Когда я вошел в квартиру, за окном едва-едва начали плотнее сгущаться сливовые сумерки. На улицах включались оранжевыми шариками фонари, а дети звонили в соседние дома, оглушая криками и требуя сладостей.
Снаружи накрапывает небольшой дождик, и опавшие желтые листья, намокнув, разлезаются под ногами, как листы школьной тетради, забытой на скамейке в парке. Они сминаются, теряя всю шелестливую харизму, превращаются в жидковатую, желто-серую кашицу, смешивающуюся с грязью и налипающую на сапоги.
Ён смотрит под ноги, спрыгивая на тротуар из, открывшего свой огромный рот, автобуса. Проходит несколько шагов, а потом, опомнившись, разворачивается и забегает в цветочный магазин, приветливо позвякивающий колокольчиком на двери.
Всю дорогу до дома он бережет, прикрывая ладонью, засовывая под куртку, букет маленьких пушистых белых хризантем. Ему сейчас плевать, что футболка промокла насквозь, а нос чешется от мелких капелек, падающих на него с завидным постоянством.
Он знает, как она обожает белые цветы, особенно небольшие, такие крохотные и нежные, что хочется проводить ими по телу, ощущая прохладные лепестки, прикасающиеся к коже. Уж очень он любит, когда Эв солнечно улыбается, встречая с работы в маленьком коридорчике их старого дома, обнимая и ластясь. Как в летние week-end"ы она с азартом охотника ловит лучи света зеркальцем, направляя солнечных зайчиков ему в лицо, ослепляющих своей яркостью. Тогда Ён театрально кривится и гоняется по лесу за ней, пока не поддается и не дает поцеловать себя, прижав к стволу древней сосны. Это издавна их любимое дерево в этом лесу, с вздувшимися корнями, выпирающими из земли, отпадающей в некоторых местах, сухой, рыжеватой корой, смолой вклеивающейся Эв в волосы и ему приходилось уже вырезать её пару раз...
Вспомнив об этом нашем лете, три года назад, я ускоряю шаг, прошлепывая по лужам. Дождь разошелся не на шутку, а зонт как назло остался дома. Обычно она засовывала его в рюкзак, а сегодня почему-то его там не оказалось. Синоптические сводки подвели или это незапланированная диверсия где-то там, наверху? Днем еще ярко светило солнце и было тепло, как бывает только ранней осенью. Удивительно и прекрасно.
Перед глазами стоит картинка развевающейся сине-голубой шифоновой юбки, в которой она пришла когда-то на их первое свидание. При этом он не помнит, ни в какой цвет были выкрашены ее волосы в тот день, ни что за белье она надела в их первый раз, ни, тем более, каким образом они познакомились. Все смутно припоминается как немое кино, но это яркое цветное пятно вклинивается в черно-белые кадры порванной киноленты.
Только эта юбка остается в памяти зацепкой: как ее края осторожно трогал ветер, колыша, а океан нещадно обрызгивал соленой водой, усиливая и без того насыщенный ультрамарин.
Туман опускается на город, замешивая свою молочную белизну с запахом потухших, или самую малость еще дымящих, костров из собранных в кучи листьев и ароматом тыквы с медом, доносящимся из квартиры на первом этаже, сквозь приоткрытое окно. Сегодня самый лучший день в году, жаль проходящие мимо люди с угрюмыми лицами не знают об этом. Они с непониманием оглядывают чудака, проходящего мимо, сумасшедше улыбающегося и прижимающего что-то объемное под курткой с трепетом, Јуж не котенка ли? или щенка?Ћ читается на их лицах.
При виде растрепанного Ёна, с белыми намокшими волосами, похожими на полуразлетевшийся пушистый одуванчик, прохожие разбредаются по разные стороны тротуара, негласно выделяя ему центр заасфальтированной серой дорожки, усыпанной желудями. Он прыгает по ним, щелкая податливой скорлупой, и радуется как дитя, впервые почувствовавшее осень на кончиках пальцев, дымку щекочущую ноздри. Ён предвкушает ночь.
Его все больше затягивает паутина воспоминаний, вызывающих странные ощущения по всему телу: в горле тесно воздуху, а в животе сгусток тепла. Где-то там, в его мыслях, Эв притрагивается к его лицу замерзшими пальцами, и на ее пунцовых от мороза щеках капельками оседают только что кружившие в воздухе снежинки. Ён выдыхает в морозный воздух, но изо рта валит пар, складывающийся в причудливые фигурки и тут же тающий.
Однажды она делала подушки для гостиной, ее пальцы были с непривычки обколоты, а в воздухе начинали танцевать перышки, стоило ему неаккуратно приоткрыть дверь, впуская внутрь сквозняк. Он целовал эти пальцы по очереди, чувствуя нет-нет, а проскальзывающий привкус железа на языке.
Старый дом живет своей отдельной жизнью: поскрипывает ступеньками лестницы, кряхтит чердаком, вздыхает, хлопает дверями, шуршит занавесками на незакрытом окне.
Заглядываю на кухню и рассматриваю листок бумаги с нетвердым почерком на нем. Рядом валяется перевернутый пузырек с чернилами, растекшимися по льняным салфеткам и столу. Улыбаюсь неведомо чему, и прячу записку, не читая, в ящик кухонного стола, сверху на ножи и вилки.
- Эв! - кричу в пустоту комнат. - Ты дома?
- Я тебя люблю, - раздается шелестом распахнувшейся книги.
- И я тебя, - шепотом отвечаю, улыбаясь уголками губ. Подхожу к столу и захлопываю книгу. - Принес тебе цветов, - едва слышно добавляю и бреду ставить хризантемы в банку из-под мёда. Все вазы давно разбиты. Чувствую едва ощутимое прикосновение к щеке и прикрываю глаза. Ночь сейчас длинная, за это я благодарен больше всего.