. Да, надо бы, конечно, толкового специалиста по "сухопутным делам"...Но...где же их сейчас взять на Дальнем Востоке?.. Был один, да только в реальной истории они с Колчаком оказались на ножах. Ладно. Придётся пробовать.
   - Всецело полагаюсь на Вас, Александр Васильевич! - снова крепкое рукопожатие.
   Свет заходящего солнца упал на Колчака. И то ли почудилось Кириллу, то ли в самом деле на него смотрёл орёл, летевший осматривать свои владения?..
   Отмахнувшись от странных ассоциаций, Кирилл сел просматривать отчёты Службы имперской безопасности. Что-то странное в них было, точнее, в действиях "рэволюционеров". Какая-то... система, что ли? Требовалось ещё раз всё прочесть и проанализировать...
   Он вздохнул полной грудью, сойдя на перрон. Проводник взял под козырёк и низко поклонился одетому в походную форму Колчаку. Ещё нескоро он привыкнет к тому, что последний нищий в этом порту знает его в лицо, а потом для Александра Васильевича подобная учтивость сейчас оказалась неожиданной.
   - Добро пожаловать! Уж и заждались, когда Вы сюда приедете, Александр Васильевич! - подобострастно (в общем-то, как и полагалось проводнику) пробубнил усач в ливрее.
   - Благодарю, милейший, - кивнул Колчак и сунул ему двугривенный на чай. - А не подскажете, где...
   В поезде голова его была занята мыслями об устроении флота, а потому расспросить о местных новостях он забыл.
   - Александр Васильевич, с приездом Вас! - грянул торжественный бас из-за спины. - Давай!
   Вслед басу понёсся туш, чьи звуки должны были настроить на самый весёлый и добродушный лад высокого гостя.
   Колчак обернулся. Извечная толпа (иногда Александр Васильевич думал, будто бы к вокзалу начальство приставляет сотню-другую "прохожих", в чьи обязанности входит создавать толчею на перроне) расступилась, явив взору военный оркестр и несколько десятков радостно махавших офицеров. Видимо, решили сделать сюрприз. Пусть адмирал думает, что прибыл тайно, и что сможет устроить ревизию во время молниеносного визита! Ему даже дали минуту-другую чувствовать себя "инкогнито" во Владивостоке. Но минута тишина завершилась, разорванная в клочья тушем и приветствиями.
   - Ура адмиралу Колчаку!
   - Пожалуйте!
   - Мы рады...
   - Разрешите представиться!..
   - Александр Васильевич, это такая шельма, Вы ему и фуражки своей...
   - Искренне рад!
   - А помните, в Порт-Артуре...
   И только один человек выделялся из всей толпы. Может быть, причиной тому была блестевшая на солнце лысина? Или же вицмундир министерства иностранных дел, выделявшийся среди кителей морского офицерства?
   - Позвольте представиться! - учтиво кивнул дипломат. - Сергей Виссарионович Чиркин, назначен недавно на должность советника по делам корейским и японским...
   - Рад! Очень рад! Никогда не слышал о такой должности, если признаться...
   - Я тоже. До моего на неё назначения, - тонко улыбнулся Чиркин.
   В то мгновение Колчак понял, что бороться на поле интриг с этим человеком ему бы не хотелось.
   Гремели фанфары, в воздух взвились чепчики (порой Колчаку казалось, что встречающие специально ими запасаются), почётный караул. Естественно, приветственные речи, радостные, весёлые слова, приветствия от городской думы и администрации. Всё это только-только начало раскачиваться, вот уже светила перспектива грандиозного бала (ну или в крайнем случае поездки к цыганам - их можно было отыскать в любом краю империи!), как Александр Васильевич прервал всё это уверенным, слегка нервным и властным жестом. Он приказал отвезти его к флоту, чтобы устроить выход в море. Старшие офицеры опасливо качали головами и переглядывались. Молодые же охотно подхватили эту идею и буквально на руках пронесли адмирала к автомобилю. И снова -фанфары, смех, вопли! Многие просто решили, что это некоторое продолжение торжества. Вот адмирал покажется на пирсе, вызовет катер, пройдёт на виду корабельных команд и вернётся.
   На расспросы водителя Колчак отвечал отрывисто или, скорее, порывисто. Ему не терпелось принять командование флотом.
   Правда, к наименованию Сибирской военной флотилии флотом пока мало кто привык: преобразование прошло буквально несколько месяцев назад. Теперь же шесть тысяч матросов и офицеров примеривали на себя гордое прозвание флота. Признаться, довольно узкий фронт работ, если сравнить с командованием Черноморским флотом. Но да ничего, это было только лишь начало! Как просил передать бывший регент на прощание, "то ли ещё будет...".
   Автомобиль, рыча и перхая, остановился на возвышении у самого пирса. Здесь также была подготовлена встреча: флотский оркестр, приветствия. И застывший восковой фигурой капитан первого ранга Анатолий Алексеевич Кононов. Он выглядел молодцом несмотря на свой преклонный возраст. Ещё почти девять лет назад он оставил службу по достижению предельного возраста, покинув Амурскую флотилию на вершине её успехов. Жил затворником в Польше, но внезапно был вызван в Петроград. Регент (тогда ещё не бывший) рассказал о бедственном положении командного состава и флота вообще на Дальнем Востоке и попросил вернуться старого морского волка в строй. Тот не просто благодарил - он, кажется, даже зааплодировал от неожиданности, а глаза его предательски заблестели. И вот теперь ему предстояло стать помощником Колчака в деле. Интересное положение, не правда ли?
   Кононов считал эту флотилию своей вотчиной, зная едва ли не каждого матроса в лицо и каждую ракушку на днище кораблей, собранных им с разных концов всех семи морей. Смешно ли, вернуть корабль из-под самого порта Саид! Конечно, он был младше по званию, чем адмирал Колчак, но всё же старше и в чём-то даже опытнее. Поэтому Кононов не смотрел снизу вверх на знаменитого флотоводца и полярника.
   Сухое, деловое рукопожатие: проверка на крепость, что ли. Два морских волка оценивали друг друга. Ни один не отвёл тяжёлого взгляда. Колчак подумал: интересно, а прошёл ли он проверку? Старик (и вправду, ему уже было за шестьдесят) чем-то напомнил Эссена, учителя Александра Васильевича. Такой свой пост просто так не сдаст.
   - Я буду рад служить вместе с Вами, Анатолий Алексеевич, - кивнул Колчак. - Я намерен ознакомиться с боевой готовностью флота и выучкой команд.
   - Рад Вашему приезду, Александр Васильевич, - наклонил голову в ответ Кононов. - Команды в отличном состоянии. Прошу на борт "Аскольда".
   Это был тот самый "египетский" крейсер, чьи канониры поразили своей выучкой англичан. Кононов лично поспособствовал переоснащению корабля. Кое в чём помогли союзники по Великой войне. Заодно удалось перевести часть команд из Амурской флотилии, в основном офицеров, знакомых по старому месту службы. Идеальный флагман для Кононова, но каким бы он стал для Колчака?
   - Вывести флот в море, - отчеканил Колчак.
   Кононов кивнул и отдал приказ дальше по цепочке. Оркестр ещё играл - он же должен был играть! - когда команды бегом заняли места. Отсалютовав Владивостоку, корабли вышли в океан "для рекогносцировки". Александр Васильевич хотел проверить, на что способны корабли.
   С пирса за действиями флота наблюдал японский консул. Он о чём-то переговаривался со своими британскими и американскими коллегами. Тут же седой журналист из "Тюо Симбун". Гранки должны были через тринадцать часов лечь на стол в одном японском министерстве. Один очень и очень интересный виконт должен был бы потереть руки в предвкушении "знаменательной" речи в прессе. Невидимые руки закинули ещё одну лопату угля в паровую машину судьбы...
  

***

   Опыт Кирилла не подвёл: система действительно была. Более того, у этой системы был создатель, сама собой она не возникла.
   И сейчас этот создатель сидел за рабочим столом в просторном кабинете, освещавшемся двумя электрическими лампами. Он оценил их ещё во время своей "ссылки" в Северо-Американские Соединённые Штаты. Как, в прочем, и к тем книгам, одну из которых в данный момент читал.
   Обложка её была, в общем-то, никакой. Серая бумага с двумя белыми линиями на корешке. Не было даже имени автора. Но, поверьте, содержание было много, много ценнее. Любитель электрического освещения сейчас перелистывал раритетное издание Соловьёва из тех, что увидели свет только на Западе. Все эти идеи об унии, воссоединении Вселенской Церкви...Да-да, скажете, бред! Католичество! Но какой же человек был в центре этого! Богочеловек! И он знал, кто этот богочеловек - естественно, критически мыслящая личность, способная подняться над суетой, над болотом повседневности, вытянуть из этого болота за шкирку лучших, то есть народ, и повести к светлому будущему. Таких богочеловеков на своём веку этот старичок, готовящийся отпраздновать своё семидесятилетие, повидал преизрядно. Даже за океаном такие были. И всё же в России богочеловеков оказалось большинство. Европа гнила. И только заокеанский партнёр мог кое-как помочь Родине подняться над этим болотом повседневности. Тем более нужны были силы, чтобы свергнуть лягушек, своими разлагающимися языками хватавших каждого, кто пожелает помочь обитателям трясины выйти на твердь.
   На счастье, судьба спасла этого человека, эту критически мыслящую личность, от удара такого языка. Два года назад и, соответственно, год назад, они хватали, и убивали, и порочили честь всех достойных русских людей. А он кое-как смог уйти из-под этого удара. У лягушек на этот раз против него ничего не было. Он читал одну передовицу за другой. Пали Керенский, Гучков, Дан, Церетели, пала эта взбалмошная дамочка, имя которой он запамятовал, пали циммервальдовцы...А он твёрдо стоял на ногах и не собирался склоняться.
   К сожалению, с народным просвещением дело обстояло совсем туго: нельзя было найти ни единого порядочного печатного органа, который не побоялся бы публиковать правда на своих страницах. Только эти проклятые восхваления, только лесть и виляние хвостами. Эти люди забыли себя самих, себя былых, тех, кем они были ещё года три назад! Даже Суворин - и тот отказывался печатать правду. Целая плеяда талантливых журналистов ныне голодала, не в силах пробиться на страницы. Им приходилось заниматься недостойной работой, пропивая свой талант или зарывая его в землю.
   Он сам, признаться, едва не сдался. Месяц назад, после очередной неудачи в поисках публикации, он заперся в кабинете и напился. Да, каждая критически мыслящая личность имеет право на слабость, ведь даже богочеловеки не могут быть названы идеальными. Тогда взгляд его пронзительных глаз едва не померк. Он поглядывал на крепко прикрученную к потолку люстру и подумывал о трусости. Казалось, былая смелость оставила его в тот день. Но - знак судьбы - к нему пришёл кое-кто из старых знакомых. Товарищ по борьбе за народ, поднимавший уральских рабочих на восстание, постучался в двери его квартиры.
   За прошедшее время герой Гражданской войны так и скрючился, продолжая ходить с проглоченным ломом. Движения его были выверены и цепки. Седина покрыла его голову, говоря о прожитых годах лучше, чем её обладатель.
   - Добрый день! Мой дорогой друг! - если рука товарища по старым боям стала мягче, то не намного. - Какая удивительная встреча...Мне очень хочется о многом говорить с тобой!
   Акцент выдавал в нём бойца отнюдь не русской гражданской войны.
   - Купер! Старый вояка! Проходи! Проходи! Рад видеть тебя! Сердечно рад! - его серое задумчивое лицо в кои-то веки расцвело. - Проходи! Извини за беспорядок. А чем же мне тебя...Фрося! Фрося! Чаю, пожалуйста!
   С кухни раздался то ли одобрительный, то ли удивлённый голос кухарки. Крохотные гонорары от публикации научных статей в Вольном экономическом обществе давали кое-как сводить концы с концами и содержать прислугу.
   - А то, признаться, как без рук, как без рук...Ну что же я, в самом деле! Проходи, старина Купер, проходи! Не барские хоромы, конечно, но нам не привыкать с тобой!
   Он снимал небольшую, всего в четыре комнаты, квартиру в новостройках на Васильевском. Дом был плохо заселён, и потому квартирохозяину приходилось понижать плату за жильё.
   - А! Это есть тот самый портрет! - кивнул американский гость на "красный угол". - Ты мне о нём говорил...Его звать...Как же его звать?..
   - Это Михайловский. Великий человек!
   В этом голосе слились воедино толка зависти, океан уважения и целый мир благодарности за науку быть критически мыслящей личностью. Широкое одухотворённое лицо этого человека, которому претило обращение бар с крестьянами, чья душа полнилась любовью к брату-мужику, всегда вселяло надежду в него.
   - Да, да. Михайловский. Великий демократ, - закивал Купер.
   Он занял предложенный стул под сенью книжных полок по левую руку от двери кабинета.
   - Великий демократ. К сожалению, Россия сейчас забывать о демократия...Заветы этого и другие люди забывать. Помнишь, Николай, горы? Пермь...Да...Это были хорошие дни. Точь-в-точь как бои с проклятый дикси, - гримаса небрежения обезобразила узкое лицо Купера. - Николай. А хочешь ли ты драться за демократия? За ...как ты там говорил? За народность? Это же русский демократия?
   В тот момент Купер стал похож на гончую, взявшую след.
   - За демократию? Как в тот раз, в лбовщину?.. Хм...Я, конечно, не так молод...
   Взгляд его упал на ту книгу в непритязательном переплёте. Соловьёв его бы оценил! Да! Он бы понял! Ведь богочеловек может всё. Снова брошенный взгляд, на этот раз - на портрет Михайловского.
   - Я говорить не только от свой имя. Меня просили говорить очень и очень серьёзные люди. Николай, я говорить от имени демократия, самый демократический страна в мире. Помнишь, как ты жил там? Хочешь создать общество богочеловек здесь, в Россия?
   О, теперь то была не гончая, - то коршун заприметил жертву среди кустов и камнем бросился вниз.
   - Вряд ли есть надежда на это сейчас...Мы не можем вылезти из болота...Борьба как никогда безнадёжна... - сложил руки хозяин кабинета.
   - Борьба загорится с новой силой, когда русский демократия весь демократический мир будет помогать! - подмигнул Купер. - Николай, ты будешь драться за богочеловек?..
   Он взглянул прямо в глаза Куперу. Потом - снова книга. Потом - Михайловский. Да, это был момент, когда надо сделать решение. Борьба не будет окончена, пока последний боец за народ не сложит свою голову, а этого не будет никогда.
   - Мы будем сражаться. За народ.
   - Вери гуд. Очень хорошо! Я узнаю мой старый друг Николай!.. - Купер довольно улыбнулся. - А теперь нам следует говорить дело...А потом - готовить дело...За русский народность-демократия...
  
  
   После революции, чтобы кое-как свести концы с концами, Шустовым пришлось переработать запасы коньячного спирта столетней выдержки. Несмотря на то, что алкогольный напиток, производившийся на трёх заводах - Ереванском, Кишинёвском и Одесском - по правилам должен был бы именоваться бренди, французы официально разрешили именовать его коньяком. Этому помог хитрый ход "Коньячного короля", Николая Шустова. В 1900 году в Париже проходила выставка, на которой проводился конкурс среди виноделов. Жюри, оставшись сверх всякой меры довольно представленным напитком, присудило ему гран-при. Когда Николай раскрыл инкогнито, французам пришлось дать разрешение на гордое название "коньяк" на этикетках "шустовского". Кроме того, семья Шустовых очень плодотворна занималась производством водки, конкурируя с семьёй Смирновых. Последним, однако, революция помогла завоевать всемирную известность. Владимир Смирнов сперва оказался в Стамбуле, затем открыл производство во Львове и в Париже. Даже в одном британском сериале о чиновниках, если говорят о русской водке, имеют в виду именно "смирновку". Вот такая история борьбы двух алкогольных магнатов.
   После революции, при попытке перехода через границу, Манасевич-Мануйлова узнал один из пограничников. Его расстреляли на месте как одного из ярых сторонников свергнутого, классово чуждого строя.
  
  
  
  
  
  
  
  
  

45

  
  
  
  
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
С.Гатаулин "Вирусапиенс" Е.Звездная "Хелл.Обучение наемницы" Е.Малиновская "Демон-хранитель. Сделка" А.Флим "Я - лорд звездной империи" А.Кувайкова "Друзей не выбирают. Эпизод 1" А.Вербицкий "Испытания на прочность" И.Сафина "Принц для роскошной женщины" А.Илларионова "Оборотни Его Величества" М.Князев "Полный набор-5. Бог Дракон" А.Баренберг "Вторым делом самолеты. Выйти из тени Сталина!" В.Гвор "Прорыв выживших. Враждебные земли" Ю.Скуркис "Роковое наследие" А.Радов "Изгой: Начало пути" В.Горъ "Граф-3. Клинок его Величества" В.Хватов "Ядерная осень" А.Валерьев "Объект Родина" В.Коротин "Броненосцы победы" Я.Денисенко "Закон сильного" О.Виноградова "Непристойное предложение" М.Михеев "Путь домой" Е.Никольская "Мой огненный и снежный зверь" О.Шовкуненко "Оружейник-2. Бой без правил" В.Поляков "Чернокнижник" О.Говда "Рыцарь" Ю.Иванович "Лиходеи Апокалипсиса" Н.Кузьмина "Летящая против ветра" В.Поселягин "Я - истребитель"

Как попасть в этoт список

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"