Аннотация: Первое место на внеконкурсе "Радио Луны".
Человек и ничей Бог
Безлунная зимняя ночь ласкает стены храма руками колючего ветра и с напрасной надеждой заглядывает в окна. Храм пуст, да и кому придет в голову взывать к равнодушным богам, когда вместо неба над головой - тяжелые презрительные тучи?
Кто представит себе вальяжного бога, который до боли в глазах выискивает прорехи в холодном покрывале непогоды, чтобы сквозь них увидеть жалких букашек, страдающих от ничтожных забот? А затем, послушный молитве, вздыхая и кляня свою тяжкую долю, вылезает из теплой постели, натягивает шубу и спускается, расталкивая тучи, навстречу грехам и надеждам? Сложно представить, поверить - еще сложней...
И потому храм безмятежно спит, уютно прилепившись к ребру города. Богатый храм модного бога, он может себе позволить настоящие каменные стены и драгоценное убранство их гулкой пустоты. Он чванлив, и с легким презрением поглядывает на соседей - их много в городе, островерхих, приземистых, невообразимой формы строений, чьи преданные когда-то служители переметнулись к другим богам, в другие храмы.
Разбуженная, потревоженная уверенной рукой, тяжелая дверь недовольно скрипит - и не спешит открываться. А вдруг - передумают? Вдруг пойдут дальше, искать другое укрытие от сердитого ветра? Но рука настойчива - и дверь неохотно подчиняется, пропуская в тишину храма существо, одно из многих, населяющих безымянный город скучной планеты. Почему безымянный? А кому интересно его имя? Разве что самим обитателям, для которых бесконечная Вселенная замыкается в уютную норку, ограниченную городскими стенами.
Существо вздрагивает, как будто гулкий звук закрывающейся двери пробивает навылет нежную плоть. Колени сгибаются и тянут за собой грузную тяжесть торса. Дотронувшись руками до холодных шершавых плит, существо открывает рот, и хриплые плевки голоса один за другим падают в настороженную тишину храма:
- Я просил тебя давать мне душу? Нет, ты скажи - я просил?
Бывают вопросы, на которые невозможно не дать ответ. Их черпают из глубины, в которой нет слов, и только привычное табу на голые мысли заставляет надевать на них целомудренные одежды звуков.
Первая робкая ниточка уверенности тянется от существа к алтарю. За ней вторая. И вот уже теплая плоть и холодный камень связаны тугим канатом изначальной мысли. Конвульсивные судороги сжимают пространство. Кажется, будто прямо сейчас мрачная глыба алтаря вздрогнет и сдвинется с веками настоянного места - навстречу тому, кто в эту ночь имеет право задавать вопросы. Но нет. Некому отменить законы материи - и камень побеждает плоть.
Не противясь, послушное им же созданной связи, существо медленно, оставляя на холодном полу теплый след от коленей, движется к центру храма, не отрывая глаз от того, кто мраморной глыбой высится в полутьме и равнодушно сверкает драгоценными глазами.
Сторонний наблюдатель застыл бы в религиозном экстазе, наблюдая, как одна за другой загораются свечи, как будто хотят получше рассмотреть того, кто так дерзко нарушает правила игры. Вот только некому застывать. Есть тайны, чей запах отпугивает непрошеных гостей вернее прямой угрозы.
Мерцающий свет обманывает, заставляет шевелиться мраморные складки одежды, наполняет жизнью сапфировый взгляд. Существо замирает. Вот сейчас? Еще один удар мятежного сердца - и сойдет с пьедестала тот, которому сегодня держать ответ? Вздрогнет испуганно храм, привычный к тихому шелесту коленей, под громовыми раскатами мраморных шагов? Но нет. Исполинская фигура неподвижна, и только улыбаются ехидно свечи, и восковые слезы текут от затаенного в пламени смеха.
Существо не сразу понимает что тот, кто должен прийти, уже пришел. Он здесь, в гулкой тишине храма. Он и есть - тишина. И храм. И смех свечей - это тоже он. Существо закрывает глаза. Без привычки сложно говорить с тем, кого нельзя увидеть, ударить, обнять.
Существо собирает себя, атом к атому, слово к слову, - и разящей стрелой устремляется навстречу Богу.
- Зачем ты дал мне душу? Тебе мало игрушек там, наверху? Тебе нужен зоопарк, аквариум с причудливыми безгласными рыбками? Ты любишь оловянных солдатиков - хромых и увечных? Гадов, рожденных ползать? Зачем? - каждое слово, выстраданное, прожитое, - всего лишь сосуд для того, что плещется в нем, не названное. Не потому лишенное привычной формы звуков и слов, что называть - нельзя, что называть - табу, а потому, что испокон веков - безымянное.
- Ты думаешь, что я - рождественский дед, который достает из пыльного мешка праздничные коробки с душами и засовывает в дырявые носки ваших тел? - ответ ленив, он почти презрителен - и только в самой заветной глубине своей светится божественной болью.
- Не ты? - два коротких слова не выдерживают груза разочарования и корчатся, полузадушенные, у ног существа.
- Не я, - легкими беззаботными шариками взмывает к потолку храма божественный ответ.
- Кто же? Кто? - первые звуки падают громогласным обвинением... и сменяются ужасом понимания.
- Никто. Она сама, - улыбается стенами храма Бог и эта улыбка страшнее гримасы, с которой смерть поднимает свою косу.
- Ник-то... Са-ма... - существо пробует слова на вкус, все еще недоверчиво, но уже обреченно.
Бог надевает маску безучастия и равнодушно разглядывает существо, которое уже не может противиться притяжению пола и лежит, раздавленное пониманием. Бог не торопит - ему некуда торопиться.
Слезы умиления стекают минутами по гладкости воска. Свечи трепещут, сжигая то, что рвется покинуть пределы храма. То, что может прийти эпидемией страха и надежды в безымянный город маленьких уютных норок.
Существо медленно поднимает голову. В его глазах горит нечто, и этот холодный безумный огонь пожирает хрупкую плоть вернее, чем настоящее пламя. Существо открывает рот, не в силах избавиться от привычки говорить словами, но холодные и яркие мысли Бога падают на пол храма и раскатываются стеклянными шариками, отражая и бесконечно повторяя гримасу боли на лице существа.
- Я просил тебя строить храм? Нет, ты скажи - я просил?
Существо недоуменно смотрит на свои руки, затем сквозь них - как будто пытается увидеть тех безымянных, за тысячу лет до него живших строителей. Хочет крикнуть: "Не я! Другие!"... и понимает, что те, древние, на самом деле до сих пор живут в нем, и на его руках - каменная пыль, и отвечать - ему.
- Зачем ты построил храм? Зачем привязал меня к этим каменным стенам и настойчиво, изо дня в день отдавал мне свою душу? Тебе мало целой Вселенной? Тебе нужно пристроить себя в надежные руки и требовать ответа за мелкие, смешные неудачи? За лень? За страх? Зачем? - вкрадчивый голос Бога вгрызается в беззащитную плоть.
Пауза. Очень длинная, тягучая пауза. Существо молчит. И осторожно, неуверенно, Бог добавляет:
- А может, не ты?
Пауза. Короткая, мимолетная. На одно слово - или на целую вечность мыслей. И спокойный, гордый ответ:
- Нет, я!
Медленно, очень медленно, так, будто каждое движение причиняет не просто боль - страдание, существо поднимается.
Они стоят друг напротив друга - существо и его Бог. Одни в целом море бесконечного обмана, связавшего их узами, сколь крепкими, столь же безумными.
- Отпускаешь? - два голоса неуверенно сливаются в один вопрос.
- Отпускаю! - два ответа звучат триумфальным дуэтом.
Старый храм облегченно вздыхает, и камни стен мягко падают на дорогое убранство, разбивая, очищая, отпуская...
- Но ты ведь поможешь, если что? Так, по мелочи. Я ж здесь новенький, - человек просительно смотрит на Бога.
- Новичкам всегда везет, - ухмыляется Бог.
Безлунная зимняя ночь засыпает пушистым снегом развалины храма.
Человек и ничей Бог неуверенными шагами пробуют на вкус каждый свою дорогу в бесконечной Вселенной.