О, где же вы, святые острова,
Где не едят надломленного хлеба,
Где только мед, вино и молоко,
Скрипучий труд не омрачает неба
И колесо вращается легко?

О. Мандельштам. На каменных отрогах Пиэрии[1]

Как-то моя одноклассница поделилась со мной вопросом, заданным ее 10-летним сыном: 'Что такое человек?' Ему было недостаточно биологического, социального или какого-либо другого, по школьному 'правильного', ответа. Он просил дать 'самое полное' определение. И никто из нас взрослых, занятых своими 'серьезными' взрослыми проблемами и вопросами, так и не смог дать ответ на такой очевидно простой, 'детский' вопрос. Мы живем в этом мире, работаем получаем образование, познаем законы общества, экономики, медицины, оставив 'за рамками' самый, пожалуй, главный вопрос - кто мы. Естественно, среди суеты и важных дел, многие из нас интуитивно обращались к музыке, литературе, поэзии, религии, истории и философии - кому что ближе, в неосознанных поисках ответа на этот вопрос. Однако никто так и не встретил всеобъемлющего, 'окончательного' определения человека.

Сборник 'Городская проза', который мне по счастливой случайности удалось прочесть до его выхода в свет, состоит из трех частей: 'Философская проза', 'Проза души' и 'Поэтическая проза'. Эти три части как будто отражают вечные пути поиска сущностной канвы, 'прозы жизни', ближайшей и вечно неуловимой, обыденной и бесконечно глубокой, поиска нашего изначального существа. Рассказы читаются мимоходом, как рукопись 'дзуйхицу[2]', оставляя после себя характерное ощущение грез наяву. Они как бы пропитывают собой окружающее, оставаясь в нем, как Сюпервьелевский[3] поэтически- прозрачный мир, встраивая уже реальные события в свои контексты. Аллюзорность, самодостаточность отсылающих друг к другу символов этой книги, как 'очки с зеркальными стеклами[4]', приходятся очень кстати нашей обыденной слепоте, вызывая к жизни полузабытые чувства, и воспоминания.

Рассказы, вошедшие в сборник, при всем их тематическом многообразии, никак не хотят восприниматься по отдельности. Карусель историй головокружительно несется по кругу вечного возвращения. Где-то рядом сквозь мелькающие картинки морского пляжа[5], профессорской квартиры[6] просвечивают лица древних философов, поэтов и героев. Вечные истории противостояния статуса и смысла, в которых новообращенный Давид, застенчиво краснеющий и прыщавый, вновь и вновь одерживает свою победу над карликами, стоящими на плечах гигантов. Ведь героизм - ни что иное, как идеализм в действии[7].

Текст то возвращает нас в детство, юность, то предлагает задуматься о последних днях, играя смыслами, слой за слоем проявляющимися за сюжетом. Прозаичность историй, условность декораций создают как бы новый жанр - протопрозы, ждущей своего воплощения в каждом новом читателе. Говорят, Моцарта однажды спросили, что он больше всего любит в своем творчестве? "Паузы", - ответил Вольфганг Амадей. Такие же 'паузы в тексте' оставляют открытыми двери для новых героев, проникающих в текст из нашей памяти, наших мыслей, образов, встреч, разговоров и снов, прочитанных книг этого и прошлых веков.

На изломе современности, под знаком утраты проектов, по которым мое поколение строило свою простую и понятную жизнь, с особенной отчетливостью обнажилась ее безосновательность и абсурдность. Диалектический материализм, усыплявший сознание иллюзиями и праздниками уступил место победившему парадоксальному идеализму, погрузившему нас в грубую материальность. Человеческие души пропитал шок перед новой реальностью, новым бытом, катастрофичностью изменений в духовном опыте, мировоззрении, нравственности, метафизике и жизненной практике. И осколки историй отражают, как в разбитом зеркале, все наши жалкие попытки спастись от неизбежного лобового столкновения с этим фактом. Упущенная жизнь, прошедшая между оглядкой на других и собственным циничным бездушием[8]. Глубочайший схизис[9], отказ от себя, как в шекспировском Гамлете: 'Не я виной, мое безумие!' Заброшенные не по своей воле в современность, 'мы, ненавидящие банальности, сами насквозь банальны[10]'. Творческие прозрения и прорывы, выносящие в пустоту небытия, хармсовская насмешка[11] и воодушевление, отчаяние и попытки найти что-то окончательное - свой смысл, свою любовь, калейдоскопом сменяют друг друга в пафосе и одиночестве собственной правоты[12].

Отравленные ядом постмодернизма, люди утрачивают доступ к реальности и истине, собственную подлинность, соразмерность. Как пишет Г.Л. Тульчинский, 'современный человек находит детали своего облика, знакомые свойства, связи, структуры, но только не себя самого. Движется по направлению к себе, но никогда не достигает себя. Общество же оперирует человеком, исчисляет его статистически, его распределяют по организациям, используют его для разных целей[13]'. А мимо пролетают как станции дни и годы, 'как будто едешь в мерзлом тамбуре поезда в зимнюю стужу. А за окном нет-нет, да и мелькнут далекие огоньки. Где-то там, укрывшись от всех в тепле домашнего уюта, в привычных запахах, в скрипах старого пола, в заведенном раз и навсегда порядке вещей, живут люди. Готовят ужин, укладываются спать, не вспоминая ни о стуже, ни о поезде, ни об огромных пространствах, оставленных за дверью. Маленькие световые точки в бескрайней ночи, проглотившей весь этот мир[14]'.

В конце концов, рассыпаясь на пьедестале собственных иллюзий, дойдя до последней точки, человек приходит к пониманию, за которым - смерть. Он больше 'не любит то, чем сам в действительности является[15]' и окончательно отказывается от себя, сжимаясь до мельчайшей песчинки. Он, по словам Н. Бердяева, 'проваливается в окружающий его предметный мир[16]'. И эта 'маленькая, едва заметная частица мира[17]', оставляющая последние мечты перед лицом банальности, вдруг беспомощно пытается донести до первого встречного свою 'последнюю истину[18]' и замолкает в вечной 'святой' собачьей невысказанности[19].

Мы выныриваем из одного безвременья, в другое - литературное, и оно кажется поначалу таким же банальным как наше привычное замкнутое жизненное пространство. Как бывает во сне, мы пытаемся убежать от бытовой безысходности тесных кухонь, чужих людей, непонимания и непонятости. Но это безвременье - чистилище потерянных душ - держит нас, не отпуская, заставляя прямо среди суеты повседневности остановиться, задуматься, замолчать.

Заброшенный в зиму, приросший к пространству,
Запутавшись в дреме - в метро между станций,
Изорванным росчерком, без сожалений,
Молчаньем отметит конец размышлений[20]...

Мы блуждаем с главными героями этих рассказов по закоулкам их жизней, сквозь людей, сквозь время, которое в какой-то момент исчезает, растворяется, отставая и останавливаясь на одной из перелистываемых нами страниц. Потом исчезают и люди, и мы вместе с главным героем сходим с ума[21], или выбрасываемся из окна[22], или просто отстаем от него, сохраняя в памяти его последнее открытие, что 'во тьме можно разглядеть только душу'. Где-то рядом с нами остается лишь незримый автор, взывающий к другим, писавшим до него. Потом и он проваливается в бездну[23], которая минуту назад казалась лестницей к вечности, выходит 'за пределы души' и превращается в очередного героя своего рассказа, незаметно оставляя место автора пустым. И вот, пройдя весь этот путь, приведший нас на самое дно пропасти бытия, у начала начал мы остаемся наедине с собой.

Моей звезде не суждено
Тепла, как нам, простым и смертным;
Нам - сытный дом под лампой светлой,
А ей - лишь горькое вино;

А ей - лишь горькая беда,
Сгорать, где все бегут пожара;
Один лишь мальчик скажет: "Жалко,
Смотрите, падает звезда! [24]"

Один журналист и писатель, рассуждал как-то о 'пустоте' нашего поколения, которое 'не принесло миру ни достойной литературы, ни достойных писателей. Но, вслед за одним из героев, 'я хочу восстановить права личностно чувствующей и переживающей души[25]'. В наше время исчезла не Литература, не Автор, исчезает сама душа литературы - ее Читатели. Мы 'исчезаем' в бессмысленных попытках 'сберечь', сэкономить себя, свое время, силы и чувства. Но время течет все быстрее, а информации становится все больше. Вместо чтения мы просматриваем, вместо со-переживания - про-живаем, вместо размышлений - оцениваем.

Мы, 'самая читающая нация', практически разучились встречаться[26] с книгой. Встречаться, проникая сквозь текст, выпуская его в мир через себя, - изменившимся и изменившим отныне нас. Но, закрывая каждую, даже наискось прочитанную книгу, мы не избавляемся от нее. Продолжая жить в нас, как растущая жемчужина, она причиняет нам едва заметное беспокойство, смутную тревогу. Она ждет своего часа, ждет, когда мы, наконец, разглядим творческое начало в том, на что накладывают клеймо банальности, поймем, что освободиться от этой тревоги можно только одним способом - став автором своей Книги.

Андрюшин Владислав,

Психотерапевт, Редактор сайта
экзистенциально-гуманистической психологии hpsy.ru

Санкт-Петербург, декабрь 2005 г.

[1] Мандельштам О. Tristia // "Петрополис", Берлин, 1922.

[2] Аллюзия на жанр, открытие которого приписывают Сэй-Сенагон, японской писательнице Х в.

[3] Жуль Сюпервьель (1884 - 1960), французский поэт, писатель, автор романов, сказок и пьес.

[4] С. Борчиков. Темные очки с зеркальными стеклами // См. наст. изд.

[5] См.: С. Борчиков. На пляже // См. наст. изд.

[6] См.: С. Борчиков. Зачёт // См. наст. изд.

[7] См.: С. Борчиков. Зачёт // См. наст. изд.

[8] См.: Г. Толкачев. Вчера // См. наст. изд.

[9] См.: А. Волынцев. Сквозняки Глюкенбурга // См. наст. изд.

[10] С. Борчиков. Восхождение (Альберу Камю в ответ на роман 'Падение') // См. наст. изд.

[11] См.: А. Волынцев. Хармсеологические неопады // См. наст. изд.

[12] См.: А. Волынцев. Покойники сержанта Кольцова // См. наст. изд.

[13] Г.Л. Тульчинский. Трансцендентальный субъект, постчеловеческая персонология и новые перспективы гуманитарной парадигмы // Я. (А.Слинин) и МЫ: к 70-летию профессора Ярослава Анатольевича Слинина. - СПб.: Санкт-Петербургское философское общество, 2002. (Серия 'Мыслители'. Выпуск X).

[14] В. Андрюшин. Фонарь // Журнал "Самиздат" (http://zhurnal.lib.ru/a/andrjushin_w_w/).

[15] С. Борчиков. Восхождение (Альберу Камю в ответ на роман 'Падение') // См. наст. изд.

[16] Бердяев Н.А. Смысл истории. Париж, 1969. С. 207

[17] С. Борчиков. Жизнь смешного человека // См. наст. изд.

[18] С. Борчиков. Реквием // См. наст. изд.

[19] См.: А. Волынцев. Лохматый дневник; С. Борчиков. Полкан // См. наст. изд.

[20] В. Андрюшин. Обрывки завтрашних газет... // Журнал "Самиздат" (http://zhurnal.lib.ru/a/andrjushin_w_w/).

[21] См.: А. Волынцев. Лохматый дневник // См. наст. изд.

[22] См.: Г. Толкачев. Открытый урок // См. наст. изд.

[23] См.: С. Борчиков. Сон // См. наст. изд.

[24] Гребенщиков Б. Моей звезде не суждено. Все братья - сестры (1978) (http://www.aquarium.ru/discography/vse_bratya209.html#@314)

[25] С. Борчиков. Восхождение (Альберу Камю в ответ на роман 'Падение') // См. наст. изд.

[26] В Буберовском смысле. Мартин Бубер (1878 - 1965) один из крупнейших мыслителей XX века, представитель религиозного экзистенциализма. Центральная тема его философии - бытие как "диалог", "встреча" с другим: 'всякая подлинная жизнь есть встреча', 'каждая встреча - знак мирового порядка' - раскрывается в книге 'Два образа веры' (М., 1995).