Сегодня не будет больно и плохо,
Сегодня не кончится никогда (с)
***
"Он вернулся", - это говорят далеко и шепотом. И очень нечасто. Наверно, даже реже, чем говорит он сам.
***
Ней знает. Видела - одной из первых.
***
Осень. Отвесный ветер - с моря, мелкие капли воды - дождь ли, брызги - поет, обгладывает серые ступени прибрежных скал. Он приносит шторма, но прежде - несет он крылья кораблей назад, к безопасным бухтам Побережья. Возвращается - корабельный народ, приносит рассказы - о дальних землях и иных волнах; о мире ином, и иных войнах... Хорошо б им отсюда казаться дальше, чем самые темные глубины, самых дальних морей... Хорошо б...
Все рассказы часто приходят сюда. В дом, похожий на перевернутую лодку, как улыбается все Побережье. Хорошо улыбается.
"Мастер", - так говорит все Побережье - которую уже осень. С уважением и радостью - мастер. О Рэйо. Высокий, солнцем и ветром над волнам приласканный - на зависть иным рассказчикам об иных морях, сильный, смешливый - в пляске первый, в работе... Мало о ком говорит Побережье так - перед именем, а то и вместо имени. Мастер - корабельный мастер Рэйо.
...Только в глазах у мастера - не прозрачная морская синева; зелень и рыжина, свет и сумрак леса. Глаза у них одинаковые. И пахнет под кровлей "перевернутой лодки" не соленой волной - а лугом и лесом; травами - добрыми и полезными...
...Так тоже говорят - те, кто возвращаются из морей и приходят в этот дом рассказывать. Улыбаются. "Вкусно, Ней!" Сестренка Мастера.
Тот, кто вернулся - тоже так сказал.
***
Ветер отвесный - с моря и неба, но от него дом - "перевернутую лодку" укрывает серый хребет Прибрежной скалы и можно держать дверь открытой; слушать - когда в привычных голосах ветра, дождя и близкого моря появится еще один... Шаги у брата ровные, устойчивые, быстрые - на каменном подъеме к дому, слышно...
В этот раз - голос обогнал шаги. Громкий - такой, чтоб пересилить - и вечный шум верфи Побережья, и голоса волны.
- Не-ей! - зовет брат. - Зачерпывай своего летнего... И большую чашу!
Их идет двое. Но тот ходит медленно, он всегда так ходит ("всегда" поймется потом) - как растворяясь - в том, что ветру и дождю отвечают камни. Так - Ней нескоро понимает, что это еще шаги. Так нескоро, что еще удивляется - и удивление ее остается: можно расслышать - уже когда... До открытой двери четыре ступени, поют под шагами на свой голос - выше всех у третьей от берега - раз-два-три-четыре - быстро, отстуком, многоголосьем - первая еще не отзвучит, как тянет голосистая третья - это шаги брата... А потом дальше, медленно, как не ходят и старые: как узнать на голос: раз - два - три - четыре - медленно, а шаг не старых, уверенный, на полный упор - идет кто-то незнакомый... Не услышанный.
Совсем медленно - медленней, чем нужно, чтоб дойти от огня до тех поющих ступеней - встретить - брата и незнакомого другого - с чашей в руках встретить.
- У нас гость, Ней, - это говорит брат, одолев многоголосье ступенек, на первом шаге под крышу "перевернутой лодки" - домой, к огню. И это - негромко, не рубит - выстругивает, а дальше - еще осторожней, словно - последними движениями резца, чтоб сказали друг-другу "здравствуй" - полет корабля и красота его - главное. - Он вернулся.
***
Так о нем говорят на побережье. А дальше не продолжают - ни тихо, ни как-нибудь. Зачем?
Этого хватит - если уметь слышать больше и ярче - слов, что звучат вслух. Иное вернулся, хорошо слышное тому народу, к кому год от года - возвращались - его дети и его корабли - из самых дальних морей.
Вернулся - за ним молчало иное - дальше и чуждее самых бессветных глубин.
***
Он идет медленно, но три шага между лестницей и дверью вдруг - проскальзывает мгновенно, и замирает, ждет - словно от двери, от дождя за порогом - что-то вот-вот должно наброситься и укусить...
Но там никого нет. Ней идет с другой стороны - из дома, от огня, с чашей - и думает пока только "странно", а еще - простое до нелепого... Что и одежда на госте (темно-темно синий, и еще темнее - море в час штормового ветра, одеть сможет не всякий, и не всякий из тех захочет) - чужая, не так ложится, как должна быть.
Это потом - в следующий миг "потом", когда отвернется гость от того неведомого, что могло ждать за дверью и медленно потянется за чашей, ответит себе Ней: нет. С одеждой правильно - и ворот, и плечо, и рукава... Это сам гость - другой. Собранный... скрученный - словно места, где быть, ему было мало. Так - из прибрежных скал и деревьев - иное - вытачивают ветра по песчинке - мгновение за мгновением и век за веком.
- Здравствуй, - осторожно говорит Ней и протягивает ему чашу.
...И Ней становится страшно - насквозь, по-штормовому - страшно.
Он все делает медленно. И руки его - мгновение - держат не только чашу, но и ее ладони. Мгновение - но этого хватит, потому что - руки... Они у него крепкие и... ровные. Сказать бы: как деревянные, но неправильно будет сказать - потому что и дерево (теплые, сколькими прикосновениями отполированные весла), и даже камни родных скал - Верхней, Прибрежной и Серой - это по-другому, и даже так: живее. А вот так - это страшно.
А еще - нестерпимо стыдно своего "страшно". Что ни укрыть его, ни спрятать. Говорят же - не только словами. И ему слышно. А он живой. И он гость. И так - стыдно.
А он - медленно, медленно - пальцы по резному ободку чаши, пьет - сначала запах, словно нахлебавшись северного ветра, - и, тихо, выдохом:
- Не бойся, - голос у него мягкий, неожиданно - осторожные кисточки осенних пушинок над глыбой гранита. И пьет - первый глоток. И еще. Движением навстречу, слышным до слов - что это, удивление, тепло? Отстраняет потом - и, таким полным, - Спасибо. Очень вкусно, Ней!
И улыбается.
***
Улыбаться он умеет. Редко. Даже реже, чем говорить.
Ней, потом, считала по пальцам, сколько раз у него это получалось.
Но не верится каждый раз. И удивляться приходится каждый. Тому, как ослепительно светло у него это получается.
А тогда был первый раз...
***
То вернулся - это вот так... Словно нырнул когда-то на ту темную, бессветную глубину, докуда не ныряют уже - только тонут. Нырнул - но вынырнул... А глубина не отпустила, впиталась - прочней, чем соль в старое дерево, которым играло море, долго играло, выкинуло, горит такое - с искрами. Глубже - в кровь и кости, стала - резким рельефом теней, вот этой - вытесанной песком и ветром - инаковостью его.
Взглядом не стала. Только спрятала. Он вроде бы и смотрит - но все время глаза кажутся чуть прикрытыми. И не веселый прищур - разглядеть - что там, в сверкании морской дали - ой, до такого блеска не отполировать ни один камень, и никакое серебро... Совсем другое: как давит - на глаза соленая глубина, и не вынырнуть, не открыть...
Но выныривает. А глаза у него светлые - серые, чуть в прозелень - море не в самый погожий день. И улыбается. И это - как у всех, светло - но у него - как не бывает. Словно не рассыпался солнечный луч об воду, о долгую, долгую толщу воды, не затупился - так, всем ярким сиянием и нырнул - и дошел, до той самой глубины, где не бывает никакого света. Так светло - что изо всех сил...
Что хоть глаза не поднимай...
Она и в первый раз у него такая, улыбка. Теплый - солнечный луч. Как будто и не сквозь глубину.
***
И Ней, кажется, больше не страшно. Стыдно чуть. И горько - словно морской воды захлебнуть пришлось... Чем-то - да захлебнулась.
А он смотрит - светло, удивленно. И отпивает снова. И еще говорит:
- Я только узнать не могу, откуда этот - привкус - как будто ветер...сосны - летом?
- Это? - Ней задумывается мгновение, чувствует - слышит - каким он кажется, этот привкус - понимает. - Лесинка. Смоляная такая ягода...
И говорит ему - не словами, чтоб ярко... Утро - рассветное золото и медь высоких корабельных сосен, поют под ветром, мягкий ковер мха под ногами, прохладный - а там, где его не пригреет солнце и просто - холодный; зябкие капельки... Осень - она приходит снизу, с земли, еще долго будет греть солнце, еще долго будет море дышать теплыми ветрами - но зябко земле по утрам, совсем другая сырость засыпает с рассветом под серебряным с присолью покрывалом мха, и совсем другие, мелкой моросью, а холодной - что обжигает - лягут капельки росы на упрямые, изогнутые ветки - пахнут смолисто и чуть кисловато... И скрываются в их глубине - маленькие грозовые облака, дымчатый смолистый налет - ягоды... Руки от них потом смолой долго пахнут...
Он хорошо слушает: тоже пьет - внимательно, как ее вино. Вот - сделал еще глоток.
- И земляника, - это уже вслух говорит Ней.
- Землянику я узнал, - он спокойно, серьезно... И дальше как-то прозрачнее. - С верхних перелесков Верхней скалы, наверно?
- С верхних перелесков Верхней скалы, - удивленно соглашается Ней.
- Я... помню эту землянику. И вино с ней, - отвечает ее удивлению гость. И слушает - и брат ее слушает, он ни слова еще не сказал, непривычно молчаливый при госте Рэйо.
Действительно: помнит. Щедрое летнее тепло - солнца и разогретой земли, игру: свет - тень - танцем листьев под ветром, щекотное прикосновение к рукам полувысохших травинок; запах - густой, дремотный, летний - трав на солнце... - ну, и земляники, конечно.
Светло помнит - но странно-странно. Будто Верхней скалы - недалекой: выйти, обогнуть "перевернутую лодку" - вниз, к ручью, а дальше против его течения, тропинка за водопадом, у чужого ничейного дома (только осенью там нет ягод, золотые листья в траве - рано, рано приходит осень в светлые шепчущие перелески) - так много лет той скалы, и тех перелесков, и вовсе ничего нет. Как из-под воды - вспоминал.
А говорит он вслед:
- У тебя голос похож на эту землянику. Летний. Светлый. - И пьет снова. Допивает. - Очень вкусно, Ней.
***
Он редко говорит. Молчит чаще. Полно, как камни на берегу - не мешая ни лесу, ни ветру - не заденут, не подадут голоса.
Иногда подумаешь - тяжело, как эти камни.
А говорит он хорошее, чаще. Такое вот - хорошее...
Разное.
***
Вот как его узнали - Ней тоже помнит. Это на другой день было. Тогда его Рэйо к Старшему повел. Осень, День Кораблей, праздник...
Ней прибежала тогда на самый широкий берег - там, где будет праздник, где почти все дома их Побережья - пораньше. Потому что будет праздник, и потому что сладкие кораблики, везущие вкусную ореховую начинку к сильно любящим осенние лакомства маленьким, никто лучше Ньяре не сделает. Но Ней учится. Побережье - счастливая земля, много на ней - маленьких.
И дом у Ньяре хороший. Ней учится - ей тоже так хочется. Чтобы все, что ты ни делала, получалось как надо. И танец с волнами - и неважно, как это - хоть шагом, в полосе прибоя, в танцах в самый долгий день, хоть на лодке, на быстрой и верткой Остроглазой. И красивая, крепкая на удачу, сеть - никогда не приходившая без добычи. И вышивки - во много цветов, много рядов - жемчуг, ракушки... И вот как утром - из-под пальцев - легко-легко - парус для сладкого "кораблика".
Правда, со сладким - нетрудно было Ньяре научиться. Много детей в ее доме родилось. Четверо. Младший еще сладкие кораблики собирает; да те, что в весенних ручьях пускают, а старший уже на верфях, Рэйо его хвалит - у всех у них все правильно получается...
И вот с этими сладкими корабликами корзинку, для праздника, и отставляет Ньяре. На камень скамейки - да не глядя, ни на что не смотрит - до такой тишины удивилась. Море и ветер - добрые с народом Побережья, в день праздника небо всегда остается ясным, и встречают День Кораблей под открытым небом, где всегда водилось - на Большой площади, над морем.
...Давно-давно, еще когда эти берега не знали домов, и волны - кораблей, принес сюда ветер маленькое крылатое семечко. Зацепилось за трещину в камне, проросло... А когда пришел сюда народ Побережья, Старшая Сосна уже росла - еще не старшей, но крепкой, упорной - совсем не корабельной, еще бы - на скале над морем. Потом - на Большой площади - города народа Побережья.
Он как раз стоит под Старшей Сосной, гость... Как будто пришел поздороваться. И это к нему - через всю площадь, изумленная до полной тишины идет Ньяре.
Не такая она и большая, площадь. Но - или предпраздничной суеты вдруг стало меньше? Или что еще накрыло мир и землю тишиной, предгрозовым штилем; чтоб так слышно - первым порывом ветра в безмолвии - слетело, удивленное до такой вот тишины, и негромкое - до нее же?
- Вьерре?
Вьерре, вьерро - это и есть "порыв ветра". Легкий такой, стремительный. Лодку так можно назвать - чтоб легче брала волны, корабль можно. Живого тоже. Но легло - названное имя на каменные плечи, водой легло, не впиталось.
А слова почти сразу - и почему-то слышно через всю площадь:
- Я был им...
Дальше Ней не слышит. Рэйо. Потому что тоже стоит рядом, и говорит еще - со Старшим. Просто когда то, что говорят без слов, становится слишком разговором, слишком - похожим на слова, его слышно - не только тем, кто говорит... Если совсем близко.
...Как не удержаться. Как крикнуть на всю площадь.
"Мы думали - ты давно погиб, Вьерре".
"Вы... не очень ошибались..."
А потом он улыбнется - второй раз, это Ней считала, потому что не видит - знает: вот так, светом до самого дна... Правильно знает - и уже не совсем не видит, потому что ноги несут сами - к Старшей Сосне - к Ньяре, к брату, к Старшему, к гостю.
Он улыбается - и как еще:
- Ты прекрасна, Ньяре! Ты, твои дети и твоя лодка, - и вслед еще, как-то совсем по-другому, - ты еще прекрасней, чем я тебя помню.
А дальше он обернется. Протянет, сложит руки - уважительным приветствием. Перед Старшим Побережья.
***
Дальше - это тоже знал Рэйо. С корабельным мастером Старший в давней дружбе. Еще с детских корабликов...
Не так много. Потому что главное и так было понятно. Потому что гость остался - здесь, на Побережье, перестал быть ничейным тот самый дальний дом - на повороте к Верхней скале.
Самое главное. Сказанное коротким - перед всеми, кто хотел слышать.
"Я ему верю..."
"Он мало говорил, - еще сказал Старший. - Сказал, не найдет живых слов, чтоб рассказать, что с ним было. И не знает, можно ли - стоит ли - делиться тем, что не словами. Я сказал - стоит. И почти пожалел об этом, когда он стал говорить. Он не рассказывал - по-другому - как высекал по камню... защищался? Защищал - меня? Там... страшно".
...Они смотрели друг на друга - море и море. Ровная, стальная предрассветная гладь - серые у Старшего глаза, спокойные - и эти, неожиданно на полный взгляд - зябкой зимней прозеленью. Он тогда не улыбался, но Старший тоже думал о солнечных лучах над водной гладью - солнце той поры, редких зим, когда море по причалы сковывает лед - а то и дальше...
- Чего ты хочешь, живой?
- Я просто хочу вернуться...
***
Живым - так его на Побережье и звали. Сказал, что старого имени не узнает, как старого себя - а новое не ложится. Не к чему прирасти.
А чаще - и так не звали. Зачем? Скажут "он" - и понятно. Слышно же.
***
А еще он улыбался - это Ней уже считала - когда танцевала Фьяре. Но сначала Ней было страшно.
Это на первую луну Первоснежия было. Это тоже праздник. Когда-то - еще когда на побережье не было - ни домов, ни кораблей, звали его - днем Перемены Мест - те, кто потом станет Народом Побережья.
На него часто появляются гости. И гости были. Нечастые - и не самые добрые гости. Из земель, сильно далеких от моря. У которых очень много слов - для того, чтоб говорить о битвах и о войне. И они говорят. И на совете - в Первоснежие обычно на побережье Зимний совет.
А еще - говорит Рэйо - чужому обычаю пристало удивляться, не иное - и удивительно гостям, что на совет Побережья войти дано всякому, и слово сказать - тому, кому берег знает - и берег разрешит. Разрешил, они и говорили - долго...
А он, Живой, не говорил - молчал, слушал - рядом был, и Рэйо видел - слушал, вертел в руках дощечку - каменное дерево, точно узор примерял... Ими много что здесь украшают - и дома, и корабли - потому что и рисунок, и крепкость - правильные. А что на совете, так его давно уже с пустыми руками редко видели... И что помнят те руки, как узор наводить - Рэйо знал уже.
Не смотрел тогда даже, чужаков слушал - о чужом говорили. С добрыми вестями те гости редко приходили - а о недобрых лучше знать полнее. Внимательно - только краем замечал, как и Живой слушает - слишком слушает - каменеет... Так и не заметил, на чем - негромко, жалобно - спело треснувшее дерево...
А каменным не случайно его зовут...и лодки им не только украшают. Такую дощечку поперек сломать - Рэйо пробовал потом - не вышло.
А Ней видела - как вышел уже, с совета... Туда же - на Большую площадь. Смотрела - как идет к огню, там всегда с первым снегом огонь разводят - и так, чтоб не гас... Останавливается, смотрит на огонь, долго - а потом медленно, отставая от того, как было бы правильно - на два, пять, больше ударов сердца, и глубоко, как до углей - нырнут - руки в огонь, укладывая туда сломанную дощечку.
А что орнамент на ней начат был - Ней видела. Волны... И звезды.
И за Живым - вокруг, не боясь огня - ветер... Что помнит? - что чувствует? - холодное. Страшно.
А праздник все-таки был. Потом.
И Фьяре танцевала. У нее красиво, легко получается, с ней обычно не танцуют - смотрят. И он смотрел. И улыбался - Ней видела. И слышала еще - так, не словами - снова летнее вспоминал. Верхнюю дорогу, где Синее поле. Его так давно зовут, потому что оно все лето от цветов - словно небо в нем отражается. И бабочки над цветами - тоже больше синие, хотя и желтые, солнечные - тоже попадались.
Ней потом рассказала, Фьяре понравилось. Ее так и окликать потом стали - Бабочка. Правда - похожа...
Это одному из гостей не понравилось - из тех, что на совете говорили. И как еще сказать - не понравилось. Ветром от него сквозило - тем же. А говорил он - хмуро - что не в такие времена быть праздникам и радоваться.
Улыбался - Живой. Ветра не было. Так - негромко:
- Пусть танцует. Так правильно...
Лето он видел. И Синее поле. Даже почти не по-своему. Не из-под воды.
***
...А узор тот хороший получался. Легкий.
И не только узор. Это уже брат рассказывал.
Сказать: "Я ему верю", - по-разному можно. Можно - сказать словами, и иной раз - думая под этим разное: верить-то верю, но так, вприглядку, присмотрюсь еще. Можно - и не словами то же самое сказать, полной правдой, холодной...
А можно вот так - встретить случайно, на берегу, на белом песке залива Лодок... И угадать, услышать - в том, что говорят не словами и не тебе - во взгляде на волны и на засыпающие к зиме берега и дома кораблей - не только ожидаемую песню волны и ветра, соленых брызг - и как-то совсем отдельно - доброй усталости в руках. Но и знакомое, и с той же доброй усталостью; только к вечному привкусу соленого ветра - куда сильней - примешивается запах дерева и смолы; и слышней, чем голоса ветра и волны, звучит такой узнаваемый, такой неизменный - ритм и голос - верфи Побережья.
Узнать - спросить: "Ты - такой же?" - и сказать - как корабельный мастер Рэйо: "Пойдем со мной?"
На верфи гостей-то редко зовут. Осенью - в пору возвращения - еще не чаще. Понял.
А дальше Рэйо рассказывать никому не будет. Пусть останется только с ними - потому что что тут пересказывать? Как медленно поднимался гость - как смотрел...
Как надо было ему сказать - не словами, потому что в них - умещается.
"Нет. Я не стану смотреть, что ты помнишь. Пока не захочешь".
Рассказывать дома - это другое надо. Чтоб получалось легко и тепло, как осеннее вино Ней - а она стоит, слушает - как там?
Улыбаясь:
- Он - мастер, сестренка. И какой мастер... Когда-нибудь - еще мне у него поучиться будет.
"Когда вспомнит..." - это не словами.
И еще глубже, чем не словами, чужим сомнением - темным, как та глубина: "Если?"
Но осеннее вино чуть-чуть горчит - тем, что греет. Это корабельный мастер тоже скажет - не словами. Вспомнит. Он улыбался, Живой - а смолистые стружки стряхиваться не хотели:
- Я не мастер, Рэйо. Я просто хочу вернуться.
***
А еще одна его улыбка была, когда Ней подслушала. Нечаянно.
И испугалась.
Маленькие часто рядом с ним вертелись. Любопытствовали новому - другому. Другому, который им - удивляется, что ли...
А еще маленьким нравилось, что на просьбы он не отказывает (это взрослые могли думать - Ней думала - что всегда Живой руки работой занимает, все равно - чем... по-другому, кажется, и не видела). И умеет - из самого маленького, случайного - сделать - разное, и незнакомое тоже. Чем играть интересно.
В тот раз он делал птицу. Маленькому Кейэ - младшенькому Ньяре как раз... Уже зима была. Лес пел под ветрами, и снег пел... Птицу - немного ткани, рейки, еще обрезки-ленточки - на хвост - и на поводья, чтоб сразу не улетела - и маленький уже бежал - к тому склону Верхней скалы, что зимой все зовут Горки, смеялся - хвастаться. Солнце светило по снегам, ветер...
А другой стоял - у своего дома, в тени - там ели, у водопада - смотрел вслед. Долго смотрел - очень, вот Ней и подошла - не заметит, подошла еще, не задумываясь, что вот так уже - слышно...
И накроет. И ударит.
***
...Не темнота, не полумрак, не туман - что-то еще, вечный морок, колеблющиеся тени (...очень быстро учишься не доверять глазам). Воздух - запах - мокрая, ледяная, спрессованная вонь. Вдыхать и выдыхать можно; дышать - нет. Камень. Неровный, природный - скала - сбоку и где-то над головой. Очертаний верхнего карниза в таком свете не разобрать. Зачем? - когда падают камни, привыкаешь слышать. И уворачиваться. Если есть - куда. Под ногами - камень? металл? - что-то ледяное...сделанное - здесь - мертвое - настил - два шага на три. Клетка - со стенами из пустоты - из смерзшегося запаха. Дна под настилом - там есть щели - не видно. Когда запах особенно ледяной, со дна идет пар. Вонючий. Другую стену Разлома тоже не разобрать. А небо - видно. Багровое, черное, серое - сейчас. Он туда и смотрит. А по серому кругами - черный - точка - черточка разворота - точка. Птица - высоко: пока смотришь в небо еще далеко видишь...
"Смотри", - что-то смеется - извне? над? - голосом тумана и камня. Смотри, п-тичка... Где, как не здесь, умеют уважать чужую свободу - а выбор есть всегда. Даже в Разломе. Хочешь - стой, поглядывай; не хочешь - никто не держит, лети, догоняй, не вверх, правда, увы вот, вниз - до дна, которого не видно... А что там, кто знает - и что после - только говорят шепотом, когда упрямцев из Разлома оттаскивают опять в подземелья, про дно - разное, а еще про то, что отсюда и после не уходят, если - так вот - полетать... А еще стоит подумать о том, что мастеров везде ценят по заслугам, и здесь тоже - не клеткой в Разломе - особенно таких, редких...
Не к лицу пока - ну, думай... До надежды далеко - как до тех берегов, откуда ты. А времени в запасе - хватит на все. Хватит и на то, чтоб постоял пока, посмотрел в небо... Птички те, к слову, падальщики. Другие здесь не выживают. А эти - никогда не остаются без обеда.
***
Мгновение было - не больше; еще снег поет - подпрыгнул, приземлиться не успел маленький Кейэ, трещит хвостом над ним разноцветная птица в синем небе - синее, красное, ленточки...
А так кажется - что слишком много прошло. Так, что не сразу Ней поймет - где стоит, и что слишком близко - деревом от него пахнет, и снегом. И что они теплые - на холоде - странные его руки (но если он умеет корабли строить) - и все-таки - другие. А еще - тепло тоже, тепло совсем по-другому - что он говорит - словами, что до слов, что не уместится - ни в тревогу, ни в "прости меня", ни в то, что произнесет вслух, странное, простое:
- Не бойся!
Еще стоять - недолго - вдох-выдох, вдох-выдох, на четыре удара сердца, потому что хочется сказать еще странней, и неправильней, наверно, - сказать: ты дома, здесь тепло - это кончилось - кончилось же?
Говорит она другое. Смотрит - вслед; Кейэ подпрыгнул, обернулся, поймала игрушка верхний ветер, взлетела, развернулась на солнце - алое, синева:
- Красивая...птица.
И видит - да, спиной видит, чувствует, что улыбнулся. А еще - что не смотрит, кажется.
Солнце играет по снегам. Яркое.
***
Этого от него никто не слышал. Вечер и берег. Выйти на ледяную кромку над волнами - остановиться.
До надежды было далеко - как до родных берегов... Но оказалось, что берег хранился ближе - что унес с собой его весь... Сохранил - и тем удержался.
Знать бы еще, что - забрал сюда с собой.
***
В самую долгую, в самую темную ночь народ Побережья начинает строить корабли. Так привычно - так лучше - в тишине, когда рождается новое солнце.
Что пришел Живой - Рэйо не удивился. Мастерство - оно как реки до моря, прорвется. А если ему еще помогать растапливать льды...
То, что попросил - буду работать один - тоже удивило не очень. Чужой памятью его иной раз накрывало, пока у того руки вспоминали - и пострашней будет, хоть и правда - не рассказывал, как вырезал по камню.
Было и начали, и дома рассказал, конечно.
Другого не рассказывал.
"Но это я должен унести один", - говорил Живой. Думал и дальше: "Если смогу..."
***
Ней вот себе удивлялась...
На верфи-то бегала, год от году бегала, сначала - любопытствуя, за братом, маленькая... Потом - а потом как корабельщики народа Побережья работой увлекутся, сами как маленькие. Все забудут. Вот и приходишь, не одна еще - накормить, напоить, и полюбопытствовать тоже...
Но не поймешь - обходят ли ноги, несут ли... Потому что позвать его, оторвать от работы труднее - сложнее, чем брата ли, чем всех, кого знаешь давно и звала не раз - да, приходит, хвалит... Потому что ни любопытство, ни что еще не заставит перешагнуть порога, где резные птичьи головы над входом, и что Ней не заставит - и мастера Рэйо, и других с верфи...
"Он строит больше чем корабль", - тихо говорит брат однажды. Это очень трудно сказать правильно и понятно - на языке народа Побережья - "больше чем корабль". "Он...собирает себя".
Мастеру верят - верит и Ней. Еще бы себе ответить, зачем потом, не через верфи, с берега, по округлым верхушкам валунов, не потонувших в сугробах - так быстро, что снега не заденешь - добираться до тех же стен - слушать - на пять, десять, много ударов сердца отстающий от правильного, привычного наизусть ритм работы...
И пытается дыхание - поймать, подхватить песню - рождения того корабля - и не может - захлебывается - ветром, зимним, свежим - как волной.
И остается - зябкой морозной оскоминой - ожидание - чего-то другого, не того - что могло и должно быть...
Как внезапного ветра - такие бывают - редко; небо синее, море ровное, только-только - дымка на горизонте, а налетит - не спросит... И не знаешь еще, что проще - ждать ли, слушая ветер, на корабле - или ждать в такую пору корабля...
***
А весна на эти берега приходит рано. В иные теплые времена первые грозовые ветры и метель лепестков - белых, розовых - встречают новые корабли Побережья, встающие на крыло. От того времени, где день становится равен ночи - и позже.
"Что можно построить одному?" - иной раз спрашивали за зиму. Рэйо отвечал - так следовало Мастеру: "Лодку. Дом. И одного себя".
Тепло было - а ветер над морем спал и вздрагивал во сне, обещая в скором времени грозу, когда они увидели - что.
И выдохом, всхлипом во сне грозового ветра, гулкой тишиной шторма за горизонтом - пройдет и замрет - что могло быть откликом.
Лодка - что можно построить одному. Что - одному - не верилось только. А может - что можно построить.
Здесь говорили о кораблях "встают на крыло" - и про нее - было совсем правдой. Легкая - летит сама, и сама танцует, надежная - это - видно же... А еще видно, так же ярко и точно, как легкий узор обводов - красивая, и еще по-другому, острей того и слышнее - как красивы бывают летние рассветы самых коротких дней, когда небо начинается чуть раньше, чем море - так пахнут звездопады того часа, когда лето уходит по рекам - глубже и дальше... Пронзительная красота, огромней, чем все волны - а попробуешь вдохнуть и добавишь - над которыми слишком много холодного ветра и горечи - больше, чем уместишь...
Красота, которую еще попробуй - ухватить в руки и отразить...
...А потом спросить: стоит ли?
Потому что поймано совсем - правильно, светло... и горько - совсем как он улыбается, только во много раз ярче свет - и холодней глубина...
"Не всякому мастеру... - хочется сказать - поперек понимания, заступить путь волне. - Не во всякий срок..."
Но волна придет - и проходит... И остается понять - и такому мастеру, и срок тот; время кораблю - плыть, и время его бури, и время тишины - после, поздней, осенней тишины на причалах Побережья... Это просто Мастеру слышно, также ярко - как рано или поздно становится слышно, когда - кто-то из его крылатых детей встречает бурю.
И глубина - темная, чужая глубина - вплотную - к другой и светлой улыбке Живого.
Остается только спросить - мастеру Рейо - над нежданной тишиной у волн причалов Побережья:
- Как - ее зовут?
А ответ знает уже, оба ответа. И вслух - негромкое:
- Вьерре, - и это уже понятно, потому что сказаться просилось - едва ли не у всех, кто смотрел сейчас с причалов, потому что и летела - такой.