ЛИБЕРАЛИЗМ -
ИДЕОЛОГИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА
федеральное агентство по образованию
Красноярский государственный технический университет
ЛИБЕРАЛИЗМ -
ИДЕОЛОГИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА
ББК 66.052
А74
Анякин, В. А.
А74 Либерализм - идеология человечества: монография / В. А. Анякин. - Красноярск: ИПЦ КГТУ, 2006. - 208 с.
Рассмотрены основные этапы развития либерализма как политического и идеологического течения, отстаивающего свободу предпринимательства, парламентский строй и демократию. Дан анализ особенностей реализации либеральных реформ в России в различные периоды истории страны, в том числе на современном этапе.
Предназначена для всех интересующихся проблемами построения в России гражданского общества.
ББК 66.052
Џ Анякин В. А., 2006
Печатается в авторской редакции
Подп. в печать 10.12.2006. Формат 60в84/16. Бумага тип. N 1. Офсетная печать.
Усл. печ. л. 13. Уч.-изд. л. 13. Тираж 200 экз. Заказ 776/2 С 205
Отпечатано в ИПЦ КГТУ.
660074, Красноярск, ул. Киренского, 28
ВВЕДЕНИЕ 3
Глава I. ТРИУМФ ЛИБЕРАЛИЗМА 9
1.1. Так, все-таки, конец истории?
1.2. Что же такое либерализм? 13
Глава II. РАННИЙ ЛИБЕРАЛИЗМ 18
2.1. Естественный свет разума 18
2.2. Человек - создатель собственности и государства 27
2.3. Ранний либерализм - итоги 38
Глава III. СОВРЕМЕННЫЙ ЛИБЕРАЛИЗМ 42
3.1. Содержательная база современного либерализма 42
3.2. Индивидуальная (негативная) свобода 52
3.3. Понятие позитивной свободы 61
3.4. Экономическая свобода 72
3.5. Экономическая свобода и рынок 76
3.6. Достойная оплата труда - синоним экономической свободы 81
3.7. Российские либертарианцы 86
3.8. Великие либеральные принципы РАВЕНСТВА и СПРА-ВЕДЛИВОСТИ 90
3.8.1. Интуитивные представления 90
3.8.2. Современная теория 101
Глава IV. ЛИБЕРАЛИЗМ И ГОСУДАРСТВО 123
4.1. Российское начало - большевитский дебют; сталинский гамбит 124
4.2. Новый свет - родина социального государства 127
4.3. Великий российский социальный эксперимент 157
4.4. Германия родина современной социальной политики 170
4.5. Не всех устраивает пролетарский идеал 174
4.6. Социализм - всегда тоталитарен 183
4.7. Либеральные реформы Л. Эрхарда 190
4.8. Либеральное резюме 217
Глава 5. ПЕРЕСТРОЙКА, КАК ДВИГАТЕЛЬ РЕГРЕССА - РЕЗУЛЬТАТЫ РОССИЙСКОЙ РЕФОРМАЦИИ 225
5.1. Либертарианский погром 225
5.2. Мифы номенклатурного лебартаризма 243
ЗАКЛЮЧЕНИЕ 255
ЛИТЕРАТУРА 263
"... в России необходимо проводить реформы быстро и спешно, иначе они большей частью не удаются и затормаживаются".
Тихо, незаметно прошла очередная годовщина начала либеральных реформ в России. Четырнадцать лет назад в абсолютно милитаризованной стране, в образцово-тоталитарном государстве была предпринята попытка реформации этого государства-монстра в современное цивилизованное, образцово либеральное государство. И с тех пор мы находимся в состоянии перманентного реформирования, ни конца, ни края которого не видно. За эти годы в стране произошли гигантские изменения, она изменилась до неузнаваемости и тем не менее остается вопрос: достигнута ли главная цель начатых четырнадцать лет назад преобразований, создано ли у нас либеральное общество, стала ли Россия либеральной, удалось ли нам построить либеральную Россию?
Увы! На все эти и связанные с ними вопросы приходится отвечать отрицательно. Более того, я утверждаю, что либеральные реформы в России не состоялись и сколько-нибудь заметное движение в продекларированном четырнадцать лет назад направлении прекращено. Это, кстати, одна из причин столь скромной реакции общества на четырнадцатую годовщину либеральных реформ в России. В чем же дело? Что за процессы происходят в стране, единственным следствием которых является непрерывное ухудшение благосостояния народа? Вот самые свежие данные приводит в "АиФ" В. Костиков: "Только что переданный в правительство доклад Российского статистического управления признает, что в 2004 году доходы бедных (в результате инфляции) сократились на 15 %. "Достижения рыночной экономики наполняют карманы только богатых", отмечается в докладе" [1, с. 8]. Но вот еще более ошеломляющие данные: "Общая сумма потерь, понесенных российской экономикой только за первые четыре года реформ, оценивается в 3,5 триллиона долларов. Для сравнения: сумма потерь всего Советского Союза за четыре года Великой Отечественной войны составила 375 миллиардов долларов"
[2, с. 51]. Разграбление продолжается! Ежегодно из страны вывозится
30 миллиардов долларов! Такова контрибуция, которую вынуждают платить несчастный, сверхтерпеливый народ, получающий в 15-20 раз меньшую плату, чем его цивилизованные братья за тот же труд. Послушаем экономиста А. Попелова (НГ 01.04.03): "Среднедушевые доходы в прошлом году не более чем на 90 % удовлетворяли нормальную физическую потребность индивида в основных продуктах питания, содержащих незаменимые белки и жиры животного происхождения (по нормам, действовавшим в СССР). Две трети населения России, при изобилии продуктов на рынке, в настоящее время не имеют полноценного питания, а четверть населения, живущая за чертой бедности, потребляет не более 60 % указанных компонентов питания и живет в состоянии частичного патологического голодания".
В 2001 год в Москве вышел из печати русский перевод книги старшего редактора американского журнала "Форбс", доктора наук Лондонской школы экономики Пола Хлебникова "Крестный отец Кремля, или История разграбления России". Эта книга, ставшая бестселлером в США, поистине является уникальной хроникой катастрофы, сознательно спланированной, организованной и обрушенной на наши головы группой наших соотечественников, под видом либеральных экономических реформ. Подводя итоги этого "реформирования", автор книги пишет: "Россия откатилась назад, далеко
назад. Анализ Всемирного банка показывает: в 1997 году [т. е. еще до дефолта - В. А.] Россия по масштабам экономики занимала 13-е место в мире, пропустив вперед такие страны, как Испания, Южная Корея и Бразилия. По валовому продукту на душу населения Россия была отброшена на 95-е место... Экономическая мощь России рассыпалась с такой скоростью, какой еще не знала мировая история. Пожалуй, никогда прежде в долгой и нередко трагической истории России картина не была более грустной и безнадежной".
Не пережив никакого военного конфликта и тем более поражения, великая прежде страна лишилась трети территории, более половины промышленного производства, буквально всех союзников и максимально безопасных ранее границ. Даже по официальным данным, общий объем вывезенных из России денежных средств, полученных за счет разграбления и распродажи общенародной собственности, за время реформ составил не менее 500 миллиардов долларов. Практически не построив ничего нового и не вложив ни копейки в элементарное поддержание в порядке того, что досталось ему от советских времен, ельцинский режим создал идеальные возможности для расхищения национального потенциала, созданного ценой колоссальных усилий народа.
Степень износа станочного парка и машиностроительного оборудования в настоящее время - 70 процентов, нефтеперерабатывающего и нефтехимического - 79 процентов, железных дорог - 55 процентов, авиатранспорта и флота - 48 и 50 процентов соответственно. Около половины наших соотечественников тратят на себя в день менее 2 долларов США. При этом, по оценке Госкомстата, тонкий слой российских богачей богаче наших бедных в 30 раз, а по другим подсчетам - 56 раз ["Общая газета", 2001, N 23]. Такого разрыва не знают даже самые отсталые страны Тропической Африки и Центральной Америки. Хлеб с 1992 года подорожал более чем в 30 раз, а суточная питательная ценность потребляемых россиянами продуктов снизилась с 3350 ккал до 2200, резко сократилось потребление мяса, молока, рыбы ["АиФ", 2001, N 32; "Коммерсант - Власть", 29.05.2001].
В 1925 году в Советском Союзе, с трудом оправлявшемся от последствий Гражданской войны, насчитывалось около 200 тысяч беспризорных детей, в 2001 году, по подсчетам Министерства образования, в России беспризорников было 2 миллиона ("Комсомольская правда", 01.06.2001). Люди забыли о временах, когда можно было без страха за свою жизнь выходить из дома с наступлением темноты. А подрастающие поколения уже с трудом верят рассказам родителей о том, что в недавнем прошлом можно было жить, не опасаясь за завтрашний день, бесплатно учиться, платить чисто символические суммы за жилье, электроэнергия, газ и общественный транспорт
[2, с. 34].
Оценивая итоги происшедшего, Ю. Афанасьев подсчитал: "82 процента в нынешнем ВВП России - это рента от природы. То есть то что мы имеем от продажи газа, нефти, металлов. А 12 процентов - амортизация основных фондов, то есть того, что наработали до нас за все годы Советской власти и начали разрушать в ельцинский период". По его словам, "такая структура ВВП - по существу, экономика первобытного общества, когда основу составляли охота и собирательство ("АиФ", N 28, 2001). Истекшие пять лет не изменили структуру экономики к лучшему. Оно и понятно, ведь правящие круги и их идеологи продолжают считать, что мы движемся в правильном направлении. Выражая эту точку зрения, руководитель Рабочего центра экономических реформ при правительстве РФ Владимир Мау утверждает, что "в России произошла нормальная революция... Избежать существенного социального расслоения было невозможно... В целом приватизация была проведена блестяще" ("Литературная газета", N 26, 2001). В другом интервью В. Мау убеждает читателей, что в результате проведенных реформ все в России обстоит настолько хорошо, что "европейцы могут только завидовать российской аграрной политике... налоговая политика гораздо лучше европейкой, тоже бюджетная политика..." То, что многие называют "деиндукстриализацией", на самом деле является "постиндустриализацией" ("Век", N 29, 2001)".
Обозреватель еженедельника "Новое время" Д. Драгунский, вопреки очевидным фактам, утверждает, что "либеральная идеология на деле давно уже овладела массами" ("Независимая газета", 15.12.2001).
Или вот депутат ГД В. Похмелкин, относящий себя к "аутентичным либералам", утверждает, что "западные либеральные настроения захватили умы" ("Версия", N 32, 2001).
В. Бушуев в интересной статье "Что создали? Куда движемся?" замечает: "либерализм стал восприниматься как антиобщественный феномен. Люди увидели, что либеральные реформы не приносят ничего хорошего..." ("Литературная газета", N 28, 2001).
Как видим, оценки проведенных и проводимых преобразований диаметрально противоположны, но что интересно, - и защитники реформ и их противники, - определяют эти реформы как либеральные.
И, действительно, на политической сцене страны действуют различные политические силы и в условиях либеральных (хотя бы только по названию) реформ доминирующей силой, казалось бы, должен был быть либерализм. Многие, особенно слева, считают, что так и есть на самом деле, и что политическим балом как раз проклятые либералы и правят. Спросите, навскидку, первого встречного прохожего: "Самые ненавистные в стране имена?" Ответ будет, наверняка, Гайдар, Чубайс; после минутного размышления добавят Хакамаду, Немцова и далее по списку. А кто эти люди? - Они сами, в открытую называют себя либералами, демократами! Более того, ответственные чиновники, все время говорят о "демократизации", об "углублении" либеральных реформ. Ясно, таким образом, что все эти люди - либералы, ну, следовательно во всех наших бедах этот самый либерализм и виноват.
А между тем, ни одно либеральное движение, ни одна либеральная партия, как действующие сейчас, так и ушедшие в небытие, ни разу за время всех, так называемых либеральных реформ, не находились у власти и не определяли политический курс страны. И тем не менее, вся ответственность, вся тяжесть проклятий за тяжелейшее положение в стране возлагается на либералов. Как могло так случиться? Как либерализм в России оказался без вины виноватым?
Вот на все эти вопросы и связанные с ними, автор пытается найти ответ в данной работе. Я хочу показать, что ни демократия, ни либерализм в их цивилизованном и научном понимании, ничуть не повинны в том трагическом положении, в котором оказалась Россия в конце ХХ века и в котором, к несчастью, продолжает находиться сейчас. Это тем более важно сделать, так как уже появилась масса статей, брошюр, книг пытающихся доказать, что все происходящее правильно, в точности соответствует классическим либерально-демократическим рецептам и все дело лишь в нашем нетерпении, в нашем неукротимом желании устроить прекрасную жизнь здесь и сейчас! Чего стоит, например, скандально известное издание [3], - рисующее нынешнее наше состояние как естественное воплощение демократии и либерализм и дающее рекомендации в каком направлении провести его окончательную настройку. Ничего общего не имеющее с научным анализом, оно, тем не менее, претендует на место истины в последней инстанции. Чего стоит только подзаголовок: Либерализм: прошлое, настоящее и будущее. Под таким многообещающим названием излагается самая черная народофобия, причем авторы активные функционеры либерального якобы лагеря.
Желание донести до моих соотечественников истинное положение дела, объективно показать им источники наших бед, было двигателем моей работы. Надежда убедить их в том, что спасение народа, страны, в наших руках, что мы, будучи источником власти, должны определять по какой дороге надо идти России.
Начать придется с азов, с рассмотрения вопроса, что же собой представляет современный либерализм? Где его истоки, чем он так ценен для нашей цивилизации, так что, все, так называемые, цивилизованные страны исповедуют его, привержены его слову и букве, ведут непрерывный поиск путей его совершенствования, максимально расширяя его содержательное поле; в чем его основные ценности, почему эта идеология оказалась победительницей в борьбе идеологий известных на конец ХХ века. Это необходимо сделать не только исходя из фундаментальности, только что поднятых понятий, но и, главным образом, потому что в России судьба ее преобразования оказалась в руках номенклатурных начетчиков, подменивших в своих корыстных целях животворящий либерализм, вырванными из его контекста фрагментами, связав их произвольными, неестественными связями и выдала этого новорожденного монстра за последнее издание либерализма.
Глава I. ТРИУМФ ЛИБЕРАЛИЗМА
1.1. Так, вcё-таки, конец истории?
Летом 1989 г. в журнале "Нешнл интерест" (США) вышла в свет статья профессора Фрэнсиса Фукуямы "Конец истории?" [4]. Эта великолепная статья в характерном задорно-шутливом тоне поднимала величайшую идею, поставленную еще Гегелем: поступательное, историческое развитие человеческого общества имеет некую цель, или является движением в никуда? Гегель полагал, что в некий абсолютный момент история достигает кульминации - в тот именно момент, когда побеждает окончательная, разумная форма общества и государства. И в этом суть конца истории. Так вот вопрос - не достигли ли мы (человечество) конца в этом смысле и был поставлен Ф. Фукуямой. Между тем профессор Фукуяма утверждает, что представление о конце истории нельзя признать оригинальным. Вот что он пишет: "Наиболее известный его (конца истории - В.А.) пропагандист - это Карл Маркс, полагавший, что историческое развитие, определяемое взаимодействием материальных сил, имеет целенаправленный характер и закончится, лишь достигнув коммунистической утопии, которая и разрешит все противоречия. Впрочем, эта концепция истории - как диалектического процесса с началом, серединой и концом - была позаимствована Марксом из его великого немецкого предшественника, Георга Вильгельма Фридриха Гегеля". К счастью для Гегеля, как считает Фукуяма, спас его от интерпретаторов-марксистов французский исследователь, блестящий русский эмигрант Александр Кожев, который "...стремился воскресить Гегеля периода "Феноменологии духа", - Гегеля, провозгласившего в 1806 г., что история подходит к концу". Прозрение величайшего человеческого гения! "Ибо уже тогда Гегель видел в поражении, нанесенном Наполеоном Прусской монархии, победу идеалов французской революции и надвигающуюся универсализацию государства, воплотившего принципы свободы и равенства. Кожев настаивал, что по существу Гегель оказался прав. Битва при Йене означала конец истории, так как именно в этот момент с помощью авангарда человечества (этот термин хорошо знаком марксистам) принципы Французской революции были претворены в действительность. И хотя после 1806 г. предстояло еще много работы - впереди была отмена рабства и работорговли, надо было предоставить избирательные права рабочим, женщинам, неграм, и другим расовым меньшинствам и т. д. - но сами принципы либерально-демократического государства с тех пор уже не могли быть улучшены". И далее, "Наблюдая, как разворачиваются события в последнее десятилетие или около того трудно отделаться от ощущения, что во всемирной истории происходит нечто фундаментальное,... растет понимание того, что идущий процесс имеет фундаментальный характер, внося связь и порядок в текущие события... На наших глазах в ХХ в. мир был охвачен пароксизмом идеологического насилия, когда либерализму пришлось бороться сначала с остатками абсолютизма, затем с большевизмом и фашизмом и, наконец, с новейшим марксизмом, грозившим втянуть нас в апокалипсис ядерной войны. Но этот век, вначале столь уверенный в триумфе западной либеральной демократии, возвращается теперь, под конец, к тому, с чего начал: не предсказывавшемуся еще недавно "концу идеологии" или конвергенции капитализма и социализма, а неоспоримой победе экономического и политического либерализма.
Триумф Запада, западной идеи очевиден прежде всего потому, что у либерализма не осталось никаких жизнеспособных альтернатив. В последнее десятилетие изменилась интеллектуальная атмосфера крупнейших коммунистических стран, в них начались важные реформы. Этот феномен выходит за рамки высокой политики, его можно наблюдать и в широком распространении западной потребительской культуры, в самых ее разнообразных видах: это крестьянские рынки и цветные телевизоры - в нынешнем Китае вездесущие; открытие в прошлом году в Москве кооперативных ресторанов и магазинов одежды; переложенный на японский лад Бетховен в токийских лавках; и рок-музыка, которой с равным удовольствием внимают в Праге, Рангуне, Тегеране.
То, чему мы, вероятно, свидетели, - не просто конец холодной войны или очередного периода послевоенной истории, но конец истории как таковой, завершение идеологической эволюции человечества и универсализации западной либеральной демократии как окончательной формы правления. Это не означает, что в дальнейшем никаких событий происходить не будет и страницы ежегодных обзоров "Форин Афферз" по международным отношениям будут пустовать, - ведь либерализм победил пока только в сфере идей, сознания; в реальном материальном мире до победы еще далеко. Однако имеются серьезные основания считать, что именно этот идеальный мир и определит в конечном счете мир материальный."
С момента написания этих слов прошло шестнадцать лет. Мало кто сомневается теперь в правоте Ф. Фукуямы, а в конечном счете и Г. Ф. В. Гегеля. И в то же время подмеченный ими процесс универсализации либерализма раскрывает такие грани, демонстрирует столь неожиданные ракурсы, накопил такой опытный материал и оказался совсем не элементарным слепком с европейского образца, что вопрос его практической реализации перерастает
в самостоятельную проблему и в каждом социуме - со своей спецификой.
В связи с этим представляется разумным более или менее подробно рассмотреть либерализм в его главных фундаментальных частях. Сравнить с опытом его трансплантации на иную почву, посмотреть, что вырастает и задаться вопросом, а достаточно ли хорошо мы разобрались с агрокультурой этой новой (или достаточно новой) для нас культуры. В частности речь идет о российских реалиях, где процесс "внедрения" длится уже пятнадцать лет, а результаты даже скромными назвать трудно. Прямо все как по М. Жванецкому: ну вроде бы все делаем как они, и формула та же, и на парЩ выдерживаем при той же температуре, - а результат противоположный - "их препарат борется с микробом, а наш - сотрудничает!"
"Появляющееся в конце истории государство - либерально - поскольку признает и защищает, через систему законов, неотъемлемое право человека на свободу; и оно демократично - поскольку существует с согласия подданных". По Кожеву, это, как он его называет, "общечеловеческое государство" (в оригинале - "universal homogenous state", т.е. буквально - "универсальное гомогенетическое государство") нашло реально-жизненное воплощение в странах послевоенной Западной Европы, самым грандиозным и героическим проектом которых был Общий рынок. В этом общечеловеческом государстве разрешены все противоречия и утолены все потребности. Нет борьбы, нет серьезных конфликтов, поэтому нет нужды в генералах и государственных деятелях; а что осталось, так это главным образом экономическая деятельность". Это было написано шестнадцать лет назад, когда никто не слышал о "Гринпис", о глобализации, о тектонических притираниях европейской и исламской цивилизаций. Мы к этому еще будем возвращаться подробнее, а пока: "Надо сказать, что Кожев следовал своему учению и в жизни. Посчитав, что для философа не осталось никакой работы, поскольку Гегель (правильно понятый) уже достиг абсолютного знания, Кожев после войны оставил преподавание и до самой своей смерти в 1968 г. служил в ЕЭС чиновником". Мы же отдав еще раз дань восхищения этому интеллектуальному гению (кстати среди его студентов числились такие будущие светила, как Жан Поль Сартр - слева и Раймон Арон - справа; и именно через Кожева послевоенный экзистенциализм позаимствовал у Гегеля многие свои категории) займемся анализом феномена встречи российской государственности с западноевропейским либерализмом. Начнем, однако, с последнего, попытаемся, по возможности объективно, понять хотя бы в главных, фундаментальных чертах, что это такое - западно-европейский либерализм, из чего он вырос, во что превратился, как он выстраивает социальные отношения и неужели существует некое объективное, непреодолимое, фатально несовместимое несоответствие между им и тем, что я условно назвал чуть выше российской государственностью, такое, что вот уж пятнадцать лет мы (я имею в виду Россию) никак не можем прийти к нормальному европейскому виду, ну пусть хоть и с "российской спецификой".
Я думаю, что Россия не является никаким особым исключением, что ей не только не противопоказан либерализм, но это и есть ее истинная идеология. А причина в настоящем трагическом состоянии - порождение ее исторического прошлого: отсутствие демократических традиций, сверхтерпеливый народ и зачастую фатальная близорукость, оказывавшихся у власти социальных групп. Только четкое понимание, чего мы хотим достичь, только четкое осознание, какие для этого нужны люди, только четкое осознание большей частью народа отсутствия у нас другого выхода, позволит нам войти в царство либерализма. И тогда окажется, что русская шуба-то сшита как раз по его лекалам и подгонять ничего не надо, - просто систематически от мала до велика усваивать и усваивать ежедневно простую мысль: в Великой России живет Великий Народ! Осознавший, что благополучие каждого и есть благополучие Великой России, и что в этом народном благополучии и заключается извечная Правда и извечная Справедливость России! Не раба надо вытравливать, а полной грудью вдыхать, дующий с Запада пьянящий, бодрящий, оздоравливающий воздух Свободы и Справедливости!
И последнее. Все, или во всяком случае большинство, за необычно звучащим названием статьи не заметили главного, - идейной позиции автора. А она, в конце концов, и является определяющей в статье, высвечивающей источник беспрецедентной идеологической победы либерализма! Он победил в области идей! Только поэтому! И его победа - победа древнего тезиса: миром правят идеи! Мне представляется, изящество Фукуямы в доказательстве этой части, главным и выдающимся достоинством статьи - ее квинтэссенцией.
1.2. Что же такое либерализм?
Если взять определение этого понятия из любого учебника, политического словаря, энциклопедического словаря, из энциклопедии наконец, - все равно получается практически одно и то же - такое ощущение, что попадаешь в квантово-механический мир, со своими принципами запрета. Вот, например [5, с. 154]: "В XIX-XX веках сформировались основные положения либерализма: гражданское общество, права и свободы личности, правовое государство, демократические политические институты, свобода частного предпринимательства и торговли.
Современный либерализм (неолиберализм) исходит из того, что механизм свободного рынка создает наиболее благоприятные предпосылки для эффективной экономической деятельности, регулирования социальных и экономических процессов; вместе с тем, постоянное вмешательство государства необходимо для поддержания нормальных условий функционирования рынка, конкуренции". Конечно, определения редко бывают всеобъемлющими, но все-таки, трудно, вот в таком "сухом остатке" уловить неотразимую привлекательность либеральной идеи, содержания либерализма, как победившей идеологии. Особенно у нас в стране, где почти сто лет подряд либерализм сочетался только с двумя прилагательными и вместе и порознь: гнилой, буржуазный! И вот этот гнилой, этот буржуазный субъект взял да и оказался победителем всяческих социализмов, фашизмов, коммунизмов и прочих не менее звучных понятий. И произошло это потому, что в нем изначально сочетались открытые для развития, для ассимиляции черты, то, что можно назвать бесконфликтностью, плюрализмом, терпимостью к инакомыслию, человечностью, и потому, что главным его объектом, главным вместилищем и главным источником всего светлого, чистого, благородного, бескорыстного, наивного, потрясающе изобретательного во все времена был человек. С этой точки зрения истоки либерализма уходят вглубь, во тьму веков! Опустим эту внутриутробную стадию и начнем с того, что произошло, условно скажем, на наших глазах. Я всегда в таком случае обращаюсь к ПРОСВЕЩЕНИЮ.
Еще превалирует темный цвет, еще все под недремлющим оком инквизиции, но уже слышны сонеты Камоэнса, уже появляются прекрасные росписи Рафаэля. Вдруг прорезается сначала несмело мысль, что лучшее из созданий Творца не может быть не прекрасным. Если он погряз в грехе безвозвратно, то стоило ли его создавать? А может все-таки он ни такой мерзкий, как "точно" установил Торквемада или Лойола? И, правда, в нем что-то есть от его прародителя!? Вот он смотрит на звездное небо, вот он смотрит в голубое небо, залитое солнечным светом, и вдруг его осеняет крамольная мысль, что весь этот божественный хоровод, его непонятный, вечно повторяющийся танец можно объяснить. И тогда он оказывается полон смысла! Значит, задумку Творца можно понять! Ни в этом ли смысл всего! Я - создал! Ты - разгадай! И вот уже неутомимый Ливенгук шлифует линзы все большего радиуса кривизны. И вот эти маленькие стеклянные полушария, чуть-чуть разведенные друг от друга, позволяют заметить в капельке вчера еще "чистой" воды мириады крошечных тварей, живущих своей быстротекущей жизнью! Вот это да! Значит, бог создал и эту мелочь! Зачем? Надо думать! А в это время другой любознательный, солидный профессор собственноручно смастерил только что изобретенный телескоп! И тоже сенсация - на Луне горы и "моря" не хуже наших! Правда, человечков не видать - так ведь далеко! И, бог мой, Венера имеет фазы, как и Луна, выходит и она вращается! Однако, потише, а то, увлекшись всемогуществом творца, способного создать миллиарды таких же миров как наш, - одна кристальная душа уже прокричала сквозь стену огня и дыма: "Сжечь - не значит опровергнуть!" Это и есть "пепел Клааса" - Великий Джордано! Мы не пишем историю, и последовательность не обидится на нас, если мы ее иногда будем нарушать - ведь теперь для восстановления истины достаточно нажать несколько клавиш компьютера! А пока на другом конце Европы, вполне благонамеренный (так и хочется написать "многократно проверенный" монах Николай Коперник посвящает Папе Юлию II свой трактат, о возможном более простом объяснения движении планет - достаточно допустить, что Земля вращается вокруг Солнца и все планеты тоже! И сразу пропали страшилища - эпициклы. К счастью этот гений не узнал, что его труд пополнил знаменитый "Индекс"! После столетий мрака, величайшей скорби о своих неблагодарных прародителях - человек начал мыслить! И вот это подытожено в знаменитом кантовском: Cogito, ergo, sum! Создалась критическая масса, началась цепная реакция, она не остановится, человечество устремилось к Звездам (откуда собственно и пришло!) и величайшей из ступеней этой бесконечной лестницы явился либерализм!
Когда речь заходит о наших реалиях, о вечном вопросе: ну почему при таких богатствах, мы живем так скверно? ну почему совсем рядом, в так называемых, цивилизованных странах совсем иная жизнь; ну почему так!!! Часто можно услышать: "Ну, у них там 200-300 лет демократии, традиции, культура, - Европа в общем!" Ну, а Япония? Ну, а... и далее по списку? Конечно, всем известно, что мешает плохому танцору! И мы, минуя этот общеизвестный факт, конечно, проанализируем и другие возможные ответы, остановимся мы и на "многовековой" демократии в Европе, правда длительность этой демократии придется подсократить. Но вот истина, ставшая очевидной, внезапно открывшаяся перед просвещенным человечеством, сформулирована действительно, немногим менее 300 лет назад - энциклопедистами: "Бедные крестьяне - бедное королевство" [6, с. 443]. И вот, почти то же, но значительно позже: "Россия является сравнительно малонаселенной страной. Ее почвы от природы много лучше, чем в других странах. В ней существуют наилучшие условия для возделывания всех видов зерна, фруктов и овощей. России принадлежат гигантские пастбища и почти неистощимые леса. Ей принадлежат богатейшие залежи золота, серебряных, платиновых, медных, железных, никелевых и всех прочих руд, а также громадные запасы нефти и угля. Если бы не деспотизм царей, и не плачевная неадекватность коммунистической системы, ее население давно могло бы наслаждаться самым высоким уровнем жизни" [6]. Это сказано Фон Мизесом в 1922 г. в его знаменитой книге "Социализм". Что к этому можно добавить сейчас? Кроме срама наших властей - ничего! Займемся этим, однако, в другом месте. А сейчас все-таки вернемся к тому, как развивался либерализм, и что это были за 200-300 лет демократии. Мы хотим более подробно это разобрать, чтобы уяснить, как наилучшим образом использовать доставшийся нам опыт Запада, да и Востока тоже, исходя из той очевидной мысли, что топтать тропу значительно сложнее, чем идти по протоптанной тропе. И здесь важны именно самые начальные, самые трудные моменты. Эпоха просвещения в этом отношении особенно показательна. Здесь истоки либерализма, здесь его корни. Конечно, как всегда больше и чаще использовался метод "проб и ошибок", но затем под все истинные достижения либерализма была подведена солидная теоретическая база, которую мы также в свое время основательно рассмотрим,
с тем, чтобы нашу скорбную практику осветить и с этой принципиальной стороны.
Но сначала, все-таки, о традиционной демократии Запада. Слов нет - в этих утверждениях есть большая доля истины. И все же. В качестве путеводителя в этом вопросе используем великолепную статью Александра Горянина "Мифы о России и дух нации" ("Грани", N 187, 1998). Вот несколько эпизодов из недавней французской действительности, после Великой революции, после "Декларации прав человека и гражданина": "... в 1834 году в Париже произошло выступление, не слишком мощное, республиканцев против Луи Филиппа. У дома 12 по улице Транснонен был ранен офицер, и в наказание все жители дома, включая женщин и детей были зверски убиты. (Многие вспомнят литографию О. Долье, отразившую эту бойню.) В России 1834 года такое, согласимся, было совершенно невозможно". А. Горянин проецирует это и другие аналогичные события на Россию, чтобы опровергнуть расхожий тезис, что в России никогда не знали прав и свобод человека, независимой печати, независимого суда, "тысячелетней демократии" и прочих благ либерального общества, личность у нас всегда была бесправна перед лицом государства, в счастливой же Европе права человека имеются с древности. Однако, продолжим цитирование: "В 1858, после покушения на Наполеона III, во Франции был принят закон "О подозрительных". Париж и крупные города очистили от лиц, имевших несчастье не понравиться полиции. На места была спущена разнарядка раскрыть в каждом из девяноста департаментов заговоры с числом участников не менее десяти, замешав в них всех заметных недоброжелателей монархию. "Заговорщиков" без суда отправляли в Кайенну и иные гиблые места. Возможность защиты или обжалования исключались. Европа отнеслась с пониманием: как-никак, это было уже третье покушение на Наполеона III. В России 1858 году подобное также было бы совершенно невозможно. Стало, правда, возможно в сталинском СССР".
Следует ли отсюда, что в России тогда царила терпимость, а в Европе - тирания? Нет. Следует лишь то, что нынешнюю европейскую модель демократии, уважения личности и гарантий от произвола нельзя проецировать даже в прошлый век (который вот-вот превратиться в позапрошлый), а тем более считать ее тысячелетней. Данная модель сложилась буквально в последнее десятилетие. Уже с трудом верится, что еще сравнительно недавно, 8 февраля 1962 года, в Париже был возможен "Кровавый четверг" - совершенно чудовищный расстрел мирной уличной демонстрации. Отдадим прогрессу должное: сегодня тридцать шесть лет спустя, такое в Париже уже кажется немыслимым. Мы привели эти три события из французской действительности, но могли бы и расширить международные рамки, напомнив, кто и как, например, разгонял во время "Великой депрессии" марши ветеранов и демонстрации безработных в США; известные мероприятия по установлению "Нового порядка" нацистами и много еще. Но для наших целей достаточно и этого, ясно, что утвердившиеся в цивилизованных странах либерально-демократические социальные отношения еще очень молоды и мы совсем не безнадежно повремени отстаем от них.
Глава II. РАННИЙ ЛИБЕРАЛИЗМ
2.1. Естественный свет разума
Просвещение было, по Канту, тем периодом европейской цивилизации, когда "человечество вырастало из добровольной незрелости". Проще можно сказать, что европейцы достигли "возраста рассудительности". Как пишет Н. Дэвис [8, с. 439]: "Эта метафора очень выразительна, если считать средневековый христианский мир родителем, а европейскую светскую культуру ребенком, зачатым в эпоху Возрождения. Детство этого дитяти было отягощено багажом родительских и религиозных традиций и семейными ссорами. Главным его достижением стало автономное мышление, то есть способность самостоятельно думать и действовать. Но дитя и в дальнейшем не утратило выраженных фамильных черт".
Есть какая-то наивность в том, что принято называть "Веком разума". Оглядываясь назад, кажется невероятным, чтобы почти все ведущие интеллектуалы Европы стали придавать такое громадное значение одной из многих способностей человека - Разуму, Мышлению в ущерб всем остальным. До и после эпохи Просвещения достоинства разума ценились гораздо меньше. Вот какое определение из одного оксфордского словаря 1865 г. приводит Н. Дэвис [8, с. 445]: "Просвещение (...) 2. Пустое и с претензией интеллектуализма, необоснованное презрение к авторитету и традиции и т.д.; употреблен в особенности по отношению к духу и задачам французских философов XVIII века". Ни в одном из наших подобных изданий нет такой крайней негативной оценки - думаю вследствие отсутствия у нас вековой неприязни к французам!
С другой стороны, оценивая период, который последовал за Реформацией в разных странах, надо помнить, с чем именно сражались европейцы так долго. Согласие Разума с Верой, обещанное гуманистами Возрождения не одолело мира религиозной догмы, магии и предрассудков. После эпохи религиозных войн естественно и необходимо было обратиться к противоядию - "Свету Разума". Просвещение можно лучше понять, обратившись к той тьме, которую пытался развеять свет разума. Тьма была рождена не религией как таковой - философы считали, что религия отвечает главной потребности человека; тьма была порождением всего того неразумного, иррационального и догматического, чего так много было в европейском христианстве. Все перечисленное с добавлением фанатизма, предрассудков и монашества составляло смысл самого бранного слова того времени - энтузиазм. Просветители призваны были пролить свет на многое: философию, естественные науки и религию, экономику, политику, историю и образование.
Центральное понятие эпохи - lumen naturale (естественный свет разума) появляется впервые в работе Меланхтона "Естественный путь" (1559 г.) [8, с. 450], а через труды Меланхтона его можно возвести к Цицерону и стоикам. Вот почему важной вехой стал перевод стоиков, выполненный Йостом Липсом (1547-1606) в Лейдене. Вместе с плодами научной революции и рациональным методом Декарта это понятие стало основой идеологии, воцарившейся на целых сто лет (с 1670-х до 1770-х г.г.). Эта идеология породила убеждение, что посредством разума можно познать те законы, которые лежат в основе кажущегося хаоса мира людей и мира природы, а также законы естественной религии, естественной морали и естественного права. В искусстве сложилось представление, что только строгие правила и симметрия могут выразить тот порядок, с которым ассоциировалась всякая красота. Красота - это порядок, а порядок прекрасен - вот дух классицизма.
Величайший прорыв происходит в науке. Главная фигура этого времени - президент Лондонского общества Исаак Ньютон. В 1687 г. он опубликовал свои "Математические начала натуральной философии". Его законы механики и закон всемирного тяготения более чем на два столетия стали основой физики, а, следовательно, и общей картины мира, предопределив замечательные открытия в астрономии, создание теоретической механики, теории машин и механизмов, создали фундамент современного машиностроения. Говоря о себе, он нашел удивительный образ "малыша, играющего на морском берегу камешками, а перед ним лежит до времени непознанный великий океан истины".
В математике Готфрид Лейбниц из Лейпцига (1646-1716) открыл независимо от Ньютона и раньше его дифференциальное исчисление. В ботанике швед Карл Линней (1707-1778) из хаоса вывел порядок своей системой классификации растений. В химии фундаментальные открытия совершил Джозеф Пристли (1733-1804), открывший сложную природу воздуха; Генрих Кавендиш (1781-1810), продемонстрировал сложную природу воды и, наконец, Антуан Лавуазье (1743-1794) открыл химические реакции.
Водопад открытий и изобретений стимулировал возрождение интереса к энциклопедиям (аналог средневековых Компендиумов универсальных знаний). Первыми, кто попытался возродить этот жанр, были И.-Г. Альстед в Голландии (1630 г.) и Луи Морери в Лионе (1674 г.) [8]. Однако отцом современных энциклопедий считают Пьера Бейля. Первый том его "Исторического и критического словаря" появился в Роттердаме в 1697 г. В Англии этот жанр был представлен трудом члена королевского общества Джина Харриса "Технический прогресс" (1704 г.) и "Энциклопедией" (1728 г.) Эфраима Чемберса; в Германии - "Словарем печатной и разговорной лексики" (1704 г.) Иоганна Хюбнера. Во Франции грандиозный проект "Энциклопедии" или "Толкового словаря наук, искусств и ремесел" предприняли Дени Дидро и Жан Д'Аламбер. Он вышел в Париже в 17 томах в период 1751-1765 гг. Труд этот отличался исключительным прагматизмом и решительной критикой современного режима, так что его издатели постоянно подвергались преследованиям. Но он стал памятником своему времени. Целью энциклопедии было (ни больше ни меньше!) суммировать все знания человечества. Первое издание "Британской энциклопедии" появилось в Эдинбурге в 1768 г. Тем временем Lexicon Хюбнера пережил уже множество изданий и переводов; в 1808 г. авторское право на него приобрел издатель Ф.-А. Брокгауз, который использовал его для своей самой знаменитой немецкой энциклопедии, которая позднее легла в основу российского "Энциклопедического словаря" изданного Ф.А. Брокгаузом и И.А. Ефроном. Можно утверждать, что время Просвещения - это время борьбы философов с авторитетом Церкви и государства. Дидро приписывают жестокое замечание, что спасение наступит тогда, когда "последнего короля задушат кишками последнего священника". Везде царит дух критического анализа, поиск рационального объяснения устоявшихся догматов, сложившихся социальных институтов, распространение научного метода наблюдения и дедукции и на дела людей.
Даже религиозная мысль этого времени находилась под большим влиянием рационализма, особенно в сфере библеистики. Прежде всего, важно было разрешить вопрос, кто же прав: католики или протестанты, поскольку и те и другие опирались в своих воззрениях на Священное Писание. Размышления о религии породили интеллектуальную моду на деизм - это сведенное к минимуму религиозное верование в Высшее существо, в Бога-Творца, в Провидение. Во Франции к деизму пришли в попытках найти нечто среднее между традиционным христианством и крайним свободомыслием Гольбаха и Гельвеция, начавших открыто высказывать свои атеистические воззрения. Дидро в своих статьях в "Энциклопедии", "Христианство, Вера и Провидение" придерживается деизма. Вольтер, неутомимый в своих нападках на традиционную церковь ("Раздавите гадину"), однако защищает существование Бога в противовес Гольбаху с его "Системой природы". Размышляя о ночном небе, он написал: "Надо быть слепым, чтобы не удивляться его виду; надо быть глупцом, чтобы не признать его творца; надо быть сумасшедшим, чтобы не поклоняться ему". И, наконец, заключает: "Если бы Бога не было, Его следовало бы выдумать".
Политическая теория связывалась с поддержкой абсолютной монархии, что вполне отвечало духу классицизма - духу порядка и гармонии. На практике это означало поиск наиболее действенных средств, чтобы выбраться из путаницы местных и феодальных привилегий. Однако в XVII веке аргументация изменилась. В двух "Трактатах о правлении" Локк утверждал, что правительство должно подчиняться естественному праву, и возражал против принципа наследственной власти. Он утверждал необходимость определенного нейтрального авторитета для разрешения противоречий правителя с управляемыми. Но, главное, подчеркивая право собственности, он разрабатывал одновременно идею правления через общественный договор, а, следовательно, принцип согласия как краеугольный камень либерализма. Он не выдвигал специальных идей о судебной власти, но выступал за разделение властей и необходимость сдержек и противовесов между исполнительной и законодательной властями. Эти два последних принципа были четко сформулированы в труде "Дух законов" Шарля Луи де Секонда, барона де Монтескье, вдохновлявшимся отчасти греческой и римской республиканскими формами правления, а отчасти английскими конституционными установлениями "славной революции" 1689 г.: "В каждом государстве есть три вида власти: законодательная, исполнительная власть над теми вещами, которые зависят от прав народа, и исполнительная власть, связанная с гражданским правом. Но ничего не получится, если один и тот же человек будет осуществлять все три власти: создание законов, исполнение общественных постановлений и власть судить за преступления".
Теории Локка и Монтескье широко распространялись энциклопедистами, они способствовали не только демократизации, но, можно сказать, и революции.
Идея общественного договора, сформулированная в традиции естественного права в Средневековой мысли, как идея правления, основанного на согласии, в Новое время получает дальнейшее развитие у Локка.
"Поскольку люди являются, как уже говорилось, по природе свободными, равными и независимыми, то никто не может быть выведен из этого состояния и подчинен политической власти другого без своего собственного согласия. Единственный путь, посредством которого кто-либо отказывается от своей естественной свободы и надевает на себя узы гражданского общества - это соглашение с другими людьми об объединении в сообщество для того, чтобы удобно, благополучно и мирно совместно жить, спокойно пользуясь своей собственностью и находясь в большей безопасности, чем кто-либо не являющийся членом общества" [9, с. 317].
В это время расцветает рационалистическая историография. История отходит от простого повествования о событиях, от хроник и временников, служивших защите правящей церкви и монарха; она становится наукой о причинах исторических события и перемен. Так словарь Бейля состоял из расположенных в алфавитном порядке статей обо всех великих людях истории и литературы; в них с безжалостным скепсисом рассматривалось все достоверное и недостоверное, что было известно о каждом. Словарь демонстрировал, что ни один исторический факт не может быть принят без достаточных свидетельств. Джамбаттиста Вико в своей "Новой науке" (1725 г.) предлагает теорию цикличности истории. Монтескье в "Размышлениях" (1734 г.) вводит понятие определяющей роли условий окружающей среды, в то время как Вольтер в своих работах о Карле XII и Людовике XIV подчеркивает роль фактора случайности в формировании характера выдающейся личности. Трактат Юма "Естественная история религии" (1757 г.) подрывал святые основы истории религии. Эти авторы отвергали роль Провидения как объяснения событий прошлого. Все они находились под влиянием новомодного понятия "общественного прогресса", которое получило классическое определение в Сорбонне 3 июля и 11 декабря 1750 г., когда молодой Тюрго прочитал длиннейший, написанный по-латыни доклад в двух частях:
"Природа наделила всех людей правом на счастье... Все поколения связаны друг с другом последовательностью причин и следствий, что соединяет современное состояние мира со всеми теми, которые ему предшествовали... весь человеческий род, от самого его начала, представляется философу единым огромным целым, у которого (как у всякого индивидуума) есть собственное детство и собственный прогресс... Все человечество, переходя от спокойных времен к беспокойным и от хороших лет к плохим, постоянно, хотя и медленно, движется ко все большему совершенству" [10, с. 445].
Среди приоритетов Просвещения важное место занимала экономика. Общее представление этой эпохи о прогрессе нашло специальное выражение в идее экономического прогресса. На микроуровне дворяне (просвещенная их часть) были заняты научным усовершенствованием ведения хозяйства, убежденные, что их владения не просто следует приводить в порядок, но превращать в цветущие предприятия. Освоение земли голландцами или по голландской технологии совершенно изменило лицо нескольких низменных районов: от болот в Кембриджшире и Линкольншире на восток Англии до дельты Вислы. Набрало темп огораживание, особенно в Англии; оно угрожало крестьянским хозяйствам, но было залогом образования более крупных аграрных единиц, подходящих уже для коммерческих целей. Систематическое выращивание племенного скота, селекция в растениеводстве, удобрение почвы, севооборот и осушение, как их практиковали "фермер Джордж" в Виндзоре в 1770-е годы или Томас Кок из Холькхэма в Норфолке, давали потрясающее увеличение урожаев (или поголовья). В тех странах, где преобладало крепостное право, просвещенные землевладельцы убеждались, что их крепостные, освободившись, будут работать эффективнее. Случаи добровольного освобождения крестьян отмечаются в разных местах от Франции до Польши.
На макроуровне долго царил меркантилизм в его автократической разновидности. Известным его поборником был министр Людовика XIV Жан-Батист Кольбер (1619-1683). При нем был разработан систематический план, как поставить финансы, налоги и коммерцию на здоровое основание. В коммерческом секторе Кольбер создал систему, посредством которой пытался ввести всю частную деятельность в рамки государственного регулирования и дать преимущества государственному предпринимательству, особенно в мануфактурном производстве и торговле с другими странами. Суконный кодекс (1669 г.) был примером его болезненной склонности к детальному регулированию. Громадная суконная мануфактура голландца Ван Робэ в Абвиле около Амьена, на которой одно время работало свыше 6 тысяч человек или государственная мануфактура гобеленов, переведенная из Брюсселя в Париж, стали памятниками его пристрастия к промышленности. Различные государственные торговые компании: Ост-Индская (1664 г.), Вест-Индская (1664 г.), Северная (1669 г.), Левантская (1670 г.) - стали памятниками его веры в то, что импорт только увеличивает совокупное богатство страны. Кольбер настаивал на необходимости создать такой флот, который бы мог устоять перед голландским и английским. Он заложил морские крепости в Рошфоре, укрепил северные порты Брест, Гавр, Кале и Дюнкерн, построил доки для строительства военных кораблей и открыл морские академии. Увлечение Кольбера флотом и строительством морских портов было продиктовано общим для сторонников меркантилизма убеждением, что внешняя торговля порождает борьбу между странами за ограниченные ресурсы. А успех в конкуренции обеспечивается военной силой. Этот кольбертизм представлял собой особую форму меркантилизма - дирижизм, и часто, особенно впоследствии, считался неудачей. Но это был мотор, который сделал возможным осуществление всех проектов Людовика XIV; его можно оценить только в его отношении к колоссальным потребностям поистине ненасытного финансового аппетита короля. Примечательно, впрочем, что главному производству Франции - сельскому хозяйству - уделялось мало внимания, и то лишь как объекту регулирования цен и источнику дешевого продовольствия.
Мы более подробно остановились на Франции, где характерные явления в экономике проявились наиболее ярко. Но и в других странах появились государственные мануфактуры. В колониях закладывались плантации, упорядочивалось налогообложение, строились порты, дороги и каналы, развивался транспорт. У огромного Лангедокского канала (1681 г.) появились собратья в Европе: от превращенного в канала Гвадалквивира в Испании до канала Эсклульстуна в Швеции, Августовского канала в Литве и сети каналов Волго-Балтийской системы в России.
Вместе с тем росло убеждение, что для решительного развития экономики ее надо освободить от искусственных ограничений. Оно утвердилось благодаря экономистам-физиократам, связанным с энциклопедистами: Франсуа Кене, Жану де Гурне и П. Дюпону де Немур. Их фундаментальный тезис: национального процветания можно достичь только через личное процветание при общей свободе. Ученик Кене Жак Тюрго (министр Людовика XVI)
не смог, однако, применить этот принцип на практике. Но шотландский профессор Адам Смит (1723-1790) свел близкое знакомство с кружком Кене, когда жил в Париже (1765-1766). Это стало решающим обстоятельством в формировании взглядов основателя современной экономической теории.
Адам Смит и его друг Дэвид Юм были светилами шотландского Просвещения в тот период, когда академическая жизнь Англии замерла. Он был в контакте не только с Кене, но и с Вольтером, Франклином, Бёрком. Когда он (уже престарелым профессором) был на приеме у королевских министров, "они все встали, приветствуя его: "Мы все стоим, мистер Смит, - сказал Уильям Питт, - потому что мы все - ваши ученики" [10, с. 445]. Смит начал свою ученую карьеру в 28 лет на кафедре моральной философии в университете Глазго. Он вступил в область экономики, когда задался вопросом приложения такого человеческого чувства, как алчность, а также тем, как частный интерес может послужить общему благу, и, как считает Н. Дэвис, "его "Исследование о природе и причине богатства народов" (объемом
в 900 страниц, 1776) было, по существу, пространным эссе на ту же тему" [10, с. 445]. Этот труд подорвал протекционистскую философию меркантилизма, который господствовал в экономической науке к тому времени уже в течение 200 лет. Смит пришел к выводу о возможности существования общества, в функционировании которого участвуют все люди, а также сформулировал законы рынка. Он описал механизмы производства, конкуренции, предложения и спроса и ценообразования. Особое внимание он уделил организации труда, продемонстрировав основные положения в знаменитом описании фабрики шпилек: посредством рационализации труда и спецификации заданий, рабочие могли производить 48000 шпилек в день, при том, что каждый рабочий в отдельности мог произвести только 2-3. Он особенно подчеркивал, что в природе рынка заложена способность саморегуляции, которая (если ей не мешать) благоприятствует социальной гармонии. Он любил приговаривать: "Оставьте рынок в покое". Ниже мы еще вернемся к отдельным положениям А. Смита, здесь же представляется уместным отметить одно важное для дальнейшего обстоятельство: Смит основывал все свои рассуждения на модели рынка с, так называемой, "совершенной конкуренцией" на заре всемирной капиталистической революции. И еще, для Смита экономическая наука была частью традиционной (спекулятивной) философии, и величайшие практики этой науки признавали хрупкость своих построений. В глазах профанов, однако, экономика значит гораздо больше: она заняла место, освободившееся с упадком религии и отсутствием общественного консенсуса в вопросах морали; теперь она все больше занимает политиков, представляется панацеей от всех зол, даже залогом личного удовлетворения. Из предмета специального, технического, разъясняющего устройство общества так же, как медицина разъясняет устройство человеческого тела, она все больше превращается в самоцель, формирует цели общества, мотивы действий, побуждения. "Моралист Смит ужаснулся бы, увидев это" [10, с. 446].
В области нравственной философии несколько направлений религиозной и отвлеченной мысли достигают одной цели - утверждения утилитаризма. Рационалисты склоняются к тому, чтобы оценивать моральные принципы по их полезности для улучшения положения человека. Эта тенденция отмечается уже у Локка. Гольбах, в некоторых отношениях самый радикальный из философов, выступал защитником гедонистической морали, называя добродетелью то, что доставляет наибольшее удовольствие. Позднее счастье стали усматривать скорее в общем, чем в индивидуальном. Целью становится социальная гармония, а не частное благополучие. Именно тогда (1776 г.) молодой Иеремия Бентам сформулировал главный принцип: "Мерой правильного и неправильного является наибольшее счастье для наибольшего числа людей".
2.2. Человек - создатель собственности и государства
Еще два важнейших института человечества: частная собственность и государство, уходят корнями в век Просвещения. Конечно, эти два института возникли задолго до века Просвещения. Никто не знает когда они возникли - самые ранние дошедшие до нас письменные источники уже свидетельствуют о наличии и того и другого. Однако, до сих пор мы не знаем каким образом, в силу каких причин люди стали обладателями собственности, зачем и каким образом они создали государство. Ничего, кроме более или менее интересных гипотез, чисто спекулятивного характера, на этот счет человечество не имеет. Тем не менее, в определенных исторических обстоятельствах возникает острая необходимость в достаточно убедительной трактовке правового статуса этих человеческих изобретений. В Новое время такая необходимость возникла в ходе Английской буржуазной революции. Никто не называет эту революцию Великой, в отличии от последовавшей почти через полтора столетия Французской буржуазной революции; самого величайшего эпитета удостоился ее заключительный акт, - "славная революция 1688-89 гг.". А между тем, во всяком случае в двух обстоятельствах, эта революция имела всемирное значение. Эти два обстоятельства и есть собственность и государство. Именно по результатам этой революции возникла острая необходимость дать убедительное определение и собственности и государства. И такие определения были предложены. В связи с важностью вопроса, немного задержимся на некоторых моментах Английской буржуазной революции. Как известно, поводом для открытия боевых действий, разрядивших революционную ситуацию, явилось противостояние парламента и короля по вопросу о праве налогообложения и установления торговых монополий. Каждая из сторон считала это право своей прерогативой. Пока дело не дошло до оружия политика противодействия королю Долгого парламента поддерживалась большинством населения. Но как только парламент призвал к оружию, почти половина населения отказала ему в поддержке - сработал веками внушавшийся церковью и властью принцип божественного происхождения власти короля. Многие были недовольны политикой короля, готовы были оказывать ей агитационное противодействие, но поднять оружие на короля и его власть считали государственной изменой и богоотступничеством. Вот как описывает создавшуюся ситуацию Бертран Рассел: "Принципы, за которые боролся Долгий парламент, вначале имели целью отменить право короля устанавливать торговые монополии и заставить его признать за парламентом исключительное право облагать налогами. Они провозглашали свободу мнений и действия в рамках английской церкви. Согласно этим принципам, парламент должен собираться в установленные сроки, а не созываться лишь в редких случаях, когда король найдет необходимым его сотрудничество. Они выступали против произвольных арестов и раболепного повиновения судей королевским прихотям. Но многие, несмотря на то, что были готовы агитировать за эти цели, не были готовы вести войну против короля, которая казалась им государственной изменой и богоотступничеством. Как только война разразилась силы распределились почти поровну" [11, с. 681].
Во время Гражданской войны и после победы расплата с солдатами армии парламента и всеми помогавшими тем или иным способом осуществлялась имуществом и землями короны и потерпевшей поражение аристократии. Так что в конце концов возникла настоятельная потребность правового оправдания и самой борьбы и легитимации вновь приобретенной собственности. Но сначала надо было создать убедительную идейную базу, и такая база была создана, причем, и победителями и побежденными. И те и другие пользовались, собственно, одной и той же аргументацией взяв за основу принцип естественного права, но делая из него совершенно противоположные выводы. В развернувшейся идейной борьбе участвовало большое число людей, мы рассмотрим взгляды лишь четырех наиболее выдающихся из них, но как нам кажется, позволяющие как бы "в динамике" ощутить формирование, в конце концов, первоначальной либеральной идеи.
Сначала сформулируем проблемы, которые стояли перед буржуазно-дворянской политической мыслью в этой идейной борьбе, - их две.
Во-первых, надо было найти теоретическое обоснование свободы частной собственности и ее неприкосновенности как для людей, не имеющих собственности, так и для феодального государства. "Подданный, - говорилось в парламентской декларации от 05.06.1648, - имеет полную собственность на свое имущество, земли, владения: ...закон охраняет как священное деление на "мое и твое", которое является кормилицей трудолюбия и доблести. Без этого деления на "мое и твое" в государстве не может быть ни закона, ни правосудия, ибо охрана собственности - истинная цель того и другого".
Во-вторых, надо было определить такие взаимоотношения между властью и собственностью, которые обязывали бы буржуазное государство защищать собственность от посягательств на нее со стороны неимущих, но при этом исключали бы нарушения свободы и неприкосновенности собственности со стороны самой власти, что в феодальном государстве было в порядке вещей. "...буржуа, - замечает К. Маркс, - не позволяют государству вмешиваться в их частные интересы и дают ему лишь столько власти, сколько необходимо для того, чтобы обеспечить их собственную безопасность...".
Левеллеры пытались разрешить эти проблемы исходя из теории естественного права. Они утверждали, что каждому человеку самой природой даны естественные, неотчуждаемые права, в том числе и право частной собственности, и английское государство должно эти права и обеспечивать. "Каждой личности природой дана личная собственность так, чтобы никто ее не нарушал и не узурпировал", писал в 1646 г. Ричард Овертон.
Крупнейший английский поэт и публицист Джон Мильтон в ряде политических памфлетов и трактатов оправдывал казнь короля, ликвидацию палаты лордов и установление республики в пору подъема революции
1647-1649 гг. и пытался найти аргументы для этого, исходя из теории естественного права и идеи народного суверенитета. Первоначально, утверждал он, власть принадлежала народу, но народ по договору передал ее королю и его чиновникам, оставив за собой право низложить и даже казнить этих носителей власти, если они вопреки договору нарушат права подданных, и в том числе право частной собственности.
Но эти взгляды, несмотря на их очевидную антифеодальную направленность и буржуазный смысл, не получили признания у широких кругов буржуазии и нового дворянства особенно после 1649 г. Теория естественного права внушала страх потому, что в обстановке борьбы эта теория могла воодушевить народ на уничтожение собственности и власти буржуазии и дворян. Эти опасения ярко выразил Генри Айртон (зять Кромвеля) в своих выступлениях против программы левеллеров в Пэтни. "Если, говорил он, вы будете основываться на естественном праве, то вы должны упразднить всякую собственность, потому что по этому праву всякий человек имеет равное право на всякое имущество какое он видит, - пищу, одежду, платье, - чтобы взять его и употребить для своего существования".
Не были полностью приняты дворянско-буржуазным лагерем революции и взгляды на общество и государство крупнейшего английского философа Томаса Гоббса. Он выступил идеологом тех кругов обуржуазившейся аристократии и крупной буржуазии, которые хотя и были связаны с капиталистическим развитием Англии, однако еще считали, что это развитие могло проходить в рамках абсолютной монархии, без революции против нее. "Я не знаю, как свет примет этот труд - писал Гоббс в "Левиафане", - ибо по дороге, осажденной борющимися армиями, из которых одна борется за слишком большую свободу, а другая за слишком широкие полномочия власти, трудно пройти неизувеченным между линиями обеих".
Гоббс в своей концепции общества и государства пытался примирить некоторые феодальные основы абсолютной власти с буржуазными устремлениями подданных. В ее основе лежала мысль о том, что власть создала собственность подданных и потому должна господствовать над ней. Появлению государства в истории человечества предшествовало естественное состояние людей, когда не было частной собственности на вещи, т. к. "природа дала все вещи всем людям". Но люди от природы равны между собою и потому в естественном состоянии шла непримиримая, страшная война всех против всех за обладание вещами, без которых люди существовать не могут. Однако вскоре, желая себе добра и из страха перед смертью, люди стали искать выход из этой страшной поры своей истории и пришли в конце концов к сознанию необходимости установить мир посредством договора друг с другом и создания государства. Разум людей создал против естественного права естественные законы, которые человеку запрещают делать то, что пагубно для его жизни. Государственная власть смогла создать желанный всем мир только благодаря тому, что люди отказались, согласно одному из естественных законов, от своего естественного права на все вещи, а государство распределило их в частную собственность отдельных людей. Установление "моего и твоего", утверждал Гоббс, есть распределение предметов, "которые дала природа для существования людей и оно при всех формах правления есть дело верховной власти, - поскольку "собственность начинается одновременно с государством". "Суверен производил раздел земли, определяя каждому долю в соответствии с тем, как он сочтет это нужным и справедливым сообразно со справедливостью и общим благом". Таким образом, частная собственность, по учению Гоббса, была установлена вопреки естественному праву людей гражданским законом и явилась величайшим благом для человечества.
Лучшей формой сильного государства для установления мира и порядка Гоббс считал монархию, полагая, что только с ее помощью можно укротить "здоровенного и зловредного малого", то есть народ. Хотя религия является продуктом невежества и страха людей, она весьма полезна для установления гражданского порядка в обществе. Но такой она может быть только тогда, когда суверен станет главой церкви и духовенство полностью подчинится его власти и не будет вмешиваться в государственные дела. В эпоху аграрной революции XVI-XVII вв. общество без частной собственности было идеалом бедняков мелких копигольдеров и коттеров. Гоббс в своей политической теории объявил такое общество страшной порой человеческой истории. Таким образом, естественное состояние людей, о котором демократическая Англия мечтала как о лучшей поре человечества, у Гоббса стало эпохой войны всех против всех, когда человек человеку волк и слабый гибнет от сильного на почве равного права всех на вещи. Несомненно, это была попытка развенчания демократического идеала общественного устройства, вызревавшего в низших слоях в середине XVII столетия.
Но Гоббс этим не только хотел убить идею общности имущества. Он заодно пугал всех собственников Англии угрозой возвращения страшной для них общности имущества, если они будут поднимать мятеж против их суверена. "Без суверенной власти - писал он в 1640 г. - право людей на какую-либо вещь является не собственностью, а общностью", и в этом случае люди "возвращаются к положению войны всех против всех".
Эти антидемократические черты учения Гоббса снискали его идеям популярность в Англии в период протектората. Известно, что, осуждая революцию, Гоббс в ее начале эмигрировал из Англии, однако, когда после 1649 г. у пришедших к власти индепендентов возросли контрреволюционные настроения и симпатии к установлению сильной власти, он вернулся в Лондон и в 1651 г. издал на английском языке все свои сочинения о государстве и обществе. В "Левиафане" в отличие от ранних произведений проводилась мысль о необходимости примирения подданных с властью индепендентов. Однако его взгляды в одной существенной части не устраивали победителей. Спасая частную собственность от уравнения и общности имущества, Гоббс довел абсолютную власть государства до признания за нею права посягать на собственность подданных. Во всех своих сочинениях он осуждал идею о том, что подданный обладает абсолютным правом собственности на свое имущество, таким, какое исключает право суверена на него", как мятежную идею, несущую гражданскую войну и распад государства. В них отсутствовало требование свободы предпринимательской деятельности, но получили признание корпорации подданных для торговых и колониальных предприятий со всеми их привилегиями и монополиями, пожалованными им сувереном, и право суверена взимать с подданных налоги и другие поборы объявлялось свободным. Гоббс осуждал английскую революцию как незаконный мятеж подданных против короля. Это был откровенный призыв к возвращению "добрых, старых порядков". В условиях революционных катаклизмов всегда появляются певцы и обожатели невозвратимо разрушенного прошлого, таким и был Томас Гоббс.
Пришедшие после 1688 г. к власти виги не могли принять политических взглядов Гоббса. Выразителем их интересов стал Джон Локк. Бертран Рассел называет его "апостолом самой умеренной и самой успешной из всех революций - революции 1688 года. Ее цели были очень скромными, но они были полностью достигнуты, и в Англии до сих пор не видят необходимости в другой революции. Локк точно отражает ее дух. Удачные революции вдохновляют тех, кто в них верит". И далее "...его влияние на философию политики было так велико и так продолжительно, что его можно рассматривать как основателя философского либерализма. Его политические теории, развитые Монтескье, отражены в американской конституции и находят применение повсюду, где существует спор между президентом и конгрессом. Во Франции XVIII века Локк своим влиянием, а оно было огромным, первоначально был обязан Вольтеру, который будучи молодым человеком, провел некоторое время в Англии и в "Философских письмах" проповедовал своим соотечественникам английские идеи. За ним пошли философы и умеренные реформаторы, крайние же революционеры пошли за Руссо" [11, с. 681].
К политической теории Локк обратился в 1688 году, издав книгу "Два трактата о правительстве". В ней он по существу завершил формирование буржуазного взгляда на собственность и власть, который пыталась осуществить дворянско-буржуазная политическая мысль на протяжении двух революций XVIII века: "Я пытаюсь показать, - писал он, - как люди смогли прийти к тому, чтобы иметь частную собственность на то, что бог дал человечеству в общую собственность, и как это было сделано без какого-либо договора всех членов общества". Для решения этой проблемы он обратился к идее о частной собственности как продукте человеческого труда. Собственность появилась по Локку, как результат труда еще в естественном состоянии людей без помощи власти, еще до ее возникновения. Люди, по его мнению, в естественном состоянии обладали как полным равенством и свободой, так и правом частной собственности на вещи, так как иначе они не смогли бы употребить то, что им было дано для существования. Только через человеческий труд земля и ее плоды могут быть взяты людьми у природы для употребления. "Если земля и все создания являются общими для общества, - писал он, то все же каждый человек имеет собственность в собственной личности... Труд его тела и работа его рук, мы можем сказать, являются собственно его... Труд кладет различие между его вещами и общими вещами". Различия в трудолюбии людей создали различия в размере собственности у людей; однако, если богатый человек посредством обмена отчуждал излишки своих продуктов или благ другим людям, то его собственность становилась благодеянием для общества. Так Локк защищал крупную собственность и жажду обогащения, придав своей теории происхождения собственности буржуазный смысл.
Таким образом, Локк решил проблему независимости собственности от власти, которую пытались разрешить многие публицисты в годы революции и не могли этого сделать из-за страха перед естественным правом. В конце XVIII века, в годы, когда выступал Локк, прошла непосредственная опасность крестьянско-плебейского поворота революции, массы были спокойны, и поэтому он не боялся использовать в своей концепции теорию естественного права.
Благодаря тому, что Локк доказывал полную независимость происхождения собственности от власти, он смог создать свой идеал буржуазно-конституционной монархии как лучшей формы государства для Англии, лишив ее права на вмешательство в собственность подданных. Он доказывал, что люди соединяются в политическое сообщество по договору для того, чтобы охранять от нарушений их естественные права, которые в совокупности он называет одним словом "собственность"; главной целью, для которой люди соединились в государство и поставили себя под управление, и было сохранение собственности. Хотя Локк также положил в основу государства договор, в его концепции государства договор не создавал никаких прав людей, как это было в концепции Гоббса, а заключался людьми лишь для того, чтобы защищать и гарантировать изначальные естественные права и, прежде всего, право частной собственности. На этом основании Локк делал вывод: "Высшая власть не может взять от какого-либо человека частную собственность без его согласия. Без этого люди не будут иметь собственность совсем".
Концепция Локка наиболее полно выражала интересы победившего феодализм буржуазно-дворянского блока, и в этом была причина ее большой популярности в Англии и в других странах.
Завершая рассмотрение раннего либерализма, необходимо еще раз подчеркнуть, что это определение весьма условно и полностью относится к классификации нашего времени. Деятели того периода нашей истории ни о каком либерализме речи не вели и понятия о нем не имели, потому что и термина такого в политической теории в то время еще не существовало. Они лишь в силу сложившихся обстоятельств вели поиск наилучшего устройства человеческого сообщества. Многие идеи, ярко высветившиеся в общественной мысли даже не были новыми, оригинальными, зачастую они были высказаны задолго до рассматриваемого периода, однако их важность, всеобщая значимость оказались осознанными именно в этот период, именно тогда они оказались в центре общественного внимания, обрели общечеловеческую значимость. Так обстоит дело с "естественным состоянием" - все, что говорилось о нем и Гоббсом и Локком, в основном не оригинально, а является повторением средневековых схоластических теорий. Так, Фома Аквинский говорит: "Каждый закон, созданный людьми, содержит свойства закона именно в той степени, в которой он происходит из закона природы. Но если он в каком-либо отношении противоречит естественному закону, то сразу же перестает быть законом: он становится всего лишь извращением закона". Многие теории, которые сохранили веру в естественный закон, обязаны ему своим происхождением, например, теория laissez-faire и теория прав человека. Эти теории взаимно связаны и обе уходят своими корнями в пуританизм. Комитет палаты общин в 1604 году заявлял: "Все рождающиеся свободными граждане имеют право наследования - как в отношении их земли, так и в отношении их свободных занятий промышленностью - во всех сферах, где они применяют свои способности и посредством чего живут".
А в 1656 году, задолго до Адама Смита, Джозеф Ли писал:
"Неоспоримой максимой является, что каждый с помощью света природы и разума занимается тем, что доставляет ему наибольшую выгоду... Успех отдельных лиц будет способствовать успеху общества".
Или возьмем учение об "общественном договоре". Его сторонники задолго до Просвещения придерживались мнения, что королевская власть установлена не богом, а людьми. Ради своего блага народ учреждает в стране высшую власть, которую и вручает королю. Но при этом права короны не должны становиться безусловными. Наоборот, корона с самого начала должна быть ограничена договором, заключенным между народом и королем как носителем верховной власти. Основное содержание этого договора должно заключаться в управлении страной в согласии с требованиями народного блага. Пока король придерживается этого договора, его власть нерушима. Но как только король начинает забывать, для каких целей учреждена его власть, и, нарушая договор, начинает править так, что приносит вред интересам народа, то его подданные имеют полное право расторгнуть договор и лишить короля полномочий, которые были ему переданы. Это пересказ главной идеи Джона Понета, чей "Краткий трактат о политической власти" был издан в 1556 году, переиздавался накануне революции в 1639 году и в самый разгар ее - в 1642 году [12, с. 32].
Или вот из памфлета Генри Паркера (1635 год): "Власть изначально принадлежит народу, и она не что иное, как могущество и сила, которые то или иное общество людей содержит в себе, и которые тем или иным законом с общего согласия или соглашения передаются в те или иные руки. Бог подтверждает этот закон. Итак, человек - свободный и добровольный творец, закон - орудие (его воли), а Бог - создатель обоих". Многие из числа наиболее радикальных последователей этого учения делали вывод, что подданные не только могут, но даже обязаны выйти из повиновения королю, если только тот превратится в тирана. Кроме того, они утверждали, что подданные недолжны сидеть сложа руки, а обязаны восстать против тирана и убить его ради восстановления своих попранных прав.
В конце концов, все это свидетельствует, как мне кажется, о том, что не так важно кто и когда высказал плодотворную идею, важно то, что в подходящий момент, в подходящих условиях всегда найдется человек, поспособствующий ее возрождению и взлету. Знаменитое булгаковское: "Рукописи не горят!", уступает более правдоподобному "Идеи не горят!" ("Идеи неуничтожимы!") - они ждут своего часа! Как это происходит очень точно описал Бертран Рассел: "Как правило, человек, который первым выдвигает новую идею, настолько опережает свое время, что его считают чудаком, так что он остается неизвестным и скоро его забывают. Затем постепенно мир вырастает до понимания такой идеи, и человек, который провозглашает ее в надлежащий момент, получает все почести" [11, с. 710].
А что же короли? Какую позицию занимали (и занимают) эти важные персоны? У них великолепное единомыслие. Вот оценка своего предназначения одним из них - английским королем Яковом I: "...Итак, монархия есть подобие божественной власти. Во-первых, ее основания заключены в священном писании, во-вторых, она проистекает из древнего права нашего королевства, и, в третьих, она коренится в законе природы... Титул короля божественного происхождения, поскольку короли только богом посажены и только перед ним отчитываются за свои дела...
Итак, коронованный король по закону природы - отец своих подданных; взаимная обязанность подданных - хранить верность королю... Зачем же смутьяны и мятежники в христианских государствах требуют для себя свободы, которую Господь народу не даровал?
Итак, как явствует из священного писания, подданные должны повиноваться королю по долгу, как наместнику Бога на земле...
Из наших архивов, в которых хранится древнее и новое право королевства, достаточно ясно, что король является господином всех имуществ, которые подчинены его власти. Все подданные являются его вассалами, получают от него свои владения взамен службы и верности. Король может менять владельческие титулы своих подданных, превратив (к примеру) простой двор в феод, создавать новых баронов, и все это без совета с кем-либо. И если кто умрет без наследников, его владения и имущество принадлежат королю... Итак, король для подданных есть то же, что отец для детей, что голова для тела, состоящего из многих членов" [12]. Ну почти слово в слово из переписки Ивана Грозного с князем Курбским! Вот так! Мы "дали слово" одному из монархов, чтобы проиллюстрировать, с какими убеждениями, с какой глубокой верой в свои неоспоримые, Богом данные права, приходится сталкиваться народному возмущению, в острых социальных конфликтах при абсолютизме. Ясно, что ни о каком мирном разрешении столь несовместимых воззрений не может и быть речи и именно эта несовместимость является источником революционного разрешения социальных конфликтов. Чтобы "переубедить" королей потребовалась не одна гражданская война и не только в Англии. Надо сказать, что наука эта усваивается плохо, - все единоличные режимы от наследственных монархий до любого типа диктатур, - более чем посредственные ученики, - народам приходится изрядно потрудиться, чтобы от них избавиться! И в этой борьбе выковывались, постепенно совершенствуясь, принципы либерализма.
2.3. Ранний либерализм - итоги
Самым значительным идейным завоеванием этого периода, закрепленным практически, было освобождение от сословной иерархии как вечного атрибута власти. Да, это произошло еще не везде, но появилось светское несословное государство на месте бывших английских колоний в Северной Америке, принципы его функционирования были открыто провозглашены и закреплены в конституции 1776 года. Впервые в истории экспериментально, наяву народ в лице своих представителей совершил процедуру принятия "Общественного договора" - конституции, в которой именно он был назван источником власти. Это предопределило направление политического развития мировой государственности. Еще предстояла длительная борьба за политическое равенство различных социальных групп, еще процветало рабство и крепостное право, но был снят божественный покров с института власти и открыто провозглашен ее истинный источник.
Ранний либерализм, однако, не только провозгласил и утвердил суверенитет народа. Он сделал больше - он сделал основанием этого суверенитета отдельно взятого человека - индивидуума. Именно его права, его разум, его интеллектуальная и социальная жизнь были поставлены во главу угла. Гармонизация социальной практики и индивидуальных устремлений уже тогда была поставлена в качестве главной, определяющей цели политического учения, получившего впоследствии название либерализма. Именно в этот период было покончено с диктатурой большинства, в идейном плане по крайней мере, и несогласие меньшинства получило право на жизнь. Конечно, это еще не было окончательным утверждением прав меньшинства, но сама идея была сформулирована однозначно. Свобода мнений окончательно легла в фундамент либерального учения. В связи с этим представляется уместным уже здесь упомянуть возникшие тогда и живущие сегодня обвинения либерализма в индивидуализме. Нет ничего более далекого от истины, чем это обвинения. И нет более устойчивого обвинения либерализма, чем это. Однако, приоритет личности, ее прав ничего общего не имеет с противопоставлением эгоистических интересов отдельной личности (индивидуума) интересам общества. Вся социальная практика либерализма основана на идее согласия, консенсуса и совершенно не совместима с антагонистическим противостоянием личного и общественного. Это последнее состояние свойственно "естественному праву" в понимании Гоббса и никогда не поддерживалось ни одним либералом, начиная с Локка. Оставим, однако, подробное рассмотрение этого обстоятельства,- мы вернемся к нему при рассмотрении теоретических оснований современного либерализма. А сейчас продолжим рассмотрение достижений раннего либерализма.
Поскольку источником власти является народ, то, как следствие, форма власти, состав ее институтов, объем властных полномочий различных институтов власти, разграничение их сфер влияния, характер связи, созданного народом государства, с создавшим его народом, - все это широко формулируется и реализуется в практической организации государственных органов. В Англии, это завершается "славной революцией" 1688 года - "самой умеренной и самой успешной из всех революций" [11, с. 781] и принятием знаменитого "Habeas Corpus Act", с его формулами, удовлетворивших и победителей и побежденных. Вот как об этом пишет Бертран Рассел: "В конце концов, почти каждый человек в Англии хотел избавиться от Якова II, но почти каждый хотел избежать возвращения к дням гражданской войны и диктатуры Кромвеля. Так как конституционного способа избавиться от Якова II не существовало, то должна была произойти революция, но она должна быстро кончиться, чтобы не дать никакой возможности для деятельности подрывных элементов. Раз и навсегда необходимо было обеспечить права парламента. Король должен уйти, но монархию следовало сохранить; однако это должна быть не монархия божьей милостью, а монархия, зависимая от законодательных органов, а также от парламента. Объединенными усилиями аристократии и крупной буржуазии, без единого выстрела, все это было быстро достигнуто. Компромисс и умеренность, после того как были испытаны и потерпели неудачу все формы непримиримости, восторжествовали". И дальше, завершая характеристику этой революции: "Ее цели были очень скромными, но они были полностью достигнуты, и в Англии до сих пор не видят необходимости в другой революции" [11, с. 683].
В Соединенных Штатах Америки вообще возникает практически новая форма государства, во все звенья которой заложено выборное начало, все это венчает самая либеральная конституция, с некоторыми поправками, действующая и по сей день - не слышно, чтобы ее собирались менять!
В Англии, Голландии и теперь в США - полная свобода экономической деятельности, никакого вмешательства государства в экономическую деятельность предпринимателей, напротив, глобальная защита их интересов внутри государства и во внешнем мире. Принцип "laissez faire" ("не лезьте, не мешайте!"), выражаясь современным языком, получил режим "наибольшего благоприятствования". Рынок признается универсальным механизмом обеспечения экономической свободы, обеспечивающей реализацию всех других гражданских свобод; а частная собственность объявляется фундаментом всех общественных отношений [13, с. 118].
Таковы итоги раннего либерализма крупным планом; их подведение хотелось бы закончить великолепным отрывком из Б. Рассела. "Ранний либерализм был порождением Англии и Голландии и обладал некоторыми ярко выраженными характерными чертами. Он отстаивал религиозную терпимость, по своему характеру был протестантским, но скорее веротерпимым, чем фанатичным, и относился к религиозным войнам как к глупости. Он отдавал должное торговле и промышленности и оказывал большее предпочтение поднимающемуся среднему классу, чем монархии и аристократии; он проявлял громадное уважение к праву собственности, особенно когда она накапливалась благодаря труду самого владельца. Принцип наследования власти хотя полностью и не отвергался, ограничивался больше, чем когда-либо прежде; отвергалось, в частности, божественное право королей и провозглашался тот взгляд, что каждое сообщество людей имеет право, по крайней мере первоначально, установить ту форму правления, какую оно пожелает. Безусловно, тенденцией раннего либерализма была тенденция к демократии, регулируемой правом собственности. Имелось убеждение, по началу не высказанное до конца, что все люди рождаются равными и что их последующее неравенство является продуктом обстоятельств (важнейшее положение, потребовавшее специального теоретического рассмотрения современного либерализма, о чем будем говорить ниже - В.А.). Это привело к тому, что особо важное значение стали придавать обучению как противоположности врожденным свойствам (основополагающее утверждение современного либерализма - В.А.).
Было в нем и некоторое предубеждение против правительства (читай государства - В.А.), потому что правительство почти везде было в руках королей или аристократов, которые редко понимали или уважали нужды купцов (один из источников принципа " laissez faire " - В.А.), но это предубеждение ослаблялось надеждой, что скоро будет достигнуто необходимое понимание этих нужд и проявлено должное уважение к ним (надежда, сыгравшая злую шутку с русскими либералами в 1917 году - В.А.).
Ранний либерализм был оптимистичным, энергичным и философским потому, что он был представителем растущих сил, которые появились как бы для того, чтобы без больших трудностей одерживать победы и принести своей победой великие блага человечеству. Либерализм противостоял всему средневековому и в политике и в философии, потому что средневековые теории использовались для того, чтобы санкционировать власть церкви и короля, чтобы оправдать гонения и воспрепятствовать расцвету науки; но он был одинаково враждебен и современному ему фанатизму кальвинистов и анабаптистов. Он стремился положить конец политическим и богословским спорам, с тем чтобы освободить энергию для вдохновляющих дел торговли и науки, таких, например, как основание Ост-Индской компании и Английского банка, создание теории тяготения и открытие учения о кровообращении. Во всем Западном мире фанатизм уступал место просвещению, исчезал страх перед испанским могуществом, увеличивалось благосостояние всех классов, и появились самые возвышенные надежды, подкрепляемые самыми трезвыми суждениями. За сотни лет не случилось ничего, что ограничило бы эти надежды, до тех пор пока, наконец, они сами не породили Французскую революцию, что привело непосредственно к Наполеону, а отсюда и Священному союзу. После этих событий либерализм должен был перейти как бы на второе дыхание, прежде чем стало возможным возрождение оптимизма XIX века" [11, с. 681].
Глава III. СОВРЕМЕННЫЙ ЛИБЕРАЛИЗМ
3.1. Содержательная база современного либерализма
Поскольку нашей целью не является систематическое изложение истории либерализма, мы сейчас сделаем громадный шаг через два столетия и начнем рассмотрение современного либерализма. Это не значит, что мы совершенно исключим из рассмотрения этот важнейший в истории либерализма период, - мы будем широко использовать достижения либерализма в этот период, однако, не связывая себя последовательным изложением становления современных либеральных представлений, которые сформировались, в сущности, после 1945 года и уходят корнями в предыдущий исторический период и эту связь с прошлым, отражающую процесс непрерывного развития либеральных представлений, мы будем постоянно подчеркивать.
Цель, которую мы перед собой ставим в этой главе, - дать, по возможности, полное изложение современных либеральных представлений, причем не только перечислив либеральные идеи и понятия, но и показать на какой доказательной базе они утвердились. Кроме того, мы хотим проиллюстрировать теоретический багаж либерализма величайшими достижениями его практического приложения в различных человеческих социумах, а именно в Соединенных Штатах Америки, в Европе (в частности в Германии) и у нас в России. Эти достижения, разнесенные во времени и пространстве, в сущности едины в своей содержательной части и именно они дают основание утверждать общечеловеческий характер либеральных идей, именно они сделали либерализм столь привлекательным и обеспечили его мировой триумф, как единой общечеловеческой идеологии.
Так получилось, что термины "либерализм", "либеральный", появились значительно позднее, чем большинство идей, лежащих в основание этого мировозрения. Подробное изложение истории термина "либерал" и его производных дает А.В. Соболев в [14, с. 12] со ссылкой на Ч. Тимберлейка, редактора сборника статей, изданного в издательстве университета штата Миссури в 1972 г. и посвященного истории либерализма в России. Так вот Тимберлейк утверждает, что термин "либеральные идеи" был впервые употреблен Наполеоном в 1799 г. Первой группой, назвавшей себя либералами, была, по мнению Тимберлейка, группа политиков в испанских кортесах в 1812 году. Вскоре британские тори стали именовать "британскими либералами" наиболее прогрессивное крыло партии вигов. Оксфордский словарь впервые включил в себя слово "либерал" в 1816 году. Во Франции в 1817 году впервые появился памфлет, содержавший слово "либерал" в самом заглавии. А в 1819 году слово "либерал" стало мелькать в заглавиях английских и французских брошюр.
В Россию эти термины, по мнению Тимберлейка, пришли скорее из Франции. Уже в 1826 году в следственных показаниях Павла Пестеля говорится о либеральных идеях. Словарь Пушкина также содержит слова "либерализм" и "либеральные идеи". Первую группу людей, которые сами нарекли себя сторонниками либерализма западного типа, составили Б.Н. Чичерин, К.Д. Кавелин и Н.А. Мельгунов, выступившие в 1856 году, в издававшихся в Лондоне "Голосах из России", где они даже представили программу из семи пунктов, нацеленную на разрешение внутренних проблем России. Они провозглашали, что "либерализм - это лозунг всех образованных и мыслящих людей России".
Тимберлейк замечает, что к началу 1866 года термин "либерализм" потеснил словосочетание "дворянский либерализм" и "буржуазный либерализм", а в следующем году радикальные студенты подготовили "политический словарь", в котором определяли либерала как человека, любящего свободу и который, как правило, оказывается дворянином и помещиком. Тимберлейк ссылается при этом на работу Б. Козьмина "К истории "Молодой России" опубликованной в N6 "Каторги и ссылки" за 1936 г.
Этимология указывает на связь между "либерализмом" (liberalism) и "свободой" (liberty). Эта связь не случайна, ведь все либеральные идеи, либеральное мировоззрение в целом имеют единственный источник в своей основе, единственную причину своего появления - это человек. Уникальное положение человека на планете, присущая только ему способность осознания всеобщей связи между людьми, фантастическая способность человека к преобразованию окружающего мира и привели к появлению в конце концов представлений об уникальности самого человека к представлению о том, что все способности и возможности человека наибольшим, наилучшим образом могут проявиться и быть использованы на благо всех людей в единственном состоянии, в состоянии свободы! Причем в том случае, когда это состояние свободы является достоянием каждого человека - именно в этой мысли и заключен индивидуализм либерализма. Хотя слово "либеральный" имеет и другие смысловые значения, предполагающие великодушие, широту взглядов, терпимость, однако, убеждение в важности индивидуальной свободы образует самую сердцевину большинства либеральных политических позиций.
В 1996 году появилась небольшая работа Д. Дёринга "Либерализм: размышление о свободе" [15, с. 9]. Она открывается великолепной гравюрой СВОБОДА из знаменитой "Иконологии", вышедшей в 1603 году. В этой книге итальянский гуманист Чезаре Рипа (ок. 1560 - ок. 1620) собрал воедино практически все известные аллегорические изображения из античных и средневековых документальных источников, чем внес неоценимый вклад в развитие творчества будущих поколений живописцев.
Фигура СВОБОДЫ изображена здесь в классическом античном облике. Именно этот образ возникал при слове "свобода" в воображении просвещенных людей (помните: "...и Свобода вас примет радостно у входа и братья меч вам отдадут") вплоть до конца XIX века - великого века либерализма, - когда ему на смену пришла значительно менее однозначная по своей аллегорической выразительной форме американская статуя Свободы в Нью-Йорке, созданная французским скульптором Фредериком Огюстом Бартольди в 1886 году и ставшая с тех пор символом СВОБОДЫ.
Классический образ СВОБОДЫ, как он представлен в книге Рипы, наделен всеми атрибутами, о которых может только мечтать истинный либерал. Женская фигура держит в правой руке скипетр - символ суверенитета, олицетворяющий здесь право суверенного распоряжения самим собой, которое сегодня мы называем самоопределением. В левой руке у нее находится фригийский петас (колпак). Впрочем, это не совсем верно с исторической точки зрения, поскольку античным прототипом этого головного убора был войлочный колпак, называвшийся у древних римлян pillens libertatis и вручавшийся рабу, которому даровали свободу. Позднее колпак использовался часто, особенно в XVIII веке, в качестве самостоятельного символа СВОБОДЫ. У ног женщины расположилась кошка, символизирующая независимость и индивидуальность (в противовес послушанию собаки). Ну и сама женская фигура выступает как воплощение источника жизни и всего прекрасного, что мы связываем в образе матери, жены, невесты. Такова аллегория, а практическое воплощение Свободы столь разнообразно, что в каждом отдельном случае требуется специальное рассмотрение. Свобода, - это ведь и экономическая свобода и политическая свобода, идеологическая свобода (свобода мнений), свобода слова, свобода собраний, свобода объединений (ассоциаций) граждан, свобода выбора государственной власти, свобода критики государственной власти, свобода совести, свобода волеизъявления, свобода агитации и т.д. и т.д... Ряд можно продолжать до бесконечности, учитывая бесконечное количество межличностных и социальных отношений между людьми. Заметим, однако, что Свобода не единственное фундаментальное понятие, составляющее ядро, лежащее в основании либерализма. Это и Равенство - равенство перед законом; равенство исходного положения (стартовые условия одинаковы для всех), равенство в правах (отсутствие социальной иерархии по любому основанию - богатство, происхождение, пол и т.д.). Это и Братство - все люди братья - значит нет вражды, войн, иных насильственных действий. Это и Справедливость - одно из самых сложных понятий либерализма. Это и право собственности на результаты своего труда. Это и формы социального устройства людей, условия их легитимности и жизнеспособности. Все это делает задачу полного, всеобъемлющего определения либерализма практически невыполнимой. Лучше всего представление о современном либерализме можно получить в описании отношения либерализма к различным формам социальных обстоятельств и истолковании применительно к ним тех или иных фундаментальных понятий. Так мы и поступим, охватив, как бы с высоты птичьего полета все идейно-практические достижения либерализма, сформируем возникающую при этом общую картину и, далее, более подробно будем рассматривать важные с точки зрения решаемой нами задачи отдельные фрагменты этой картины. Таким образом мы сформируем общее представление о современном понимании либеральных идей и получим возможность свободного выбора из общей картины интересующих нас деталей. Заметим еще раз, что все достижения либерализма, о которых мы будем говорить ниже, имеют единственную, неизменную цель: создать, обеспечить, развивать условия, при которых человеческая личность могла бы раскрыть свои способности и возможности, т.е. не декларативно, а функционально-зримо сделать все возможное, в данных условиях, для человека и во имя человека.
Итак, как уже говорилось выше, начиная с XVIII века, представители того направления общественной мысли, которое получило наименование либерализма, сыграли огромную роль в разработке идей, идеалов и принципов демократии. Применительно к политике речь идет об идее свободных выборов всех основных институтов власти, о создании системы "сдержек и противовесов" во взаимодействии этих институтов и разделении властей. Речь идет об идеале правового государства, органы которого обладали бы - в рамках законов, принимаемых демократическим путем, - всей полнотой предоставляемой им власти и одновременно находились бы под действенным контролем народа, общественности. Это ёмко сформулировал Авраам Линкольн в своей знаменитой Геттесбергской речи: правительство "...избираемое народом, действующее в интересах народа и ответственное перед народом". Вот три краеугольных принципа, обеспечивающих легитимности действующей власти: первый, - свободные выборы власти, т.е. согласие народа на передачу властным структурам четко оговоренных Конституцией объемов своих суверенных прав; второй, - действия власти только в интересах народа, т.е. исключение каких бы то ни было действий власти в корыстных интересах отдельных групп и индивидов, наносящих ущерб интересам народа, снижающих его уровень жизни, ограничивающих права граждан, покушающимся на суверенитет народа и т.п.; третий, - ответственность перед народом, т.е. деятельность власти должна быть абсолютно прозрачной, с тем чтобы любые нарушения суверенитета народа могли быть замечены и немедленно исключены, вплоть до смены власти. Нарушение любого из этих принципов делает власть нелегитимной и автоматически включает демократические механизмы смены власти. Речь идет, таким образом, о принципе равенства всех граждан перед лицом закона, о признании права каждого человека пользоваться основными свободами (совести, слова, собраний, создания ассоциаций и партий), а также о принципе терпимости к инакомыслию и защиты прав меньшинства. Как видим, это подробное описание политической свободы - одной из граней этого понятия. Известное определение Гоббса: "Свободный человек тот, кому ничто не мешает делать желаемое". Великолепно! Но здесь отсутствует определение границ, скрытых в понятии "желаемое" - ведь могут быть желания, которые не найдут одобрения у других людей. Либеральное представление исходит из того, что наши желания не входят в противоречие с желанием других людей. Как этого достичь? Жизненный опыт, социальная практика поколений выработали критерий, позволяющий точно определить степень несвободы конкретного индивида в конкретных социальных условиях. Этот критерий представляет собой объем прав, которыми обладает человек. Человечество сформулировало этот критерий в Декларации прав человека, принятой 10 декабря 1948 г. Генеральной Ассамблеей ООН. Эта декларация - триумф либерализма, его концептуальное выражение. Нет ни одной конституции на планете, которая не базировалась бы на этой Декларации.
Права человека, - это неотъемлемые свободы и права личности, которые индивид обретает в силу рождения, основные понятия естественного и вообще всякого права в целом. Они охватывают гражданские права и политические свободы, экономические, социальные и культурные права, а также права целых общностей (детей, женщин, национальных меньшинств, народов и т.д.).
Предыстория Прав человека связана с самоопределением человека через принадлежность к роду. Источником Прав человека становятся традиции и обычаи, складывающиеся на их основе. Неотъемлемые права гражданина античного полиса являются первой юридической формой Прав человека, развитой римским правом. Средневековье характеризовалось, с одной стороны, развитием личных свобод представителей отдельных корпораций и сословий, а с другой - построением различных иерархий права.
Идея Прав человека кристаллизуется в результате философского обоснования самоценности человеческой личности гуманистами Ренессанса и Просвещения. Важную роль сыграло также признание внесословности основных свобод, появление общих мировых судов, опыт борьбы за независимость швейцарских кантонов, Нидерландской и Английской революций, отчетливая формулировка девятнадцати естественных законов Т. Гоббса в "Левиафане". Работы нидерландских, английских и французских юристов и мыслителей позволили Т. Джеферсону и его соратникам дать в Декларации независимости классическую формулировку Прав человека: "...все люди созданы и наделены своим создателем определенными неотчуждаемыми правами, среди которых право на жизнь, свободу и стремление к счастью". Дальнейшее развитие эти идеи получили в ходе Великой Французской революции и последующих буржуазных революций, в становлении философии права.
Современные представления о Правах человека, изложенные в Декларации прав человека, впитали в себя интеллектуальный и политический опыт человечества, связанный с преодолением фашизма и тоталитаризма, разнообразных форм насилия и эксплуатации. Декларация подчеркивает, что "все люди рождаются свободными и равными в своем достоинстве" (ст. 1), что "каждый человек должен обладать всеми правами и всеми свободами, провозглашенными... Декларацией, без какого бы то ни было различия" (ст. 2). Идущие за вступительными 19 статей (ст. 3 - ст. 21) раскрывают гражданские права и политические свободы, в том числе право на жизнь, свободу и безопасность личности, на равенство перед законом, на гражданство и участие в управлении своей страной, на владение имуществом; негативные свободы - от произвольного ареста, задержания или изгнания, от рабства и подневольного существования, от пыток и жестокого обращения, от произвольного вмешательства в личную и семейную жизнь и т.п., а также позитивные свободы - передвижения, совести, мирных собраний и ассоциаций и т.п. Следующие шесть статей Декларации (ст. 22 - ст. 27) выражают экономические, социальные и культурные права, включая право на социальное обеспечение, на труд и свободный выбор работы, на жизненный уровень, необходимый для поддержания здоровья и благосостояния, на образование, на участие в культурной жизни и т.п. В статье 29 говорится, что человек имеет обязанности - перед таким обществом, "в котором только и возможно свободное и полное развитие его личности". При этом "каждый человек имеет право на социальный и международный порядок, при котором права и свободы, изложенные в Декларации, могут быть полностью осуществлены" (ст. 28). Какие бы то ни были ограничения прав и свобод отдельной личности могут быть "установлены законом исключительно с целью обеспечения должного признания и уважения прав и свобод других и удовлетворения справедливости требований морали, общественного порядка и общего благосостояния в демократическом обществе" (ст. 29). В заключительной статье 30 подчеркивается, что ничто в Декларации не может быть истолковано как предоставление какому-либо государству, группе лиц или отдельным лицам права совершать действия, направленные к уничтожению прав и свобод, изложенных в Декларации.
Всеобщая Декларация прав человека является первым разделом Международного билля о правах человека, который включает также Международный пакт о гражданских и политических правах и факультативный протокол к последнему, принятые в 1966 году. Согласно обоим пактам, ратифицированными СССР (а следовательно и Российской Федерацией, как правопреемницей), государства-участники взяли на себя обязательства представлять в ООН периодические доклады о прогрессе и трудностях, с которыми они сталкиваются при соблюдении пактов. Доклады рассматриваются соответственно Комитетом по экономическим, социальным и культурным правам и Комитетом по правам человека, состоящими каждый из восемнадцати независимых экспертов. Согласно не ратифицированному СССР факультативному протоколу (а, следовательно, и РФ) частное лицо может направить ООН жалобу в связи с нарушением его прав, если правительство, против которого направлена жалоба, ратифицировало как Пакт, так и факультативный протокол.
Помимо Международного билля о Правах человека ООН приняты и другие документы, в том числе Декларация прав ребенка (1959 год), Кодекс поведения должностных лиц по поддержанию правопорядка (1979 год), Декларация о ликвидации все форм нетерпимости и дискриминации (1981 год), Конвенция против пыток и других жестоких, бесчеловечных и унижающих достоинство видов обращения и наказания (1984 год), Декларация о праве на развитие (1986 год).
Мы столь подробно остановились на этих международных актах по трем причинам. Во-первых, все они являются сугубо либеральными документами, их совокупное содержание и есть описание того, что современное человечество разумеет под понятием либерализм. Во-вторых, их международный статус является лучшим доказательством победы либеральной идеологии в планетарном масштабе. И, в-третьих, имело, как нам кажется, смысл показать какое содержание вкладывает современный либерализм в понятие "Права человека". Это важно, поскольку в нашей стране предостаточно ведется разговоров о Правах человека на официальном уровне, но трудно встретить даже простое их перечисление, тем более оценку реализации каждого из них. Так что подавляющее большинство наших граждан не имеет ни малейшего представлений об объеме своих прав, а потому совершенно индифферентно относится к их нарушению, не замечая эти нарушения по неведению. Ни в школах, ни в вузах, ни на радио и в телепередачах, никто не ведет пропаганду и разъяснение Прав человека, и в этом одна из причин неудачи либеральных реформ в России. Нельзя говорить о либерализации общества, если его граждане не представляют о чем идет речь. Поскольку центральным, исходным пунктом либеральных представлений является самоценность человеческой индивидуальности, то знание условий ее полноценной реализации является единственным, достаточным и необходимым условием достоверной оценки соответствия конкретного социума либеральной модели общества достойного человека. А Права человека и есть совокупность этих условий. Общество, в котором эти права реализованы, является либеральным, гражданским, правовым, правозаконным, свободным, справедливым, все члены его равны между собой. Таким образом, только Права человека наполняют живым содержанием понятия свобода, равенство, справедливость. Они являются тем критерием, по которому мы можем судить либерально данное общество либо нет. Ясно, что если Права человека в данном обществе реализованы полностью, то такое общество гарантирует любому человеку возможность полного раскрытия его индивидуальности. Сумеет человек это сделать или нет, это другой вопрос, важно, что такая возможность у него есть. Я свободен, если я не лишен ни одного обусловленного моим рождением и принадлежащего мне права; я нахожусь в состоянии равенства с любым человеком, обладающим такими же правами; я нахожу везде справедливое к себе отношение, поскольку мои претензии не выходят за пределы принадлежащих мне прав. Вот это и есть либеральное общество; вот только в этом случае его организационная структура - государство, легитимна, имеет право на существование; вот только при этом условии граждане сознательно согласны с существованием этой структуры, обеспечивающей реализацию их прав.
Для завершения, так сказать, портрета современного либерализма, необходимо сделать несколько уточняющих замечаний, касающихся личной и экономической свободы человека, справедливости в его взаимоотношениях с другими людьми и о либеральном видении роли государства. Необходимость этих уточнений вызвана одним сугубо нашим, российским обстоятельством - суть его великолепно выразил А.И. Солженицын - ОБРАЗОВАНЩИНА! Образованщина - это когда люди оперируют некритически усвоенными верхушечными представлениями из воззрений различных авторов, перемешав их самым фантастическим образом, и вот этот винегрет вываливают на головы окружающих. Человеку, подготовленному не сложно обнаружить в каждом отдельном случае контрафакт, но неподготовленная аудитория глотает подобную мешанину и искренне считает ее последним словом в данной области. Это вредно и для узкого круга общения, но когда обработке подобных лиц подвергается целая страна - это требует противодействия. Как уже говорилось выше жертвой оговора такой образованщины оказался у нас либерализм. Вся наша политическая тусовка, по крайней мере, в формате так называемых правых партий, считающих себя либеральными, сплошная образованщина. Усилиями этих людей все антилиберальное стало либеральным. Пионерами в этом деле выступили наши экономисты, - та их часть, что в перестроечное время стала называть себя рыночниками. Поскольку либерализм и рынок понятия определенным образом связанные, то они стали называть себя еще и либералами. И если о рынке они что-то правдоподобное более или менее усвоили (все-таки экономисты), то в части либерализма их интерпретации были и остаются, мягко сказать, чистой импровизацией. Однако, бедная читающая и слушающая публика, совершенно неподготовленная в своем большинстве, все фантастические откровения этих людей приняла за чистую монету. Так черное было названо белым и с тех пор эта мимикрия остается неизменной. Это настолько укоренилось, стало общим местом, вошло в учебники, что на эту удочку ловятся очень даже не глупые и образованные в своей области люди. Вот буквально на днях "Независимая газета" в двух номерах (за 13.12.05 и 16.12.05) опубликовала великолепную статью Л. Шевцовой. И вот эта умная, образованная женщина пишет, имея ввиду деятельность наших реформаторов, о поражении либерализма в России.
Поэтому в дальнейшем изложении нам придется прибегать к более или менее обширному цитированию как классиков, так и современных, признанных мировым научным сообществом, либеральных авторов, чтобы донести до читателя основополагающие идеи либерализма в неискаженном виде, чтобы показать, что в мире утвердилось иное понимание либерализма.
3.1. Индивидуальная (негативная) свобода
На первый взгляд это понятие совершенно прозрачно, - ясно, что речь идет о моей свободе. Но что такое Я? Очевидное мое отличие от окружающих существенно усложняет представление о личной свободе. Гоббс утверждает: "Свободный человек тот, кому ничто не препятствует делать желаемое" [16, с.57]. Но выяснить наличие и степень этого препятствования я могу только в общении с другими людьми. И как только я вступаю в общение, сразу выясняется и схожесть и различия между мной и остальными людьми. И то и другое может препятствовать и не препятствовать делать желаемое. Видимо мое состояние или мое убеждение в том, что я свободен, станет совершенно определенным, ясным мне самому и окружающим, если мое "желаемое" воспринимается окружающими как допустимое, не мешающее им. Следовательно, в каждом из нас есть нечто такое, что воспринимается всеми и каждым из нас в том числе, как наше неотъемлемое свойство, качество, признаваемое всеми. И чем больший круг отношений включает это нечто, тем более я свободен. Но с другой стороны, как остроумно утверждает Исайя Бёрлин: "Свобода оксфордского профессора и египетского крестьянина не одно и то же" [17,с. 38]. Верно, не одно и то же! И все же, есть ли в понимании свободы и тем и другим нечто общее, позволяющее квалифицировать состояние и того и другого как свободное, если это общее налицо? Либеральная теория дает положительный ответ на этот вопрос. Этот ответ содержится в классической формулировке либеральной концепции свободы, которую дает И. Бёрлин в своей знаменитой статье "Две концепции свободы". Остановимся подробнее на этой работе. Сначала о двух концепциях свободы или, как говорит И. Бёрлин "О двух политических значениях свободы": "Первое из этих политических значений свободы я буду называть... "негативным", и это значение подразумевается в ответе на вопрос: "Какова та область, в рамках которой субъекту - будь то человек или группа людей - разрешено или должно быть разрешено делать то, что он способен делать, или быть тем, кем он способен быть, не подвергаясь вмешательству со стороны других людей?" Второе значение я буду называть "позитивным", и оно подразумевается в ответе на вопрос: "Что или кто служит источником контроля или вмешательства и заставляет человека совершать это действие, а не какое-нибудь другое, или быть таким, а не другим?" [18, с.134]. Далее Бёрлин раскрывает содержание понятия "негативная свобода": "Обычно говорят, что человек свободен в той мере, в какой никто: ни другой человек, ни группа людей - не препятствуют его действиям. Политическая свобода в этом смысле и есть та область, в рамках которой человек может действовать, не подвергаясь вмешательству со стороны других. Если другие люди не позволяют мне сделать то, что в противном случае я мог бы сделать, то в этой степени я несвободен, если из-за действия других людей упомянутая область сжимается, уменьшаясь далее известного предела, то обо мне можно сказать, что я нахожусь в состоянии принуждения и, возможно, даже порабощения" [19, с.172]. Прервем цитирование, чтобы сделать некоторые важные, как нам кажется, пояснения. Они касаются использованных Бёрлиным слова "принуждение" и двух понятий: "экономическая свобода" и "экономическое рабство". Хотя, вроде бы, совершенно ясно, что в первом случае речь идет о принуждении, исходящем от других людей, в теории важно это особо подчеркнуть, чтобы исключить возможные спекуляции, связанные с принуждающими обстоятельствами, вызванными нашими, например, физическими недостатками, или особенностями анатомического строения человека. Во втором случае, из тех же соображений, очень важно, говоря о принуждении, выявить социальный источник, например, "экономического рабства", поскольку в наше время не наблюдается массовых движений последователей Диогена. Продолжим, однако, цитирование этого исключительно важного в либеральной теории места. "Однако слово принуждение не охватывает все случаи, когда мы не способны что-либо сделать. Если я не способен прыгнуть выше десяти футов, или не могу читать из-за слепоты, или тщетно пытаюсь понять наиболее темные места у Гегеля, то было бы странным говорить, что в этой степени я подвергаюсь порабощению или принуждению. Принуждение предполагает намеренное вторжение других людей в область, где в противном случае я мог бы действовать беспрепятственно. Вы только тогда лишены политической свободы, когда другие люди мешают вам достичь какой-либо цели. Простая неспособность достичь цели еще не означает отсутствие политической свободы"[20, с.134]. Надо заметить, что еще раньше эту мысль абсолютно четко сформулировал Гельвеций: "Свободный человек, - человек, который не закован в кандалы, не заключен в тюрьме, не запуган как раб, страхом наказания... Было бы нелепостью назвать несвободой то, что мы не способны полететь под облака, как орел, жить под водой, как кит..." [21, с.117]. Вернемся, однако, к Бёрлину: "Об этом свидетельствует и современное употребление таких взаимосвязанных выражений как "экономическая свобода" и "экономическое рабство". Доказывают, порой очень убедительно, что если человек слишком беден и не может себе позволить купить буханку хлеба, совершить путешествие по миру или обратиться за помощью в суд, хотя на все это нет юридического запрета, то он не более свободен, чем когда это запрещено законом.
Если бы моя бедность была своего рола болезнью и не позволяла бы мне покупать хлеб, оплачивать путешествия по миру или добиваться слушания моего дела в суде, как хромота не позволяет мне бегать, то было бы неестественно видеть в ней отсутствие свободы, тем более - политической свободы" [21]. Дальше следует великолепное по полноте и ясности либеральное видение источников несвободы, источников порабощения и принуждения. Вот эта квинтэссенция либерального понимания свободы:
"Только в том случае, если я объясняю свою неспособность приобрести какую-либо вещь тем, что другие люди предприняли определенные меры и поэтому я, в отличие от них, не имею денег для приобретения данной вещи, только в этом случае я считаю себя жертвой принуждения или порабощения. Другими словами, употребление слова "принуждение" зависит от принятия определенной социально-экономической теории, объясняющей причины моей нищеты и неспособности что-либо делать. Если отсутствие материальных средств вызвано недостатком умственных и физических способностей, то только приняв указанную теорию, я стану говорить не просто о нищете, а об отсутствии свободы. Если к тому же я считаю, что моя нужда обусловлена определенным социальным устройством, которое, на мой взгляд, является несправедливым и нечестным, то я буду говорить об экономическом рабстве или угнетении. "Не природа вещей возмущает нас, а только недобрая воля", - говорил Руссо. Критерием угнетения служит та роль, которую, по нашему мнению, выполняют другие люди, когда прямо или косвенно, намеренно или ненамеренно препятствуют осуществлению наших желаний. Свобода в этом смысле означает только то, что мне не мешают другие. Чем шире область невмешательства, тем больше моя свобода" [20,с.135].
Исходя из этого положения либеральной теории, каждый россиянин может дать оценку действиям нынешнего государства в отношении его личной свободы. Мы приведем только два примера. Мы являемся наследниками СССР, почти пятнадцать лет самочинные реформаторы кроят и перекраивают нашу жизнь. Вся их деятельность - иллюстрация нашего порабощения. Вот примеры. Любой из нас во времена СССР мог по путевке или самостоятельно, "диким" образом, провести отпуск, скажем, на Черноморском побережье. И люди широко пользовались такой возможностью. На пляжах яблоку некуда было упасть. Теперь этот вид отдыха недоступен для большинства россиян, недобрая воля этих самозваных "хозяев жизни" лишила нас этой возможности, принудила нас отказаться от этого, тем самым урезав нашу свободу. Другой пример, авиатранспорт. Для доставки себя на тот же "Юг" большая часть отдыхающих пользовалась самолетом. Я живу в г. Братске, в те времена в каждый из двух ближайших к Братску больших городов Иркутску и Красноярску в сутки отправлялось по восемь авиарейсов. Сегодня: в Красноярск - ни одного; в Иркутск - один. Это такой же пример нашего порабощения, как и предыдущий. Такими примерами пестрит вся наша жизнь! Вот это и есть пример порабощения целого народа, если исходить из либерального определения свободы!
Еще один аспект понятия свободы хотелось бы подчеркнуть, воспользовавшись рассуждениями Исайи Бёрлина. Аспект этот заключается в неизменности содержания этого понятия за все время существования либеральных представлений, независимо от характера ярлыков, навешиваемых на либерализм в те или иные периоды его развития. Это сохранение содержания определяется, с одной стороны, неразрывной связью современного либерализма с положениями, выдвинутыми предыдущими поколениями мыслителей, а с другой, - тем, что главным объектом либеральных представлений по-прежнему остается человек. Человек, с его способностью познавать мир, постигать его закономерности и фундаментальные принципы, предсказывать будущее и управлять силами природы во благо человечеству, построить человеческий мир, в котором люди могли бы чувствовать себя безопасно и надежно. Наука, стоящая на фундаменте опыта, связала все это с индивидуальным сознанием, появилась уверенность, что, в принципе каждый индивид способен постигать мир и, более того, не существует иного способа познания мира, как с помощью индивидуального сознания. Индивидуальный характер познания мира и успехи человечества на этом пути являются источником оптимизма в отношении познаваемости общества. Этот оптимизм служит основой современной социологии, политологии, истории и экономики. Кроме того, он образует источник определенных нормативных установок, исключительно либеральных установок при оправдании политических и социальных институтов. Из него проистекает неприятие традиции, тайны, благоговейного страха и суеверия в качестве основ общественного строя; он питает "решимость граждан заставить власть дать ответ на суде разума и убедить нас в том, что она имеет право на уважение" [23, с.130].
Насколько широкой может быть эта область индивидуальной свободы? Здесь мнения могут расходиться. Ясно, однако, что она не может быть безграничной, ибо ее безграничность повлекла бы за собой то, что все стали бы чинить бесконечные препятствия друг другу, и в результате такой "естественной свободы" возник бы социальный хаос, и даже минимальные потребности людей не были бы удовлетворены, и свобода слабого была бы попрана сильным. Но верно и то, что человеческие цели и действия никогда сами по себе не придут в гармонию, а потому, с точки зрения либеральной теории, выше свободы должны быть поставлены такие ценности, как справедливость, счастье, культура, безопасность, различные виды равенства. Отсюда вытекает необходимость ограничения свободы ради этих ценностей или даже ради нее самой. Ибо иначе было бы невозможно создать желательный, с либеральной точки зрения, тип социального объединения. Поэтому то либерализм признает, что область свободных действий людей должна быть ограничена законом. Важно при этом, что должна существовать некоторая минимальная область личной свободы, в которую нельзя вторгаться ни при каких обстоятельствах. Если эта свобода нарушается, "то индивидуальная воля загоняется в рамки слишком узкие даже для минимального развития природных человеческих способностей, а без этих способностей люди не только не могли бы добиваться целей, которые они считают благими, правильными или священными, но и были бы не способны просто ставить эти цели перед собой. Отсюда следует, что необходимо провести границу между сферой частной жизни и сферой публичной власти. Где ее провести - об этом можно спорить, а, по сути, и заключать соглашения. Люди во многих отношениях зависят друг от друга, и никакая человеческая деятельность не может быть настолько частной, чтобы никак и никогда не затрагивать жизнь других людей" [24, с.44]. И вот дальше следует известная фраза, приведенная нами выше, о различии в представлениях о свободе оксфордского профессора и египетского крестьянина. Комментарий к ней великолепное пояснение либерального предпочтения Права человека на достойную жизнь перед свободой. "Несомненно, представлять политические права и гарантию невмешательства со стороны государства людям, которые полуголы, неграмотны, голодны и больны, значит издеваться над их положением; прежде всего этим людям нужна медицинская помощь и образование и только потом они смогут осознать свою возросшую свободу, и сумеют ею воспользоваться. Чем является свобода для тех, кто не может ею пользоваться? Если условия не позволяют людям пользоваться свободой, то в чем ее ценность? Прежде следует дать людям наиболее важное; индивидуальная свобода - не главная потребность человека. Свобода - это не просто отсутствие какого бы то ни было принуждения; подобная трактовка слишком раздувает значение этого слова, и тогда оно может означать или слишком много или мало. Египетский крестьянин прежде всего и больше всего нуждается в одежде и медицинской помощи, а не в личной свободе, но та минимальная свобода, которая нужна ему сегодня, и то расширение свободы, которое понадобится ему завтра, - это не какая-то особая для него разновидность свободы, а свобода тождественная свободе профессоров, художников и миллионеров".
Либералы имеют все основания считать, что если индивидуальная свобода составляет для людей высшую цель, то недопустимо одним людям лишать свободы других, а тем более - пользоваться свободой за счет других. Равенство свободы; требование не относиться к другим так, как ты не хотел бы, чтобы они относились к тебе; исполнение долга перед теми, благодаря кому стали возможны твои свобода, процветание и воспитание; справедливость в ее наиболее простом и универсальном значении - таковы основы либеральной морали.
Различные философы по разному определяли границы индивидуальной свободы, но все были согласны, что некоторая сфера человеческого существования не должна подвергаться социальному контролю. Вторжение в эту область, какой бы маленькой она ни была, есть деспотизм. Самый яркий защитник свободы и сферы частной жизни Бенжамен Констан, никогда не забывавший о якобинской диктатуре, призывал оградить от деспотического посягательства, по крайней мере, свободу веры, убеждений, самовыражения и собственности. Джеферсон, Берк, Пейн и Милль составили разные списки индивидуальных свобод, но сходным образом обосновывали необходимость держать власть на расстоянии. Мы должны сохранить хотя бы минимальную область личной свободы, если не хотим отречься от нашей природы. Мы не можем быть абсолютно свободными и должны отказаться от части нашей свободы, чтобы сохранить оставшуюся часть. Полное подчинение чужой воле означает самоуничтожение. Какой же должна быть тогда минимальная свобода? Это та свобода, от которой человек не может отказаться, не идя против существа своей человеческой природы. Какова ее сущность? Какие нормы вытекают из нее? Эти вопросы были и, видимо, всегда будут предметов непрекращающегося спора. Но какой бы принцип ни очерчивал область невмешательства, будь то естественное право или право человека, принцип полезности или постулат категорического императива, неприкосновенность общественного договора или любое другое понятие, с помощью которого люди разъясняют и обосновывают свои убеждения, предполагаемая здесь свобода является свободой от чего-либо; она означает запрет вторжения далее некоторой перемещаемой, но всегда четко осознаваемой границы. "Только такая свобода и заслуживает названия свободы, когда мы можем совершенно свободно стремиться к достижению того, что считаем для себя благом", - говорил один из самых известных поборников свободы - Джон Стюарт Милль. Если это так, то есть ли какое-либо оправдание принуждению? Милль не сомневался, что есть. Все индивиды по справедливости имеют равное право на минимальную свободу, поэтому каждого из них нужно сдерживать, используя при необходимости силу, чтобы он не отнял свободу у другого индивида. По существу, вся функция закона и состоит в предотвращении именно таких столкновений: роль государства тем самым сводится к тому, что Лассаль пренебрежительно назвал функцией ночного сторожа или регулировщика уличного движения.
Почему защита индивидуальной свободы столь священна для Милля? В своем известном трактате он заявляет, что до тех пор пока людям не будет разрешено вести тот образ жизни какой они хотят и какой "касается только их самих", цивилизация не сможет развиваться; если не будет свободного обмена идеями, мы не сможем найти истину; не будет возможностей для развития самобытности, оригинальности, гениальности, умственной энергии и нравственного мужества. Общество будет задавлено тяжестью "массовой заурядности". Все разнообразное и богатое содержанием исчезнет под гнетом обычая и постоянной склонности людей к послушанию, которое рождает только "истощенных и бесплодных", "ограниченных изуродованных" индивидов с "зачахшими способностями". "Вред от ошибок, совершаемых человеком вопреки совету или предупреждению, значительно перевешивается злом, которое возникает, когда другим позволено принуждать человека делать то, что они считают для него благом. Защита свободы имеет "негативную" цель - предотвратить вмешательство. Угрожать человеку гонениями, если он не согласится жить так, чтобы другие выбирали за него цели; закрыть перед ним все двери, кроме одной, значит противоречить той истине, что человек - это существо, самостоятельно проживающее свою жизнь. И здесь не важно, насколько хороша перспектива, открываемая той единственной дверью, и насколько благородны мотивы тех, кто устанавливает ограничения. Именно так со времени Эразма (возможно, кто-то сказал бы - со времени Оккама) и по сей день понимают свободу либералы. Все требования гражданских свобод и индивидуальных прав, все протесты против эксплуатации и унижения, против посягательств со стороны государственной власти и массового гипноза, рождаемого обычаем или организованной пропагандой, проистекают из этой индивидуалистичной и вызывающей немало споров концепции человека" [24, с.51].
Рассмотрение негативной свободы закончим одной очень важной, можно сказать наиболее важной, особенностью этого понятия свободы. Она состоит в том, что свобода в таком ее понимании совместима с некоторыми формами самодержавия (вспомним: "...как в ваши каторжные норы доходит мой свободный глас...") или, во всяком случае, с отсутствием самоуправления. Индивидуальная свобода "имеет принципиальную связь со сферой управления, а не с его источником. На деле, демократия может лишить гражданина огромного числа свобод, которыми он пользуется при других формах правления. Свобода в этом смысле не связана, по крайней мере логически, с демократией и самоуправлением. В общем, самоуправление может обеспечивать лучшие гарантии соблюдения гражданских свобод, чем другие режимы, но между индивидуальной свободой и демократическим правом нет необходимой, неразрывной связи. Ответ на вопрос: "Кто управляет мной?" логически не связан с вопросом "Как сильно правительство ограничивает меня?". Именно это, в конечном счете, и обнаруживает глубокое различие между понятиями негативной и позитивной свободы" [24, с.28], к рассмотрению которой мы сейчас и переходим.
3.2. Понятие позитивной свободы
"Позитивное" значение слова "свобода" проистекает из желания индивида быть хозяином своей собственной жизни. "Я хочу, чтобы моя жизнь и принимаемые мною решения зависели от меня, а не от действия каких-либо внешних сил. Я хочу быть орудием своего собственного волеизъявления, а не волеизъявления других людей. Я хочу быть субъектом, а не объектом; хочу, чтобы мной двигали мои собственные мотивы и осознанно поставленные цели, а не причины, воздействующие на меня извне. Я хочу быть кем-то: хочу быть деятелем, принимающим решения, и не хочу быть тем, за кого решают другие; я хочу сам собой руководить и не хочу подчиняться воздействию внешней природы или других людей, как если бы я был вещью, животным или рабом, не способным к человеческой деятельности: не способным ставить перед собой цели, намечать линии поведения и осуществлять их. Именно это я имею в виду, когда говорю, что я рациональное существо и мой разум отличает меня как человека от всего остального мира. Прежде всего я хочу воспринимать себя мыслящим, волевым, активным существом, несущим ответственность за сделанный выбор и способным оправдать его ссылкой на свои собственные убеждения и цели. Я чувствую себя свободным в той мере, в какой осознаю, что я [соответствую этому описанию], и чувствую себя порабощенным в той мере, в какой я вынужден признать, что я не таков" [24, с.30].
Свобода быть хозяином своей собственной жизни (позитивная свобода) и свобода от препятствий, чинимых другими людьми моему выбору (негативная свобода), на первый взгляд, могут показаться не столь уж логически оторванными друг от друга - не более, чем утвердительный и отрицательный способ выражения одной и той же мысли. Однако "позитивное" и "негативное" понятие свободы исторически развивались в расходящихся направлениях и не всегда логически правильными шагами, пока в конце концов не пришли в прямое столкновение друг с другом.
Позитивная трактовка свободы вступает в свои права, когда мы пытаемся ответить на вопросы "Кто управляет мною?" и "Кто должен сказать, что мне следует или не следует делать и кем мне следует или не следует быть?", а не когда мы задаемся вопросом "Что я свободен делать и кем я свободен быть?", поэтому то связь между демократией и индивидуальной свободой значительно более слабая, чем это полагают многие защитники той и другой. Желание управлять собой или, по крайней мере, участвовать в процессе управления своей жизнью может быть столь же глубоким, как и желание иметь свободную область действия, а исторически, возможно, и более древним. Но в этих случаях мы желаем не одного и того же. На деле, предметы желания здесь совершенно разные, и именно это обстоятельство привело к великому столкновению идеологий, подчинивших своей власти наш мир. "Поизитивная концепция свободы предполагает не свободу "от", а свободу "для" - свободу вести какой-то предписанный образ жизни, поэтому для сторонников "негативной" свободы она порой оказывается лишь лицемерной маской жестокой тирании" [24, с.29].
Попробуем разобраться в чем тут дело. При объяснении этой ситуации обычно ссылаются на ту силу, которую приобрела совершенно безобидная вначале метафора владения собой. Вот она: "Я свой собственный хозяин", "Я никому не раб", а дальше послушаем Исайю Бёрлина: "но разве я не могу быть (как склонны рассуждать платоники и гегельянцы) рабом природы? Или рабом своих собственных неукротимых страстей? Разве это не разные виды одного и того же родового понятия "раб" - одни политические и правовые, другие - нравственные и духовные?" И вот самое важное: "Разве у людей нет опыта освобождения себя от духовного рабства и от рабской покорности природе, и разве в ходе такого освобождения люди не открывали в себе, с одной стороны, некоторое главенствующее Я, а с другой, нечто такое, что подчиняется этому Я". Опять прервемся, поскольку, как нам кажется, сказанное имеет смысл сопроводить пояснением. Мы прибегнем к простейшему, основанному на личном опыте каждого (да простит нас уважаемый И. Бёрлин за снижение уровня!). Каждый сталкивался с ситуацией, когда казалось важным поспать еще всего-то пятнадцать, десять или пять минут. И каждый раз при этом возникал некий внутренний голос, предостерегающий нас не делать этого, а лучше встать, не спеша собраться и, скажем, без опоздания добраться до требуемого пункта. Вот этот голос и есть то, что И. Бёрлин называет "главенствующим Я", а то, что одобрительно относится к нашему желанию поспать, и есть то "нечто", что, в конце концов, вынуждено ему подчиниться, да, подчиниться, поскольку наш опыт подсказывает, что неподчинение "дороже выйдет". И это раздвоение, эта наша двойственность проявляется всегда, когда возникает проблема выбора, проблема перебора альтернатив. Вот теперь можно продолжить цитирование И. Бёрлина, его, важнейшего в либеральной теории, утверждения. "Это главенствующее Я затем различными способами отождествляется с "разумом", с "высшей природой" человека, с его "реальным", "идеальным", "автономным" или "истинным" Я, с тем Я, которое стремится к вещам, дающим длительное удовлетворение, с "наилучшим" Я, а затем это Я противопоставляют иррациональным влечениям, неконтролируемым желаниям, "низкой" природе человека, его погоне за сиюминутными удовольствиями, его "эмпирическому" или "гетерономному" Я, которое поддается каждому порыву желания и страсти и нуждается в строгой дисциплине, чтобы встать в полный рост своей "реальной" природы" [24, с.31].
Вот теперь подчинение "эмпирического" Я "истинному", принуждение первого со стороны второго выглядят вполне естественно - ведь это делается во благо, а не во вред. Более того, это "истинное" Я воспринимается как нечто большее, чем сам индивид, как некое социальное "целое" - будь то племя, раса, церковь, государство или великое сообщество всех живущих, умерших и еще не рожденных, в которое индивид включается в качестве элемента или аспекта. И далее, это, созданное таким образом, существо, навязывая единую, коллективную или "органическую" волю своим непокорным членам, достигает свободы, которая оказывается, таким образом, и "высшей" свободой каждого индивида. Вот суть рождения всех идеологий! Оправдание принуждения тем, что оно поднимает людей на "более высокий" уровень свободы и есть главная опасность такого подхода. Убедительность такому роду рассуждений придает еще и то обстоятельство, что мы считаем возможным, а иногда и оправданным, принуждать людей ради достижения некоторой цели (скажем, ради справедливости и общественного процветания), к которой они стремились бы, будь более просвещенными, но не делают этого в силу своей слепоты, невежества и порочности. Благодаря этому мне легче считать, что я принуждаю других людей ради них самих, ради их собственных, а не моих интересов. Затем я заявляю, что лучше их самих знаю их действительные нужды. В лучшем случае отсюда следует, что они не стали бы сопротивляться моему принуждению, будь они столь же рациональны и мудры как я, и понимай они столь же хорошо свои интересы, как понимаю их я. Но ведь я могу утверждать и значительно больше. Я могу заявить, что в действительности они стремятся к тому, чему оказывают сознательное сопротивление из-за своего невежества, ибо внутри их заключена некая скрытая сущность - их не проявленная рациональная воля или "истинная" цель, и эта сущность, хотя её опровергает все, что они чувствуют, делают и о чем говорят, и является "настоящим" Я, о котором их бедное "эмпирическое" Я, существующее в пространстве и времени, может ничего не знать или знать очень мало. Именно этот внутренний дух и есть то единственное Я, которое заслуживает, чтобы его желания были приняты во внимание. Заняв такую позицию, я могу игнорировать реальные желания людей и обществ, могу запугивать, притеснять, истязать их во имя и от лица их "подлинных" Я в непоколебимой уверенности что какова бы ни была истинная цель человека (счастье, исполнение долга, мудрость, справедливое общество, самореализация), она тождественна его свободе - свободному выбору его "истинного", хотя и часто отодвигаемого на второй план и не проявляющегося Я. Эта чудовищная персонификация, когда то, что Y выбрал бы, будь он тем, кем он не является, или, по крайней мере, еще не стал, приравнивается к тому, что Х действительно добивается и что действительно выбирает, образует сердцевину всех политических теорий самореализации. Одно дело говорить, что меня можно заставить ради моего же собственного блага, которого я не понимаю из-за своей слепоты; иногда это оказывается полезным для меня и действительно увеличивает мою свободу. Но совсем другое дело говорить, что если это мое благо, то меня, по существу, и не принуждают, поскольку мне - знаю я это или нет - следует желать его. Я свободен (или "подлинно" свободен), даже если мое бедное земное тело и мое глупое сознание решительно отвергают это благо и безрассудно сопротивляются тем, кто старается, пусть из добрых побуждений, навязать его мне.
Это магическое превращение, безусловно, можно с такой же легкостью проделать и с "негативным" понятием свободы. Однако, с точки зрения истории, теории и практики "позитивная" концепция свободы как самовладения, с ее предпосылкой о внутренней раздвоенности человека, позволяет легче осуществить расщепление на две части: на трансцендентного господина и эмпирический пучок желаний и страстей, который нужно держать в строгой узде. Именно это обстоятельство и сыграло главную роль. Это доказывает, что концепция свободы непосредственно вытекает из представлений о том, что определяет личность человека, его Я. А с определением человека и свободы можно проделать множество манипуляций, чтобы получить то значение, которое желательно манипулятору. Недавняя история (да и новейшая) со всей очевидностью показала, что этот вопрос отнюдь не является чисто академическим.
К чему ведет безбрежный разлив позитивной свободы в новейшее время показала Великая Французская революция. Вдохновленная великими идеями века Просвещения, начавшись с достаточно скромных требований, она полагала, что в условиях Свободы, Равенства и Братства начнется вдохновенное, слаженное, бескорыстное строительство новой Франции, и восхищенные народы с благодарностью воспримут этот пример, свергнут тиранов и, по крайней мере, в пределах Европы создадут Царство Свободы. Однако вместо прекраснодушных пейзанов и пейзанок улицы и площади французских городов и весей заполнили безграничная злоба, неудержимая ярость, ослепляющая ненависть. Помните:
"Исчадье мятежей подъемлет злобный крик;
Презренный, мрачный и кровавый,
Над трупом вольности безглавой
Палач уродливый возник".
Нет, цели остались прежними, но методы немедленного перехода в Царство Свободы устраивали не всех. "Исчадье мятежей" - это ведь народ, - "Друг народа" - Марат здесь только объект для кинжала Шарлоты Корде. Но вот народ, увлеченный Свободой, Равенством и Братством, но еще далеко не так просвещенный как образованные, цивилизованные, галантные рыцари Просвещения; он свободен и хочет уже сейчас, сразу перейти в Царство Свободы и как цунами сметает все, что кажется ему помехой на этом пути. Точно как у нас через век с четвертью:
"И тот, кто сегодня поет не с нами
Тот против нас!"
Это был не просто "ушат холодной воды" на головы адептов Просвещения, это бы леденящий ливень на головы всех интеллектуалов, впитавших в себя все прекрасные идеи этого века. Как могло такое случиться, как идеи, проникнутые любовью, уважением к человеку могли породить гигантскую волну чудовищного насилия (по меркам того века)? Как могла всеобщая свобода, завоеванная для всех, обернуться жестоким ограничением индивидуальных свобод для части французов? Революционеры (во всяком случае якобинская их часть) исповедовали, помимо всего, идеи Руссо ("Робеспьер во всех отношениях его верный ученик" [30, с.78]), а он торжественно заявлял, "что законы свободы могут оказаться более жестокими, чем ярмо тирании". Но тирания - служанка господ, а закон не может быть тираном! Когда Руссо говорит о свободе, он имеет в виду не "негативную" свободу индивида не подвергаться вмешательству в рамках определенной области; он имеет в виду то, что все без исключения полноправные члены общества участвуют в осуществлении государственной власти, которая может вмешиваться в любой аспект жизни каждого гражданина. Абсолютный суверенитет народа обернулся абсолютной несвободой каждого. "Общественный договор" стал библией большинства вождей Французской революции, но, несомненно, так же как и библия, он не был тщательно прочитан и еще в меньшей степени понят многими из его последователей" [39, с.79]. Никто не осознавал конфликта между двумя видами свободы так хорошо и не выразил его так четко, как Бенжамин Констан. Он отмечал, что когда неограниченная власть в результате успешного восстания переходит из одних рук в другие, это не увеличивает свободы, а лишь перекладывает бремя рабства на другие плечи. Он вполне резонно задавал вопрос, почему человека должно заботить, что именно подавляет его - народное правительство, монарх или деспотические законы. Констан прекрасно сознавал, что для сторонников "негативной" индивидуальной свободы основная проблема заключается не в том, у кого находится власть, а в том, как много этой власти сосредоточено в одних руках. По его мнению, неограниченная власть в каких угодно руках рано или поздно приведет к уничтожению кого-либо. Обычно люди протестуют против деспотизма тех или иных правителей, но реальная причина тирании, согласно Констану, заключена в простой концентрации власти, при каких бы обстоятельствах она не происходила, поскольку свободе угрожает само существование абсолютной власти как таковой. Демократия, сумевшая одержать верх над олигархией, привилегированным индивидом или группой индивидов, может в дальнейшем подавлять столь же нещадно, как и предшествовавшие ей правители. Осмысливая всю совокупность фактов, открывшихся в ходе Великой Французской революции и последовавших европейских революций, либералы первой половины девятнадцатого века пришли к правильному заключению, что свобода в "позитивном" смысле может легко подорвать многие из "негативных" свобод, которые они считали неприкосновенными. Они с удивлением открыли, что суверенность народа, его абсолютная власть способна легко уничтожить суверенность индивида. "Милль терпеливо и неопровержимо доказывал, что правление народа - это не обязательно свобода. Ибо те кто правит, необязательно те же люди, которыми правят, поэтому демократическое самоуправление - это режим, при котором не каждый управляет собой, а в лучшем случае каждым управляют остальные. Милль и его ученики говорили о тирании большинства и тирании "преобладающего настроения и мнения" и не видели большой разницы между этими видами тирании и любым другим, посягающим на свободу человеческой деятельности внутри неприкосновенных границ частной жизни" [24, с.35]. И далее, на протяжении всего девятнадцатого столетия, либеральные мыслители не уставали доказывать, что если свобода означает ограничение возможностей, которыми располагают другие люди, чтобы заставить меня делать то, чего я не хочу или не могу хотеть, то каким бы ни был идеал, ради которого меня принуждают, я являюсь несвободным, и поэтому доктрина абсолютного суверенитета народа по своей сути носит тиранический характер. Важно сказать, что для сохранения нашей свободы недостаточно провозгласить, что ее нельзя нарушить. Важнейший, фундаментальный вывод либеральной теории, опирающийся на революционный опыт конца восемнадцатого - первой половины девятнадцатого века сводится к тому, что: 1) для сохранения нашей свободы, нам необходимо создать общество, признающее область свободы, границы которой никому не дано нарушать; 2) для сохранения нашей свободы должна быть исключена возможность формирования абсолютной власти. Демократические процедуры не должны сводиться только к выборам соответствующих органов и лиц, но четко оговаривать объем передаваемой в каждом случае народной власти. При этом у народа остается главное право: при определенных, четко оговоренных условиях дезавуировать действия органа власти или властного лица, покусившегося на интересы и прерогативы народа с немедленным отстранением от власти и переизбранием.
В соответствии с нашей Конституцией выборные органы и лица забирают у народа его абсолютную власть без всякого остатка. После выборов народ оказывается бесправен - как-будто актом выборов он отступился от всей своей власти, лишился суверенитета. Задача либералов - лишить правящий класс абсолютной власти!
Искренняя вера в незыблемость необходимого минимума индивидуальной свободы требует бескомпромиссной позиции в данном вопросе. Сейчас уже ясно, как мало надежд оставляет правление большинства; демократия, как таковая, не имеет связи с признанием свободы, и порой, стремясь сохранить верность собственным принципам, она оказывалась неспособной защитить свободу. Как известно, многим правительствам не составило большого труда заставить своих подданных выражать волю, желательную для данного правительства. "Триумф деспотизма состоит в том, чтобы заставить рабов объявить себя свободными". Сила здесь может не понадобиться; рабы совершенно искренне могут заявлять о своей свободе, оставаясь при этом рабами. Возможно, для либералов главное значение политических - или "позитивных" прав, как, например, права участвовать в государственном управлении, - состоит в том, что эти права позволяют защитить высшую для либералов ценность - индивидуальную "негативную" свободу.
Но если демократии могут, не переставая быть демократиями, подавлять свободу, по крайней мере, в либеральном значении этого слова, то что сделает общество по-настоящему свободным? Для Констана, Милля, Токвиля и всей либеральной традиции, к которой они принадлежали, общество не свободно, пока управление в нем не осуществляется на основе, как минимум, следующих двух взаимосвязанных принципов. Во-первых, абсолютными следует считать только права людей, власть же таковой не является, а потому, какая бы власть не стояла над людьми, они имеют полное право отказаться вести себя не достойным человека образом. Во-вторых, должна существовать область, в границах которой люди неприкосновенны, причем эти границы устанавливаются не произвольным образом, а в соответствии с нормами, получившими столь широкое и проверенное временем признание, что их соблюдения требуют наши представления о нормальном человеке и о том, что значит действовать неразумным или недостойным человека образом. Например, нелепо считать, что суд или верховный орган власти мог бы отменить эти нормы, прибегнув к некоторой формальной процедуре. Определяя человека как нормального, я отчасти имею в виду и то, что он не мог бы с легкостью нарушить эти нормы, не испытывая при этом чувства отвращения. Именно такие нормы нарушаются, когда человека без суда объявляют виновным или наказывают по закону, не имеющему обратной силы; когда детям приказывают доносить на своих родителей, друзьям - предавать друг друга, а солдатам - прибегать к варварским методам ведения войны; когда людей пытают и убивают, а меньшинства уничтожают только потому, что они вызывают раздражение у большинства или у тирана. Подобные действия, объявляемые сувереном законными, вызывают ужас, и это объясняется тем, что независимо от существующих законов для нас имеют абсолютную моральную силу барьеры, не позволяющие навязывать свою волю другому человеку. Свобода общества, класса или группы, истолкованная в негативном смысле, измеряется прочностью этих барьеров, а также количеством и важностью путей, которые они оставляют открытыми для своих членов, если не для всех, то во всяком случае для огромного их большинства" [24, с.37].
Не надо думать, что индивидуальная свобода в наиболее либеральных обществах служит единственным или главным критерием выбора. Мы заставляем детей получать образование и запрещаем публичные казни. Это, конечно, ограничивает свободу. Мы оправдываем это ограничение, ибо неграмотность, варварское воспитание, жестокие удовольствия и чувства хуже для нас, чем ограничение, необходимое для их исправления и подавления. Эта позиции опирается на наше понимание добра и зла, на наши моральные, религиозные, интеллектуальные, экономические, эстетические ценности, которые в свою очередь связаны с нашими представлениями о человеке и основных потребностях его природы. Другими словами, в решении таких проблем мы осознанно или неосознанно руководствуемся своим пониманием того, из чего складывается жизнь нормального человека. Протестуя против цензуры и законов, устанавливающих контроль над личным поведением, видя в них недопустимые нарушения свободы личности, мы исходим из того, что запрещаемые этими законами действия отражают фундаментальные потребности людей в достойном обществе.
Определяя, в какой мере человек или народ может пользоваться свободой при выборе образа жизни, следует учитывать многие другие ценности, такие, например, как равенство, справедливость, счастье, безопасность и общественный порядок. Стало быть, свобода не может быть неограниченной. Свобода сильных, какой бы ни была их сила - физической или экономической, должна быть ограничена. Это требование обусловлено тем, что уважение к принципам справедливости и чувство стыда за вопиющее неравенство среди людей столь же существенны для человека, как и желание свободы. Тот факт, что мы не можем иметь все, - это не случайная, а необходимая истина. В мире, с которым мы сталкиваемся в нашем повседневном опыте, мы должны выбирать между одинаково важными целями и одинаково настоятельными требованиями, и, достигая одних целей, мы неизбежно жертвуем другими. Уже стало банальным считать, что политическое равенство, эффективная общественная организация и социальная справедливость, если и совместимы, то лишь с небольшой крупицей индивидуальной свободы, но никак не с неограниченным laissez-faire; справедливость, благородство, верность в публичных и частных делах, запросы человеческого гения и нужды общества могут резко противоречить друг другу. Именно поэтому люди придают столь огромную ценность свободе выбора: будь они уверены, что на земле достижимо некоторое совершенное состояние, когда цели людей не будут противоречить друг другу, то для них исчезли бы необходимость мучительного выбора, а вместе с ней и кардинальная важность свободы выбора. Любой способ приблизить это совершенное состояние был бы тогда полностью оправдан, и не важно, сколько свободы пришлось бы принести в жертву ради приближения этого состояния. Именно такая догматичная вера ответственна за глубокую, безмятежную, непоколебимую убежденность самых безжалостных тиранов и гонителей в истории человечества в том, что совершаемое ими полностью оправдывается их целью.
Очевидно, что монизм и вера в единый критерий всегда были источником глубокого интеллектуального и эмоционального удовлетворения. Неважно, выводится ли критерий оценки из того, как видится будущее совершенное состояние философам восемнадцатого столетия или их технократическим последователям в наши дни, но он обязательно, в силу своей негибкости, натолкнется на некоторый непредвиденный ход человеческой истории, который не будет с ним согласоваться. И тогда этот критерий можно будет использовать для оправдания прокрустовых жестокостей - вивисекции реально существующих человеческих обществ в соответствии с установленным образцом, который диктуется нашими, подверженными ошибкам представлениям о прошлом или будущем, а они, как известно, во многом, если не полностью, - плод нашего воображения.
Стремясь сохранить абсолютные категории и идеалы ценой человеческих жизней, мы в равной мере подрываем принципы, выработанные наукой и выкованные историей; в наши дни приверженцев такой позиции можно встретить и среди левых, и среди правых, но она неприемлема для тех, кто уважает факты.
Вот почему для либералов плюрализм с его требованием определенной доли "негативной" свободы - более истинный и более человечный идеал, чем цели тех, кто пытается найти в великих авторитарных и подчиненных строгой дисциплине обществах идеал "позитивного" самоосуществления для классов, народов и всего человечества. Он более истинен хотя бы потому, что признает разнообразие человеческих целей, многие из которых несоизмеримы друг с другом и находятся в вечном соперничестве. Допуская, что все ценности можно ранжировать по одной шкале, мы опровергаем, на мой взгляд, наше представление о людях как свободных агентах действия и видим в моральном решении действие, которое, в принципе, можно выполнить с помощью микрокалькулятора. Плюрализм более человечен, ибо не отнимает у людей (как это делают создатели систем) ради далекого и внутренне противоречивого идеала многое из того, что они считают абсолютно необходимым для своей жизни, будучи существами, способными изменяться самым непредсказуемым образом. Это великолепно выразил Иеремия Бентам: "Индивидуальные интересы - это единственные реальные интересы, это нужно понимать так, что некоторые люди настолько глупы, что предпочитают человека, которого нет, тому, который есть; терзают живущих под предлогом содействия счастью тех, кто еще не родился и, может быть, никогда не родится" [24, с.41].
3.4. Экономическая свобода
Мы уже достаточно далеко продвинулись в понимании содержания, вкладываемого либерализмом в понятие свободы. Но вот теперь, еще одна грань этого понятия - "экономическая" свобода. Что это такое? В 1944 г. в Лондоне вышла в свет знаменитая теперь книга Фридриха Августа фон Хайека, лауреата Нобелевской премии (1977 г.) "The Road to serfdom". Буквальный перевод названия книги - "Дорога к крепостничеству" (serfdom). Оно навеяно словами А. де Токвиля о "новой крепостной зависимости". У нас эта книга полностью напечатана в трех номерах журнала "Вопросы философии" (N10, N11, N12) за 1990 г. под названием "Дорога к рабству". С учетом содержания книги и только что упомянутой связью с высказыванием А. де Токвиля английское название гораздо более выразительно, чем придуманное редакцией журнала, но это к слову, а редакции, конечно, величайшее спасибо. Замечательно время появления книги. Можно сказать, только что закончилась "Великая депрессия", завершается величайшая в истории человечества война. Победа объединенных наций очевидна. В рядах победителей два величайших в истории человечества государства: СССР (Советская Россия - для всего мира) и США, - страны с противоположными экономическими и политическими системами, внесшие решающий вклад в разгром держав Оси, и, вследствие этого, основополагающее влияние которых на послевоенное устройство мира никем не оспаривается. По какому пути пойдет мир, по капиталистическому или по социалистическому? У социализма много сторонников и сочувствующих. И вот появляется эта книга, одна из причин написания которой, по заявлению автора: "предупредить об опасности, таящейся в повальном увлечении идеями социализации и тем, что в дискуссиях на эту тему преобладают дилетанты". Ф. Хайек - классик либерализма и мы еще неоднократно будем обращаться к его книге, а пока возьмем оттуда определение экономической свободы: "Экономическая свобода - это свобода любой деятельности, включающая право выбора и сопряженные с этим риски и ответственность". И еще, небольшое, но очень важное расширение этого понятия: "Часто говорят, что политическая свобода невозможна без свободы экономической. Это правда, но не в том смысле, который вкладывают в эту фразу сторонники планирования. Экономическая свобода, являющаяся необходимой предпосылкой любой другой свободы, в то же время не может быть свободой от любых экономических забот. А именно это обещают нам социалисты, часто забывая добавить, что они заодно освободят нас от свободы выбора вообще" [34, с. 10].
Либеральный смысл понятия "экономическая свобода" зиждется на том, что в его основе лежит уважение к личности как таковой, то есть признание абсолютного суверенитета взглядов и наклонностей человека в сфере его жизнедеятельности, какой бы специфической она ни была и убеждение в том, что каждый человек должен развивать присущие ему дарования.
И самое важное, - "экономическая свобода", - это не освобождение от любых экономических забот. Это, в строгом соответствии с приведенным определением, возможность и необходимость самостоятельно распоряжаться материальной стороной своей жизни. При этом в социуме созданы необходимые для такой деятельности условия, если эта деятельность не ущемляет интересы других людей. И это является достоянием каждого индивида.
Как мы уже отмечали выше, эти представления стали результатом постепенной трансформации жестко организованной феодальной системы - преобразования ее в систему, позволяющую людям, по крайней мере, пытаться самим выстраивать свою жизнь, и дающую им возможность выбирать из многообразия различных форм жизнедеятельности те, которые соответствуют их склонностям. Такая трансформация явилась следствием раскрепощения третьего сословия и тесно связана с развитием коммерции. На протяжении всего периода новой истории Европы генеральным направлением развития было освобождение индивида от разного рода норм и установлений, сковывающих его повседневную жизнедеятельность. "И только когда это процесс набрал достаточную силу, стало расти понимание того, что спонтанные и неконтролируемые, не регламентируемые цеховыми правилами или сословными предрассудками усилия индивидуумов могут составить фундамент сложной экономической деятельности. Обоснование принципов экономической свободы следовало, таким образом, за развитием экономической деятельности, ставшей незапланированным и неожиданным побочным продуктом свободы политической" [34, с.15].
Освободившееся от оков короны третье сословие в условиях завоеванной политической свободы, вдруг осознало возможность беспрепятственного умножения своих капиталов без страха их безвозмездного изъятия казной. Если раньше взгляды большинства на то, что должно и что не должно, что правильно и что неправильно, прочно закрывали путь индивидуальной инициативе, то теперь, когда свобода предпринимательства взорвала все эти препоны, все стало возможным, - лишь бы нашелся кто-нибудь, кто готов действовать на свой страх и риск, вкладывая свои деньги в те или иные затеи. С этих же пор начинается бурное развитие науки и обвальный поток различных технических новшеств и изобретений, изменивших за последние двести лет облик нашего мира.
Вкладом XIX века в развитие индивидуализма (в либеральном понимании) стало осознание принципа свободы всеми общественными классами и систематическое распространение новой идеологии (свободы предпринимательства, т.е. экономической свободы), развивавшейся до этого лишь там, где складывались благоприятные обстоятельства. В результате она вышла за пределы Англии и Нидерландов, захватив весь европейский континент.
Процесс этот оказался поразительно плодотворным. Всюду, где рушились барьеры, стоявшие на пути человеческой изобретательности, люди получали возможность удовлетворять свои потребности, диапазон которых все время расширялся. И поскольку по мере роста жизненных стандартов в обществе обнаруживались темные стороны, с которыми люди уже не хотели мириться, процесс этот приносил выгоду всем классам.