Аннотация: коротенькое повествование о бытовых перверсиях. А вы уверенны, что знаете о своих соседях всё? :)
ОСТОРОЖНО! ДЕТИ!
" Самое светлое в моей жизни - моя чистая, любимая святая жена. Почему я не послушался тебя, дорогая, когда ты говорила - работай возле дома, не езди никуда в командировки. Почему не закрыла меня под домашний арест - ведь я всегда тебе подчинялся. Сейчас бы я сидел дома и на коленях молился бы на тебя, моё солнышко. Как я мог опуститься до зверства, до первобытного состояния, когда вокруг всё так чисто и возвышенно. Я уже все слёзы выплакал по ночам. И зачем меня Бог послал на эту землю - такого ласкового, нежного, заботливого, но совершенно беззащитного со своими слабостями..."
Из письма Андрея Чикатило жене.
Второй раз за день Валентин Иванович вышел из своего подъезда на залитый летним солнцем двор. Первый раз он вышел рано утром, к открытию магазина, купил кефир, сдобную булку и грамм двести конфет, второй - много позже, после обеденного сна и длительного полоскания в летней воды душе. И вот теперь он, бодрый, ещё не до конца просохший, резко пахнущий одеколоном, стоял на высоком бетонном крыльце и с наслаждением вдыхал густой летний воздух. На нём был бостоновый пиджак и фетровые щегольские туфли. Из нагрудного кармана, словно вор из-за угла, выглядывал голубой клин платка. Пока он решал, куда сегодня направить свои стопы, внизу у подъезда успело собраться несколько молодых мамаш с колясками. Валентин Иванович кряхтя и морщась, угловато, правым боком спустился с крыльца и, не поздоровавшись, прошёл мимо. Он подумал, что ещё совсем не так давно, каких-то десять-пятнадцать лет назад детей у них во дворе было на порядок меньше, не говоря уже о его детстве, а мамаши были куда коренастее и ширококостнее, и, что людям сегодня живётся гораздо легче, чем когда-то ему...
Выйдя из глубокой фиолетовой тени, отбрасываемой девятиэтажкой, и миновав благоухающие гудящие от вездесущих воробьёв, кусты, Валентин Иванович прогулочным шагом пересёк арку. Завернул за угол. Как только он это сделал, так тут же пожалел, что не взял кепку - солнце висело по обеденному высоко и беспощадно жарило вырывавшиеся из тени яркие в своих красках куски двора. Валентин Иванович достал из нагрудного кармана аккуратно сложенный носовой платок и резкими движениями протёр менявшееся на глазах от гладко-бодрого, до помятого и неровного, вспотевшее лицо. Пока он, жутко гримасничая и недовольно ворча, промакивал пот, его глаза были прикрыты, и он только слышал. Но, когда платок был спрятан обратно в нагрудный карман, и глаза, покрасневшие и потухшие, открылись широко, по-девичьи, Валентин Иванович увидел лёгкую рябь...
неожиданный порыв ветра качнул гибкие, кажущиеся мокрыми от жары стволы, тряхнул листву, белая вата облаков встрепенулась и поползла быстрее, и он, словно опытная легавая замер: живая, словно бы собранная из разноцветных лоскутов кучка детского материала ритмично копошилась в нижнем правом углу правого глаза. Валентин Иванович вздрогнул и острым отточенным движением скосил зрачок, правый к уху, левый к мясцу - помимо потных детских головок там оказались ещё и его седые ресницы. Они смешно топорщились и, ярко голубые от солнца, трясясь жирными червями, выгибали свои некрепкие тельца от лица. Валентин Иванович задвигал желваками.
Как всё-таки летит время! Ведь ещё совсем недавно Валентин Иванович, крепкий и видный молодой мужчина, выгуливал в этом дворе своих детей: Юрку и Ирочку, они любили бегать вокруг него, оба белобрысые, конопатые; Юра в своих любимых шортах, перешитые школьные брюки сына одного знакомого, Ира в розовом сарафанчике, нарядная, будто обёртка от конфеты. Почему-то именно такой он всегда вспоминал дочь. Визжа и смеясь, путаясь под ногами, они как молодые белки носились вокруг него, оттаптывая ботинки и растягивая рукава рубашки... Валентин Иванович солёно вздохнул - воспоминания потащили его за собой в пропасть: он вспомнил себя уже устоявшимся и скучающим человеком между зрелостью и надвигающейся старостью, он словно бы затух тогда; дети как-то выпали из его жизни: осели в собственных только зародившихся семьях, с головой ушли в работу. Валентин Иванович слабо помнил этот период своей жизни, да и не пытался его воскрешать. Затем, став уже уважаемым пожилым человеком, покрывшимся сединой и смирившимся с неизбежным умиранием, он гонял мяч с внуком Игорем, часами кружил с коляской с близнецами Адой и Олей по похожим на ладонь улочкам, хлопотал... А теперь, когда все разъехались по своим квартирам, а жену разбил паралич, ему, с трудом перемещающемуся и в чём-то даже немощному старику, не оставалось ничего другого, как вспоминать и заново проживать в своих воспоминаниях те дни, чьи тени уже больше никогда не лягут на выложенную бежевой плиткой дорожку. Валентин Иванович потёр носком туфля плитку. Сердце его неприятно заныло.
Дорожка, на которой он стоял, тонкой бежевой нитью уходила вглубь густых и визуально невероятно тяжёлых яблоневых зарослей, над которыми торжественным серым параллелепипедом возвышалось здание НИИ. В этом здании Валентин Иванович имел честь проработать всю свою сознательную жизнь, проделав сложный полный "приключений" путь от младшего научного сотрудника, "муравья", до заведующего лабораторией, "крана". Он, полным ностальгии, но цепким глазом проскользил по похожему на огромное лезвие зданию. Его мысли тут же сами собой понеслись по привычному, до боли в висках знакомому маршруту: пустынные, залитые холодным электрическим светом коридоры, причём свет этот по какой-то невероятной закономерности постоянно мигал, как будто вот-вот собирался погаснуть, постные, похожие на сырую курицу лица бывших коллег, так и проходивших в "муравьях" всю свою научную жизнь, большей половины из них уже давно не было в живых, холодная сталь микроскопов, многотонные похожие на агонию научные съезды, бордовый, отливающий гробовым бархатом пропуск, крайне мокрый скандал с дочерью своего приятеля, тоже научного сотрудника...
как вдруг, когда Валентин Иванович уже практически захлебнулся в жутком предсмертном водовороте своих воспоминаний, которые калом железнодорожного проводника размазались по вспыхнувшим праздничным салютом много километровым стенам коридоров, в его сознание, словно варвар с монтировкой, ворвался, с рёвом, топотом, горячий, как испражнение новорожденного - УУзор ДДетского ВВосторга! Валентин Иванович невольно дёрнулся, будто его разбудили.
В правом нижнем углу по прежнему копошилась кучка детей, но теперь уже не так ритмично, как раньше, а хаотично - будто бактерии на стёклышке. Они разбрелись по песку и, судя по всему, играли автономно.
Валентин Иванович направился к песочнице. Как только его аккуратная подошва ступила на зыбкую почву детской территории, так тут же в нос ударил стойкий аромат карамели и пота. От песка стойко тянуло кошачьей мочой. Что-то голубиное колыхнулось в желудке Валентина Ивановича, и он непроизвольно отрыгнул. К запаху карамели подмешался запах ленивых голубцов, которые он съел два часа назад. Дети продолжали увлечённо возиться в песке, не замечая внимательно наблюдавшего за ними старика.
Наконец, собравшись с мыслями, Валентин Иванович, по-стариковски кряхтя, сухо уселся на край песочницы. Туфли просели в горячий песок, и мальчик, который в этот момент заезжал в гараж, расположившийся аккурат между ног Валентина Ивановича, громко с ним поздоровался. Остальные дети услышали это и, тут же, словно разбуженные ярким светом котята, заизвивались, заскрипели суставами, и, сразу позабыв о своих играх, последовали его примеру. Казалось, что при этом они потянулись к старику, но всё же продолжали оставаться на своих местах. Стариковские уши наполнились высоким невинно-непосредственным ребячьим гулом:
- Здаствуйте-е-е-е-е...
- Дра-а-а-а-а-ствуйте-е-е-е...
- Де-е-едуфка-а-а, завстуйте-е-е-е...
- Здгравствуйте-е-е-е!
- Засте!!!
Валентин Иванович невольно улыбнулся, две мутные слезинки проступили на мясцах и утонули в плотном частоколе ресниц.
- Здравствуйте, ребята, - дрогнувшим от нахлынувших чувств голосом сказал он. - Здравствуйте, друзья. - Валентин Иванович широкой ладонью погладил влажную от пота головку первого поздоровавшегося с ним мальчугана. - А что это у тебя головка такая горячая? Тебя как зовут? - он наклонил изъеденное морщинами лицо к мальчику и невольно выронил кончик языка.
- Аатон. - глотая буквы и отдуваясь, засопел мальчик.
- Это мой бгат. - на другом краю песочницы встал довольно рослый мальчик в красной панаме и с лопаткой в руке. Его тонкие загорелые ноги были измазаны песком.
- А-я-яй... - укоризненно покачал головой Валентин Иванович, улыбка не сходила с его лица. - Что же ты, сам в панаме, а братик младший с голой головой. Гляди, какой солнцепёк.
Мальчик виновато потупился и, угловато, как будто у него подкосились ноги, сел обратно в песок.
- Знаешь, что бывает, когда солнце в голову долго печёт? Может случиться солнечный удар. - Валентин Иванович почесал Антона за ухом и тут же понюхал свои пальцы.
- У него была кепка! - вдруг неожиданно радостно выкрикнул мальчик-брат. - Антон!
Антон, мерно выезжавший из гаража, вздрогнул.
- Где твоя кепка?! - старший брат зло на него посмотрел.
Антон надул губы.
- Эта? - девочка, до этого пропадавшая за высокой пирамидой-замком, подняла перепачканную сырым песком панаму; из-за песка, уже начавшего подсыхать, панама казалась бесцветной.
- Антошка. - Валентин Иванович снова наклонился к Антону. - Это твоя шапочка?
Тот кивнул.
- А тебя, солнышко, как величать? - на сколько мог приторно-сладко пропел Валентин Иванович.
Песочница тут же наполнилась гыгыканием и засветилась полными сил молодыми зубами. Девочка улыбалась, но не отвечала.
- Как звать тебя? Ни принцесса, случайно? - Валентин Иванович навёл на неё полные влаги глаза.
Девочка забилась в смехе. Песочница подхватила.
- Ка-ро-ли-на. - по слогам произнесла она.
- Каролина! - вспыхнул он. - Да это ж почти королева. Как я угадал. Ребята! Вы сейчас сидите в одной песочнице с настоящей королевой! Каролина, а как тебя мама с папой называют?
Девочка подумала и выкрикнула:
- Вайчик!
- Зайчик. - повторил за ней Валентин Иванович. - Ну-ка повтори: зайчик, зай-чик.
- Она "з" не выговаривает. - участвовала в беседе песочница.
Королина опёрлась на руку, прогнулась и протянула зажатую в кулачке панаму. Кантик маячки отогнулся и солнцу улыбнулся нежнейшего розового цвета сосок, ещё овальный, ещё кашкообразный, ещё нефункционирующий...
Валентин Иванович забрал у девочки панаму и долго её отчищал. Затем незаметно засунул её за полу пиджака, и, косясь на уже переползшего к тому времени в другой конец песочницы Антона, спрятал в карман, выглядывавший из песка совочек.
Просидев в песочнице ещё что-то около часа, Валентин Иванович попрощался с детьми и, не спеша, поковылял домой. День пролетел незаметно. Солнце уже пошло на убыль, тени утратили свою фиолетовую глубину, вытянулись и сделались острее, новые ароматы стали появляться в воздухе. В целом, прогулка доставила Валентину Ивановичу удовольствие, невзирая на жару и, местами, проступавшую хандру, он чувствовал себя отдохнувшим. Уже сейчас он прикидывал, куда пойдёт после ужина, что оденет, какими фразами сегодня будет приветствовать старых знакомых, чем побалует себя и жену за ужином и...
Непередаваемо Ласково-Лобовые Предвкушения грядущего вечера, ведь сегодня среда, его среда...
Уже на крыльце его чуть не сшиб с ног, выскочивший из дверей Гена - шапочный знакомец, живущий этажом ниже молодой мужчина. Молодой, конечно, относительно. Все, кто моложе пятидесяти представлялись Валентину Ивановичу молодыми. Видимо, Гена спешил на завод в третью смену, поэтому, столкнувшись, он виновато скривился, на бегу схватил Валентина Ивановича за руку, горячо потряс и тут же поскакал вниз по ступеням. Валентин Иванович уловил стойкий запах спиртного и мазута. Он давно уже заметил, что образ Гены в его мозгу напрямую сросся с некогда в молодости увиденным рабочим местом фрезеровщика. На всю жизнь врезалась Валентину Ивановичу в память эта чудовищная картинка: коричнево-зелёная, плавающая в жиру смазки машина, продолговатая, с торчащими, словно обгоревшие руки, кусками механизма, чёрно фиолетовая закрученная в спираль металлическая стружка, напитанная грязно-чёрная каша опилок, и, на тот момент показавшаяся самым чудовищным, - одинокая едва различимая в толще металлического мяса лампа, она ребёнком молчала оттуда, ослепляла и оглушала... Сколько знал Валентин Иванович Гену, столько помнил его небритым, краснолицым, взлохмаченным, со стойким запахом дешёвого винного перегара, а ещё его нестандартное, словно у англичанина лицо - вытянутое, лошадиное с плотными мясистыми губами - всё это делало его образ отталкивающе предсказуемым. Валентин Иванович скрылся в подъезде.
Гена и в правду торопился на работу, до закрытия проходной оставалось четырнадцать минут. Едва спрыгнув с последней ступеньки, он увидел, шедшую навстречу соседскую девочку. Света - девочка лет восьми, с весёлым ржаного оттенка хвостиком, из одежды на ней был ярко голубой, похожий на кукольный, сарафанчик, невзрачные шлёпанцы и, предположительно, нижнее бельё. В руке покачивался пакет с продуктами. Она шла будто зачарованная, улыбаясь и напевая себе под нос. Поравнявшись с Геной, она задела его пакетом и мельком взглянув, сказала неповторимым кукольным голоском:
- Извините.
Словно колокольчик прозвенело её извинение в воздухе. Гена остановился. Он чувствовал спиной, что девочка отдаляется от него, что она уже вот-вот ступит на ступеньку. Гена развернулся и направился за ней. В коридоре было темно, Света нажала кнопку вызова лифта, та загорелась, и узкое пространство коридора заполнилась тусклым алым светом. Шахта загудела. Света стояла, потупившись, она, видимо, рассматривала свои сандалии. Пакет беспомощно висел в руке. Гена стоял перед ней, облокотившись о стену, часто дыша от бега и блестя потным лбом. Он не отрывал глаз от головы девочки...
её ухоженные, тесно собранные под резинку волосы, высокий, слегка выпуклый лоб, в меру густые шелковистые брови, запах вишнёвой помадки и крахмала - всё это завораживало его. Гене хотелось смотреть на это, ему вдруг непреодолимо захотелось хоть на несколько минут, которые лифт будет везти их, пожить с этими волосиками, с этой чудной головкой, бровками...
Своих детей они с женой не нажили. Жизнь, серая и убогая, казалась ему длинным однообразным коридором: без окон, без света, без тепла... Он смотрел в чистые аккуратно убранные волосы Светы и всё острее ощущал Ужас Собственного Изъяна, ужас-страх перед жизнью, которая могла бы состояться, и которую уже нет никакой возможности построить. Этот страх начал зарождаться в нём сравнительно недавно, несколько лет назад, он, как серьёзная долготекущая болезнь, начался с лёгкого недомогания, прислушивания к стремительно перестраивающемуся организму, ощупывания близких, и постепенно перерос в невыносимую тупую боль, с которой с каждым днём всё сложнее становилось жить. С невероятной скоростью прогрессировавшая болезнь, словно носильщик тележку, подталкивала его к пропасти. Убогие, однообразные, ползущие пьяницей по железнодорожному полотну дни с каждым днём становились всё длиннее, всё непроходимее, всё бесцельнее. Каждодневное желание кричать, драться, кидаться, наконец, всё чаще посещало его, всё чаще он заставал себя за непривычным непроизвольным, словно первая мастурбация занятием - он думал, он просто сидел и думал, не моргая, не видя ничего конкретного перед собой, не действуя... Всё это и, главное, полное отсутствие какого бы то ни было выхода оттуда, ежедневно душило Гену своей жирной петлёй.
Он вдруг как никогда ясно представил себе тяжёлую и грязную работу, которая составляла большую часть его жизни, ежедневное пьяное отупение, страшную в своей ненависти квартиру, потерявшую человеческий облик жену, сегодняшний день, в муках рождённый, мучительно тянущийся и в муках же должный умереть - всё вдруг за секунду оголилось, словно провод высокого напряжения, вспыхнуло и ударило в грудь. Сердце обдало жаром. Ему вдруг до физической боли стало жаль себя, обидно за то, что не смог устроить свою жизнь, что в лучшую сторону уже ничего исправить нельзя, что Света не его дочь, жена, мать... Глаза заволокла солёная пелена. Он моргнул - слеза с грохотом упала на пыльный пол. Света настороженно на него покосилась.
Но вот приехал лифт, двери распахнулись, Гена, словно под конвоем вошёл вслед за девочкой. В кабине оказалось хирургически светло. Света стояла лицом к двери так же, как и на коридоре, только теперь она держала пакет пред собой. Гена - сбоку от неё, ёщё более ссутулившись и посерев лицом. Теперь при свете лампы он видел, что волосы у неё не просто ржаного оттенка, но ещё и с тёмными каштановыми прядками: они начинались от корней и змейками тянулись в хвост. Гена представил, как они с мамой подбирали краску...
как ходили по магазинам, как Света рассказывала о своих школьных подружках, как потом они мыли волосы, красили, фиксировали прядки какими-нибудь смешными заколками, как
Света по пояс голая стоит в ванне, её белое во младенческих складках тело покрыто слегка припухшими родимыми пятнами, соски ещё ничем не отличаются от мальчишеских, только более розовые и чувствительные, мама нежно протирает ей закрытые глазки полотенцем, чтобы, ни дай бог, мыльная вода ни просочилась в девственные белки. Света жмурится и хихикает. А мыльная коричневая от краски вода течёт вдоль тела, по плечам, по груди...
Гена нажал на "STOP". Кабинка, дёрнувшись, замерла. Послышался гул электромотора и далёкий щелчок в глубине шахты. Казалось, Света уменьшилась вдвое, она не поднимала глаз на Гену и так вдавила подбородок в шею, что тот увидел её покрытую прозрачным пушком шею. Простояв так без движения минуту, Гена нажал кнопку её этажа и заплакал. Он плакал тяжело, беззвучно, лохматые, словно собачья шерсть волосы на голове едва заметно тряслись, он редко, но шумно всасывал воздух, и снова начинал бесшумно трястись. Грубые огромные рабочие руки его плетьми висели вдоль пропитанной мазутом робы. Лифт замер, загудел, двери со скрежетом разошлись. Света, не отрывая подбородка от шеи, вышла из лифта. Гена нажал кнопку первого этажа.
Колотясь и морщась от спазм в затёкшей шее, Света свернула к себе в коридор. Приостановилась возле щитовой. Нащупала в кармане ключ. Вдруг соседняя с нею дверь резко отворилась, и в проёме показался Иван, парень тринадцати лет, сосед, знавший её с пелёнок. Он тут же подскочил и с размаху ударил её кулаком в лицо. Затем захлопнул свою дверь, подхватил повалившуюся на пол девочку под руки и, ничего не говоря, выволок на лестничную клетку. Света, мыча, зажимала ладонями разбитое лицо, кровь текла у неё по предплечьям и шее. Преодолев так пролёт и устав нести, Иван бросил её на пол, схватил за волосы, полотенцем намотал на предплечье, и потащил по ступеням наверх. Света негромко завыла, тогда Иван несколько раз ударил её ногой по голове.
Добравшись до чердака, Иван ловко справился с замком. Затащил Свету в узкое чердачное пространство, схватил за шею и с размаху лупанул о стену, затем взял гвоздь, молоток, подтащил её за руку к верстаку, достал увесистую чурку, примерился и прибил к ней запястье. Тут же из коробки из-под телевизора вынул литровый бутыль с нашатырём и намазал девочке лицо. Света забилась, словно пойманная на крючок рыба.
Последующие три с половиной часа он сидел на старом расползшемся диване и, не отрываясь, смотрел на Свету.
Когда немного стемнело, Иван вкрутил в цоколь лампочку и снял футболку. У него оказалось не по годам развитое мускулистое тело каждая фасция, каждое сухожилие прекрасно прочитывалось в его, словно бы высушенном теле, тёмно коричневые острые соски топорщились от холода. На чердаке было зябко. Вообще в его внешности, как и в голосе и в манерах было очень много острого: острые скулы, острый птичий нос, узкие резкие глаза, острый подбородок...
Иван двумя движениями сорвал со Светы платье и трусики, перекусил плосками гвоздь и снял руку с чурки. Света тут же прижала её к губам, словно святыню. Лицо её сейчас напоминало лицо сильно обморозившегося бомжа, оно горело от нашатырного спирта, сломанный нос, гематома на лбу, оба глаза превратились в синие щели - всё делало её ещё более прекрасной и взрослой. Складывалось впечатление, что она за эти полтора часа проведённые в заключении прожила жизнь, жизнь трудную, взрослую, - жизнь полную лишений и мук.
- Сейчас начнём, - сказал Иван и перетащил коробку из-под телевизора на середину комнаты, под лампу. Голос у него оказался таким же острым, как и всё остальное.
Порывшись в коробке, он извлёк металлический контейнер с оттиском "1000", перетянутый ремнём рулон прорезиненной ткани, бумажный пакет, пять самодельных зажимов, металлические колья, кольцо бельевой верёвки, несколько закрытых крышками стеклянных банок, одну выкрашенную непрозрачной половой краской пластмассовую, открыл её, понюхал. Разложив на полу всё это, он открыл контейнер, достал оттуда промасленный бумажный свёрток. Развернув и отодрав кое-где прилипшие куски обёртки, он поставил перед собой конструкцию, внешним видом напоминавшую кузнечика, только вместо тела у кузнечика был литровый шприц, вместо головы - игла и механический дозатор, а вместо ног - кожаные крепления. Внимательно осмотрев дозатор, Иван положил прибор на пол. Из того же контейнера он извлёк маленькую похожую на куб металлическую скобку, сжал её в руке, словно челюсть. Пружины, что тянулись вдоль мини швеллеров, заскрипели. В прорезиненном свёртке оказались инструменты для проведения аутопсии, баночки он составил в ряд. Достав из бумажного пакета книгу, Иван бережно положил её на заранее приготовленную тряпку. Встав с колен, он серьёзно посмотрел на дрожащую от холода Свету и сказал:
- Я думаю, у нас всё получится.
Он снова сел, заглянул в книгу, перепроверил надписи на банках и, проткнув иглой одну из них с надписью "жив.", заполнил "кузнечику брюхо". Приблизился к девочке. Света, безобразно исказив то, что у неё осталось от лица, вжалась в стену.
- Ну! Спокойно! - железно приказал ей Иван.
Рывком за руку он повалил её на бетонный пол, задрал волосы и, обмотав кожаные крепления вокруг шеи, так их затянул, что шея почти моментально посинела. Убедившись в надёжности крепления, он ввёл иглу глубоко в позвоночник, Света захрипела и попыталась схватить пол. Иван завёл механический дозатор, и механизм, тихонько щёлкая, стал давить на поршень шприца. Проделав это, Иван набрал ещё несколько, но теперь маленьких одноразовых шприцев и вколол их в области лимфатических узлов. Затем достал из настенного шкафа две странного вида колоды, колоды были высокие около метра с ложбинками и прибитыми к ним брусами. В нескольких местах к брусам были прикручены железные петли и швеллеры. Иван взял колья и соединил колоды, получив что-то напоминающее стул без седалища, на место дыры он примостил два плоских бруса, прижав их поворачивающимися вдоль своих осей петлями. В пазы брусьев он вставил сваренную из двух громоотводов пластину с широким, высотой около полутора сантиметров шипом посередине. "Кузнец" продолжал мерно цокать. Закончив с прибором, он взял со стола гвозди и молоток, положил Свету лицом между брусами и прибил её к ним за ушные раковины. Потом взял два заточенных под гвозди железнодорожных шкворня и зафиксировал ими колени, вогнав шкворни со стороны противоположной менискам, через сустав, между хрящами. Затем нащупал пальцами шип, навёл его на яремную впадину девочки и надавил на спину. Шип с хрустом вошёл в пищевод.
Стянул ремни. Свёл цанги.
Теперь Света стояла на коленях, согнувшись, руки на подмышках висели на Г-образных брусьях, в живот упиралась колода. Шип центровал девочку. Спинка прогнулась. Попка приятно топорщилась. Все эти приспособления не позволяли девочке стоять неправильно. Иван обошёл вокруг. Прекрасное белое тельце в меру пухлое, в меру стройное. Узкая розовая полоска ещё не начавшего своё взросление влагалища смотрело между широко расставленных ног. Иван качнул упругий анус, понюхал палец. Затем взял "скобу", повертел её в руках, словно вспоминая, как ей пользоваться, и подошёл к голове. Надавив на бруски, он приподнял ей голову, глаза были открыты.
- Ну, что? Больше не больно? Если эта штука работает, а я уверен, что она работает. - он одобрительно похлопал "кузнечика" по спине. - То ты, моя дорогая соседушка, кроме удовольствия ничего не почувствуешь. Никакой боли, ты только представь. Никакой. Боли. А потом, чуть погодя, я угощу тебя ещё одной штучкой. Она так продлит тебе жизнь, что ты даже не заметишь, как умрёшь. Если вообще умрёшь. Есть вероятность, что ты будешь продолжать жить, так и не поняв, что умерла. Видишь как. А сейчас мы с тобой немного развлечёмся. Я ведь нравлюсь тебе?..
Он сдавил "скобу" и вставил ей в рот. Пружины растянулись, и рот раскрылся настолько широко, что, казалось, сейчас порвётся. Света смешно задвигала, почувствовавшим пространство языком. Ивану это напомнило некогда виденного галчонка, у того был раздроблен клюв, и когда он пытался есть, его тонкий язычок так же смешно болтался снаружи.
- Ну, молодец. - Иван одобрительно похлопал её по натянутой в струну щеке и, пожалуй, первый раз за вечер улыбнулся.
Он снял джинсы, трусы. Его стройное сильное тело контрастировало с неразвитым, жиденьким тельцем Светы. Длинный и до смешного тонкий член торчал вертикально вверх, почти касаясь пунцовой, плотно налитой кровью головкой плоского живота.
- Только давай-ка мы сначала посмотрим, чем ты у нас там богата. - сосредоточенно сказал он себе под нос и стал осматриваться. - А то я не люблю... сюрпризы всякие. Ну, где?!
Он, наконец, отыскал швабру и, прицелившись, запихнул клинок Свете в глотку. Та стала давиться. Он ещё несколько раз качнул рвотный центр, и на пол перед девочкой полилась розовая с кусками не переваренных виноградных шкурок рвотная масса.
- Ну вот, так уже лучше. - сказал Иван и со всей силы ткнул Свету шваброй в зубы. Её, не переставая, рвало.
Спрятав швабру под диван, он с размаху ударил девочку по лицу, наклонился, быстро выбрал нужную баночку, снял крышку и вылил желтоватую жидкость ей на голову. Жирные тяжёлые струи поползли по волосам. В комнате запахло бензином и серой. Пока Света пыталась стряхнуть зафиксированной головой смрадные капли, Иван чиркнул спичкой, и та вспыхнула, словно новогодняя ель. Огонь быстро охватил маленькую головку и по растрёпанному хвосту перекинулся на спину. Судя по всему, это не входило в планы Ивана, и он, испуганно озираясь по сторонам, стал искать тряпку. Не найдя ничего подходящего, он схватил, валявшиеся под ногами джинсы, и что было мочи стал хлестать ими Свету по горящей спине. Он истерично месил ей спину, пока не заметил кровь, что сквозь буро коричневый дым свежими россыпями летела на стены и ему в лицо. Безумно радостно запахло горящей человечиной. Иван пошатнулся от накатившей вдруг неги. Он в последний раз опустил джинсы на потушенную и алую от ссадин спину. Джинсы замерли, и тут же стала ясна причина крови: вдетый в джинсы ремень с похожей на черенок от лопаты бляхой изорвал девочке спину. Голова уже догорала, вместо пламени тлели остатки лоскута, образуя островки. Они напомнили Ивану, виденный когда-то в детстве выгоревший пень. Череп девочки оголился и пугал правильностью форм. Иван ещё раз ударил её кулаком в лицо, пружина соскочила, скоба захлопнула одну створку, и рот жутко перекосило влево, словно бы у девочки был флюс или её сбило машиной. Иван вылил ей на голову воды и вернул пружину в исходную позицию. Света захрипела, но оставалась в сознании. Он проверил крепление "кузнечика" и снова обошёл вокруг. Резко и совершенно неожиданно для Светы ударил её ногой по почке - на анусе проступил кроваво жёлтый кал. Разведя маленькие ягодицы, Иван сходу ввёл свой тонкий, словно предназначенный самой природой специально для детских соитий член глубоко в анус. Света задрожала всем телом, совершенно не правдоподобно зарычала и по белым ногам её потекла всё такая же кроваво жёлтая кашица. Остро запахло свежими фекалиями. Иван, разбрызгивая и наслаждаясь кишечным чавканьем, шлёпал её по ягодицам и трахал.
- Сейча-а-ас... я замешу твоё говно-о-о... - сипел в восторге он.
Света дёргала чёрной, похожей на обгоревшую кочку головой, ходила ходуном конструкция, тряслись окровавленные балки. Она мотнула головкой - фрагменты ушных раковин остались висеть прибитыми к колодам. Не переставая рычать и завалившись на плечо, она припадочно билась о них, куски сгоревшего лоскута чёрной трухой посыпались на пол. Брусковая конструкция стала на глазах разваливаться. Иван, словно полоумный рванулся к столу, схватил самый большой, больше похожий на шкворень, только уже автомобильный, гвоздь, молоток, подбежал Свете к голове, засунул перепачканный калом член ей в рот, упёр гвоздь в ямочку на крестце и тут же, в несколько ударов, вогнал гвоздь в тело по самую шляпку. Раздался хруст, и из ануса сразу же полез крепкий тёмно коричневый кал с густой артериальной кровью, огромные нечеловеческие порции вываливались и тут же мешались с охристой жижей, что растекалась по залитому кровью полу. Комната наполнилась вонью протухших рыбьих потрохов.
Наверное, если бы у Светы во рту не было скобы, она бы просто выломала себе челюсть, так сильно бы она сдавила зубы.
Но сейчас она лишь в очередной раз захрипела, и изо рта поползла прекрасная голубая пена. Иван эякулировал. Тёплое семя смешалось с пеной и потекло на пол. Отдышавшись после оргазма и, очередной раз, опустив Свете на голову сокрушительный удар, Иван сел обратно в кресло. Невзирая на то, что он только что кончил, член по-прежнему продолжал стоять. От ударов, череп девочки раскололся, и между обуглившихся по-детски тонких костей выглядывал ало-розовый, сварившийся заживо мозг. Света уже не смотрела на Ивана, она устало закрыла заплывшие глаза и, казалось, о чём-то сосредоточенно думала.
- Работает... - устало, но довольно произнёс Иван.
Пока он отдыхал, Света медленно сползла с колоды на пол. Теперь она сидела в собственных фекалиях, трогательно поджав ноги, словно юный щенок и, не переставая, качала головой - так, словно бы не верила, что всё это происходит именно с ней вот так наяву. От действия препарата, она не чувствовала боли, но абсолютно явственно ощущала любые прикосновения, а тем более вторжения в своё тело. Вывернутые и выбитые из сумок суставы не болели, как должны бы были, а просто, как будто отсутствовали, как, если бы между конечностью и телом кроме натянутых в струны сухожилий ничего и не осталось, практически разваленная на две части голова словно бы отсутствовала вовсе. Ивану стало смешно, и он, чтобы не рассмеяться и не растратить такие необходимые ему сейчас силы, запустил в неё молотком. Молоток идеально выполнил поставленную задачу - баёк с невероятной силой протаранил Свете её многострадальную голову, наконец, поставив жирную точку на её лице. Череп громко хрустнул, лобная часть височной кости полетели в стену, на пол стал медленно падать мозг, он кусками вываливался из разорванной мозговой оболочки беззвучно и обречённо. Света как дурочка продолжала качать остатками головы, и Ивану, которому с каждой секундой всё тяжелее становилось сдерживать в себе приступы смеха, казалось, что она тоже сдерживается, и вот-вот не вытерпит и рассмеётся. Тогда и он тоже не сдержится, и они будут вместе кататься по полу и, держась за животы, умирать от смеха. Такое развитие ситуации не входило в Ивановы планы.
- Ну, всё, хорош, - сказал себе под нос Иван, и потёр руки. - Немного передохнул, и пора за дело.
Достав из прорезиненного свёртка инструменты для аутопсии, он ловко повалил девочку на спину. Казалось, что Света с каждой минутой пребывания у него становилась всё меньше. Теперь её тело, и без того не развитое на её биологические восемь лет выглядело совсем младенческим. Иван разжал руки, которые она наивно прижимала к груди, и по акромиону отделил их рёберным ножом от тела, отложил в сторону, перерезал мышцы шеи, оголив позвонки, вгрызся плоским и прочным лезвием в межпозвонковые диски, слегка вывернул нож "по винту", пару-тройку раз качнул, и то, что осталось от Светиной головы легло рядом с руками. Слёзы отчаяния полились у неё из глаз. Отделив ноги, Иван взял большой секционный нож, длинный и тонкий инструмент, которым при вскрытии подрезают диафрагму или выделяют язык, сделал на тельце глубокий, сантиметра три в длину надрез в области мечевидного отростка, слегка отсепаровал кожицу, чтобы надрез как можно больше походил на влагалище девочки пяти-четырёх лет, вскарабкался на торс и с вожделением ввёл член в новоиспечённое влагалище. Жертвенная кровь коричневыми разводами полилась из не знавшего мужчины чрева. Голова Светы снова попыталась реветь, но кровь, в которой она лежала вместе с остальными своими частями превращала её попытки в бульканье. Но этого всё равно хватило для того, чтобы Иван вышел из себя. Он схватил надоедливую голову и швырнул её о стену, скоба выскочила изо рта, и Света так заорала, что у Ивана заложило уши.
- Заткнись! Заткнись сука!!!! - взревел он.
Но Света не прекращала. Сквозь крик можно было разобрать такие слова, как: божечки, колода, Иван, мама, Сергей, п.......да, холодно, школа... лифт. Она орала и плакала одновременно, как будто боялась не успеть. Иван навалился ей на голову своим телом и стал давить. После долгих усилий Света притихла. Тогда Иван достал баночку с кислотой и полил остатки тела. Они в один голос зашипели и стали таять, наполняя комнату едким химическим запахом. Пока Света шипела, Иван надел джинсы, футболку, натянул непонятно откуда появившиеся обшитые железными листами перчатки. В них он напоминал робота. Подождав, когда реакция прекратится, он собрал то, что осталось в пакет, перетянул проволокой. Открыв фрамугу, Иван убедился, что на улице ужё глубокая ночь, если вообще не утро, и что под окнами никого нет. Он просунул мешок в окно и выбросил. Спустившись во двор, Иван закапал мешок в песочнице.
После всего пережитого, Гена как ни попытался работать, но дела не шли: инструменты валились из рук, выпивка не лезла в горло, друзья раздражали... Хоть до конца смены оставалось всего два часа, он нашёл бумагу, ручку. Помучавшись над непривычным текстом, он отыскал мастера, подписал увольнительную и, ещё не понимая зачем, направился домой.
Время было около десяти. Когда проходная осталась далеко позади, и стойкий затхло-кислый перегной завода сменился манящим ароматом пыльцы, Гена вдруг на секунду почувствовал себя легче. Но это секундное замешательство моментально улетучилось, как только он ступил на жилую территорию. Блеск, хороство, брызги... казалось, сама жизнь поселилась здесь. Улица хоть и жила привычно летне-вечерним графиком, но не то чтобы не радовала, а скорее даже огорчала своим торжеством. Толпы праздных школьников, студентов, отпускных, полдня отсыпавшихся, чтобы сегодня в эту замечательную по-летнему звёздную и густую ночь не приходить домой раньше четырёх, тут же бросились в его усталое лицо. Они сидели, бродили, торчали, мелькая или покачиваясь. Блестя загорелыми литыми телами, свисали из окон - казалось, они были повсюду, словно специально тыча свои осовелые от неги лица в Гену. Изящные девушки со стройными рядами молодых зубов, прекрасно подведённые, в невидимых в своей зефирности сарафанах, босые и счастливые, громко смеялись и полотенцами висели на загорелых мускулистых плечах; прогуливающиеся перед сном супружеские пары, словно в празднике позабывшие о домашних заботах, их юные ярко одетые отпрыски, сухой асфальт, распахнутые настежь окна...
всё это, путаясь в одуряюще благоухающей листве, смоляных, в ярких лучах фонарей, кронах, жужжащем полном насекомых и пыльцы воздухе, проплывало мимо идущего домой Гены. Словно Мучительный Лихорадочный Сон. И, главное, на всех без исключения лицах - радость, полёт, безмятежность, будущее, в глазах - блеск, в движениях - насекомая лёгкость и ночная доступность, а в детских глазах ещё и - восторг, ведь абсолютно ясно, что в такую жаркую ночь никто не уложит тебя спать раньше двенадцати, а то и часа, когда начнёт спадать жар, и лёгкая июльская прохлада ни станет, наконец, наполнять душные жилища своим дыханием, а родители ещё долго будут прогуливаться по непривычно шумным ночным улочкам, взявшись за руки и непрерывно о чём-то беседуя...
Всё это и даже больше и увидел сейчас Гена, и, может, впервые в жизни так остро прочувствовал это и тут же прибавил это к прочувствованному сегодня днём в лифте, и, прибавив, ещё прибавил, и снова его охватило отчаяние, только уже вдвойне большее, почти настоящее, почти лихорадочное. Гену затрясло. В первый раз за годы прозрения он вдруг так ясно увидел точку, в которой сейчас находился, и предельно осознал, что из точки этой, словно из ямы, просто невозможно вместе со всеми радоваться потной летней ночи, кронной прелости, жестам-знакам, взглядам-крикам, паучьей цельности, животной пульсации; невозможно самому принимать участие в этом розовом хоростве, в этом карнавале любви, в этом полёте... - что точка эта даже не за обочиной жизненной дороги, а глубоко в лесу, за буераками и стенами крапивы. Мокрой дырой притаилась она за сухим и нереально чёрным частоколом, из-за которого не то что дороги, а и обочины то не разглядеть, обочины дороги именуемой ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ жизнь.
Ошарашенный новым открытием и подгоняемый таким недостижимым ему летним ужасом, он просто ввалился в подъезд. Стараясь не смотреть на загаженные стены пролётов, спотыкаясь и цепляясь за перила, помчался наверх, там коридор, квартира... Квартира встретила как всегда неприветливо: остроконечный вяло зелёный раппорт обоев, покосившаяся обувная полка, мышеловка с куском плесневелого сыра, кривое в трещинах трюмо, хлам и горевшая кастрюля на нём, исписанная телефонными номерами киноафиша... Гена всё больше расстраиваясь, бродил по комнатам, смотрел на засиженные тараканами углы, покрытый засаленной клеёнкой стол, поросший пылью, уже несколько лет не работавший чёрно-белый телевизор; на навсегда утерявшем свой первоначальный цвет диване, вжавшись в угол, неприлично пьяная спала жена, некогда интересная и даже красивая женщина, любившая кино и вязание, а теперь бесформенный, практически бесполый, похожий на подобранный с помойки плащ - сгусток жизненно важных органов. В комнате пахло нестиранными носками, сыростью, аммиаком и перегаром. Скорее всего, полчаса тому назад здесь была компания. Бездонный неприветливый квадрат окна смотрел на Гену, страшно размахивая шторами.
- Марина. - он со слезами выдавил имя жены и, сев перед ней на колени, развернул лицом к себе. Волосы, подбородок и ворот кофточки слиплись в блевотине. Она недовольно замычала и стала прикрываться ладонью от яркого света лампы. - Марина. - повторил Гена, и голос его застыл.
- Н-на уй, на ..-уй пошли. - бранилась в беспамятстве жена. - Уй-д-ди. На... - она приподняла веки, взгляд словно бы выровнялся, она подалась подбородком вперёд, искривила губы и неразборчиво прошептала: - Если ты не уйдёшь, я нашлю на тебя апоплексию. - её вырвало желчью.
Постояв с минуту в оцепенении, Гена встал с колен, пошёл на кухню и открыл конфорки.
- Погода, я тебе скажу - чудная. - на слове "чудная" Валентин Иванович долго и шумно выдохнул, словно он принёс эту погоду с собой и сейчас выдыхает её в квартиру.
Он долго разувался, кряхтя и морщась. Маленькая узкая, будто пещера прихожая с трудом вмещала его массивное тело. Разувшись и минув бамбуковый "дождик", Валентин Иванович прошёл в зал. "Дождик" остался шуметь за его спиной. Затхлый удушливо-кислый воздух, казалось, поселился здесь навсегда, и Валентин Иванович так к нему привык, что, пожалуй, не представлял себе своего дома без него.
- Погода. Ты слышишь? Не вечер - сказка!
В углу комнаты, между тёмно-коричневой предельно угловатой "стенкой" и грозно покосившимся платяным шкафом, словно на постаменте лежала его жена - невероятно высохшая, седая, с лицом, напоминающим птичье крыло старуха. Она лежала на спине, высоко на подушке, красные воспалённые веки тяжёлым настом покоились на безучастном ко всему происходящему лице. Две синие жилы терновым венцом окаймляли маленькую голову. Рядом с кроватью стояла "каракатица" с трубками и подвешенными на креплениях прозрачными банками - то была капельница.
- Ты проголодалась, дорогая? - Валентин Иванович разговаривал с женой и при этом не смотрел на неё.
Он возбуждённо ходил по комнате, улыбаясь себе под нос, и, как будто что-то ища. Походив так немного, он направился в ванную.
Достав из стенного шкафчика резиновую аптечку, он отработанными до автоматизма движениями перетянул жгутом плечо, сцепил усики зажима и, не отрывая глаз от зеркала, ввёл в вену тонкую иглу. Сполоснув лицо обжигающе ледяной водой, Валентин Иванович ощутил, как приятно напряглись мимические мышцы и как морщины, почуяв неладное, в испуге стали расправляться. Он заворожено смотрел в зеркало на своё лицо, которое постепенно розовело, наливалось кровью и, как следствие, молодело. В свете электрической лампы оно, не взирая на румянец, казалось жёлтым, но Валентин Иванович знал, что это всего лишь искусственный свет и не более того, а на улице, при естественном освещении, или, на худой конец, в зале, где лампа высоко, и не так сильно влияет на цвет лица, оно будет иметь благородный голубой оттенок. Покончив с лицом, Валентин Иванович спрятал аптечку обратно в шкаф, разделся, стал в душ и, прежде чем открыть воду, громко сказал:
- Дорогая! Сегодня день червя-душителя! Ты рада?..
Ответа не последовало. Тогда он открыл воду и, уже фыркая и покрикивая, продолжил говорить:
- Я знаю, что ты сейчас скажешь! Э-э-э...Что сегодня должен быть "противогаз", а "червь-душитель" должен быть на нечётной среде, а сегодня чётная! - кричал он. - Я-а-а... всё помню... Но сегодня! Я! Как тебе сказать. Невероятно хорошо себя чувствую и-и-и... хочу порадовать тебя вне графика...
Жена продолжала молчать.
Приняв холодный душ, Валентин Иванович, снял со змеевика большое махровое полотенце, насухо вытерся, а точнее растёрся, растёрся так, что ему стало жарко, и он раскраснелся, достал бритвенные принадлежности, те аккуратно убранные хранились в старинном, кожаном, богатом чехле, подаренным когда-то коллегами по работе на день рождения. Замешав пену и подержав бритву под струёй кипятка, он гладко побрился, выбрил себе лобок, подмышки, смешно раскорячившись, почистил анус. Пинцетом выщипал седые волосы в ушах, носу, поправил брови. Зализал ароматным с блёстками гелем волосы, побрызгался духами. Затем придирчиво осмотрел себя в зеркале и достал из шкафа женино платье. Легко натянул его, застегнул молнию на спине. Платье было вечернее с глубоким декольте и вышивкой и одновременно строгое, элегантное. Валентину Ивановичу очень нравилось это платье. Припудрился.
- А-а, ты не ответила! - кричал он в зал. - Ты проголодалась?! Проголодалась? Я знаю, что проголодалась! Я помню, что сегодня среда, и ты поешь... Э-э-э, а я такое тебе принёс, ну вкуснятина! Но вкуснятину нужно ещё заслужить! Сейчас червь-душитель придёт к тебе! Жди его! Жди! Жди.
Закончив последние приготовления и убедившись, что вишнёвая помада не прилипла к зубной эмали, Валентин Иванович бодрым шагом впорхнул в комнату. Жена по-прежнему неподвижно лежала на подушке. То, что она не спала, выдавало только то, что её огромные веки подрагивали. Валентин Иванович включил телевизор, заправил кассету в видеомагнитофон, нажал "PLAY". Пока магнитофон заводился, он нырнул в "дождик" и вынырнул уже с подносом. Фланируя, словно дорогой официант, он застыл посреди зала, торжественно сорвал с подноса белоснежный платок и, падая, помчался к кровати. На экране вспыхнула картинка с грязно совокупляющимися людьми, чуть позже появился звук, и комната, словно запахом мужского пота, наполнилась страстными стонами и рычанием. Изогнувшись, Валентин Иванович таким же лёгким движением, как и выпорхнул из прихожей, вскочил на кровать, встал коленями жене на грудь и задрал платье. Между ног его почти стоял длинный и тупой член. Он был чрезвычайно толстым и напоминал отрезанный кусок варёной колбасы. Плоская головка ежесекундно приливала, синела, фиолетовела и постепенно из тупой превращалась в курносо задранную. На подносе лежала припорошенная песком панама и совок.
- Ну?.. - сладострастно мурлыкнул Валентин Иванович, и, выворачивая содержимое подноса на кровать, пальцами зажал жене нос. - Ну же... Антошка, м-м-мальчик м-мой...Ййа-а-а...б-боюсь тебя...т-т-ты... ещё очень маленький м-м-мальчик... т-т-ты... напоминаешь мне о-о-о... начале... а-а-а я... уже в конце... Анто-о-о-о-оша-а-а-а-а...
Член упёрся ей в туго стиснутые губы. Она с минуту не дышала, затем, начиная задыхаться, стала отворачиваться, вырываться, но после ещё минутной агонии всё же сдалась и, открыв рот, с шумом всосала долгожданный воздух. В этот момент Валентин Иванович всадил ей в горло член и, не разжимая нос, начал глубоко в глотку долбить, с наслаждением ощущая, как сокращается потревоженное рвотным центром горло и, видя, как её тонкие сморщенные губы ритмично исчезают под голой десной...
Вдруг комнату качнуло, кровать накренилась, погас свет и раздался оглушительный многотонный взрыв-хлопок, глухой и сухой. Люстра задребезжала, и на пол упало четыре хрустальные висюльки. Звон тишины на секунду прервался звоном бьющегося хрусталя.