# Обмен времен холодной войны

Томас Росс

ГЛАВА 1

Он был последним на борту рейса из Темпельхофа в аэропорт Кельн-Бонн. Он опоздал, растерялся и вспотел, когда не смог найти свой билет, пока поиск не достиг внутреннего нагрудного кармана.

Английская стюардесса проявила терпение и даже мило улыбнулась, когда он, пробормотав извинения, наконец передал его. Место рядом с моим было свободно, и он направился к нему, стуча потертым портфелем о руки пассажиров, пока шел по проходу. Он с фырканьем опустился на сиденье, невысокий, приземистый, может быть, даже толстый, одетый в тяжелый коричневый костюм, скроенный, кажется, жестянщиком, и темно-коричневую шляпу, не имевшую никакой особой формы или отличия, кроме того, что сидел прямо на его голове с, казалось, размеренной ровностью.

Он засунул портфель между ног и пристегнул ремень безопасности, но не снял шляпу. Он наклонился вперед, чтобы выглянуть в окно, пока самолет подруливал к концу взлетно-посадочной полосы. Во время взлета его руки побелели в костяшках пальцев, когда они сжимали подлокотники сиденья. Когда он понял, что пилот поднимается не в первый раз, он откинулся назад, достал пачку «Сенусси» и зажег одну деревянной спичкой. Он выдохнул не вдыхаемый дым, а затем взглянул на меня таким же взглядом. умозрительный взгляд, который характеризует попутчика как своего рода собеседника.

Я пробыл в Берлине три дня выходных, за которые успел потратить слишком много денег и приобрести великолепное похмелье. Я остановился в отеле «Ам Зоопарк», где мартини готовят не хуже, чем в любом другом месте Европы, за исключением, пожалуй, бара «Гарри» в Венеции. Они взяли свое обычное дело, и теперь мне нужно было поспать примерно час, который требуется на перелет из Берлина в Бонн.

Но мужчина на соседнем сиденье хотел поговорить. Я почти почувствовал, как его разум работает над гамбитом, когда я откинулся назад настолько, насколько можно было откинуть кресло, мои глаза были закрыты, а голова пульсировала в полной гармонии с грохотом двигателей.

Когда пришла его открывашка, она не была оригинальной.

«Вы собираетесь в Кёльн?»

«Нет, — сказал я, закрыв глаза, — я еду в Бонн».

"Очень хороший! Я тоже собираюсь в Бонн».

Это было хорошо. Это сделало нас товарищами по кораблю.

«Меня зовут Маас», — сказал он, схватив меня за руку и хорошенько встряхнув ее по-немецки. Я открыл глаза.

«Я МакКоркл. Получивший удовольствие."

«Ах! Вы не немец?

«Американский».

— Но ты так хорошо говоришь по-немецки.

«Я здесь уже давно».

«Это лучший способ выучить язык», — сказал Маас, одобрительно кивая головой. «Вы должны жить в стране, в которой на нем говорят».

Самолет продолжал лететь, и мы сидели там, Маас и я, и вели светскую беседу о Берлине и Бонне и о том, что некоторые американцы думают о ситуации в Германии. Моя голова продолжала болеть, и я плохо проводил время.

Даже если бы не было облачно, между Берлином и Бонном смотреть особо не на что. Это мрачно и уныло, как полет над Небраской и Канзасом в февральский день. Но все стало ярче. Маас порылся порылся в портфеле и достал Halbe Flasche Штайнхегера. Это было продуманно. Штайнхегер лучше всего пить ледяным и запивать примерно литром пива. Мы выпили его теплым из двух маленьких серебряных чашек, которые он тоже предоставил. К тому времени, когда в поле зрения появился купол Кельна с двумя шпилями, мы были почти на «ду», но не совсем. И все же мы были достаточно хорошими друзьями, и я предложил Маасу подвезти его до Бонна.

«Вы слишком добры. Конечно, это навязывание. Я вам очень благодарен. Приходить! Птица не может летать на одном крыле. Давай допьём бутылку.

Мы допили, и Маас сунул две серебряные чашки обратно в портфель. Пилот посадил самолет всего с парой ударов, и мы с Маасом вылетели, несмотря на легкое неодобрение двух стюардесс. Моя головная боль исчезла.

У Мааса был только портфель, и после того, как я забрал свой костюм, мы направились на стоянку, где я был приятно удивлен, обнаружив свою машину целой. Немецкие несовершеннолетние правонарушители – или полусильные преступники – могут подключить машину к сети за такое время, что их американские коллеги будут выглядеть больными. В тот год я ездил на «Порше», и Маас напевал над ним. «Такая замечательная машина. Такая техника. Так быстро." Он продолжал бормотать похвалы, пока я отпер его и убрал чемодан на то, что оптимистично называют задним сиденьем. У Porsche есть несколько преимуществ, которых, по моему мнению, нет ни у одной другой машины, но доктор Фердинанд Порше проектировал его не для полных людей. Должно быть, он имел в виду длинных и стройных гонщиков, таких как Мосс и Хилл. Герр Маас пытался залезть в машину головой, а не задом. Его коричневый двубортный костюм был расстегнут, и «Люгер», который он носил в наплечной кобуре, показался всего на секунду.

Я поехал по автобану обратно в Бонн. Это немного длиннее и менее живописно, чем обычный путь, по которому гуляют премьер-министры, президенты и премьер-министры, у которых есть причины приезжать с визитом в столицу Западной Германии. Машина ехала хорошо, я держал ее на скромных 140 километрах в час, и герр Маас — тихонько напевал про себя, пока мы проносились мимо «Фольксвагенов», «Капитанов» и случайных «Мерседесов».

Если он хотел носить оружие, это его дело. Был какой-то закон против этого, но были и законы против прелюбодеяния, убийства, поджогов и плевания на тротуаре. Существовали всевозможные законы, и я решил, несколько смягченный Штайнхегером, что если маленький толстый немец хочет носить с собой Люгер, у него, вероятно, есть очень веские причины.

Я все еще поздравлял себя с таким утонченным и мудрым отношением, когда лопнуло левое заднее колесо. С тем, что я по-прежнему считаю мастерским самообладанием, я убрал ногу с тормоза, слегка нажал на педаль газа, немного перерулил и снова вывел машину на линию — возможно, на неправильной стороне дороги, но, по крайней мере, в один кусочек. В этот момент на автобане нет разделителя. Нам также повезло, что встречного движения не было.

Маас не сказал ни слова. Я ругался пять секунд, одновременно задаваясь вопросом, насколько хорошо окупится гарантия Мишлен.

«Друг мой, — сказал Масс, — ты превосходный водитель».

— Спасибо, — сказал я, потянув за ручку, которая отпирала переднюю крышку, где хранилась запаска.

«Если вы укажете, где хранятся инструменты, я произведу необходимый ремонт».

"Это моя работа."

"Нет! В свое время я был вполне грамотным механиком. Если вы не возражаете, я возмещу возмещение».

У «Порше» есть боковое крепление для домкрата, но мне не пришлось об этом говорить герру Маасу. За три минуты он снял лопнувшую шину, а через две минуты окончательно дернул гаечным ключом последнюю проушину запаски и хлопнул по колпаку с видом человека, который знает, что проделал компетентную работу. Он не снял пальто.

Капот был поднят, и Маас подкатил выброс к передней части машины и затащил его в укромный уголок. Он захлопнул крышку и вернулся в машину, на этот раз задом вперед. Вернувшись на автобан, я поблагодарил его за усилия.

— Ничего страшного, герр Маккоркл. Мне было приятно быть полезным. Если вы будете настолько любезны, что высадите меня в Банхоффе, когда мы приедем в Бонн, я все равно буду у вас в долгу. Там я могу взять такси.

«Бонн не такой уж и большой», — сказал я. — Я отвезу тебя туда, куда ты хочешь.

«Но мне нужно ехать в Бад-Годесберг. Это далеко от центра Бонна.”

"Отлично. Я тоже туда собираюсь».

Я проехал по мосту Виктории до Ройтерштрассе, а затем до Кобленцерштрассе, двухполосного бульвара, который местные шутники прозвали Дипломатическим ипподромом. Утром можно было увидеть, как канцлер величественно скользит на своем «Мерседесе 300», сопровождаемый парой крутых полицейских-мотоциклистов и «Белой мышью», специально построенным «Порше», который шел впереди свиты, отгоняя простых людей, пока процессия торжественно направлялась к Дворец Шамбург.

«Куда ты хочешь пойти в Годесберге?» Я спросил.

Он порылся в кармане костюма и достал синюю записную книжку. Он повернулся к странице и сказал: «В кафе. Это называется Mac's Place. Ты знаешь это?"

«Конечно», — сказал я, переключившись на вторую передачу на красный свет. "У меня есть это."

ГЛАВА 2

Вероятно, вы сможете найти пару тысяч таких мест, как Mac's Place, в Нью-Йорке , Чикаго или Лос-Анджелесе. В них темно и тихо, мебель немного потрепалась, ковер приобрел неопределенный оттенок от пролитых напитков и сигаретного пепла, а бармен дружелюбный и быстрый, но достаточно тактичный, чтобы оставить все как есть, если вы войдете с чужой женой. Напитки холодные, обильные и несколько дорогие; сервис эффективен; и меню, хотя обычно ограничивается курицей и стейками, действительно предлагает очень хорошую курицу и стейки.

В том году в Бонне и Бад-Годесберге было еще несколько мест, где можно было выпить приличный коктейль. Одним из них был Клуб Американского посольства (членом или гостем которого нужно было быть); другим был «Шаумбергер Хоф», где за два сантитра виски платили по расходам.

Я открыл салон через год после того, как Эйзенхауэра впервые избрали президентом. Учитывая его предвыборное обещание поехать в Корею и все такое, армия решила, что национальная безопасность не пострадает существенно, если Консультативная группа по военной помощи, размещенная в обширном посольстве США на Рейне, обходится без моих услуг. На самом деле, были некоторые предположения относительно того, почему они вообще вызвали меня во второй раз. Я тоже задавался этим вопросом, поскольку никто не просил меня дать совет или помогите во всем важном во время моего приятного двадцатимесячного пребывания в посольстве, которое должно быть превращено в больницу, если и когда столица Германии когда-либо будет перенесена обратно в Берлин.

Через месяц после выписки во Франкфурте я вернулся в Бад-Годесберг, сидел за парой ящиков пива в комнате с низким потолком, которая когда-то была Gaststatte . Он сгорел в результате пожара, и я подписал с владельцем долгосрочный договор аренды при том понимании, что он обеспечит только базовый ремонт; любой дополнительный ремонт и улучшение будут осуществляться за мой счет. Я сидел на ящиках из-под пива, окруженный коробками со светильниками, мебелью и распакованными стаканами, держал в руках бутылку виски и заполнял на портативной пишущей машинке восьмое заявление в шести экземплярах на получение разрешения на продажу еды и напитков — и все это в тепле. свечение керосиновой лампы. Электричество потребует другого применения.

Когда он вошел, он вошел тихо. Он мог пробыть там всего минуту, а мог быть там десять. Я подпрыгнул, когда он заговорил.

— Ты, Маккоркл?

«Я МакКоркл», — сказал я, продолжая печатать.

«У вас здесь хорошее место».

Я обернулся, чтобы посмотреть на него. «Господи, йельский студент».

Ему было около пяти футов одиннадцати дюймов, а весил бы около 160 фунтов. Он вытащил ящик пива, чтобы сесть, и то, как он двигался, напомнило мне сиамского рваного кота, который у меня когда-то был, под названием «Пижамный шнур».

«Нью-Джерси, а не Нью-Хейвен», — сказал он.

Он хорошо носил форму: черные волосы, коротко подстриженные; молодое, загорелое, дружелюбное лицо; мягкий твидовый пиджак на трех пуговицах, рубашка на пуговицах и галстук в полковую полоску с узлом размером с виноградину Томпсона без косточек. Еще на нем были кордовские туфли с простыми носами, которые черно блестели в свете лампы. Я не видел его носков, но предположил, что они не белые.

– Может быть, Принстон?

Он ухмыльнулся. Эта улыбка почти достигла его глаз. "Вы согреваюсь, друг. На самом деле гриль-бар Blue Willow в Джерси-Сити. По субботам вечером у нас собиралась толпа модных шаффлбордистов».

«Итак, что я могу для тебя сделать, кроме как предложить ящик пива, на котором можно посидеть, и выпить за дом?» Я передал ему виски, и он сделал два больших глотка, не удосуживаясь вытереть горлышко бутылки. Я подумал, что это было вежливо.

Он передал его мне, и я выпил. Он подождал, пока я закурил сигарету. Казалось, у него было много времени.

«Мне бы хотелось кусочек этого места».

Я оглядел развалины. «Часть ничего — это ничто».

«Я бы хотел выкупить долю. Половину».

— Просто так, да?

"Просто так."

Я взял виски и протянул ему, он сделал еще глоток, а затем еще один.

«Может быть, вам захочется немного задатка?» он сказал.

— Кажется, я не упоминал об этом.

«Я слышал, как оно разговаривает, — сказал он, — но никогда не обращал на это особого внимания». Он полез во внутренний нагрудный карман куртки и вытащил листок бумаги, очень похожий на чек. Он передал его мне. Это был чек, выписанный в долларах в банке Нью-Йорка. Оно было сертифицировано. На нем было мое имя. И это была ровно половина того, что мне нужно, чтобы открыть двери самого нового и дружелюбного гриль-бара Бонна.

Я вернул его ему. «Мне не нужен партнер. Я не ищу его».

Он взял чек, встал, подошел к столу, где стояла пишущая машинка, и положил его на пишущую машинку. Затем он повернулся и посмотрел на меня. На его лице не было никакого выражения.

— Как насчет еще выпить? он спросил.

Я протянул ему бутылку. Он выпил и вернул его. "Спасибо. Сейчас я расскажу вам одну историю. Это не займет много времени, но когда я закончу, ты поймешь, почему у тебя новый партнер.

Я выпил. "Вперед, продолжать. У меня есть еще одна бутылка на случай, если у нас кончится».

Его имя, сказал он, сидя и разговаривая в захламленной, полуосвещенной комнате, Майкл Падилло. Он был наполовину эстонцем, наполовину испанцем. Его отец был адвокатом в Мадриде, выбрал проигравшую сторону во время гражданской войны и был расстрелян в 1937 году. Его мать была дочерью эстонского врача. Она познакомилась с Падилло-старшим в Париже в 1925 году во время отпуска. Они поженились, и в следующем году у него родился сын. Его мать была поразительной и даже красивой женщиной значительной культуры и достижений.

После смерти мужа она использовала свой эстонский паспорт, чтобы добраться до Лиссабона и, в конечном итоге, до Мехико. Там она выжила, преподавая игру на фортепиано и давая уроки языков на французском, немецком, английском и, иногда, русском языках.

«Если вы говорите по-эстонски, вы можете говорить что угодно», — сказал Падилло. «Она говорила восемь без акцента. Однажды она сказала мне, что первые три языка самые трудные. Один месяц мы говорили только по-английски, а в следующем — по-французски. Потом немецкий, или русский, или эстонский, или польский, и снова испанский или итальянский, а затем все начинается заново. Я был достаточно молод, чтобы думать, что это весело».

Мать Падилло умерла от туберкулеза весной 1941 года. «Мне тогда было пятнадцать, и я говорила на шести языках, поэтому я сказала: «К черту Мексику» и направилась в Штаты. Я добрался до Эль-Пасо. Я стал посыльным, гидом и по совместительству контрабандистом. Я также освоил основы барменского дела.

«К середине 1942 года я решил, что Эль-Пасо предложил все, что мог. Я получил карточку социального страхования и водительские права и зарегистрировался для призыва, хотя был еще несовершеннолетним. Я стащил пару бланков двух лучших отелей и написал себе блестящие рекомендации в качестве бармена. Я подделал имена менеджеров им обоим».

Он путешествовал автостопом через район Биг-Бенд в Техасе до Альбукерке, где поймал 66 человек до самого Лос-Анджелеса. Падилло говорили о Лос-Анджелесе в его радостные, испуганные, лихорадочные военные дни 1942 года, как если бы это была личная, но давно потерянная Земля Беула.

«Это был сумасшедший город, полный обманщиков, дам, солдат и психов. Я устроился на работу барменом. Это было хорошее место, они хорошо ко мне относились, но это продолжалось недолго, прежде чем они меня догнали».

"ВОЗ?"

«ФБР. Это был август 1942 года, и я только открывался. Пара из них. Вежливы, как проповедники. Они показали мне свои маленькие черные книжки, в которых было написано, что они действительно работают в ФБР, и спросили, не возражаю ли я пойти с ними, потому что призывная комиссия уже долгое время писала мне письма, а они продолжали возвращаться с пометкой «адрес неизвестен». И они были уверены, что это была ошибка, но им потребовалось пять чертовых месяцев, чтобы выследить меня и так далее.

«Ну, я поехал с ними в центр города и рассказал своего рода историю. Я сделал заявление и подписал его. Меня ограбили и сняли отпечатки пальцев. А потом меня отвели к помощнику генерального прокурора США, и он прочитал мне лекцию и сделал выбор. Я мог либо присоединиться, либо попасть в тюрьму за уклонение от призыва».

Падилло пошел в армию и подал заявление в школу поваров и пекарей. В конце 1942 года он с удовольствием руководил баром офицерского клуба в небольшом Центре обучения пехоты на севере Техаса, недалеко от Далласа и Форт-Уэрта, прежде чем кто-то, просматривая его записи, обнаружил, что он может говорить и писать шесть языки.

«Они пришли ночью», — сказал он. «Старший сержант, командир и этот придурок в штатском. Все было очень плохо, позднее телевидение. Оливково-серый «Паккард», тихая поездка в аэропорт, молчаливые пилоты, поглядывающие на часы, расхаживающие взад и вперед под крылом С-47. Чистая кукуруза.

Самолет приземлился в Вашингтоне, и Падилло перемещался из офиса в офис. «Кто-то из них был одет в гражданскую одежду, кто-то в военную форму. Кажется, я помню, что в тот год они все курили трубки».

Они проверяли его языки. «Я могу говорить по-английски с любым акцент Миссисипи или Оксфорда. Я могу говорить как берлинец или марсельский сутенер. Берлиц бы меня полюбил.

«Тогда они отправили меня в Мэриленд, где я научился некоторым трюкам и научил их некоторым, чему научился в Хуаресе. Все это было очень фанатично, с вымышленными именами и личностями. Я сказал, что работаю разносчиком полотенец в мексиканском публичном доме. Остальные ребята меня ни разу не арестовали, но любили задавать подробные вопросы о моей профессии».

Когда обучение в Мэриленде закончилось, Падилло отправили обратно в Вашингтон. Это был дом на Р-стрит, к западу от Коннектикут-авеню. Ему сказали, что полковник хочет его видеть. «Он был очень похож на голливудского актера, который играл полковника во всех фильмах о ВД, которые вам показывали в базовой версии», — сказал Падилло. «Я думаю, это смутило его.

«Он сказал мне, что я могу внести очень важный вклад в то, что он назвал «национальными усилиями». Если бы я согласился сделать это, меня бы уволили, дали американское гражданство, и определенная сумма денег была бы переведена на счет на мое имя в Американской компании по безопасности и трасту. Я смогу забрать деньги, когда вернусь.

«Поэтому я спросил его, откуда.

«Пэрис», — сказал он, посасывая трубку и глядя в окно. Он прекрасно проводил время для бывшего доцента французского языка в штате Огайо.

Падилло провел два года во Франции в подполье, большую часть времени в Париже, где он действовал в качестве американского связного с маки. После войны его отправили обратно в Штаты. Он забрал свои деньги в банке, получил призывную карточку, в которой было указано, что он 4-Ф, и получил скромное похлопывание по спине от самого генерала.

«Я направился в Лос-Анджелес. В 1945 году все еще было странно, но все было не так. Но, возможно, причина, по которой мне это понравилось, в том, что это было настолько чертовски фальшиво, что мне надоела реальность.

«У меня также было достаточно денег, чтобы я мог слоняться по стрипу в течение пока. Я устроился на несколько подработок в качестве статиста, а затем начал работать барменом в маленьком заведении в Санта-Монике. Я даже покупал, когда они пришли. Знаете: молодые, однобортные костюмы, шляпы. Они сказали, что у них есть небольшая работа, которая займет две или три недели. В Варшаве. Никто никогда не узнает, что меня больше нет, а для меня там была пара тысяч.

Падилло затушил сигарету об пол и зажег другую. "Я пошел. В тот раз, а может быть, и еще два десятка раз, и в последний раз, когда они пришли в своих темных костюмах и с манерами братства, я сказал им «нет». Они стали еще более вежливыми и рассудительными и продолжали возвращаться. Стали намекать, что в Вашингтоне подняли какой-то вопрос о действительности моего гражданства, но были уверены, что если я возьмусь за еще одну работу, все можно уладить.

«Я вернул часть денег, вложенных в это место, и направился на восток. Я работал в Денвере в зале ожидания Сената на Колфаксе, и меня там нашли. Итак, я поехал в Чикаго, из Чикаго в Питтсбург, а оттуда в Нью-Йорк. В Нью-Йорке я услышал об этом месте в Джерси. Было приятно и тихо. Некоторые студенты колледжа, некоторые местные пробки. Я внес первоначальный взнос».

На улице было совершенно темно. Керосиновая лампа излучала мягкий теплый свет. Бутылка виски заканчивалась. Тишина казалась густой и задумчивой.

«Они пришли еще раз, и на этот раз они были невежливы. Так что теперь я делаю с тобой то, что они сделали со мной. Мне нужно прикрытие в Бонне, и вы проявили достаточную заботу, чтобы обеспечить его идеальное.

— А что, если я скажу «нет»?

Падилло цинично посмотрел на меня. «У вас возникли небольшие проблемы с получением необходимых разрешений и лицензий?»

"Немного."

«Вы будете удивлены, насколько это легко, если у вас есть нужные связи. Но если вы по-прежнему будете настаивать на отказе, вероятность того, что вы никогда не продадите свой первый мартини, равна пятистам к одному».

«Это так, да?»

Падилло вздохнул. "Да. Это именно так».

Я сделал еще глоток и пожал плечами, чего не почувствовал. «ОК. Похоже, у меня есть партнер».

Падилло посмотрел в пол. «Я не уверен, что хотел, чтобы ты это сказал, но опять же, я не уверен, что я этого не говорил. Вы были в Бирме, не так ли?

Я сказал да.

— В тылу?

Я кивнул.

«Там были крутые ребята».

Я снова кивнул. «Я немного научился».

— Это может пригодиться.

"Как?"

Он ухмыльнулся. «Выкидываем пьяных в субботу вечером». Он встал, подошел к пишущей машинке, взял заверенный чек и снова протянул его мне. «Давайте пойдем в клуб и потратим часть этих денег на то, чтобы накуриться. Им это, конечно, не понравится, но они мало что могут с этим поделать.

«Должен ли я спросить, кто «они»?»

"Нет. Просто помни, что ты плащ, а я кинжал.

«Думаю, я смогу сохранить это прямо».

Падилло сказал: «Давайте выпьем».

В ту ночь мы напились, но прежде чем войти в клубный бар, Падилло взял телефон и позвонил. Все, что он сказал, было: «Все в порядке». Затем он взял телефон в руки и задумчиво посмотрел на меня. — Бедный ублюдок, — сказал он. — Я не думаю, что ты действительно заслуживаешь этого.

ГЛАВА 3

В течение следующего десятилетия мы процветали, добавляя такие символы успеха, как седина на висках, серия быстрых дорогих автомобилей, еще одна серия быстрых дорогих барышень, обувь, сделанная на скамейке, лондонские костюмы и куртки, а также удобная дюймовая обувь. или около того вокруг талии.

Были также дни, когда я заходил туда около десяти утра и обнаруживал Падилло, уже сидящего в баре, с квартой бутылки с ямочками перед собой и смотрящего в зеркало.

Все, что он когда-либо говорил, было: «У меня есть один».

Все, что я когда-либо спрашивал, было: «Как долго?» Он говорил две недели, десять дней или месяц, а я отвечал: «Верно». Это было очень коротко, очень по-британски, совсем как Бэзил Рэтбоун и Дэвид Нивен в «Рассветном патруле». Потом я наливал себе бутылку, и мы оба сидели и смотрели в зеркало. Я думаю, что в те дни всегда шел дождь.

Из нас сложилась хорошая деловая команда после того, как Падилло научил меня основам содержания салона. Он был превосходным хозяином, а его легкость в общении с языками сделала это место излюбленным среди сотрудников посольства в Бонне, включая русских, которые иногда приходили по двое и по трое. Я руководил бизнесом, и наши счета в «Дойче банке» в Бад-Годесберге приятно пополнились.

Чтобы компенсировать «командировки» Падилло, я иногда летал в Лондон и Штаты, предположительно в поисках новых идей. Я вернулся с каталогами кухонного оборудования, привлекательной современной мебелью и трюками для коктейлей. Но мы не меняли место. Он просто стал немного потрепаннее и немного более расслабленным. Клиентам, похоже, это нравилось.

Поездка в Берлин, по-видимому, была деловой. Я пошел туда, чтобы узнать о бармене, который мог бы смешивать напитки по-американски. Он работал в берлинском отеле «Хилтон», но когда я сказал ему, что ему придется жить в Бонне, он отказался. «Эти рейнландцы — придурки», — сказал он и продолжил резать апельсины мистера Хилтона.

Герр Маас продолжал болтать, пока я ехал по узким улочкам Годесберга и припарковался на одном из двух зарезервированных мест перед Mac's Place, которые Падилло удалось отвоевать у отцов города. Мы вышли, и герр Мас все еще бормотал слова благодарности, пока я придержал для него дверь. Было три тридцать дня, слишком рано для коктейльного часа. Внутри было так же сумрачно и темно, как всегда, и герр Маас моргнул, чтобы привыкнуть к глазам. За столиком номер шесть в дальнем углу сидел мужчина, перед ним стоял стакан. Маас еще раз поблагодарил меня и направился к нему. Я подошел к бару, где стоял Падилло, наблюдая, как бармен Карл натирает стаканы, которые не нуждались в полировке.

«Как дела в Берлине?»

«Очень влажно, — сказал я, — и ему не нравились рейнландцы».

— Мальчик из родного города, я так понимаю?

"Очень."

"Напиток?"

«Просто кофе».

Хильда, официантка, работавшая в час коктейлей, подошла и заказала «Штайнхагер» и колу для герра Мааса и человека, с которым он приехал в Бонн, чтобы встретиться. Они были единственными посетителями в заведении.

"Кто твой друг?" — спросил Падилло, кивнув в сторону Мааса.

«Толстый маленький человек с большим толстым пистолетом. Он говорит, что его зовут Маас.

«Меня не волнует оружие, — сказал Падилло, — но меня меньше волнует компания, которую он составляет».

"Знаю его?"

«Тот, кто он есть. Смутно связан с посольством Иордании.

"Беда?"

"Что-то вроде того."

Карл подал мне кофе.

«Вы когда-нибудь слышали о семислойном мятном фраппе?» он сказал.

«Только в Новом Орлеане».

«Может быть, отсюда и родом этот цыпленок. Она приходит во время обеда и заказывает один. Майк никогда не учил меня готовить семислойный мятный фраппе».

— Семислойный мятный фраппе, — автоматически сказал я. Сирота войны, Карл выучил английский недалеко от огромного армейского ПХ во Франкфурте, где, будучи подростком, он зарабатывал на жизнь ненадежно, покупая сигареты у солдат и продавая их на черном рынке. Он был хорошим барменом, но его грамматику нужно было немного подправить. В его американском языке практически не было немецкого акцента.

"Итак, что ты сделал?" Я спросил.

У него не было возможности сказать. Падилло схватил меня за левое плечо, выбил мои ноги из-под меня и швырнул на пол. Падая, я обернулся и увидел их пару с лицами, покрытыми белыми носовыми платками, бегущими к столу, за которым сидели Маас и его друг. Они произвели четыре выстрела, и звук повредил мне пазухи. Падилло упал на меня сверху. Мы встали как раз вовремя, чтобы увидеть, как герр Маас выбегает из двери, его потертый портфель стучит по его толстым ногам. Хильда, официантка, замерла в углу с забытым подносом в руке. Затем она закричала, и Падилло крикнул Карлу, чтобы тот подошел и заткнул ее. Карл, бледный под загаром от солнечной лампы, быстро вышел из-за стойки и начал говорить с девушкой, как он предполагал, успокаивающими словами. Казалось, они только еще больше ее расстроили, но она, по крайней мере, перестала кричать.

Мы с Падилло подошли к столу, где сидел господин Маас и его покойный друг сидел. Друг растянулся на спинке стула, его глаза пристально смотрели в потолок, рот был слегка приоткрыт. Было слишком темно, чтобы увидеть кровь. В жизни он был невысоким смуглым мужчиной с гладкими черными волосами, зачесанными назад в помпадур без пробора. Его черты были острыми, с крючковатым носом и слабым подбородком, который, казалось, нуждался в бритье. Возможно, он был быстр в движениях и непостоянен в разговоре. Теперь он был просто мертв — всего лишь манекен, создавший проблемы.

Падилло посмотрел на него без всякого выражения. «Они, вероятно, найдут четыре пули прямо в его сердце в двухдюймовой группе. Они казались профессионалами».

Я все еще чувствовал запах выстрелов. — Вы хотите, чтобы я позвонил полицаю?

Падилло рассеянно посмотрел на меня и прикусил нижнюю губу. — Меня здесь не было, Мак, — сказал он. «Я был в Бонне и пил пиво. Или на Петерсберге, проверяющем оппозицию. Просто чтобы меня здесь не было. Им бы не понравилось, что я здесь, а мне сегодня вечером нужно успеть на самолет.

«Я могу это исправить с Хильдой и Карлом. У кухонных помощниц все еще обеденный перерыв, не так ли?

Падилло кивнул. — У нас есть время для короткого разговора, прежде чем ты позвонишь. Мы подошли к бару, и Падилло зашел за него и взял бутылку «Хейга» с ямочками. Он налил два крепких. Карл все еще сидел в углу, успокаивая Хильде, и я заметил, что его руки похлопывают по нужным местам.

«После того, как я сегодня вечером сяду на самолет, я вернусь через десять дней, может быть, через две недели».

«Почему бы тебе не сказать им, что ты сильно простудился?»

Падилло сделал глоток и улыбнулся. «Меня не очень волнует эта поездка. Это немного больше, чем рутина».

— Что-нибудь еще, что мне следует знать?

Он выглядел так, словно хотел что-то сказать; затем он пожал плечами. "Нет. Ничего. Просто держи меня в чистоте. Дайте мне две минуты, а затем позвоните в полицию. ХОРОШО?"

Он допил напиток и вышел из бара. — Веселитесь, — сказал я.

"И тебе того же."

Мы не пожали друг другу руки. Мы никогда этого не делали. Я смотрел, как Падилло вышел за дверь. Казалось, он шел не так быстро, как раньше. Казалось, он стоял чуть менее прямо.

Я допил свой напиток, подошел и помог на мгновение успокоить Хильду, а также договорился с ней и Карлом о том, что Падилло не было рядом, когда маленький темноволосый мужчина выпил последний глоток кока-колы. Затем я подошел к бару, взял трубку и позвонил в полицию.

После этого я сел в баре и задумался о Падилло и о том, куда он собирается. Я думал об этом, но не слишком много. Затем я задумался о герре Маасе и его худощавом темном друге, а также о паре в масках, которая пришла и помешала ему жить. К моменту прибытия полиции я задавался вопросом о себе и был рад, когда они пришли, чтобы я мог прекратить это и начать лгать о чем-то другом.

ГЛАВА 4

Они прибыли великолепно: сирена ога возвестила об их прибытии целых две минуты — достаточно времени для компетентного человека со второго этажа, чтобы спуститься по черной лестнице и выйти в переулок. Два солдата в зеленых сапогах и зеленой форме ворвались в темноту, моргая глазами. Номер один подошел к бару и спросил, не я ли тот гражданин, который звонил. Когда я сказал «да», он повернулся и с гордостью сообщил об этом номеру второму и паре мужчин в штатском, которые тоже въехали. Один из полицейских в форме кивнул мне, а затем все подошли посмотреть на тело. .

Я взглянул на часы. Прошло семнадцать минут с тех пор, как застрелили темного человечка. Пока полиция осматривала тело в поисках улик или что-то еще, я выкурил сигарету. Карл уже снова был за стойкой, а Хильда стояла возле двери, мяв фартук.

— Ты договорился с Хильде?

Карл кивнул. — Она не видела его весь день.

Один из двух мужчин в штатском отделился от группы, возившейся с телом, и направился к бару.

— Вы герр Маккоркл? — спросил он, придавая моему имени прекрасное гортанное произношение.

"Правильно. Я позвонил сразу после того, как это произошло.

«Я лейтенант Вентцель».

Мы пожали друг другу руки. Я спросил его, не хочет ли он выпить. Он сказал, что выпьет бренди. Мы подождали, пока Карл налил, сказал просить , и он выпил. Потом вернемся к делу.

«Вы видели, как это произошло?» — спросил Вентцель.

"Некоторые из них. Не все."

Он кивнул, его голубые глаза были прямыми и уверенными, а тонкая прямая линия рта не выражала ни сочувствия, ни подозрения. Он мог бы спросить о том, как помялось крыло.

«Пожалуйста, не могли бы вы рассказать мне, что произошло, так, как вы это помните? Ничего не упускайте, даже если это тривиально».

Я рассказал ему все так, как это произошло с того момента, как я покинул Берлин, оставив без внимания только присутствие Падилло, что, я полагаю, было чем-то далеко не тривиальным. Пока я говорил, пришла техническая бригада, сфотографировала, смахнула отпечатки пальцев, осмотрела тело, положила его на носилки, накинула на него одеяло и увезла туда, куда вывозят трупы. Полагаю, в морге.

Вентцель внимательно слушал, но ничего не записывал. Я догадывался, что у него такой склад ума. Он никогда не подсказывал и не задавал вопросов. Он просто слушал, время от времени поглядывая на свои ногти. Они были чистыми, как и белая рубашка, широкий воротник которой был завязан двойным виндзорским узлом, завязанным на коричнево-черный галстук. Его темно-синему костюму это не помогло. Где-то в течение дня он побрился, и от него слегка пахло лосьоном.

Наконец я побежал вниз, но он продолжал слушать. Тишина нарастала, и я поборол искушение добавить немного глазури тут и там. Я предложил ему сигарету, и он согласился.

— Э-э… этот Маас?

"Да."

— Вы никогда раньше его не видели?

"Никогда."

«Но все же ему удалось встретиться с вами в самолете в Темпельхофе, стал дружил с вами, организовал поездку с вами в Годесберг — фактически, точно в то же место — и здесь вы видели, как он убегал из вашего заведения после того, как его товарищ был застрелен. Разве это не правда?»

«Вот что произошло».

— Конечно, — пробормотал Вентцель, — конечно. Но не думаете ли вы, герр Маккоркл, что это своего рода совпадение, даже удивительное совпадение, что этот человек должен сидеть рядом с вами , что вы должны предложить ему подвезти, что он должен идти к вам? заведение, где он должен был встретиться с человеком, которого собирались убить?»

«Меня это поразило», — сказал я.

— Вашего партнера, герра Падилло, здесь не было?

"Нет; он уехал в командировку».

"Я понимаю. Если этот человек Маас попытается каким-либо образом связаться с вами, вы немедленно сообщите нам об этом?

«Ты будешь первым».

— А завтра можно ли будет вам прийти к нам в бюро, чтобы подписать заявление? Вашим сотрудникам также необходимо будет прийти. Скажем, в одиннадцать часов?

"Хороший. Что-нибудь еще?"

Он внимательно посмотрел на меня. Он запомнил бы мое лицо через десять лет.

«Нет», — сказал он. — Не сейчас.

Я предложил остальным троим выпить; они посмотрели на Вентцеля, который кивнул. Они заказали бренди и выпили его залпом. Это было так же хорошо. Карл налил не самое лучшее. Мы пожали всем руки, и Вентцель ушел в полдень. Я уставился на угловой столик, за которым сидели Маас и его друг. Теперь там ничего не было. Всего лишь несколько столов и стульев, которые выглядели почти привлекательно.

Если бы не деньги, сказал я себе, я бы продался, поехал бы в Санта-Фе или Калиспелл и открыл бы бар, где единственная проблема заключалась бы в том, как вернуть старого Джека Хадсона на ранчо субботним вечером. Но есть большая разница в содержании салона. Здесь, в тени Зибенгебирге, в лиловых тенях семи холмов, где когда-то жили Белоснежка и семь драконов и где Зигфрид убил грозного дракона, я был более или менее Рейнским Шерманом Биллингсли. Общественный деятель, друг и доверенное лицо как министра, так и шанапов. Уважаемый. Даже восхищался.

Кроме того, я зарабатывал много денег и, вероятно, мог выйти на пенсию в сорок пять лет. Тот факт, что мой партнер был приманкой для назойливых людей, которые порхали, разглядывая бог знает какие камни в поисках чертежей следующего космического корабля русских к Сатурну, был второстепенным, даже пустяковым. И тот факт, что мое место на самом деле было нашим местом — ведьмаков и меня — и тот факт, что они использовали его, насколько я знал, как международный центр сообщений с секретными кодами, встроенными в луковицу Гибсона, — все это послужило бы только разговор о коктейле за парой высоких холодных напитков на Вершине Марка в грядущие хорошие дни.

А тот факт, что двое головорезов в масках ворвались в салон, застрелили какого-то маленького человечка, а затем вышли в сопровождении толстого незнакомца, которого я встретил в самолете, только придал бы атмосферу международного гламура и интриги: решающий плюс. Это было похоже на послевоенную Вену в кино, где Орсон Уэллс ходил и бормотал так тихо и быстро, что невозможно было понять, что он говорит, за исключением того, что он задумал ничего хорошего.

Деньги были. И хорошие машины. И импортная одежда, и толстые стейки, и отборные вина, которые бесплатно доставлялись ко мне на стол, — дары дружественных погребов Мозеля, Ара и Рейна. Кроме того, в Бонне было много женщин. С этой радостной мыслью я снял мысленную табличку «Продается», велел Карлу следить за кассовым аппаратом, проверил, трезв ли шеф-повар, и вышел на улицу, направляясь к квартире интересной молодой особы, которая шла по имени Фредл Арндт.

ГЛАВА 5

Было около шести тридцати, когда я прибыл в квартиру фройляйн доктора Арндт , которая находилась на верхнем этаже десятиэтажного дома , откуда открывался великолепный вид на Рейн, Семь холмов и красные осыпающиеся руины замка Драхенфельс. .

Я позвонил ей, сказал ей, кто это, по почти неслышной системе внутренней связи, и толкнул толстую стеклянную дверь, когда она позвонила в зуммер разблокировки. Она ждала меня у своей двери, когда я вышел из лифта, который в тот день работал.

— Guten Abend , фройляйн доктор, — пробормотал я, низко склонившись над ее рукой. Это континентальное прикосновение, на оттачивание которого у меня ушло несколько дождливых дней под бдительным оком старой венгерской графини, которая прониклась ко мне симпатией, когда научилась Я управлял салоном. Я улучшил свои манеры, а графиня выставила приличный счет в баре. Мы расстались, взаимно довольные.

Фредл улыбнулся. — Что тебя привело в себя, Мак? Я имею в виду трезвый.

«От этого есть лекарство», — сказал я, протягивая ей бутылку Чивас Ригал.

«Вы успели на раннее представление. Я собирался мыть волосы. После этого я пошел спать».

— Значит, у тебя уже есть помолвка?

"Соло. Для девушки в этом городе около тридцати лет это обычное дело.

Хотя в тот год женское население Бонна значительно превосходило усталое, но счастливое мужское население, Фредл не была из тех, кто сидел у телефона в надежде, что он зазвонит и она сможет пойти на выпускной бал. Она была необычайно хороша в том европейском стиле, который, кажется, изнашивается почти навсегда, а затем медленно превращается в красоту. И она была умна. Титул «Фройляйн Доктор» был настоящим. Она освещала политику в одной из франкфуртских газет, интеллектуальной, и провела год в Вашингтоне, большую часть времени выполняя задания Белого дома.

«Приготовь нам выпить. Это заставляет годы утекать. Ты почувствуешь себя шестнадцатилетним.

«Мне было шестнадцать в сорок девятом году, и я был членом подростковой банды, которая играла на черном рынке сигаретами с GI, чтобы пробиться в школу».

— По крайней мере, ты не был одиночкой.

Она удалилась с бутылкой на кухню. Квартира представляла собой большую однокомнатную квартиру с небольшим балконом для любителей солнца. Одна стена была заставлена книгами от пола до потолка. Перед ними стоял огромный старинный письменный стол, ради которого я собирался жениться на девушке. Еще там был бледно-бежевый ковер, два дивана-кровати, несколько хороших шведских стульев и небольшой обеденный стол. Стена вдоль балкона была вся стеклянная, а две другие стены были увешаны хорошими репродукциями и откровенными оригиналами. Это было не место, где можно просто повесить шляпу. Там кто-то жил.

Фредл поставил напитки на низкий коктейльный столик из черного дерева, который, казалось, парил в воздухе благодаря искусно спрятанным ножкам. Она села рядом со мной на диван и поцеловала меня в висок.

— Ты становишься все серее и серее, Мак. Ты стареешь».

«Скоро ничего, кроме воспоминаний. Когда через несколько лет все мы, старики, соберемся за угловым баром, чтобы потратить наши чеки на социальное обеспечение, и начнем хрипеть и пускать слюни друг другу по поводу всех девушек, которые у нас есть. Положенный, я просто позволю этому фильму воспоминаний опуститься и пробормотать: «Бонн, милый, прекрасный Бонн». »

— Кого ты знаешь в Штатах, Мак?

Я подумал минуту. «Никто, правда. Никого, кого я хочу видеть. Возможно, пара репортеров и сотрудников посольства, но я встретил их здесь. У меня была любящая и дурацкая двоюродная бабушка, которую я любил, но она умерла много лет назад. Там я взял деньги на открытие салона. Или часть этого».

— Тогда где сейчас твой дом?

Я пожал плечами. «Я родился в Сан-Франциско, но, черт возьми, это ничейный родной город. Мне нравится Нью-Йорк и Чикаго. Мне нравится Денвер. Мне даже нравятся Вашингтон, Лондон и Париж. Падилло думает, что Лос-Анджелес — это рай-запад. Если бы он добился своего, он бы проложил автобан прямо через центр Бонна и посадил бы пальмы вдоль обочины».

— Как Майк?

"Отлично. Отправляюсь в путешествие.

— А как Берлин, крыса? Ты знал, что у меня есть пара выходных.

«Чистое и неудачное коммерческое предприятие, пропитанное слишком большим количеством мартини, и убийство, ожидающее меня, когда я вернусь».

Фредл положила голову мне на плечо. Ее светлые волосы щекотали мне ухо. Пахло чистотой, женственностью и свежестью. Я не понимал, зачем его нужно мыть. Я пропустил комментарий, и она резко села. Я чуть не пролил свой напиток.

— Ты снова шутишь.

«Ну, случилось вот так. Пришли двое мужчин и застрелили еще одного. Мертвый." Я сел и затянулся сигаретой. Внезапно Фредл превратился в репортера. Она задавала вопросы и не делала никаких записей, и мне было трудно решить, знают ли фройляйн доктор Арндт или лейтенант Вентцель больше об убийстве. Вероятно, это была ничья.

— Майк знает? она спросила.

— Я не видел его сегодня, — солгал я. «Он, вероятно, подумает, что это полезно для бизнеса. И Бог знает, завтра в обед к нам придут корреспонденты. К тому времени, как они выйдут, их будет дюжина теории и внутренние истории, варьирующиеся от политического убийства до убийства из злости, совершенного парой престарелых членов СС».

«Это зависит от газеты, в которой они работают», — сказал Фредл.

«И количество выпитых напитков».

«Это может быть интересно. Купишь мне обед завтра?

"Конечно."

— Теперь ты можешь снова меня поцеловать.

— Я еще не поцеловал тебя в первый раз.

«Я слишком горд, чтобы признать это».

Я поцеловал ее, и, как всегда, это было так, как будто я целовал ее в первый раз — как будто все было новым, и мы оба были очень, очень молоды, но родились на свет с высшим техническим образованием.

— Принеси свет, дорогая, — прошептал Фредл.

"Оба из них?"

«Только один. Ты знаешь, мне нравится видеть, что я делаю».

Я неохотно покинул Фредла в четыре утра. Она спала, на ее губах играла легкая улыбка, лицо слегка покраснело, но расслабилось. Кровать выглядела теплой и привлекательной. В течение долгого времени мне хотелось снова лечь. Вместо этого я прошлепал босиком и обнаженным на кухню, нащупал бутылку виски, сделал большой глоток и вернулся в гостиную, где тихо оделся. Я наклонился и нежно поцеловал Фредла в лоб. Она не шевелилась. Это меня разозлило, поэтому я снова поцеловал ее, на этот раз в губы. Она извернулась, открыла глаза и улыбнулась.

— Я просто хотел, чтобы ты знал, чего тебе не хватает, — сказал я.

— Ты уходишь, дорогой?

"Я должен."

«Вернись в постель. Пожалуйста."

"Не мочь. Мне нужно снова обратиться в полицию. Не забудь обед.

Она улыбнулась, и я снова поцеловал ее. — Иди спать, — сказал я. Она снова улыбнулась, сонная и довольная. Я вышел, спустился на лифте и сел в машину.

В четыре утра Бонн кажется заброшенным Голливудом. набор. Фактически, большинство добропорядочных горожан заперли двери к десяти, не обращая внимания (даже безразличия) на тот факт, что их столица является одной из самых важных столиц мира. В некоторых отношениях Бонн очень похож на Вашингтон. Так что я добрался от дома Фредла до своего менее чем за десять минут, новый рекорд, учитывая, что мы жили на расстоянии добрых шести миль друг от друга. Я припарковал машину в гараже, закрыл и запер верхнюю дверь и поднялся по ступенькам в свою квартиру.

После пяти переездов за восемь лет у меня наконец появилась подходящая квартира. Расположенный на холмах недалеко от Муффендорфа, это был дуплекс, построенный производителем велосипедов из Эссена, который разбогател в начале 1950-х годов, когда велосипеды были основным видом личного транспорта в послевоенной Германии. У него была склонность к современной архитектуре, но, будучи вдовцом, он большую часть времени проводил, следуя за девушками и солнцем. Я думаю, он тогда был во Флориде или, возможно, в Мексике. Его частые и длительные отсутствия давали мне уединение, которого я хотел, и даже когда он был в Германии, он проводил большую часть своего времени, сплетничая с друзьями в кафе Дюссельдорфа, или просто наблюдая за проходящими мимо девушками. Он был социал-демократом, и иногда мы сидели, пили пиво и размышляли о том, сколько времени пройдет, прежде чем Вилли Брандт станет канцлером.

Дом был двухуровневый, построенный из темно-красного камня, с односкатной крышей из дранки и, как сказали бы мои родители, верандой, проходящей во всю длину с двух сторон. У хозяина была квартира поменьше и пониже; У меня был верхний, состоявший из спальни, небольшого кабинета, кухни и большой гостиной с камином. Мне пришлось подняться на двенадцать ступенек, чтобы добраться до входной двери. Я поднялся по ступенькам, вставил ключ в замок и повернулся. Голос раздался из глубоких теней слева от меня.

«Доброе утро, герр Маккоркл. Я ждал тебя довольно долго».

Это был Маас.

Я толкнул дверь. — Тебя ищут полицейские.

Он вышел из тени. В одной руке он нес свою знакомую портфель, в другом он держал «Люгер». Оно было направлено не на меня. Он просто свободно держал его сбоку.

"Я знаю. Прискорбное дело. Боюсь, мне придется пригласить себя войти.

«Это приятно», — сказал я. — Ванна справа, а в бельевом шкафу лежат свежие полотенца. Завтрак в десять, и если вам нужно что-то особенное, просто скажите горничной.

Маас вздохнул. «У вас очень быстрый английский, герр МакКоркл, но кажется, вы шутите. Я думаю, это шутка, да ?

"Полагаю, что так."

Маас снова вздохнул. «Войдем? Ты первый, если не возражаешь.

«Я не против».

Мы вошли — я первый. Я подошел к бару и налил себе выпить. Маас наблюдал с неодобрением. Возможно, это произошло потому, что я не предложил ему этого. Черт с ним. Это была моя выпивка.

Я выпил первую порцию, а затем налил еще одну. Затем я сел в кресло, перекинул ногу через подлокотник и закурил. Я думал, что показываю очень хорошее шоу. Спокойный, невозмутимый. Воплощение изысканного бармена. Маас стоял посреди комнаты, толстый, средних лет и уставший. В одной руке он сжимал портфель, в другой все еще висел «Люгер». Коричневый костюм был помят; его шляпа пропала. Я сказал: «О, черт. Опусти пистолет и иди приготовь себе выпить. Он посмотрел на пистолет так, словно у него только что вырос второй большой палец и он спрятал его в наплечной кобуре. Он приготовил себе выпить.

— Пожалуйста, можно мне присесть?

«Поднимите ноги. Чувствуйте себя как дома."

– У вас очень хорошая квартира, герр МакКоркл.

"Спасибо. Я выбрал его из-за его конфиденциальности».

Он отпил свой напиток. Его взгляд блуждал по комнате. — Полагаю, ты удивляешься моему присутствию.

Кажется, это не требовало ответа.

— Меня ищет полиция, понимаешь?

"Я знаю."

«Это неудачное происшествие днем».

«Это было особенно прискорбно, потому что это произошло в моем баре. Просто ради любопытства, кто выбрал место встречи — ты или твой покойный друг?

Он задумчиво посмотрел на меня. «Это превосходный виски, герр Маккоркл».

Я заметил, что его стакан пуст. "Угощайтесь."

Он подошел к бару и повернулся ко мне спиной, пока наливал. Я посмотрел на него и подумал, что из него могла бы получиться прекрасная мишень для ножа, если бы у меня был нож и я мог бы вспомнить, как его метать. Или я могу ударить его кочергой. Или бросить на него молоток. Я мог многое сделать, но продолжал сидеть в кресле, потягивая скотч и куря сигарету — идеальная картина бездействия, проистекающего из нерешительности. Маас повернулся; стакан в руке и устало прошел через комнату, чтобы опуститься обратно в кресло. Он сделал глоток напитка и выразил признательность. В тот вечер он, казалось, был полон вздохов.

«Это был такой длинный день», — сказал он.

«Теперь, когда вы подняли этот вопрос, я должен согласиться. Мне также жаль, что я нарушил рутину «вот твоя шляпа, куда ты спешишь», но я устал. Сегодня утром у меня свидание в центре города с полицией, которая хочет задать мне несколько вопросов. Тогда возникает вопрос об управлении салоном. Вот как я зарабатываю на жизнь. Так что, если вы не возражаете, я был бы вам очень признателен — вы даже не представляете, насколько — если бы вы просто отвалились.

Маас слабо улыбнулся. «Боюсь, это невозможно. Хотя бы на несколько часов. Мне нужно место, где можно переночевать, и твой диван вполне подойдет. Я уйду к полудню.

"Отлично. Я буду у копов к одиннадцати часам. Я не из тех, кто молчалив. Мне нравится говорить. Я не прочь сказать им, что ты свернулся калачиком на моем диване.

Маас извиняюще развел руками. «Но я боюсь, что это невозможно. Как я уже сказал, как бы мне ни хотелось вас разместить, я боюсь, что мне придется остаться здесь до полудня. Мое назначение не раньше этого времени. Здесь безопасно».

— Этого не произойдет, когда я сообщу тебе.

— Вы не сделаете этого, герр Маккоркл, — мягко сказал Маас. — Ты вообще этого не сделаешь.

Я уставился на него. — У тебя есть закрытая карта, да?

«У меня есть источники, герр Маккоркл. Внутри полиции. Эти источники имеют доступ к определенным разговорам, определенным файлам. В одном из этих файлов находилась копия протокола, который лейтенант полиции подал сегодня вечером. Вы рассказали, что произошло, достаточно правдиво и подробно, за одним исключением. Вы забыли упомянуть, что ваш партнер — герр Падилло, не так ли? — тоже присутствовал. Это, герр Маккоркл, было серьезным упущением.

— Это не купит тебе койку и питание здесь ни на две секунды. Я просто скажу им, что забыл. Я даже скажу им, что солгал.

Маас снова вздохнул. — Позвольте мне сказать по-другому — можно мне еще капельку вашего превосходного виски?

Я кивнул. Он встал и проковылял к стойке, снова повернувшись спиной, и я снова подумал о ноже, кочерге или молотковом замке. Или просто быстрый удар ногой в спину. И снова я удобно сел в кресло, наблюдая, как толстый немец пьет мой виски, мысль о насилии была тяжела и неприятна, вина за бездействие оправдывалась растущим любопытством.

Маас отвернулся от бара и вернулся к креслу. «Как я уже сказал, похоже, я должен сказать это по-другому. Вы не сообщили, что ваш партнер присутствовал при печальном деле. Я мог сообщить об этом в полицию по телефону – даже не замаскированным голосом, а всего лишь словом или двумя. С точки зрения шахмат, это шах». Маас наклонился вперед в кресле, его круглое, как картошка, лицо блестело и слегка раскраснелось от выпивки и усталости. — Но это я тоже знаю, герр Маккоркл. Я знаю, куда направляется герр Падилло и почему. И это, я думаю, вы согласитесь, мат».

ГЛАВА 6

Если это был блеф, я решил не коллировать. Я дал Маасу одеяло, велел ему идти к черту и пошел спать. Это была не самая спокойная ночь в моей жизни.

На следующее утро я встретил лейтенанта Венцеля в его кабинете. Он выглядел почти таким же. Он сидел за письменным столом из желтого дуба, украшенным телефоном, блокнотом и папкой, в обоих лотках которой ничего не было. На нем была та же одежда, за исключением свежей белоснежной рубашки и яблочно-зеленого галстука. Его ногти все еще были чистыми, и он снова побрился.

Он указал на стул перед своим столом. Еще один мужчина, которого я не встретил, сидел в кресле у окна. Он не смотрел на меня. Он выглянул в окно. Вид был на кирпичную стену какого-то завода или склада. Возможно, он считал кирпичи.

Я сделал заявление стенографистке, которую вызвал Вентцель. Я сделал его кратким и кратким, насколько это возможно. Вентцель извинился, а я сидел в кресле, курил сигареты и тушил их на пол. Не было пепельницы. Комната была выкрашена в тот же зеленый цвет, который используют картографы. Пол был из промасленного темно-коричневого дерева. Потолок был грязно-белый. Это была комната, где работу правительства выполняют люди, которых оно нанимает. В нем также было то чувство непостоянства, которое присуще большинству правительственных учреждений нижнего звена, вероятно, потому, что их обитатели по пути вверх, вниз или наружу, и они знают, что эта работа, этот проект — лишь временный характер. Поэтому в складном кожаном футляре нет ни фотографий жены и детей, ни личных вещей, которые придали бы офису вид постоянства.

Вентцель вернулся с секретарем, когда я докуривал сигарету. Он прочитал мне мое заявление. Я написал его на немецком языке, и он показался мне длиннее, детальнее, педантичнее и методичнее, чем я думал. Это был своеобразный звук твоего собственного голоса, исходящего из чужих уст.

— Вам это кажется правильным, герр Маккоркл?

"Да."

«Ваши сотрудники, бармен и официантка, уже были у нас и делали подобные заявления. Хотите их прочитать?»

— Нет, если только они сильно не отличаются от моих.

"Они не." Я взял предложенную им ручку и подписал три экземпляра. Ручка немного поцарапалась. Я вернул его Венцелю.

«Полагаю, вы ничего не слышали от этого человека Мааса».

"Нет."

Вентцель кивнул. Он не выглядел ни удивленным, ни разочарованным. «Ваш коллега, герр Падилло. Был ли он слишком обеспокоен вчерашним инцидентом?

Не было никакого смысла оставаться в ловушке: «Я еще не разговаривал с ним. Я думаю, он будет обеспокоен».

"Я понимаю." Вентцель встал. Я встал. Мужчина в кресле у окна остался сидеть, поглощенный кирпичной стеной.

— Если произойдет дальнейшее развитие событий, которое вас беспокоит, герр МакКоркл, мы свяжемся с вами.

«Конечно», — сказал я.

— И если этот человек Маас попытается связаться с тобой, я уверен, ты дашь нам знать.

"Да. Я буду."

"Так. Я считаю, что это все, что нам нужно. Спасибо." Мы пожали друг другу руки. «A uf wiedersehen ».

«Auf wiedersehen», — сказал я.

«Auf wiedersehen», — сказал мужчина в кресле у окна.

Маас спал, свернувшись клубочком, на диване, когда я тем утром выходил из квартиры. Насколько я знал, он все еще был там. Еще не наступил полдень, время его назначения. Я вышел из полицейского участка в центре Бонна, свернул за угол и зашёл в Bierstube .

Я стоял в баре вместе с остальными утренними любителями и выпил по стаканчику «Пилс» и «Вайнбранд». Я посмотрел на часы. Было одиннадцать двадцать пять. Моя встреча с Вентцелем заняла менее двадцати минут. «Вейнбранда» уже не было, но мой пивной бокал был почти полон. Я выбрал еще один бренди. «Noch ein Weinbrand, bitte ».

«Эйн Вайнбранд», — прогудел бармен и с размахом поставил его передо мной, пробормотав «zum Wohlsein ».

Настало время трезвых размышлений, хитрости и лисьего коварства. Это был Маккоркл, дружелюбный хозяин салуна, противостоявший самым жестоким умам Европы. Маас, например. У него будет дьявольский ум. Я думал о невысоком толстяке и не мог заставить себя не любить его, а тем более ненавидеть. Если бы я поработал над этим, я, вероятно, смог бы найти оправдания его поведению. Потом был Падилло, бог знает куда. Насколько хорошо я знал Падилло? Не лучше, чем брат, которого у меня никогда не было. Было много вопросов, ответы на которые, казалось, не лежали на дне стакана, поэтому я вышел на улицу, сел в машину и направился в Годесберг.

Рутина открытия заведения, проверка меню, просмотр счетов и составление заказов на покупку заняли следующие полчаса. Карл сидел в баре, немного угрюмый.

«Я никогда раньше не лгал пуху».

«Вы получите бонус».

«Много хорошего это принесет мне в тюрьме».

«Тебя не посадят в тюрьму. Ты недостаточно важен».

Он провел расческой по своим длинным светлым волосам. Бог знает, на кого он пытался выглядеть на той неделе. «Ну, я все обдумал и не понимаю, почему мы должны лгать о Майке».

— Что ты имеешь в виду под словом «мы»? Я спросил. — Ты снова отравился газом с помощью?

«Вчера вечером я отвез Хильду домой, она расстроилась и начала задавать вопросы».

— Это было до или после того, как ты ее уложил? Я же говорил тебе держаться подальше от помощи. Вы часть менеджмента». Это заставило его чувствовать себя хорошо. — Если она еще раз что-нибудь скажет, просто скажи ей, что у Падилло женская проблема.

«Это не ложь», сказал Карл.

— Скажи ей, что он уехал из города из-за ревнивого мужа. Скажи ей что угодно, но заставь ее молчать. И держись подальше от ее штанов.

«Ах, Христос. Я уже сказал ей, но она все еще волнуется.

«Расскажи ей еще что-нибудь. Слушай, я тебе вот что скажу. В Берлине я встретил парня, который знает, где можно купить Lincoln Continental 1940 года. Это в Копенгагене. Его переправили незадолго до войны, и владелец спрятал его от фрицев. Ты избавишь меня от Хильде, а я профинансирую это за тебя.

Карл был фанатом старых автомобилей. Он подписался на все журналы. Он вел трехоконный купе «Форд» 1936 года выпуска, который купил у американского солдата за полторы тысячи немецких марок. Думаю, он наносил одиннадцатый слой лака, натертого вручную. У него был двигатель Oldsmobile, и он мог легко обогнать мой Porsche. Если бы я предложил ему золотую жилу, он был бы не более доволен.

«Вы шутите», сказал он.

"Нет. Я не шучу. Я встретил капитана ВВС, который рассказал мне об этом. Парень хочет тысячу баксов или около того. Когда эта штука остынет, я дам тебе тысячу баксов, и ты сможешь приехать и привезти ее обратно на пароме. «Все работает нормально», — сказал он.

— Ты одолжишь мне тесто, да?

— Если ты заставишь Хильду замолчать.

"Конечно конечно. Какого цвета это?"

«Смешайте Манхэттены».

Карл ушел в счастливом оцепенении, а я сел за один из столиков и закурил. Я подумывал выпить, но передумал. Время было уже после полудня, слишком рано для клиентов. Я начал считать ожоги от сигарет на квадрате в четыре фута слева от моего стула. Затем я пересчитал их с правой стороны. Всего их было шестнадцать. Я подумал о том, сколько будет стоить новый ковер, и решил, что оно того не стоит. В городе была фирма, которая латала ковры, втыкая в места ожогов кусочки почти такого же волокна. Пролитые напитки заставят пятна растереться достаточно быстро. Я решил им позвонить.

Я услышал, как открылась дверь с улицы, и увидел вспышку солнечного света, когда вошли двое мужчин. Один из них был смутно связан с правительством США. Я не знал другого. Они не видели меня, сидевшего за столом слева от них. По пути к бару они сделали обычные замечания о катакомбах.

Они заказали пиво. Когда Карл подал его, тот, кого я встретил, спросил: «Мистер Маккоркл здесь?»

— Он сидит вот здесь, сэр, — сказал Карл.

Я обернулся на стуле. "Я могу вам чем-нибудь помочь?"

Они взяли свои напитки и подошли. «Черт возьми, Маккоркл. Я Стэн Бурмсер. Мы встретились у генерала Хартселла.

— Я помню, — сказал я и пожал руку.

«Это Джим Хэтчер».

Мы пожали друг другу руки.

Я попросил их сесть и позвал Карла, чтобы тот принес мне кофе.

Хорошее у вас место, мистер МакКоркл, — сказал Хэтчер. У него был отрывистый, оживленный голос, похожий на голос Верхнего Мичигана. Наверное, я ошибался.

"Спасибо."

"Мистер. Мы с Хэтчером хотели бы поговорить с вами», — сказал Бурмсер. Он говорил как Сент-Луис. Он оглядел комнату так, словно дюжина человек пыталась уловить его слова.

«Конечно», — сказал я. «У нас есть офис сзади. Просто возьмите с собой напитки».

Мы встали и гуськом пошли обратно в офис, который представлял собой небольшую комнату со столом, тремя шкафами для документов, пишущей машинкой и тремя стульями. Был также календарь, который вызвал необыкновенный интерес, предоставленный пивоваром из Дортмунда.

— Садитесь, джентльмены, — сказал я, опускаясь в кресло за столом. «Сигарета?» Бурмсер взял один. Хэтчер покачал головой. Затем мы все сели и потягивали напитки, а мы с Бермсером выпускали клубы дыма в сторону Хэтчера. Кажется, он не возражал.

«Я мало вас видел в окрестностях посольства», — сказал Бурмсер.

«Салун делает из тебя отшельника».

Хэтчер, видимо, был убежден, что мы успели увидеть достаточно социальных удобств. — Причина, по которой мы здесь, мистер Маккоркл, — обсудить с вами то, что произошло здесь вчера.

"Я понимаю."

— Возможно, наша идентификация поможет. Они оба достали маленькие черные книжки, удостоверяющие личность, и я читал их по одному. Это было не ЦРУ. Было лучше — или хуже — в зависимости от вашей точки зрения. Я передал их обратно.

"Могу я чем-нибудь помочь?" Я сказал приятно.

«Мы случайно знаем, что ваш партнер, г-н Падилло, был здесь вчера, когда произошла стрельба».

"Да."

«Я думаю, вы можете поговорить с нами откровенно», — сказал Бурмсер.

"Я пытаюсь."

«Нас не очень интересует человек, которого убили: он был мелким агентом. Нас больше интересует человек, которого он здесь встретил. Герр Маас.

"Что насчет него?"

«Вы встретили его вчера в самолете, возвращающемся из Берлина», — процитировал Бурмсер. «Вы завязали разговор, а затем предложили ему подвезти до вашего ресторана».

— Я рассказал все это полиции, лейтенанту Венцелю.

— Но вы не сказали Венцелю, что Падилло был здесь.

"Нет; Майк просил меня не делать этого».

— Я полагаю, вы знаете, что Падилло время от времени делает для нас какую-нибудь работу?

Я сделал большой глоток. «Как долго вы находитесь в Бонне, господин Бурмсер?»

— Два с половиной — три года.

«Я был здесь тринадцать, не считая времени, проведенного в MAAG. Посмотрите в своих файлах. Вы должны знать, как было открыто это место. Меня вынудили взять Падилло в качестве партнера. Я не сожалею, что сделал это. Он чертовски хороший человек, когда не изучает расписания авиакомпаний. Я знаю, что он работает в одной из ваших компаний, но я никогда не спрашивал, в какой именно. Я не хочу знать. Я не хочу запутываться в «Я шпионю»

Думаю, Хэтчер немного покраснел, но Бурмсер продолжал говорить: «Мы обеспокоены Падилло. Вчера он должен был успеть на рейс. Во Франкфурт. А затем из Франкфурта в Берлин. Но он поехал во Франкфурт поездом; его не было на рейсе в Берлин».

— Значит, он опоздал на рейс.

«Это был очень важный полет, мистер Маккоркл».

«Смотрите», — сказал я. «Насколько мне известно, он летел рейсом 487 в Москву с пересадкой в Пекине. После того, как он получил планы, он должен был замаскироваться под кули и отправиться на сампане в Гонконг. Или, может быть, он встретил бабу во Франкфурте, купил себе пару пятых Мартелла и поселился в Савиньи. Я не знаю, где он. Я бы хотел это сделать. Он мой партнер, и я бы хотел, чтобы он вернулся. Я так и не привык к мысли вести бизнес с парнем, который ловит больше самолетов, чем коммивояжер. Я бы хотел, чтобы он ушел из бизнеса призраков и помог составить меню и заказать выпивку.

— Да, — сказал Бурмсер. «Да, я могу все это понять. Но у нас есть основания полагать, что этот человек, Маас, имел какое-то отношение к тому, что Падилло опоздал на рейс в Берлин».

«Ну, я думаю, что ваша вера основана на ошибочных рассуждениях. Сегодня в четыре часа утра Маас был у меня дома с портфелем, «Люгером» и пил виски. Когда я ушел незадолго до одиннадцати, он все еще храпел на диване в моей гостиной.

Возможно, их отправляют в специальную школу, где учат не выражать удивления или эмоций. Возможно, они втыкают друг в друга булавки, и тот, кто скажет «ой», получит на день черную звезду. Они не выказали большего удивления, чем если бы я сказал им, что сегодня утром было хорошо, но сегодня днем, похоже, идет дождь.

— Что тебе сказал Маас, Маккоркл? — спросил Хэтчер. Его голос был ровным и не особенно дружелюбным.

«Я рассказал ему, почему собираюсь надрать ему задницу, а потом он рассказал мне, почему я этого не сделал. Он сказал, что знает, куда Майк направлялся и почему, и что он сообщит об этом полиции Бонна, а также о том, что Майк был здесь, когда произошла стрельба, если я не позволю ему переночевать. Какого черта, я позволил ему переночевать.

«Он сказал, что у него назначена встреча сегодня в полдень. Он не сказал где, я не спрашивал.

— Было ли что-нибудь еще, вообще что-нибудь?

«Он поблагодарил меня за виски, и я сказал ему идти к черту. Вот и все. Абсолютно все».

Хэтчер начал декламировать. «После того, как Падилло прибыл на главный вокзал Франкфурта, он выпил стакан пива. Затем он позвонил по телефону. Он ни с кем не разговаривал лично. Затем он отправился в отель Савиньи, где поселился в номере. Он поднялся на лифте и пробыл в своей комнате восемь минут, а затем спустился в бар. Он подсел за столик пары, которую опознали американские туристы. Это было в восемь пятнадцать. В половине восьмого он извинился и пошел в мужской туалет, оставив портсигар и зажигалку на столе. Он так и не вернулся из мужского туалета, и это последние следы, которые мы о нем узнали.

— Итак, он исчез, — сказал я. "Что я должен сделать? Чего именно ты хочешь?

Бурмсер затушил сигарету в пепельнице. Он нахмурился, и на его загорелом лбу появились четыре глубокие морщины. «Маас важен для Падилло», — сказал он голосом терпеливого учителя отсталому сыну мэра. — Во-первых, потому что только он — кроме нас — знал, что Падилло должен успеть на этот самолет. А во-вторых, потому что Падилло не успел на самолет».

Он сделал паузу, а затем продолжил тем же терпеливым голосом. «Если Маас знает о конкретном задании, которое выполняет Падилло, мы хотим его отменить. Падилло здесь бесполезен. Его прикрытие раскрыто».

— Я так понимаю, ты хочешь, чтобы он вернулся, — сказал я.

«Да, мистер МакКоркл. Мы бы очень хотели, чтобы он вернулся».

— И ты думаешь, Маас знает, что произошло?

«Мы думаем, что он ключ».

— Хорошо, если Маас зайдет, я попрошу его позвонить вам, прежде чем он позвонит лейтенанту Вентцелю. А если Падилло позвонит мне, я скажу, что вы интересовались его здоровьем.

Они оба выглядели огорченными.

«Если вы услышите что-нибудь от кого-то, дайте нам знать, пожалуйста», — сказал Хэтчер.

— Я позвоню тебе в посольство.

Они выглядели не только огорченными, но и смущенными.

Хэтчер сказал: «Не в посольстве, мистер МакКоркл. Мы не из посольства. Позвоните нам по этому номеру». Он записал это на листочке из блокнота и протянул мне.

— Я сожгу его позже, — сказал я.

Бурмсер слабо улыбнулся. Хэтчер почти сделал это. Они встали и ушли.

Я допил кофе, закурил сигарету, чтобы избавиться от ее холодного привкуса, и попытался выяснить, почему двое лучших городских агентов так внезапно раскрыли мне свои личности. За те годы, что я работал в баре, никто не обратил на меня внимания. Теперь я был инсайдером, почти товарищем по заговору в их попытках разгадать тайну исчезнувшего американского агента. МакКоркл, на первый взгляд безобидный бармен, чьи шпионские щупальца простирались от Антверпена до Стамбула.

Было также не менее неприятное осознание того, что я был полным идиотом. Для Мааса я был ленивым и добродушным хамом, которого можно было использовать в качестве шофера и трактирщика. Для Бурмсера и Хэтчера я был временным удобством, в некоторой степени полезным в прошлом, американцем-эмигрантом, которого нужно было кормить ровно настолько, чтобы держать его на крючке. Придайте истории оттенок интриги. Добавьте к этому загадочное исчезновение его партнера, который должен был направляться в Берлин, капсулу с цианидом, прикрепленную к его заднему корню, гибкий метательный нож из нержавеющей стали, вшитый в его ширинку.

Я открыл стол и вытащил выписку по счету за прошлый месяц. Там не хватало ноля или двух, поэтому я вернул утверждение обратно. Недостаточно, чтобы вернуться в Штаты, недостаточно, чтобы выйти на пенсию. Хватит, может быть, на пару лет в Париже, или Нью-Йорке, или Майами, жить в хорошем отеле, хорошо питаться, достаточно правильной одежды и слишком много спиртного. Достаточно для этого, но недостаточно для чего-то еще, что имело бы значение. Я затушила сигарету и вернулась в бар, прежде чем приступить к ласке своей коллекции засушенных цветов.

ГЛАВА 7

Толпа, пришедшая за обедом, собралась внутрь. Пресса монополизировала бар, убивая утреннее похмелье пивом, виски и розовым джином. Большинство из них были британцами, с примесью американцев, немцев и французов. На обед они обычно собирались в клубе «Американское посольство», где цены были невысокими, но время от времени они нападали и на нас. Точных дат, когда они приходили, не было, но по какому-то радару они все собрались вместе в полдень, и если кто-то пропадал, то его отмечали как грязного сукиного сына, который копал придумать историю самостоятельно.

Никто из них не работал слишком усердно. В первую очередь их прикрывали информационные агентства. Во-вторых, интересное убийство в Чикаго – или, если уж на то пошло, в Манчестере – может свести тщательный анализ шансов СДПГ на предстоящих выборах к трем абзацам в колонке «Новости по всему миру». Однако они были знающими людьми, обычно писали немного больше, чем знали, и никогда не сообщали историю, пока она не была благополучно подана.

Я дал сигнал Карлу, чтобы он позволил дому купить выпивку. Я поздоровался с некоторыми из них, ответил на несколько вопросов о вчерашней стрельбе и сказал, что не знаю, было ли это политическое убийство. Они спросили о Падилло, и я сказал им, что он уехал из города по делам.

Я пошел прочь и сверился с Хорстом, который выполнял обязанности метрдотеля и руководил официантами и кухней с жесткой тевтонской дисциплиной. Публика из прессы провела в баре еще час, прежде чем пообедать. Некоторые из них забывали об этом. Я продолжил ходить, пожал несколько рук, пересчитал дом и вернулся к бару.

Я заметил Фредла, когда она вошла в дверь, и пошел ей навстречу.

«Привет, Мак. Извините, я опоздал».

«Хочешь присоединиться к друзьям в баре?»

Она оглянулась и покачала головой. "Не сегодня. Спасибо."

«У меня есть для нас столик в углу».

Когда мы сели и заказали напитки и обед, Фредл посмотрел на меня ровным, холодным взглядом.

"Что ты делал все это время?" она потребовала.

"Почему?"

«Майк попросил кого-то позвонить мне сегодня утром. Из Берлина. Человек по имени Уэзерби.

Я сделал глоток напитка и посмотрел на кончик сигареты. "И?"

«Он просил меня передать вам, что сделка провалилась. Это один. Во-вторых, он сказал, что Майку понадобится помощь на Рождество, и как можно скорее. И, в-третьих, он велел мне попросить вас заселиться в берлинский «Хилтон». Там он свяжется с вами. Он также сказал мне, что тебе не обязательно оставаться в своей комнате. Он бы попробовал бар.

"В том, что все?"

"Вот и все. Судя по его голосу, он торопился. Ах, да, еще одна вещь. Он просил меня передать тебе, что тебе лучше подмести это место. И твоя квартира. Он сказал, что кухарка Бейкер знает, кому вам следует позвонить.

Я кивнул. — Я займусь этим после обеда. Как насчет бренди? Я дал Хорсту сигнал на двоих. Что касается собственного ресторана: обслуживание превосходное.

— Что это такое, черт возьми? она сказала.

Я пожал плечами. «Полагаю, это не секрет. Мы с Падилло подумывали об открытии еще одного заведения в Берлине. Хороший туристический городок. Много военных. Когда я был там, я заключил предварительную сделку. Похоже, оно могло провалиться. Итак, Майк хочет, чтобы я поднялся».

«А рождественская помощь? Сейчас апрель.

«Падилло беспокоится».

"Ты врешь."

Я улыбнулась. — Как-нибудь я тебе об этом расскажу.

— Ты, конечно, поедешь.

«Почему «конечно»? Может, я позвоню Майку, может, напишу ему письмо. У меня уже все было готово, и если он облажался за один день, то, черт возьми, он вполне может ее раскрутить.

— Ты все еще лжешь.

«Послушайте, один из нас должен быть здесь, чтобы управлять этим местом. Падилло любит путешествовать больше, чем я. Я веду сидячий образ жизни. Как и Майкрофт Холмс, я лишен энергии и амбиций. Вот почему я владею салуном. Это довольно простой способ продолжать есть и пить».

Фредл поднялся. — Ты слишком много говоришь, Мак, и плохо лжешь. Ты гнилой лжец». Она открыла сумочку и бросила конверт на стол. «Вот ваш билет. Я пришлю тебе счет, когда ты вернешься. Самолет вылетает из Дюссельдорфа в восемнадцать часов. У тебя еще достаточно времени, чтобы успеть. Она переучила и похлопала меня по щеке. «Берегите себя, Либхен , дорогая. Когда вернешься, ты сможешь наврать мне еще немного.

Я встал. «Спасибо, что не настаивали».

Она посмотрела на меня своими карими глазами, широко раскрытыми, откровенными и нежными. «Когда-нибудь я узнаю. Это может быть три часа ночи, когда вы расслаблены и вам хочется поговорить. Я подожду до тех пор. У меня есть время." Она повернулась и ушла. Хорст бросился открывать ей дверь.

Я сел и сделал глоток бренди. Фредл еще не закончила свою, поэтому я залил его в свой. Используйте его, изнашивайте, заставьте его обходиться, обходитесь без него. Даже с выпивкой. В одном из редких случаев, когда Падилло упомянул то, что он назвал своим «другим призванием», он сказал, что одним из недостатков является необходимость работать с рождественской помощью, которая может быть кем угодно, от армейского CID до туристов, вооруженных двумя канонами. и Leica, и восхищение фотогеничными качествами чехословацких оружейных заводов. Казалось, их всегда ловили, и они неизменно указывали свою профессию как учебу.

Обстоятельства, а не воля, определяют действие. Я мог проигнорировать авиабилет и сигнал бедствия Падилло, уютно сидеть в своем маленьком салоне и неприятно напиться. Или я мог бы позвонить Хорсту, передать ему ключи от кассы, пойти домой, собрать вещи, а затем поехать в Дюссельдорф. Я оставил бренди и подошел к бару. Посетители ушли, и Карл читал «Тайм» . Он думал, что это забавный журнал. Я был склонен согласиться.

— Где Хорст?

«Сзади».

"Позвони ему."

Он высунул голову в дверь и позвал Хорста. Худой, аскетический человечек резко промаршировал вокруг бара и приблизился ко мне. Я думал, он сейчас щелкнет каблуками. Наши отношения в течение пяти лет, когда он у нас работал, продолжались на совершенно формальной основе.

— Да, герр Маккоркл?

— Вам придется взять на себя управление на несколько дней. Я уезжаю из города».

— Да, герр Маккоркл.

"Почему?" – спросил Карл.

— Не твое чертово дело, — отрезал я. Хорст бросил на него неодобрительный взгляд. Мы отдали Хорсту пять процентов чистой прибыли, и он чувствовал определенное собственническое отношение к решениям руководства.

— Что-нибудь еще, герр Маккоркл? — спросил Хорст.

«Позвоните в ту фирму, которая чинит ковер, и узнайте, сколько будет стоить выкурить сигарету. Если это не слишком много, скажите им, пусть идут вперед. Используйте свое собственное суждение».

Хорст просиял. — Да, герр Маккоркл. Могу я узнать, как долго тебя не будет?

"Несколько дней; может быть, неделя. Ни мистера Падлио, ни меня здесь не будет, так что вам придется управлять этим местом.

Хорст почти отдал честь.

Карл сказал: «Боже, как вы, ребята, ведете бизнес. А как насчет «Континенталя»?

"Когда я вернусь."

"Конечно. Зыбь."

Я повернулся к Хорсту. «Там будет человек, возможно, двое, которые будут проверять телефоны, вероятно, завтра. Окажите им всяческое содействие».

— Конечно, герр Маккоркл.

"Хороший. Auf wiedersehen ».

— Auf wiedersehen , герр Маккоркл, — сказал Хорст.

— Увидимся, — сказал Карл.

Я сел в машину и проехал шесть кварталов до квартиры-близнеца квартиры, в которой жил Фредл. Я припарковался на пустом месте через дорогу и поднялся на лифте на шестой этаж. Я постучал по номеру 614, и через несколько мгновений дверь осторожно открылась. Дюйм. На меня уставилась часть длинного худощавого бледного лица.

«Заходите и выпейте». Голос был глубоким и мягким.

Дверь широко распахнулась, и я вошел в квартиру Кука Дж. Бейкера, боннского корреспондента международной службы радионовостей Global Reports, Inc. Бейкер был единственным и единственным признававшим себя членом Общества Анонимных Алкоголиков в Бонне, и он был отступником.

«Привет, Куки. Как там с барьером от выпивки?

"Я только проснулся. Хотите присоединиться ко мне и рассказать о себе?

«Думаю, я пройду».

Квартира была обставлена в беспорядке. Смятая кушетка. Несколько столов и огромное кресло с откидной спинкой, в одной из подлокотников которого был встроен телефон, а на подставке, раскачивающейся, как ворота, была прикреплена портативная пишущая машинка. Это был офис Куки.

По комнате были аккуратно расставлены бутылки виски «Баллантайнс». Некоторые были наполовину полны, другие почти полны. По теории Куки, когда он хочет выпить, ему достаточно только протянуть руку, и она будет готова.

«Иногда, когда я лежу на полу, до кухни ползти чертовски долго», — объяснил он мне однажды.

Куки в тот год было тридцать три года, и, по словам Фредла, он был самым красивым мужчиной, которого она когда-либо видела. Он был ростом на пару дюймов выше шести футов, худощавый, как уиппет, с высоким лбом, идеальным носом и широким ртом, который, казалось, постоянно сдерживал улыбку из-за какой-то частной шутки. И он был безупречен. На нем была темно-синяя спортивная рубашка, сине-желтый аскот с узором пейсли, пара серых фланелевых брюк, которые стоили, наверное, баксов шестьдесят, и черные туфли.

— Садись, Мак. Кофе?"

"Это сработает."

«Сахар?»

— Если оно у тебя есть.

Он взял одну из бутылок виски и исчез на кухне. Через пару минут он вручил мне кофе, а затем вернулся за напитком: полстакана виски с молоком.

"Завтрак. Ваше здоровье."

"Ваше здоровье."

Он сделал большой глоток виски и быстро запил его молоком.

«Я упал неделю назад», — сказал он.

"Ты справишься."

Он грустно покачал головой и улыбнулся. "Может быть."

«Что вы слышите из Нью-Йорка?» Я спросил.

«Сейчас они выставляют счета на сумму более тридцати семи миллионов в год, и эти деньги все еще хранятся для меня».

В двадцать шесть лет Куки был чудо-мальчиком в кругах по связям с общественностью Мэдисон-авеню, основателем компаний «Бейкер, Брикхилл и Хиллсман».

«Я сел на борт и просто не мог сойти», — объяснил он мне однажды мрачной ночью. «Они хотели выкупить мою долю, но в момент трезвости я послушался своих адвокатов и отказался продавать. У меня есть треть акций. Чем более пышным я становился, тем более упрямым становился. Наконец я заключил сделку. Я уходил, и они переводили мне мою долю прибыли. Мои адвокаты разобрались со всем этим. Я очень богат и очень пьян, и я знаю, что никогда не брошу пить, и я знаю, что никогда не напишу книгу».

Куки пробыл в Бонне три года. Несмотря на Берлица и ряд частных репетиторов, он не смог выучить немецкий язык. «Психический блок», — сказал он. «Мне не нравится этот чертов язык, и я не хочу его учить».

Его работа заключалась в том, чтобы освещать один двухминутный новостной сюжет в день и время от времени давать прямые эфиры. Его источниками были личные секретари любого жителя города, у которого могла быть своя история. Методично он соблазнял тех, кто был достаточно молод, и полностью очаровывал тех, кто был на грани. Однажды я провел с ним день, пока он собирал новости. Он сидел в большом кресле, и его шутливая улыбка изо всех сил пыталась прорваться наружу. «Подожди», — сказал он. «Через три минуты телефон зазвонит».

Так оно и было. Сначала была девушка из « Пресс Динст» . Тогда это была та, которая работала стрингером в лондонской «Дейли экспресс»: когда у ее босса была история, она следила за тем, чтобы она была и у Куки. Телефон продолжал звонить. Для всех Куки был обаятельным, благодарным и искренним.

К восьми часам звонки закончились, и Куки просмотрел свои записи. Нам удалось финишировать пятыми. Куки огляделся и нашел свежую бутылку, удобно стоящую возле его стула на полу. Он бросил его мне. «Смешай нам еще парочку, Мак, пока я пишу эту чушь».

Он повернул пишущую машинку к себе, вставил лист бумаги и начал рассказывать историю, пока печатал. «Канцлер Людвиг Эрхард сказал сегодня, что…» В тот вечер у него было две минуты, а на написание этого у него ушло пять. — Хочешь пойти в студию? — спросил он.

Более чем мягко, я согласился. Куки налил себе в макинтош пятую порцию виски, и мы помчались на станцию «Немецкого радио». Инженер ждал у двери.

— У вас есть десять минут, герр Бейкер. Тебе уже звонили из Нью-Йорка».

«Много времени», — сказал Куки, доставая бутылку. Инженер выпил, я выпил, и Куки выпил. Я напился, но Куки казался мне таким же теплым и очаровательным, как и прежде. Мы пошли в студию, и он позвонил своему редактору в Нью-Йорке. Редактор начал рассказывать истории AP и UPI, пришедшие по телеграфу из Бонна.

«Я понял… понял… понял. Ага. Это тоже. И у меня есть еще один на «Посла»... Мне плевать, если его нет у AP; они перенесут его после девяти часов.

Мы все выпили еще раз. Куки надел наушники и разговаривал через микрофон с инженером в Нью-Йорке. «Как они висят, Фрэнк? Это хорошо. Все в порядке; вот так."

И Куки начал читать. Голос у него был превосходный, пятая часть виски, очевидно, не произвела никакого эффекта. Не было ни оскорблений, ни ляпов. Он один раз взглянул на часы, немного замедлил темп и закончил ровно через две минуты.

Мы еще выпили и направились в салон, где мы с Куки должны были встретиться с двумя секретарями Министерства обороны. «Вот так, — сказал он по дороге в Годесберг, — именно так я продолжаю идти. Если бы не этот дедлайн каждый день и тот факт, что мне не нужно вставать утром, я бы гонялся за маленькими человечками. Знаешь, Мак, тебе следует бросить пить. У тебя есть все признаки пышного человека.

«Меня зовут Мак, и я алкоголик», — сказал я автоматически.

«Это первый шаг. В следующий раз, когда я иссякну, мы долго поговорим.

"Я буду ждать."

Благодаря тем, кого он называл своими «маленькими голубями», Куки знал Бонн так, как мало кто знал. Он знал проблему слуг в посольстве Аргентины, а также внутреннюю борьбу за власть внутри Христианско-демократического союза. Он никогда ничего не забывал. Однажды он сказал: «Иногда я думаю, что именно поэтому я пью: чтобы посмотреть, не потеряю ли я сознание. У меня никогда не было. Я помню все ужасные вещи, которые были сделаны и сказаны».

«Ты сегодня не очень сильно дрожишь», — сказал я.

«Хороший доктор ежедневно делает мне инъекции витаминов. Это что-то вроде аварийной программы. У него есть теория, что я могу пить столько, сколько захочу, если получаю достаточно витаминов. Он был немного растерян, когда ушел сегодня, и настоял на том, чтобы дать себе шанс».

Я отпил кофе. «Майк говорит, что наше место нужно подмести. Моя квартира тоже. Он говорит, что ты знаешь, кто может это сделать.

«Где Майк?»

«В Берлине».

— Как скоро ты этого хочешь?

"Как можно скорее."

Куки взял трубку и набрал десять номеров. «Парень в Дюссельдорфе».

Он подождал, пока зазвонил телефон. «Это Куки, Конрад… Прекрасно… В Бонне есть два места, где нужны ваши таланты… Дом Мака в Годесберге – вы знаете, где он находится? Хороший. И квартира. Адрес… — Он посмотрел на меня. Я рассказал ему, и он повторил это по телефону. "Я не знаю. Я думаю, телефоны и все такое. Подожди." Он повернулся ко мне и спросил: «А что, если они что-нибудь найдут?»

Я подумал мгновение. — Скажи ему, чтобы он оставил их дома, но сказал тебе, где они.

— Просто оставь их, Конрад. Не беспокойте их. Позвони мне, когда закончишь, и расскажи мне все подробности. Итак, сколько? Он слушал и потом спросил меня: «Ты хочешь тысячу марок?» Я кивнул. «ОК, тысяча. Вы можете забрать его у меня. И ключ от квартиры тоже. Верно. Увидимся завтра."

Он повесил трубку и потянулся за удобной бутылкой.

«Он приходит ко мне раз в неделю», — сказал он. «Однажды я стал немного подозрительным из-за телефонного шума, когда звонил один из голубей».

«Найти что-нибудь?» Я спросил.

Он кивнул. «Голубь потеряла работу. Мне пришлось найти ей другую».

Он глотнул виски и запил еще молоком. — Майк в беде?

"Я не знаю."

Куки посмотрел на потолок. «Помнишь маленькую девочку по имени Мэри Ли Харпер? Раньше работал в центре. Она была из Нэшвилла.

«Смутно».

«Раньше она работала на парня по имени Бурмсер».

"И?"

«Ну, мы с Мэри Ли подружились. Очень дружелюбный. И однажды вечером, после Х-го мартини, прямо здесь, в этом месте, Мэри Ли начала говорить. Она говорила о хорошем человеке, мистере Падилло. Я дал ей еще немного мартини. Она не помнила, как разговаривала на следующее утро. Я заверил ее, что это не так. Но Мэри Ли сейчас вернулась в Нэшвилл. Она ушла совершенно внезапно.

— Итак, ты знаешь.

«Столько, сколько я хочу. Я сказал Майку, что знаю, а также сказал ему, что если ему что-нибудь понадобится… Куки замолчал. «Думаю, он так и решил».

«Что такое Бурмсер, кроме того, что написано в его маленькой черной визитнице?» Куки задумчиво посмотрел на свой напиток. «Трудная цифра. Он бы продал своего ребенка, если бы считал, что рынок прав. Можно сказать, амбициозный. А амбиции в его работе могут оказаться непростыми».

Куки вздохнул и встал. «С тех пор, как я здесь, Мак, маленький голуби рассказали мне много вещей. Их можно сложить и выйдет херня. Был один голубь из организации Гелена, который однажды ночью говорил, говорил и говорил. Она… неважно. Он прошел на кухню и вернулся с еще одним стаканом молока и еще половиной стакана виски. «Если ты увидишь Майка, так и есть, не так ли?» Я кивнул. «Если вы его увидите, скажите ему, чтобы он вел себя уютно. За последние несколько дней я услышал пару вещей. Они не складываются, и я не хочу быть загадочным. Просто скажи Майку, что это звучит грязно».

— Я сделаю это, — сказал я.

"Больше кофе?"

"Нет. Спасибо, что заставили парня проверить нас. Вот ключ от моей квартиры. Я скажу Хорсту, чтобы он прислал тебе тысячу.

Куки улыбнулся. "Не торопись. Ты можешь отдать его мне, когда вернешься.

"Спасибо."

— Успокойся, — сказал Куки у двери, слабая улыбка грозила превратиться в ухмылку.

Я поехал домой. Никого с «Люгером» в квартире не было. Не было толстых невысоких мужчин с потертыми портфелями и карими доверчивыми глазами или полицейских с холодными лицами в накрахмаленных рубашках и слишком чистыми ногтями. Только я. Я взял чемодан, открыл его на кровати и собрал вещи, оставив место для двух бутылок виски. Я начал закрывать его, затем подошел к комоду и достал из хитроумного тайника под рубашками револьвер «Кольт» 38-го калибра. Это был пупковый пистолет. Я положил его в чемодан, закрыл замки, вышел к машине и поехал в Дюссельдорф, чувствуя себя полным идиотом.

К девяти часам вечера я сидел в своем номере в берлинском «Хилтоне» и ждал, пока зазвонит телефон, или постучат в дверь, или кто-нибудь войдет через фрамугу, если таковая была. Я включил радио и какое-то время слушал, как РИАС доводит русских до чертиков. После пятнадцати минут этого и еще одной выпивки я решил, что пришло время. выйти из комнаты, прежде чем я начну перелистывать удобный справочник Библии Гедеона по главам и стихам на случай стресса. Я задавался вопросом, есть ли там один для дураков.

Я доехал на такси до Курфюрстендамма и сидел в одном из кафе, наблюдая за проезжающими мимо берлинцами. Это был интересный парад. Когда он сел за мой стол, я сказал лишь вежливое « Гутен Абенд ». Он был немного чуваком, если эта фраза мне не подходит: среднего роста, с длинными черными волосами, зачесанными назад в не совсем утиный хвост. На нем был синий костюм в тонкую полоску, слишком сильно сжимавший талию. Его галстук-бабочка в горошек был завязан на машине. Подошла официантка, и он заказал бутылку пилса. После того, как его принесли, он медленно отпил его, беспокойно осматривая коляски своими черными глазами.

— Вы покинули Бонн в спешке, мистер Маккоркл. Голос был чистым Висконсином. Мэдисон, подумал я.

«Я забыл остановить молоко?»

Он ухмыльнулся сверкающей белизной.

«Мы могли бы поговорить здесь, но в книге сказано, что не следует. Нам лучше следовать правилам».

«Я еще не допил пиво. В книге что-нибудь об этом сказано?

Снова мерцание белого. У него были самые красивые зубы, которые я когда-либо видел. Я подумал, что он, должно быть, чертовски ладит с девчонками.

— Вам не обязательно везти меня верхом, мистер Маккоркл. Я получил инструкции из Бонна. Они думают, что это важно. Может быть, ты тоже это сделаешь, когда услышишь, что я хочу сказать.

— У тебя есть имя?

«Ты можешь звать меня Билл. Чаще всего это Вильгельм.

«О чем ты хочешь поговорить, Билл? О том, как обстоят дела на Востоке и, возможно, было бы лучше, если бы урожай пшеницы показал свои первые надежды?

Зубы снова белее белых. «Насчет мистера Падилло, мистера МакКоркла». Он толкнул одну из круглых бумажных подставок, которые идут в комплекте. немецкими пивными фирмами. На нем был адрес, и это был не очень хороший адрес.

— Высококлассное место, — сказал я.

"Безопасный. Я встречу тебя там через полчаса. Это даст тебе время допить пиво. Он поднялся и потерялся в потоке машин на тротуаре.

На подставке был указан адрес кафе «Дер Пурзельбаум» — «Сальто». Это было пристанище проституток и гомосексуалистов обоих полов. Однажды я побывал там в компании людей, которым это показалось забавным.

Я подождал пятнадцать минут, а затем поймал такси. Водитель красноречиво пожал плечами, когда я дал ему адрес. Der Purzelbaum был не лучше и не хуже аналогичных заведений в Гамбурге, Лондоне, Париже или Нью-Йорке. Это был подвал, и мне пришлось спуститься на восемь ступенек и пройти через желтую дверь, чтобы попасть в длинную комнату с низким потолком, мягким розовым освещением и милыми на вид маленькими нишами. Тут и там висело много рыболовных сетей. Его покрасили в разные цвета. Билл с блестящими зубами сидел у длинной стойки, которая тянулась на две трети длины левой стороны комнаты. Он разговаривал с барменом, у которого были длинные светлые волнистые волосы и грустные фиалковые глаза. В баре сидели две или три девушки, чьи оценивающие взгляды подсчитывали сдачу в моем кармане. Из ниш доносился шум разговоров и время от времени хихиканье. Музыкальный автомат сзади тихо играл.

Я подошел к бару. Молодой человек, назвавшийся Биллом, спросил по-немецки, хочу ли я выпить. Я сказал пиво, и бармен с грустными глазами молча подал его. Я позволил хозяину заплатить за это. Он взял свой стакан и бутылку и кивнул в сторону задней части заведения. Я последовал за ним, как овца. Мы сидели за столиком рядом с музыкальным автоматом, который был достаточно громким, чтобы никто нас не услышал, но не настолько громким, чтобы нам приходилось кричать.

«Я так понимаю, в книге сказано, что эти вещи можно прослушивать», — сказал я, указывая на музыкальный автомат.

Он выглядел испуганным всего лишь секунду. Потом он расслабился и улыбнулся эта чудесная улыбка. — Вы совсем шутник, мистер Маккоркл.

— Что еще у тебя на уме?

— Мне сказали, что я должен присматривать за тобой, пока ты будешь в Берлине.

"Кто сказал тебе?"

"Мистер. Бурмсер.

— Где ты меня встретил?

«В Хилтоне. Ты не пытался спрятаться.

Я сделал несколько узоров на столе из мокрого пивного стакана. «Не хочу показаться грубым или что-то в этом роде, но откуда мне знать, что ты тот, за кого себя выдаешь? Просто любопытно, а у вас случайно нет одной из тех маленьких черных складных карточек, которые как бы подчеркивают вашу добросовестность?

Улыбка снова взорвалась. «Если он у меня и есть, то в Бонне, Вашингтоне или Мюнхене. Бурмсер велел мне повторить вам номер телефона. Он сделал. Это было то же самое, что Бурмсер написал на листке бумаги тем утром.

«Это придется сделать».

"Как вам это нравится?"

"Как что?"

"Униформа. Костюм, прическа — имидж». На самом деле он сказал «имидж».

«Очень джазовый. Даже изящно.

«Так и должно быть. Я тот, кого наши английские друзья назвали бы свивером. Табурет по совместительству, сутенер — даже немного марихуаны.

— Где ты выучил немецкий?

«Лейпциг. Я здесь родился. Вырос в Ошкоше.

Я был близко.

«Как долго ты этим занимаешься — чем бы ты ни занимался?» Я чувствовал себя второкурсником, спрашивающим шлюху, как она упала.

«С восемнадцати лет. Более десяти лет».

"Нравится это?"

"Конечно. Это ради благого дела». Он тоже это сказал.

«Так что же это за история обо мне? А Падилло?

"Мистер. У Падилло было задание в Восточном Берлине. Он должен был был здесь вчера, но он не появился. Теперь вы прибыли в Берлин, и мы решили, что вы связались с мистером Падилло. Простой?"

"Не совсем."

— Больше я ничего не могу сказать, мистер Маккоркл. Действия г-на Падилло не имеют особого смысла и не подчиняются шаблону. Вчера он ушел от двух туристов в Савиньи и оставил зажигалку и портсигар: этот маневр уклонения озадачил нас. Господин Бурмсер не понимает, зачем вы находитесь в Берлине, кроме как для встречи с господином Падилло. Похоже, что ключ к успеху у вас в руках, и именно поэтому мы хотим следовать за ним».

— Думаешь, Падилло играет в игры? Двойной агент или что-то в этом роде?

Он пожал плечами. «Он слишком очевиден. У г-на Бурмсера было всего несколько минут, чтобы проинформировать меня. Насколько я понял, он просто не понимает действий Падилло. Может быть, у него есть веские причины, а может быть, и нет. Я должен присматривать за тобой. Мы не хотим, чтобы с вами что-нибудь случилось, пока мы не найдем мистера Падилло.

Я встал и наклонился над столом. Я долго смотрел на него. Тогда я сказал: «В следующий раз, когда вы поговорите с мистером Бурмсером, скажите ему это. Скажите ему, что я в Берлине по личным делам и не люблю, когда за мной следят. Скажи ему, что мне не нравится его снисходительность и он мне не нравится. И скажи ему, что если кто-нибудь из его помощников встанет у меня на пути, я просто могу наступить на них.

Я повернулась и прошла мимо бармена с фиолетовыми глазами. Я поймал такси и велел водителю отвезти меня в «Хилтон». Я дважды оглянулся. Я не думал, что за мной следят.

ГЛАВА 8

Когда я проснулся на следующее утро, шел дождь. Это был унылый, плоский, серый немецкий дождь, который делает одиноких людей еще более одинокими и повышает уровень самоубийств. Я посмотрел на Берлин из окна, и он больше не был суровым, веселым и остроумным городом. Это был просто город под дождем. Я взял трубку и заказал завтрак. Выпив третью чашку кофе и взглянув на « Геральд Трибьюн», я оделся.

Затем я сел в кресло, выкурил седьмую сигарету за день и стал ждать, что что-нибудь произойдет. Я ждал все утро. Вошла горничная, заправила постель, вычистила пепельницы и велела мне поднять ноги, пока она будет пользоваться пылесосом. В одиннадцать я решил, что пора выпить. Это убило еще двадцать минут, и еще одна порция довела меня до полудня. Утро было скучное.

В двенадцать пятнадцать зазвонил телефон.

"Мистер. МакКоркл? Это был мужской голос.

"Говорящий."

"Мистер. МакКоркл, это Джон Уэзерби. Я вызываю мистера Падилло. Голос был английский и звучал как школьный. Он аккуратно вырезал согласные и наслаждался гласными.

Я понимаю.

— Мне интересно, будешь ли ты свободен, скажем, в ближайшие полчаса. Я бы хотел зайти и поговорить.

— Уйди, — сказал я. "Я буду здесь."

«Огромное спасибо. До свидания."

Я попрощался и повесил трубку.

Уэзерби постучал в дверь двадцать минут спустя. Я пригласил его войти и указал на стул. Он сказал, что не против виски с содовой, когда я спросил, не хочет ли он выпить. Я сказал ему, что у меня нет газировки, и он сказал, что воды вполне хватит. Я смешала напитки и села в кресло напротив него. Мы поздоровались и выпили. Он подготовил пакет услуг для пожилых людей и предложил его мне. Я принял его и зажег.

«Хорошее место, Хилтон», — сказал он.

Я согласился.

— Знаете, мистер Маккоркл, иногда попадаешь в довольно странное положение. Этот посреднический бизнес может показаться вам немного надуманным, но… — Он пожал плечами и позволил предложению отлежаться и умереть. Его одежда была английской, и он носил ее хорошо. Коричневый твидовый пиджак и не мешковатые темные фланелевые брюки. Старые, но тщательно ухоженные броги из шотландского зерна, которые выглядели удобными. Черный вязаный шелковый галстук. Я повесил его плащ-макинтош на стул. Он был примерно моего возраста, возможно, на несколько лет старше. У него было длинное узкое лицо с сильным красным носом и выступающим подбородком, на котором едва не образовалась ямочка. У него были усы в стиле британских ВВС, волосы длинные и немного влажные от дождя. Они были рыжего цвета, как и его усы.

— Ты знаешь, где Падилло? Я спросил.

"О, да. То есть я знаю, где он был прошлой ночью. Знаешь, он немного передвигается.

«Нет, — сказал я, — я не знал».

Какое-то время он пристально смотрел на меня. — Нет, я полагаю, ты этого не сделал. Возможно, мне лучше объяснить. Раньше я работал в правительстве здесь, в Берлине. Я довольно хорошо узнал Падилло: мы были более или менее в Знаете, у нас была одна и та же работа, и было несколько совместных проектов. У меня до сих пор есть контакты на Востоке — на самом деле довольно много хороших друзей. Падилло связался со мной, и я связал его со своими друзьями. Он остался с ними — немного передвигался, как я уже сказал. Я полагаю, вы получили от него сообщение через мисс Арндт?

"Да."

"Довольно. Что ж, мои дальнейшие инструкции заключались в том, чтобы встретиться с вами сегодня здесь, в «Хилтоне», а сегодня вечером в десять мы должны пойти в кафе «Будапешт».

«Это в Восточном Берлине».

"Верно. Нет проблем. Я лягу на транспорт и мы подъедем. Паспорт у вас есть, не так ли?

"Да."

"Хороший."

"И что?"

— Тогда, я полагаю, мы подождем Падилло.

Я встал и потянулся за стаканом Уэзерби. Он быстро допил последний глоток и протянул стакан мне. Я смешал еще два напитка.

«Большое спасибо», — сказал он, когда я протянул ему напиток.

— Честно говоря, мистер Уэзерби, меня это не особо волнует. Наверное, потому что я этого не понимаю. У вас есть идеи, почему Падилло находится в Восточном Берлине или почему он просто не возвращается через контрольно-пропускной пункт Чарли? Паспорт у него есть.

Уэзерби осторожно поставил стакан и закурил еще одну сигарету. — Все, что я знаю, мистер МакКоркл, это то, что мистер Падилло — предположительно он — платит мне в долларах за то, что я делаю и что я сделал. Я не подвергал сомнению его мотивы, его цели или его образ действий . Мое любопытство уже не такое… скажем так, сильное, как раньше. Я просто выполняю работу, для которой я особенно подхожу».

«Что происходит сегодня вечером в этом кафе?»

«Как я уже сказал, предположительно мы встречаемся с Падилло, и он рассказывает вам, что ему нужно. Если что-нибудь." Он поднялся. — Я зайду к тебе сегодня в девять вечера. Огромное спасибо за напитки.

«С удовольствием», — сказал я.

Уэзерби перекинул плащ через руку и вышел. Я вернулся в кресло и сел там, пытаясь решить, голоден я или нет. Я решил, что да, поэтому достал из шкафа плащ и отправился на поиски лифтов. Я поймал такси и доехал до знакомого ресторана. Мы с владельцем были старыми друзьями, но он был болен, и еда отражала его отсутствие. После обеда я пошел прогуляться, что делаю редко; но долгий день, который предстоял впереди, казался унылой бесконечностью. Я шел по незнакомой улице, оценивая предметы роскоши в маленьких магазинах, когда заметил его. Это был всего лишь периферийный взгляд, но этого было достаточно. Я ускорил шаг, свернул за угол и стал ждать. Через несколько секунд он повернул его почти рысью.

— Есть время? Я спросил.

Это был Маас: все еще невысокий и коренастый, в том же коричневом костюме, хотя выглядел он так, будто его выгнули. Он нес тот же потертый портфель.

«Ах!» он сказал. «Герр Маккоркл. Я пытался тебя догнать».

«Ах!» Я сказал. «Герр Маас. Могу поспорить, что да.

Он выглядел обиженным. Его спаниельские глаза, казалось, вот-вот выпустят слезы.

«Друг мой, нам есть о чем поговорить. Неподалеку отсюда есть кафе, где меня хорошо знают. Возможно, вы будете моим гостем на чашечку хорошего кофе.

«Давайте сделаем стаканчик бренди. Я только что выпил кофе.

"Конечно, конечно."

Мы свернули за угол и направились в кафе. Там было пусто, если не считать хозяина, который молча обслуживал нас. Похоже, он не знал Мааса.

— Полиция тебя когда-нибудь догоняла? — вежливо спросил я.

"Ах это. Они скоро забудут. Это было… как бы это сказать? – недоразумение. Он отмахнулся от него легким движением руки.

«Что привело вас обратно в Берлин?»

Он шумно отпил кофе. «Дело, всегда дело».

Я выпил бренди и попросил еще. «Знаете, господин Маас, вы доставили мне много смущения и неприятностей».

«Знаю, знаю и искренне сожалею об этом. Это было крайне неудачно, и я прошу прощения. Я действительно извиняюсь. Но скажите мне, как поживает ваш коллега, герр Падилло?

— Я думал, ты знаешь. Насколько я понимаю, у вас есть все источники информации».

Маас задумчиво посмотрел в свою пустую чашку. «Я слышал, что он в Восточном Берлине».

«Все это слышали».

Маас слабо улыбнулся. — Я также слышал, что у него есть… или, скажем так, возникли недопонимания со своими… э-э… работодателями.

— Что еще ты слышал?

Маас посмотрел на меня, и его глаза спаниеля стали твердыми, как агат. — Вы думаете, что я простой человек, не так ли, герр Маккоркл? Может быть, шут? Толстый немец, который съел слишком много картошки и выпил слишком много пива?»

Я ухмыльнулся. «Если я вообще думаю о вас, господин Маас, то я думаю о вас как о человеке, который причинил мне много неприятностей с того момента, как вы подобрали меня в самолете. Вы сунули нос в мою жизнь из-за внеклассных занятий моего делового партнера. В результате в моем салоне погиб мужчина. Когда я думаю об этом, я думаю о вас, господин Маас. На тебе написаны проблемы, а проблем я стараюсь избегать».

Маас попросил еще кофе. «У меня неприятности, герр Маккоркл. Именно так я зарабатываю на жизнь. Вы, американцы, все еще очень замкнутый народ. Конечно, у вас есть насилие, а также ваши воры, преступники и даже предатели. Вы странствуете по миру, пытаясь быть (как это называется на жаргоне?) хорошими парнями, и вас презирают за неумелость, ненавидят за богатство, высмеивают и высмеивают за ваше позерство. Ваше ЦРУ было бы посмешищем, если бы не то, что оно контролирует достаточно средств, чтобы коррумпировать правительство, финансировать революцию, подорвать политическую партию. Вы не глупые и не упрямые люди, герр Маккоркл. но вы невежественный народ, бескорыстный народ. И мне тебя жаль».

Я уже слышал все это раньше – от англичан, французов, немцев и остальных. Частично это была зависть, частично правда, и ничто из этого ничего не изменило. Я давно уже отказался ни от вины, ни от гордости за свою национальность, и для того и другого было достаточно причин. У меня была жизнь, которую нужно было прожить, и я прожил ее как мог, приспосабливаясь к меняющимся правилам, избегая, когда это было возможно, пустословия, возможно, немного убегая, но придавая большое значение некоторым вещам, которые все еще казались важными, хотя эти тоже, казалось, стал немного изношенным и потертым.

«Господин Маас, мне сегодня не нужна лекция по гражданскому праву. Я просто хочу, чтобы вы дошли до своей точки зрения — если она у вас есть.

Маас подарил мне один из своих вздохов. «Меня больше не шокирует, друг мой, то, что человек делает с человеком. Нелояльность меня не пугает. Предательство Я считаю правилом, а не исключением. Однако зачастую эти вещи можно превратить в прибыль. Это мое дело. Смотреть." Он поднял левый рукав пальто, расстегнул манжету рубашки и перекинул ее через предплечье. "Видеть это?" — сказал он, указывая на серию цифр, вытатуированных на внутренней стороне его пухлой руки.

«Номер концлагеря», — сказал я.

Он закатал рукав и застегнул его. Он улыбнулся, и в этом не было никакого юмора. «Нет, это не номер концлагеря, хотя кажется, что он один. Я сделал это тату в апреле 1945 года. Оно несколько раз спасало мне жизнь. Я был в концентрационных лагерях, герр МакКоркл, но никогда в качестве заключенного. Ты следуешь за мной?"

«Это не сложно».

«Когда это было необходимо – и выгодно – я был нацистом. Когда это уже было не модно, я стал жертвой нацистов. Вы в шоке?»

"Нет."

"Хороший. Тогда, возможно, мы сможем приступить к делу.

— Я так понимаю, у нас есть?

— Да, у нас есть кое-что относительно герра Падилло. Видите ли, именно он был главной причиной моей поездки в Бонн».

«Кто был другой мужчина?»

Маас легкомысленно махнул рукой. «Маленький функционер, который был заинтересован в покупке оружия. Ничего страшного, на самом деле. У него было мало денег. Но мне хотелось увидеть герра Падилло. И вот тут-то и закрадывается ирония, герр МакКоркл, а может быть, и жалость. Ваше заведение очень тусклое, не так ли? Там мало света?»

"Истинный."

«Как я уже сказал, маленький человек не имел никакого значения. У вас тускло освещено место, так что могу только предположить, что допущена ошибка. Двое ворвавшихся джентльменов застрелили не того человека. Они должны были меня убить». Маас рассмеялся. Это звучало так же забавно, как пишут в письмах люди ха-ха.

— Жаль, насколько я понимаю, в том, что тебя не застрелили. Это не самая смешная история, которую я слышал за долгое время, хотя в ней есть свои моменты».

Маас полез в свой портфель и порылся там. Он вытащил длинную пеструю сигару. «Кубинец», — сказал он. — Тебе нужен один?

«Я предал бы отечество».

Маас закурил сигару и сделал несколько пробных затяжек. «У меня была информация, которую я хотел продать герру Падилло относительно его нынешнего назначения. Видите ли, герр Маккоркл, человек с такими талантами, как герр Падилло, встречается редко. Таких людей трудно найти, и их нужно ценить. В ходе своей деятельности они наживают себе врагов, поскольку их основная функция – срывать тщательно выстроенные планы оппозиции. Герр Падилло, благодаря своим языковым способностям и личной находчивости, добился больших успехов в выполнении своих заданий. Он рассказывал тебе о них?

«Мы никогда это не обсуждали».

Маас кивнул. «Он также разумный человек. Но, как я уже сказал, успехи его были заметны. В ходе своей работы он счел необходимым убрать некоторых достаточно видных политических деятелей. О, не те, кто попадают в заголовки газет, а те, кто, как герр Падилло, работал в тени международной политики. Он, как мне достоверно известно, один из лучших».

«А ещё он делает чертовски хороший горячий ром с маслом», — сказал я.

"О да. Обложка кафе в Бонне. Действительно отлично. По какой-то причине, герр МакКоркл, вы не производите на меня впечатления человека, который стал бы заниматься информационным и политическим бизнесом.

"Ты прав. Я совсем не такой человек. Я просто собираюсь покататься.

"Да. Как вы думаете, сколько наши друзья на Востоке могли бы заплатить за высококлассного агента Соединенных Штатов — за того, кто является непременным условием их разведывательного аппарата ?»

"Я не знаю."

— О деньгах, конечно, не может быть и речи.

"Почему?"

«Амбициозный человек в разведывательной организации США, для которой герр Падилло время от времени подрабатывает, скажем так, не будет искать деньги. Он будет искать переворота, который укрепит его репутацию, блестящего удара, который продвинет его карьеру. Именно это я и пришел сказать герру Падилло. Конечно, за определенную цену».

— И тебя прервали.

"К сожалению, да. Как я уже говорил вам раньше, мои источники превосходны. Стоят они немного, но их надежность не вызывает сомнений. Я узнал, что намечается сделка между нашими русскими друзьями из КГБ и работодателями герра Падилло».

«Какая торговля?»

Маас еще раз затянулся сигарой. Там рос превосходный ясень.

«Вы помните двух мужчин по имени Уильям Х. Мартин и Вернон Ф. Митчелл?»

«Смутно. Они сбежали четыре или пять лет назад».

— Пять, — сказал Маас. «Они были математиками из вашего Агентства национальной безопасности. Они съездили в Мексику, прилетели в Гавану и поймали Российский траулер. А потом в Москве говорили, говорили и говорили. Они были очень общительны, к большому смущению вашего Агентства национальной безопасности. Насколько я помню, практически все крупные страны мира изменили свои коды, что доставило агентству и его компьютеру бесконечные неприятности».

— Кажется, я припоминаю.

«Вы также можете помнить, что эти двое были явными гомосексуалистами. Это вызвало настоящий фурор и в конечном итоге привело к отставке или увольнению директора по персоналу. Фактически, некоторые члены Конгресса считали, что настоящей причиной их бегства была гомосексуальность пары, а не их выраженный ужас по поводу методов шпионажа, используемых вашей страной».

«Некоторые из наших конгрессменов придерживаются старомодных идей», — сказал я.

"Да. Но, похоже, в прошлом году дезертировали еще двое американцев, работавших на ваше Агентство национальной безопасности. Случай почти аналогичен делу Мартина и Митчелла. Однако на этот раз между вашей страной и Советским Союзом, похоже, существовало какое-то молчаливое соглашение о том, что эти два экспоната не будут выставлены напоказ в Москве, несмотря на огромную пропагандистскую ценность. Имена последней пары (кстати, тоже математиков) — Джеральд Р. Симмс и Рассел К. Берчвуд. Симмс и Берчвуд.

«Если бы вы смогли это доказать, вы могли бы продать эту историю газете за большие деньги, герр Маас».

«Да, я мог бы, не так ли? Однако меня больше интересовала продажа его герру Падилло. Или, возможно, мне следует обменять это на некоторую информацию, которая у него может быть. Но позвольте мне продолжить. Пара перебежчиков, Симмс и Берчвуд, тоже были гомосексуалистами — должно быть, что-то не так с семейной структурой в Америке, герр МакКоркл, — и, в отличие от Мартина и Митчелла, ни один из них не излечился внезапно, если так можно выразиться, и не женился на прекрасной красотке. жена. Я считаю, что Мартин действительно нашел семейное счастье в Москве. По крайней мере, так он сказал прессе. Нет, Симмс и Берчвуд продолжали жить вместе – так сказать, в свой медовый месяц – и рассказали советскому правительству все, что знали о Деятельность Агентства национальной безопасности. Мои источники сообщили мне, что они были несколько задеты, потому что не получили такой известности и известности, как Мартин и Митчелл. Однако они рассказали все, что знали. Это было немало.

«Вы направлялись в Падилло», — напомнил я ему.

Маас с сожалением постучал на полтора дюйма сигарой по треугольной бело-черно-красной пепельнице «Мартини и вермут Росси». «Как я уже говорил вам, когда вы так порывисто подумывали сообщить боннской полиции о моем местонахождении, я знал, какова была миссия герра Падилло, и я знал, куда он направляется.

«Похоже, наши российские друзья согласились отправить двух непослушных мальчиков домой — за определенную плату. Падилло должен был организовать перевод сюда, в Берлин, или, скорее, в Восточный Берлин. Он должен был сопроводить их обратно в Бонн на самолете американских ВВС». Именно так Маас это произнес. Его английский становился все более формальным и точным.

«Я не эксперт, но кажется, что это достаточно простая работа».

"Возможно. Но, как я уже сказал, герр Падилло на протяжении многих лет доказал свою эффективность в своих операциях в различных странах коммунистического толка. Я бы сказал, слишком эффективно. Ценой, которую русские потребовали за двух перебежчиков, был добросовестный живой агент США. Ваше правительство согласилось. Они предложили Майкла Падилло».

ГЛАВА 9

Маас внимательно изучал мое лицо после того, как сбросил бомбу. Затем он подал знак владельцу, и тот принес мне еще бренди, а Маасу еще чашку кофе. Он налил в него большую порцию сливок, добавил три кубика сахара и шумно отпил, все еще изучая мое лицо.

— Ты, кажется, потерял дар речи, мой друг.

— Я готовлюсь к возмущенному замечанию, — сказал я.

Он пожал плечами. «Моя небольшая лекция, прочитанная несколько минут назад об изолированности вас, американцев, должна была подготовить вас. Вам не обязательно произносить мне речь. Я слышал их всех в свое время, с той или иной стороны. Герр Падилло занимается бизнесом, который не подчиняется никаким правилам или законам. Это тяжелый и грязный бизнес, который ведется в своей особенно загадочной манере, подпитываемый чрезмерным амбицией, жадностью, интригами, частыми ошибками, а затем ошибками снова, чтобы скрыть первоначальную ошибку.

«Посмотрите на это объективно, если можете. Забудьте о своем общении с герром Падилло. Вот двое людей, чье бегство, если оно будет раскрыто, может вызвать у Соединенных Штатов самое сильное замешательство. Кроме того, если бы их вернули, ваше правительство могло бы узнать то, что они сказали Советам. Могут быть инициированы корректирующие меры. Сколько вы тратите на свое Агентство национальной безопасности? Я видел оценки до полумиллиарда долларов в год. Агентство — это ваш аппарат для взлома кодов. Это также разрабатывает коды США и отслеживает фантастическое количество радиопередач и передач. У вас есть значительные инвестиции в Форт-Мид, где работают десять тысяч человек. По размеру он уступает только вашему Пентагону».

— Вы, кажется, хорошо информированы.

Маас фыркнул. "Всем известный факт. Я говорю о том, что двое перебежчиков, возможно, вывели из равновесия этот огромный механизм. Это может быть взлом намеренно искаженных кодовых сообщений. Эти сообщения считаются основной разведкой. Они помогают определять экономические и военные действия вашей страны в десятках стран. А сколько стоит агент в долларах и центах? Они в полной мере использовали герра Падилло. Он амортизированный агент. Их инвестиции в него окупились многократно. Поэтому они приносят его в жертву так же, как вы пожертвовали бы рыцарем, чтобы получить королеву».

— Упрямые бизнесмены, — пробормотал я. «Вот что сделало Америку великой».

«Но они заключают еще более выгодную сделку, чем предполагают наши друзья на Востоке», — продолжил Маас. «Предлагая герра Падилло, они предлагают агента, который находился лишь на периферии их деятельности. Он работал над конкретными заданиями, и хотя он знал детали этих заданий и имена тех, с кем он работал в конкретных странах, его реальные знания о вашей разведывательной системе крайне ограничены. Так что американцы, с их точки зрения, заключают совершенно блестящую сделку».

— И ты думаешь, Падилло все это знает?

Маас кивнул. «К настоящему моменту да. Иначе я бы не стал рассказывать подробности. Я бы их продал. Я тоже своего рода бизнесмен, герр Маккоркл. И я еще не пришел к своему предложению.

«У вас хороший разговор о продажах. Это напоминает мне продавца подержанных автомобилей, которого я когда-то знал в Форт-Уэрте».

Маас снова вздохнул. «Твой юмор часто ускользает от меня, мой друг. Однако продолжим. Я подозреваю, что герр Падилло попытается в спешке покинуть Восточный Берлин. Безопасность, конечно, будет на высоком уровне. максимум. Стена, хотя и является неуклюжим и некрасивым устройством, остается достаточно эффективной. У меня есть что продать. По словам одного из самых выдающихся американцев, у меня есть выход на продажу».

"Мистер. У Барнума было еще несколько проповедей, которые, возможно, стоит повторить и сейчас. Где ваш выход, господин Маас, и сколько вы просите?

Маас снова порылся в своем портфеле и нашел конверт. «Это карта. Здесь." Он передал его мне. «Конечно, это бесполезно, если не будут достигнуты необходимые договоренности с вопо, которые патрулируют этот конкретный район. Они нашли и сохранили выход (кстати, он идет под водой, а не через нее), и они довольно жадные. Именно поэтому цена достаточно высока».

"Как высоко?"

«Пять тысяч долларов. Половина вперед.

"Так не пойдет."

«Альтернативное предложение?»

— Если Падилло хочет выбраться из Восточного Берлина и если он попал в беду, о которой вы говорите, то это стоит пять тысяч. Но не заранее. Только когда он на выходе, как вы это называете. Мне нужна небольшая страховка, господин Маас. Ваше присутствие, если и когда понадобится выход, придало бы мне немного больше уверенности.

— Вы тоже бизнесмен, герр Маккоркл.

«Самый консервативный».

«Двадцатые и пятидесятые годы вполне подойдут».

— Никаких чеков?

Маас ласково похлопал меня по плечу. «Этот юмор! Нет, дорогой друг; никаких проверок. Теперь я должен уйти. Я надеюсь, что вы договоритесь о деньгах. У меня такое чувство, что герр Падилло согласится на мое предложение.

— Предположим, ему нужно срочно связаться с вами?

«Каждую ночь в течение следующих четырех ночей я буду по этому номеру в Восточном Берлине. Между одиннадцатью и полуночью. К сожалению, я смогу пробыть там только четыре ночи. Начиная с завтрашнего дня. Это ясно? Он поднялся, кратко дело в руках. «Это была очень интересная дискуссия, герр МакКоркл».

«Да, это так, не так ли?»

«Меня будет интересовать решение господина Падилло. Чисто с точки зрения бизнесмена, конечно».

"Еще один вопрос. Кто были те крутые парни, которые застрелили маленького человечка?»

Маас поджал губы. «Боюсь, что КГБ теперь знает, что я знаю, если вы последуете за мной. Мне придется найти способ помириться с ними. Быть мишенью убийцы явно некомфортно».

«Это может заставить тебя нервничать».

— Да, герр Маккоркл, может. Auf wiedersehen ».

«Auf wiedersehen».

Я видел, как он вышел из кафе, сжимая в руках потертый портфель. Я решил, что это трудный способ заработать доллар. Владелец подошел и спросил, хочу ли я чего-нибудь еще. Я сказал ему «нет» и оплатил чек — на что Маас не обратил внимания. Я сидел в кафе в том, что репортеры называют осажденным городом, и пытался во всем разобраться. Я вынул карту из конверта и посмотрел на нее, но я не знал Восточного Берлина, и она была бессмысленной, хотя и казалась достаточно точной, нарисованной в масштабе от одного дюйма до двадцати метров. Туннель оказался длиной около шестидесяти метров. Я положил карту обратно в конверт. Возможно, оно стоило пять тысяч долларов.

Я встал и вышел из кафе. Я поймал такси и вернулся в «Хилтон». Я проверил стол на наличие сообщений. Их не было. Я купил номер «Шпигеля» , чтобы узнать современные немецкие предрассудки, и поднялся на лифте в свою комнату. Я открыл дверь, и они оба сидели на тех же стульях, где мы с Уэзерби сидели ранее. Я бросил журнал на кровать.

«Конфиденциальность — это то, чему я начинаю уделять очень большое внимание. Чего ты хочешь, Бурмсер?

С ним был Билл или Вильгельм, чувак с чудесной улыбкой.

Бурмсер скрестил длинные ноги и нахмурился. На его лбу появились четыре морщинки. Возможно, это был знак того, что он задумался.

— Тебя ждут неприятности, Маккоркл, — сказал он.

Я кивнул. "Хороший. Это моя проблема, а не твоя».

«Вы видели Мааса», — сказал он обвиняюще и назвал кафе.

«Я передал ему ваше сообщение. Он не был впечатлен». Я сел на кровать.

Бурмсер встал, подошел к окну и уставился наружу, сжав руки в кулаки и положив их на бедра. — Чего Падилло от тебя хочет?

— Не твое чертово дело, — сказал я. Вышло достаточно приятно.

Он отвернулся от окна. — Ты не в себе, МакКоркл. Ты возишься с горшком дерьма, которое прольется на тебя. Тебе лучше сесть на следующий самолет и вернуться в Бонн и открыть свой салун. Ваша единственная ценность для нас в том, что вы можете связать нас с Падилло до того, как он попадет в передрягу, из которой не сможет выбраться. Но ты говоришь мне, что это не мое чертово дело. Позвольте мне сказать вам, что у нас нет времени нянчиться с вами, а Бог знает, оно вам нужно.

«Сегодня за ним следили», — сказал Билл.

Бурмсер с отвращением махнул рукой. «Боже, за ним, наверное, кто-то присматривал с тех пор, как он уехал из Бонна».

"В том, что все?" Я спросил.

«Не совсем», — сказал Бурмсер. «Падилло решил вести себя мило, как и ты. Он знает лучше и, возможно, думает, что сможет позаботиться о себе. Он не плох, я признаю. На самом деле он чертовски хорош. Но не так уж и хорошо. Никто не делает этого — не тогда, когда он сопротивляется обеим сторонам. Он встал. На этот раз Билл-Вильгельм тоже встал. — Когда увидишь Падилло, скажи ему, что мы его ищем, — продолжал Бурмсер резким и скрипучим голосом. — Скажи ему, что он зашёл слишком глубоко, чтобы выбраться.

«В горшке с дерьмом», — предложил я.

— Верно, Маккоркл: в горшке с дерьмом.

Я встал и подошел к Бурмсеру. Билл-Вильгельм переехал быстро. Я повернулся к нему. — Не волнуйся, сынок. Я не собираюсь его бить. Я просто собираюсь ему кое-что сказать». Я постучал пальцем по груди Бурмсера. «Если у кого-то проблемы, так это у тебя. Если кто-то играл это мило, так это вы. Я скажу вам то же самое, что сказал вашему другу, только немного подробнее. Я в Берлине по личному делу, которое касается партнера моего бизнеса. Что касается меня, я намерен сохранить этот бизнес, оказывая любую возможную помощь своему партнеру».

Бурмсер с отвращением покачал головой. «Ты тупой, МакКоркл. Настоящий тупой ублюдок. Пойдем, Билл.

Они уехали. Я подошел к телефону и набрал прямой междугородний звонок в Бонн. Он ответил с первого звонка.

«Сидишь в своем любимом кресле и потягиваешь любимый напиток, Куки?»

«Привет, Мак. Где ты?"

«Берлинский Хилтон», и мне нужно пять тысяч баксов сегодня к восьми часам вечера. Пятидесятые и двадцатые годы».

Наступила тишина. — Я думаю, — сказал Куки.

— Ты имеешь в виду, что пьешь прямо из бутылки.

"Помогает. Есть две возможности: голубь в American Express или другой в Deutsche Bank в центре города. У меня их много на обоих счетах. Я богат, ты знаешь.

"Я знаю. Банк закрыт, не так ли?

«Я крупный вкладчик. Я получу это.

«Можете ли вы улететь сюда вечерним рейсом?»

"Конечно. Я скажу Нью-Йорку, что подхватил вирус».

— Я сниму тебе комнату.

«Сделайте это люкс. Я знаю пару голубей в Берлине. Возможно, нам понадобится место, чтобы порезвиться. Кстати, мой друг из Дюссельдорфа только что уехал. Кто-то прослушивал телефон в твоей квартире и в салоне.

"Я не удивлен."

"Увидимся ночью. С деньгами.

— Я ценю это, Куки.

«Никакого пота».

На часах было четыре часа дня, а до того, как Уэзерби должен был забрать меня, оставалось пять часов. Я посмотрел на бутылку виски, но отказался от нее. Вместо этого я спустился в вестибюль, зарезервировал для Куки номер и обналичил чек на две тысячи марок. Я вернулся в свою комнату, выписал мистеру Куку Бейкеру чек на пять тысяч долларов, положил его в конверт и запечатал. Я вынул из чемодана пистолет 38-го калибра и положил его в карман куртки. Затем я смешал напиток и передвинул стул, чтобы иметь возможность любоваться видом на город. Я долго сидел там, наблюдая, как тени превращаются из серых в черные. Серый и черный цвета соответствовали моим мыслям. Это был долгий и одинокий день.

В восемь сорок пять Куки позвонил из вестибюля. Я сказал ему подняться, и он сказал, что придет, как только зарегистрируется и принесет сумку в свою комнату. Через десять минут он постучал в дверь. Я впустил его, и он протянул мне плотно завернутый пакет толщиной чуть больше дюйма. «Мне пришлось принять сотни — десять из них», — сказал он. «Десять сотен, пятьдесят пятидесятых и семьдесят пять двадцатых. Это пять тысяч баксов.

Я протянул ему конверт с чеком. «Вот мой чек». Он не смотрел на это, а я не считал деньги.

«Было ли это много хлопот?»

«Мне пришлось пригрозить забрать мой аккаунт, вот и все. Где выпивка?

«В шкафу».

Он взял его и налил себе выпить, свой обычный полстакана.

«Хочешь льда?»

«Это занимает слишком много времени. У меня была очень сухая поездка. Я сидел рядом с этим голубем, который боялся приземления. Она хотела держать меня за руку. Она держала его между ног. Она секретарь турецкого торгового представительства. Что у тебя нового и почему у тебя в кармане такая подозрительная выпуклость? Это портит драпировку.

«Я ношу с собой большие суммы денег».

«Майк попал в затруднительное положение на пять тысяч долларов? Это респектабельная проблема. Я отвернул стул от окна так, чтобы оно смотрело в комнату, и сел. Куки устроился на двух подушках на кровати, прижимая напиток к груди.

"Мистер. Бурмсер позвонил мне, — сказал я. «Он думает, что я тупой ублюдок. Я склонен согласиться».

— С ним был мальчик из рекламы зубной пасты?

"Ты его знаешь?"

"Мы встретились. Он очень умело обращается с ножом. Я понимаю."

«Это часть его имиджа».

Личная шутка Куки заиграла у него на устах. «Кажется, ты бежишь с быстрой толпой в загородном клубе».

В дверь легко постучали. Я встал и открыл его. Уэзерби стоял там, его лицо было цвета мокрой газетной бумаги. — Боюсь, рановато, — пробормотал он, затем ввалился в комнату и растянулся на полу. Однажды он попытался встать, вздрогнул и замер. На спине его макинтоша была небольшая дырка. Я быстро опустился на колени и перевернул его. Его руки были в крови, и когда его пальто и куртка распахнулись, я увидел, что его рубашка была пропитана кровью. Глаза его были открыты, рот разинут, а зубы оскалены в улыбке или гримасе: трудно было сказать в чем.

Куки сказал: «Он мертв, не так ли?»

«Он, должно быть, сдерживал кровь».

Я пощупал пульс на его шее. Казалось, это то, что нужно сделать. В этом не было необходимости. Он был настолько мертв, насколько выглядел, настолько мертв, насколько мог бы быть.

ГЛАВА 10

Я отступил назад и ударился о кровать. Казалось, мне нужно что-то сделать , поэтому я сел на него и уставился на распростертое тело Уэзерби. Я пытался придумать что-нибудь еще, кроме сидения на кровати, но ничего не приходило в голову.

"Кто он?" – спросил Куки.

«Он сказал, что его зовут Джон Уэзерби, что он британец и что он работал с правительством здесь, в Берлине. Он сказал, что собирается отвезти меня сегодня вечером в кафе «Будапешт», чтобы встретиться с Падилло. Он работал на него. Он сказал."

"Что теперь?"

Я еще раз посмотрел на Уэзерби. "Ничего. Я пойду в кафе один. Тебе лучше пойти в свою комнату.

— Никаких полицейских?

— Они будут здесь вскоре после того, как придет горничная, чтобы застелить постель. Если Майк попал в ситуацию, в которой гибнут люди, то он в плохом состоянии. Я не могу ждать. Времени не хватает».

— Думаю, я пойду с ним.

«Это не твое шоу».

— У меня есть пять тысяч инвестиций, а вы, возможно, проходите проверку на фальшь.

«Присоединяйтесь к нам, и у вас, возможно, не будет возможности узнать».

Куки улыбнулся своей шутливой улыбкой. «Сначала я хочу зайти в свою комнату. Встретимся там через пять минут. Он перешагнул через ноги Уэзерби и вышел.

Прошло некоторое время после ухода Куки, прежде чем я встал, надел плащ и сунул пачку денег в один карман, а револьвер — в другой. Это больше не казалось смешным. Я подошел к окну и уставился на свет, а когда почувствовал, что прошло пять минут, спустился на лифте в номер Куки.

— Мечта шлюхи, — сказал он, открывая дверь на мой стук. Он подошел к своему чемодану, который лежал раскрытым на одной из двух двуспальных кроватей, занимавших большую часть комнаты. Он достал длинную тонкую серебряную флягу и сунул ее в задний карман.

— Я вижу, что я беру только самое необходимое.

— Аварийные пайки, — сказал Куки. «Я намерен обойтись местными вещами».

Он задумчиво посмотрел на свой чемодан, как будто заколебался, а затем достал зловещего вида револьвер с коротким стволом. Это было уродливое ружье, предназначенное для быстрого и близкого использования, а не для стрельбы по кроликам с заднего крыльца.

"Что это такое?" Я сказал.

«Это, — сказал он, деликатно держа пистолет за двухдюймовый ствол, — револьвер «Смит и Вессон» калибра .357 «Магнум». Обратите внимание, что передний конец спусковой скобы удален. Также обратите внимание, что шпора молотка устранена, что исключает возможность зацепления ею за одежду, если оружие необходимо изготовить быстро». Он осторожно положил револьвер на кровать, снова порылся в чемодане и достал короткую кожаную кобуру.

«Это сделал старый добрый мальчик из Калхуна, штат Миссисипи, по имени Джек Мартин. Это называется кобура Бернса-Мартина. Передняя кромка открыта и имеет пружину, которая проходит вокруг цилиндра пистолета, удерживая его плотно». Он взял револьвер и поставил его на место. «Таким образом. Я скоро продемонстрирую.

Он снял куртку и ремень и продел ремень через кобуру. Когда он снова надел ремень, кобура с пистолетом оказалась высоко на его правом бедре. Он надел куртку и потянул за лацканы. Пистолета не было видно, даже выступа не было. «Теперь, когда вы хотите быстро достать оружие, вы просто поворачиваете его вперед. Если вы посчитаете до трёх тысячами…

Я насчитал «тысячу». Тело Куки расслабилось, как свободная резинка. Его правое плечо слегка опустилось на счет «две тысячи», а на счет «три тысячи» он качнул бедрами влево, и его рука смахнула край пальто. Прежде чем я успел произнести «три тысячи», я посмотрел в дуло револьвера. Это казалось еще более уродливым, чем раньше.

"Ты быстрый."

«Примерно полсекунды, может быть, шесть десятых. Лучшие из существующих могут сделать это за три десятых».

— Где ты этому научился?

Куки положил пистолет в кобуру. «В Нью-Йорке, когда я был в полете. Я планировал драку на Мэдисон-авеню с двумя моими партнерами. В то время это казалось хорошей идеей. Несколько лет назад один эксперт воспользовался увлечением быстрым рисованием и начал набирать учеников. Я имел в виду вызвать на дуэль господ Брикуолла и Хиллсмана из Бейкера, Брикхилла и Хиллсмана. Раньше я запирался в своем кабинете и часами тренировался перед зеркалом. Когда я стал достаточно хорош, я поехал на свою ферму в Коннектикуте и начал тренироваться по стрельбе. Это была чертова одержимость. Должно быть, я выпустил пятнадцать или двадцать тысяч выстрелов. И наконец я нашел идеальную цель».

"Что?"

«Квартовая банка томатного сока. Я купил их по ящику, поставил концами ко мне, прислонив к стене сарая, и двинулся прочь. Вы когда-нибудь видели, чтобы пуля 357-го калибра открывала банку томатного сока?

«Никогда, — сказал я, — но, с другой стороны, я не особо люблю томатный сок».

«Это бах, вау и сон. Эта чертова штука взрывается повсюду. Похоже на кровь. Распрямляет банку, как будто вы ее отрезали. его вскрыли ножницами для жести и расплющили кувалдой. Самое приятное».

«Но вы никогда не получали удовлетворения от своих партнеров?»

"Нет. Вместо этого я провел пару недель на забавной ферме, высыхая».

Куки закрыл чемодан и надел пальто. "Пойдем?" Я посмотрел на часы. Было девять двадцать. Мы должны были быть в кафе «Будапешт» в десять. — Тебе не обязательно идти, Куки. Вероятно, вы попадете в беду.

Его тайно-шутливая улыбка на мгновение мелькнула. «Скажем так, я думаю, что хотел бы пойти с нами, потому что мне тридцать три года, и я никогда ничего серьезного не делал».

Я пожал плечами. «Они выгнали Христа из игры в тридцать три года, и Он вернулся. Но вы пытаетесь сделать это на собственном горьком опыте».

Мы спустились на лифте и быстро прошли через вестибюль. Никто не смотрел и не показывал пальцем. Джон Уэзерби, должно быть, все еще был один, незамеченный и мертвый в моей комнате. Я не мог оплакивать Уэзерби, потому что не знал его, хотя мне нравилась его тихая компетентность. Во всяком случае, его смерть казалась слишком случайной и бессмысленной, как и большинство насильственных смертей. Но, возможно, они лучше тех, у которых темная и тихая комната; наркотическая боль; перешептывающиеся медсестры, шлепающие в туфлях на резиновой подошве; и семья, и один или два друга, которым не все равно, и которые тоже задаются вопросом, как долго ты продержишься и будет ли шанс перенести коктейльное свидание на половину шестого.

Мы вышли из отеля «Хилтон» и направились к церкви кайзера Вильгельма.

— Когда вы в последний раз были в Восточном секторе? – спросил Куки.

"Много лет назад. До того, как стена поднялась.

— Как ты прошел?

Я пытался вспомнить. «Думаю, я был немного напряжен. Я вспоминаю пару девушек из Миннеаполиса, которые остановились в отеле «Хилтон». Они были со мной. Мы только что поймали такси и проехали через Бранденбургские ворота. Нет проблемы."

Куки оглянулся через плечо. "Времена изменились. Теперь мы, иностранцы, проходим через КПП «Чарли» на Фридрихштрассе. Чтобы дозвониться, могло потребоваться около часа, в зависимости от того, понравился ли Вопо ужин. У вас есть паспорт?

Я кивнул.

«Раньше было восемьдесят официальных способов попасть в Восточный Берлин», — сказал Куки. «Сейчас их восемь. Нам нужна машина».

"Есть идеи?" - сказал я и оглянулся через плечо.

«Арендуйте один. На Бранденбургской штрассе есть место под названием «День и ночь».

Мы поймали такси и велели водителю отвезти нас на Бранденбургскую штрассе, до которой было около трех минут. Выбрали новый Мерседес 220. Я показал водительские права.

«Как долго вы будете пользоваться машиной?» — спросил мужчина.

«Два-три дня».

— Залога в двести марок будет достаточно.

Я отдал ему деньги, подписал договор аренды и положил проездную книжку и другие бумаги в бардачок. Я сел за руль, нажал на тормоза, чтобы проверить, работают ли они, и завел двигатель. Куки вошел и захлопнул дверь.

«Звучит банально», — сказал он.

«Они не делают их такими, как раньше».

«Они никогда этого не делали».

Я свернул налево из гаража Tag und Nacht и направился на Фридрихштрассе. Обычно в Берлине можно не обращать внимания на ограничение скорости, но я придерживался скромных сорока-пятидесяти километров в час. Машина управлялась хорошо, но особого рвения не проявляла. Это была просто машина, созданная для того, чтобы доставлять вас туда и обратно с минимальным дискомфортом. Я свернул налево на Фридрихштрассе.

«Какая форма?» — спросил я Куки.

«Достаньте свой паспорт; солдат захочет на это взглянуть».

Я ехал дальше и остановился, когда рядом стоял скучающий солдат. перед белой хижиной помахал мне рукой. Он взглянул на наши паспорта, а затем вручил нам отпечатанный на мимеографе листок, в котором предостерегал меня от перевозки в машине лиц неамериканского происхождения, предостерег меня соблюдать все правила дорожного движения, поскольку «чиновники Восточного Берлина деликатно относятся к своим прерогативам», и предостерегал нас от участия в ненужном разговоре с жителями Восточного Берлина.

«А что, если мне придется спросить, где Джон?» - сказал Куки.

«Вы можете пописать в штаны, мистер, мне все равно. Просто сначала заполните это».

Это была форма с запросом времени нашего возвращения на контрольно-пропускной пункт. Я поставил полночь.

"Что-нибудь еще?"

«Вот и все, приятель. Просто будь вежлив с фрицами.

Западногерманский полицейский, стоявший ближе к переходу, зевнул и помахал нам рукой, а я зигзагом проехал на машине через ряд заграждений из белых столбов и припарковал ее. После этого это было не намного хуже, чем вырвать зуб. Была валютная декларация. Мы солгали об этом. Потом был паспортный контроль. В очереди больше никого не было, и народной полиции, похоже, больше нечего было делать.

«Вы бизнесмен», — сказал он, листая мой паспорт.

"Да."

«Какой тип бизнеса?»

"Ресторан."

Он прочитал обо мне еще немного, а затем сунул паспорт в прорезь позади себя, где кто-то еще получил возможность узнать, какого я роста, веса, какого цвета мои волосы и глаза и какие страны я мог посетить в последние несколько лет.

Куки был следующим. — Герр повар Бейкер? — спросил Вопо.

"Да."

— Разве это не странное имя?

«Один получает комментарий или два».

«Вы специалист по связям с общественностью?»

"Да."

Вопо задумчиво кивнул. «Кто такой специалист по связям с общественностью, герр Бейкер?»

«Мы занимаемся контролируемым разоблачением», — сказал Куки.

Вопо нахмурился. Это был невысокий жилистый мужчина с лисьим лицом и бровями, которые нужно было расчесать. «Вы пропагандист?»

«Только для неодушевленных предметов — мыла, дезодоранта для подмышек, лосьона для бритья. Только самое необходимое. Никакой государственной работы».

Немец с острым лицом прочитал еще немного о Куки и решил, что его паспорту не нужно проходить через щель. Он получил мою обратно, прострелил наручники и приготовился к операции. Сначала штамп дважды проставили на блокноте, затем его осмотрели, а затем с твердым, но ярким ударом наложили на паспорт. Вопо немного полюбовался его работой, а затем, бегло взглянув на документы на машину, вернул нам паспорта. Мы сели в «Мерседес» и поехали по Фридрихштрассе до Унтер-ден-Линден, примерно в полумиле отсюда.

Я ехал медленно. Восточный Берлин оказался еще более унылым, чем я его помнил, движение было неровным, а пешеходы шли так, как будто им приходилось, а не потому, что они вышли на вечернюю прогулку. Их лица были бесстрастными, и они, казалось, почти не улыбались, даже когда разговаривали друг с другом; но, впрочем, я не мог припомнить в наши дни многих столичных бульваров, где пешеходы отличаются веселыми лицами.

— Что произойдет, если мы не вернемся к полуночи? — спросил я Куки.

"Ничего. Наверное, они как-то пометили наши паспорта, чтобы, если мы не придем и кто-то другой попытается ими воспользоваться, они могли это заметить. Но та форма, которую мы подписали, когда думали, что вернемся, — это просто рутина. Никого не волнует, как долго ты останешься».

Мы свернули направо на Унтер-ден-Линден. — Идите прямо через площадь Маркса-Энгельса, пока не дойдете до Сталинской аллеи или как там ее сейчас называют — аллеи Карла Маркса, — и я покажу вам, где повернуть налево. Я думаю."

«Звучит так, как будто вы бывали здесь раньше», - сказал я.

"Нет. Я спросил посыльного в отеле «Хилтон». Посыльные знают все. Он сказал, что это помойка.

«Это вписалось бы в оставшуюся часть вечера».

— Что ты обо всем этом знаешь?

Я закурил. «Ничего из первых рук. Просто по слухам. Сегодня я видел Уэзерби, и он сказал, что отвезет меня к Падилло, у которого какие -то проблемы. После Уэзерби я столкнулся с Маасом, загадочным человеком, который утверждает, что Падилло обманули — что его готовы обменять на двух перебежчиков из Агентства национальной безопасности. За пять тысяч долларов Маас говорит, что сможет вывезти Падилло из Восточного Берлина через туннель. Похоже, он думал, что Падилло купится на эту идею. Он хотел половину вперед, но я отказался и позвонил тебе, чтобы попросить деньги. Вот и все, кроме Бурмсера и его помощника с широкой белой улыбкой.

«Одно дело», — сказал Куки.

"Что?"

— Масс заключит с тобой сделку, если у него есть туннель.

«Как это?»

«Комнат на этой стороне, достаточно близко расположенных к стене, чтобы можно было вырваться, практически не существует. Но жители Западного Берлина, за стеной, берут до двух с половиной тысяч баксов только за комнату, куда можно забежать, чтобы тебя не подстрелили после того, как ты перепрыгнешь.

«Есть люди, которые заработают деньги независимо от взятки — пожара, эпидемии, голода или войны». Квартиры, мимо которых мы проезжали, были в спешке снесены в 1948 году. Их штукатурка и штукатурка снаружи отслаивались, обнажая красный кирпич под ними. Кирпич выглядел как сердитые красные язвы. Балконы провисли и вяло прилипали к зданиям.

— Ты еще можешь вернуться, — сказал я.

«Прямо», — приказал Куки. «Вы знаете, сколько из них переходило дорогу прямо перед тем, как стена была возведена?»

— Около тысячи в день.

«Это тридцать тысяч в месяц. В основном рабочие, но и лодка или две с инженерами, врачами, учеными, техническими специалистами всех мастей. Со стороны Бонна это был плохой пиар».

"Как?"

«Они слишком много говорили об этом. Они втирали его до тех пор, пока не стало жгло. Ульбрихт поехал в Москву и убедил Хрущева закрыть его: ГДР не выдержала конфуза. Запад вел счет, и каждый раз, когда они достигали тысячи, газеты помещали это во «второстепенные» заголовки. Итак, в один жаркий августовский день, когда Ульбрихт вернулся из Москвы, слух разошелся. Сначала была просто колючая проволока. Потом начали возводить стену: бетонные плиты квадратный метр. А когда они обнаружили, что этого недостаточно, они добавили примерно ярд шлакоблоков. Мой знакомый парень из Lone Star Cement взглянул на это и сказал, что это паршивая работа — с профессиональной точки зрения».

«Так что же должен был сделать Бонн?»

«Поверните здесь налево. Они должны были знать, что цена растет. Разведка у них была паршивая, но не хуже нашей или британской. Может времени не было, но блоки надо было отливать, цемент заказывать. Кто-то должен был застегнуть пуговицы. Вы не собираетесь строить стену длиной двадцать семь миль посреди большого города без нескольких протечек. Если бы они знали, они могли бы пустить в ход свои пропагандистские орудия. РИАС мог бы еще больше выбить из красных ад. Британцы, американцы и французы могли бы послать так называемые «кратко сформулированные ноты». В Западном Берлине работало шестьдесят тысяч жителей Восточного Берлина. Некоторые из них могли бы остаться. Черт, они могли бы сделать много чего».

«Все, что им было нужно, это хороший пиарщик».

Куки ухмыльнулся. "Может быть. По крайней мере, Восток был готов к этому, создав организацию, которую они назвали «Союз дружбы народов Германской Демократической Республики». Винты этого наряда начали стрелять по трем точкам, и все они были направлены на то, чтобы оправдать стену. Во-первых, они много кричали о том, как Запад побуждал врачей, инженеров и других людей переходить границу, используя то, что они называли «хитростью и хитростью». бесчестные методы». При переводе выходят деньги.

«Во-вторых, те, кто жил в Восточном Берлине и работал в Западном Берлине, получали четыре восточногерманских марки за каждую заработанную западную марку D. Это означало, что парень мог переехать в Западный Берлин, устроиться простым чернорабочим и зарабатывать столько же, сколько специалист с университетским образованием, работавший на Востоке. Похоже, их это тоже немного беспокоило.

«И, в-третьих, они все были расстроены контрабандой. Или, может быть, русские были недовольны. Во всяком случае, сторонники Востока утверждали, что стена была воздвигнута для того, чтобы остановить «нелегальный вывоз» таких вещей, как оптические инструменты, дрезденский фарфор, плауэнские кружева и тому подобное. Они утверждали, что это обходится им в тридцать пять миллиардов марок в год, сколько бы это ни было.

«Возможно, вы правы в том, что Запад слишком много хвастался количеством беженцев», — сказал я.

— Наверное, я бы сделал то же самое.

«Это было слишком хорошо, чтобы игнорировать – особенно если вы кричите об объединении. Но сейчас это уже академический подход – все равно, что назначить игру третьим игроком в понедельник, а не в воскресенье. А если вам нужен прогноз МакКоркла, я буду рад его сделать».

"Что?"

«Эта стена не рухнет — по крайней мере, при нашей жизни».

— Делай ставку только на подпруга, Мак. Мы чертовски близко к этому, где бы оно ни было. Поверните налево."

Я свернул налево на темную злую улицу, названия которой я не уловил и даже не искал. Мы проехали квартал, и на углу оказалось кафе «Будапешт», первый этаж трехэтажного здания с маленькой электрической вывеской, у которой перегорела половина лампочек. Это было довоенное здание, и было видно, что оно было залатано штукатуркой, более новой, чем оригинал. Парковка не была проблемой. Мы вышли и пошли к входу, который был утоплен в углу здания, выйдя на тротуар.

Куки распахнул тяжелую деревянную дверь, и мы вошли. Комната была около шестидесяти футов в длину и тридцати пяти футов в ширину. Потолок был высокий, а в дальнем конце была площадка, где оркестр из четырех человек исполнял утомленную версию «Happy Days Are Here Again». Несколько пар двигались по танцполу размером двенадцать на двенадцать. Две девушки танцевали вместе. По обеим сторонам комнаты стояло несколько темных деревянных кабинок, а бар располагался впереди, рядом с дверью. Заведение было заполнено на четверть, и мы, похоже, пропустили счастливый час. Мы не снимали пальто.

«Давайте попробуем стол», — сказал я.

Мы сели за один возле двери.

"Который сейчас час?" — спросил я Куки.

«Без пяти десять».

«Давайте остановимся на водке. Я понимаю, что это наполовину прилично.

Подошла официантка, и я заказал две водки. Мы привлекли столько же внимания, сколько блоха в собачьем загоне. Официантка вернулась с напитками и стала ждать оплаты. Куки дал ей несколько D-марков и отмахнулся от сдачи. Она не улыбнулась. Она не сказала спасибо. Она ушла, устало остановилась возле кабинки и разглядывала свои ногти. Через некоторое время она начала жевать один из них.

Куки выпил половину водки и улыбнулся. "Неплохо."

Я отпил свой. Я не могу отличить водку, кроме доказательства. Это было высокооктановое.

"Что же нам теперь делать?" он спросил.

"Ждем."

— А что, если ничего не произойдет?

«Мы возвращаемся в «Хилтон», и я объясняю, что мертвое тело делает в моем номере. Возможно, ты что-нибудь придумаешь.

Мы сидели там, пили водку и слушали, как группа исполняет свою версию «Deep Purple». Ровно в десять вечера дверь открылась, и вошла девушка. На ней было темно-зеленое кожаное пальто с поясом и черные туфли на высоком каблуке. Волосы у нее были темные, длинные и ниспадали до плеч, уложенные в так называемую стрижку «паж». Она подошла к нашему столу и села.

«Закажите мне бокал вина», — сказала она по-немецки.

Я подал знак официантке. Она подошла, и я заказал вино.

«Где Уэзерби? — спросила девушка. Она произносила «w» как «v», а «th» как «z».

"Мертвый. Выстрелил."

Люди регистрируют шок по-разному. Некоторые задыхаются и начинают говорить «нет» снова и снова, как будто через отрицание можно вернуть все к тому, что было. Другие более театральны: они бледнеют, глаза у них увеличиваются, и они начинают жевать костяшки пальцев прямо перед тем, как закричать или закричать. А есть и те, кто, кажется, просто немного умирает. Девушка была такой. Она замерла совершенно неподвижно и, казалось, перестала дышать. Она простояла так, казалось, долго, а потом закрыла глаза и спросила: «Где?»

Я по глупости начал было говорить «сзади», но ответил: «В Западном Берлине, в Хилтоне».

Официантка приближалась к нам, но девушка ничего не сказала. Куки нашел еще немного денег и снова заплатил, на этот раз увеличив чаевые. Благодарностей по-прежнему не было.

"Кто ты?" Я спросил.

«Марта. У него должна была быть машина.

"ВОЗ?"

«Уэзерби».

"У меня есть машина."

«Вы Маккоркл?»

Я кивнул. «Это Бейкер. Это Марта. Поскольку это была девочка, Куки подарил ей свою ослепительную улыбку. Его немецкого было недостаточно, чтобы поддерживать разговор. Я не был уверен, что мой тоже.

«Падилло ничего не сказал о другом человеке».

«Он друг».

Она взглянула на часы. — А Уэзерби… он сказал что-нибудь перед смертью? У нее это получилось достаточно хорошо.

"Нет."

Она кивнула. «Какая у тебя машина?»

— Черный «Мерседес», новый, припаркованный через дорогу.

— Допей напитки, — сказала она. "Рассказать анекдот. Посмейтесь, а затем уходите. Прежде чем уйти, пожмите мне руки оба. Он не говорит по-немецки?»

"Нет."

— Тогда скажи ему.

Я сказал ему.

Девушка сказала: «Иди к своей машине и заведи двигатель. Я приду через минуту или около того.

Я повернулась к Куки и похлопала его по спине. «Когда я закончу это говорить, посмотрите, как громко вы сможете смеяться. ОК. Вы можете начать в любое время».

Куки засмеялся, девушка засмеялась, и я засмеялся. Мы пожали друг другу руки, сказали auf wiedersehen и вышли за дверь. Девушка осталась сидеть за столом.

Стало прохладно, и я поднял воротник пальто, пока мы поспешили к «Мерседесу». Машина, припаркованная в квартале, завела двигатель, включила фары и закрутила колеса, спеша уйти от обочины. Он с ревом помчался к нашему углу, и я дернул Куки за руку. Машина была длинной и темной и чем-то напоминала послевоенный «Паккард». Казалось, он был нацелен на нас, и мы отступили на тротуар. Машина поравнялась с нами и слегка замедлила ход, и я увидел, что на переднем сиденье сидели двое мужчин, а на заднем - один. Двое впереди не смотрели на нас. Задняя дверь распахнулась, и оттуда вывалился мужчина, один раз кувыркаясь, прежде чем остановиться на спине в сточной канаве.

На нас посмотрело лицо с открытыми глазами и длинными черными волосами, спутанными и грязными. Однако зубы блестели так же бело, как и прежде. Ничего не пропало, но в улыбке не было юмора. Билл-Вильгельм лежал мертвым в сточной канаве, а машина продолжала двигаться и занесло за угол, двигатель работал, задняя дверь все еще хлопала, когда мужчина на заднем сиденье пытался ее закрыть.

«Поехали», — сказал я и помчался к «Мерседесу».

Я запустил двигатель и трижды постучал в звуковой сигнал. Девушка, кажется, поняла, потому что дверь кафе открылась, и она побежала к машине, когда я включил свет. Увидев тело, она слегка остановилась, но ненадолго. У меня была открыта задняя дверь, и машина ехала, когда она ее захлопнула.

"Что случилось?"

«Они подбросили нам американского агента. Каким образом?"

«Прямо, а затем на втором перекрестке налево. Он выглядел мертвым.

"Он был. С Падилло все в порядке?

— Он был час назад.

— В этом городе это очень долго.

"Куда мы идем?" — спросил Куки.

— Я просто следую указаниям, — сказал я.

«За нами следят», - сказала она.

Я мельком увидел свет фар в зеркале заднего вида. «Приготовьтесь», — сказал я ей. — Насколько ты хорошо владеешь этим пистолетом, Куки?

"Неплохо."

«Можете ли вы получить шину?»

«С тридцати или тридцати пяти футов. Больше не надо."

«Хорошо, я собираюсь быстро пройти следующий поворот, а затем нажать на тормоза. Выпрыгни и посмотри, на что ты способен».

Я прибавил скорость, сбросил «Мерседес» на вторую позицию и свернул за угол на толстых рессорах. Я резко затормозил у обочины, а Куки выскочил и побежал к повороту. Пистолет был у него в руке. Он прикрылся краем здания. Автомобиль быстро начал поворот, водитель отлично использовал передачу и тормоза. Куки тщательно прицелился и дважды выстрелил. У машины лопнуло правое переднее и заднее колесо, из-за чего звук выстрела отразился двойным эхом. Машина накренилась к бордюру, и я увидел, как водитель пытается совладать с управлением, но было слишком поздно, и она перелетела через дальний бордюр и красиво врезалась в здание. К тому времени Куки вернулся в «Мерседес», и я включил педаль газа. сильно прижался к доске пола. Это не было соревновательным пиком, но он был стабильным. Куки достал фляжку и выпил. Он предложил это девушке на заднем сиденье, но она отказалась.

"Каким образом?" Я спросил ее.

«Мы должны идти по боковым улицам. У них будет радиосвязь.

"Каким образом?" - отрезал я.

"Левый."

Я крутанул руль, и «Мерседес» подпрыгнул за очередной поворот. Я безнадежно потерялся.

"Сейчас?"

– Прямо три улицы… потом направо.

Я держал Mercedes на втором месте, чтобы обеспечить тормозное усилие, если нам нужно будет быстро повернуть.

«Интересно, почему они бросили его на нашем пороге».

— Сын Бурмсера?

Я кивнул.

«Может быть, они думали, что он наш друг».

— Надеюсь, они были не правы.

ГЛАВА 11

Пока мы углублялись в Восточный Берлин, девушка Марта не говорила ничего, кроме «направо», «налево» и «прямо». Как пешеходное, так и автомобильное движение стало легче, поскольку жилой район уступил место промышленной части.

«Мы находимся в районе Лихтенберг», — сказала она. «Это уже недалеко. Следующий направо.

Я повернул направо и проехал полквартала.

«Вот», сказала она; «Поверните в этот переулок».

Оно находилось между двумя пятиэтажными зданиями, избежавшими серьезных боевых повреждений. Переулок был узким — достаточно широким, чтобы вместить «Мерседес». Я ехал медленно, оставляя включенными только габаритные огни.

«Сзади есть сарай. Туда можно поставить машину.

"Влево или вправо?"

"Левый."

Переулок представлял собой тупик, заканчивавшийся кирпичной стеной. Между кирпичной стеной и зданием находилось здание, похожее на сарай, с раздвижными дверями. Я остановил машину и девушка вышла.

— Помоги ей, Куки.

Девушка протянула Куки ключ, и он отпер дверь и открыл ее. Я въехал на машине и выключил двигатель и фары. Там было Еще одна машина, припаркованная в сарае, — довольно новый «Ситроен ID-19». Он был зеленый или черный: в темноте я не мог сказать.

— Сюда, — прошептала девушка. Она открыла дверь, ведущую из сарая в здание. «Во время войны здесь шили форму, но оборудование забрали русские. Потом его превратили в спальный барак. Потом концерн легкой промышленности. А сейчас оно пустует. Это будет еще месяц». Она открыла сумочку и достала фонарик-карандаш. «Весь путь к вершине. Пять рейсов. Мы поднялись по лестнице, ориентируясь по перилам. Когда мы добрались до пятого этажа, я немного задыхался. Лестница заканчивалась на небольшой площадке с большой дверью. Девушка постучала, и дверь быстро открылась. Падилло стоял в дверях с сигаретой в одной руке и револьвером в другой. Девушка прошла мимо него. Она сказала: «Есть беда».

Падилло проигнорировал ее. — Привет, Мак.

— Уэзерби мертв. Куки решил пойти с нами.

«Привет, Кук». Падилло никогда не называл его Куки.

— Майк, — признал Куки. «Вы можете указать эту штуку в другую сторону». Падилло улыбнулся и сунул пистолет за пояс брюк.

Мы вошли в комнату. Оно было не менее семидесяти пяти футов в длину и тридцати пяти футов в ширину. С двенадцатифутового потолка свисали длинные шнуры, оканчивавшиеся двумя лампочками по шестьдесят ватт, которые слабо боролись с мраком. Окна были заклеены толем. В одном конце комнаты стояла раковина и двухконфорочная плита. На низкой скамейке рядом с раковиной стояла деревянная коробка с консервами, посудой и стаканами. Длинный некрашеный деревянный стол и несколько невзрачных кухонных стульев, сгруппированных вместе под одной из шестидесятиваттных лампочек. В другом конце комнаты стояли шесть кроваток, покрытых толстыми серыми одеялами. В углу комнаты стояла кабинка, похожая на чулан.

«Это Джон», — сказал Падилло. «Давай посидим здесь». Мы сели за длинный стол. "Что вы курите?" он спросил.

«Пэлл Моллс». Я протянул ему пачку.

«Вчера у меня кончились деньги. Хочешь выпить?

«Сейчас я наполовину напряжен, — сказал я, — но теперь, когда ты об этом упомянул, да».

— Марта, ты не против? Девушка сняла зеленое кожаное пальто. На ней была юбка и блузка с оборками. Блузка приятно изгибалась. Из раковины она достала бутылку «Столичной», одной из лучших марок русской водки. Она налила напитки в стаканы с водой.

Мы пили. Тостов не было.

— Уэзерби, — сказал Падилло. "Что случилось?"

«Мы были в моем номере в отеле «Хилтон». Он постучал в дверь, вошел и умер на ковре. Его застрелили. Сзади, если это имеет какое-то значение.

— Он что-нибудь сказал?

«Он извинился за то, что пришел рано».

Губы Падилло сжались в тонкую линию, а пальцы забарабанили по столу. "Христос."

Я отпил еще водки: более высокооктановой. «Так что же привело нас в Восточный Берлин?» Я спросил.

«У пары промоутеров есть умный подход», — сказал Падилло. «Они хотят обменять меня на пару перебежчиков из АНБ, а я пытаюсь выкупить свой контракт. Уэзерби помогал. Теперь, когда он ушел, нам, возможно, придется отменить встречу».

"Как много тебе надо?" — спросил Куки.

«Четыре».

— Уэзерби, Мак и ты — трое.

«Приходит еще один парень: Макс».

«Со мной у тебя четверо», — сказал Куки.

— Кажется, ты жаждешь неприятностей, Кук.

Куки улыбнулся своей полушутливой улыбкой. «За пенни, за фунт. Я не думаю, что мы сможем вернуться через контрольно-пропускной пункт Чарли. Когда мы вышли из кафе, большая черная машина выбросила прямо перед нами мертвого человека. Насколько я понимаю, он работал на вашу компанию. Потом нас преследовали, и мне пришлось прострелить шины другой большой черной машине. Я думаю, нас довольно хорошо заметили».

— Куки очень умело обращается с пистолетом, — сказал я. "Покажи ему."

Падилло задумчиво посмотрел на него. — Давай, Кук.

Куки встал. — Дай мне посчитать, Мак.

Я еще раз пересчитал тысячами. Куки опустил плечо, снова перевернул бедро и быстрым круговым движением вытащил руку.

«Ты быстрый», сказал Падилло. «Что на тебе надето — Бернс-Мартин?»

Куки кивнул и убрал пистолет в кобуру.

— Тебе придется быть трезвым, чтобы понять то, что я имею в виду. Или почти так», — сказал Падилло. «Насколько это будет сложно?»

— Достаточно сложно, — сказал Куки, — но я могу его разрезать.

— Ты еще не знаешь, что это такое.

«Послушайте, либо вы меня вербуете, либо нет. Я подумал, что тебе нужна помощь, и вызвался добровольцем. Теперь ты говоришь так, будто пытаешься меня отвести.

«Я просто хочу прояснить, что вы не можете изменить свое решение в последнюю минуту, потому что думаете, что у вас тяжелый случай гадости. А если что-то случится, что-то неприятное, просто помни, что ты вызвался добровольцем. Я до сих пор не понимаю, почему ты хочешь войти. Мак тебя продал?

«Никто меня не продал», — сказал Куки. «Я думал, что ты в беде и тебе может понадобиться помощь».

«Я знал много парней, попавших в беду, — сказал Падилло, — но чертовски мало из них, из-за которых я бы рискнул получить пулю. Я не вхожу в твой рейтинг лучших друзей, Кук. А если Mac есть, то это тоже новинка».

Я махнул рукой. «Скажи ему, что у тебя на уме, Майк. Возможно, он не захочет участвовать в этом.

Падилло сделал глоток водки и посмотрел на Куки поверх края стакана. «После того, как я ему скажу, он внутри», — сказал он. — Что насчет этого, Кук?

«Я же говорил вам», — сказал он и попытался полушутливо улыбнуться: «Я волонтер». Улыбка получилась не очень удачной.

«ОК», — сказал Падилло. "Ты в."

«Еще кое-что», — сказал я Падилло. «Я снова столкнулся с нашим толстым другом Маасом. Он сказал, что основной целью его поездки в Бонн было продать вам информацию о торговле».

— Он сообщил вам какие-нибудь подробности?

Довольно много. У него тоже есть выход: тоннель под стеной, который он продаст за пять тысяч. Вот как в дело вмешался Куки. Он привез мне пять тысяч из Бонна.

— Ты знаешь, как с ним связаться?

«Он дал мне свой номер телефона», — сказал я. — Но если он знает об этом обмене, то сколько других знают — и как ты наткнулся на него?

Падилло закурил еще одну сигарету. «Они были слишком непринужденными и слишком приятными, когда рассказали мне об этом. Это было их небрежное отношение. Что-то вроде: «Почему бы тебе не заехать и не забрать этих двоих, потому что русские устали от них?» Это была не моя работа, и я начал проверять снаряжение Уэзерби. Выяснилось, что оппозиция ждет для своего зоопарка новый приз: тот тип агента, существование которого в Штатах продолжают отрицать. Все это привело к обмену: я на пару из АНБ».

— Маас говорит, что ты амортизированный агент. Они могут списать вас на налоговые потери».

Падилло кивнул. «В Советском Союзе не было никого крупного со времен Пауэрса. Им не помешал бы полномасштабный публичный суд, если они планируют воскресить Сталина. Наша сторона хочет вернуть двух парней из АНБ без всякой помпы, и мне предложили — возможно, немного длинный зуб и скрипучий сустав, но вполне годный.

Падилло рассказал нам, что он перебрался в Восточный Берлин с запасным паспортом после перелета из Франкфурта в Гамбург и Темпельхоф. Я рассказал ему о лейтенанте Венцеле и Маасе, а также о визите Бурмсера и Хэтчера в салун. Я просмотрел свои беседы с Биллом-Вильгельмом, Маасом и Уэзерби, и, наконец, история, казалось, улетучилась, и мой рот стал сухим и кожистым. — Я голоден, — сказал я.

Марта поднялась со стула. «Я что-нибудь приготовлю. Это должно быть консервная банка». Она подошла к плите и начала открывать пару банок.

— Она мало говорит, — сказал я.

— Полагаю, ей это не нравится, — сказал Падилло. «Она была Уэзерби девочка." Он встал и подошел к ней. Они коротко переговорили настолько тихим голосом, что я ничего не услышал. Пока Падилло говорил, девушка энергично качала головой. Падилло похлопал ее по плечу и вернулся. «Она хочет придерживаться этого», — сказал он. — И мы можем использовать ее. С вами двумя и Максом, возможно, нам удастся это осуществить.

— Что снять? – спросил Куки.

«Уловка дневного света. Два перебежчика из АНБ. Он внимательно посмотрел на каждого из нас. Его брови вопросительно изогнулись; на его лице была широкая улыбка.

Я вздохнул. "Почему нет?"

Куки облизнул губы.

— Как насчет этого, Кук? — потребовал Падилло.

«Это звучит как интересное предложение».

«Что произойдет после того, как мы похитим этих двоих из АНБ?» Я сказал.

«Мы перенесем их через стену. Они выкупают для меня мой контракт. И я закончил. Я могу вернуться к управлению салуном».

— Это не совсем кристально ясно, — сказал я.

Падилло сделал глоток водки. «Главная причина, по которой Советы не предали огласке этих новых перебежчиков, заключается в том, что они становятся все более женоподобными. По крайней мере, так мне сказал Бурмсер. Если их покажут по телевидению или дадут интервью западной прессе, Москва может превратиться в Мекку для разочарованных гомосексуалистов со всего мира. Эти два парня действительно относятся к категории ла-де-да. Над ними будут смеяться, как и над русскими. Итак, КГБ предлагает сделку, тихий обмен: я вместо двух перебежчиков. Бурмсер — контактное лицо, посредник. Ему нужно было найти что-то, чем можно торговать, и он остановился на мне, потому что, если я исчезну в один прекрасный весенний день, некому будет плакать, и некому будет конгрессмену поехать в Вирджинию, чтобы узнать, что случилось с ценным избирателем. Мак мог напиться на день, но он справится с этим. После этого ничего — пока в Москве не забили пропагандистские барабаны. Тогда Советы могли бы создать своего американского агента той разновидности, которая, как утверждает Вашингтон, не существует».

«Как перебежчикам удастся снять тебя с крючка?»

"Это просто. Их бегство до сих пор остается секретом, который хранят и русские, и Штаты. Я перетаскиваю их через стену, сдаю и угрожаю сорвать крышку со всей истории, если они не отпустят меня навсегда.

Марта молча поставила перед каждым из нас по тарелке супа. Она также поставила на стол блюдо с хлебом и сыром.

— Ты не ешь? — спросил Падилло.

«Я не голодна», сказала она. — Я поем позже.

— Я рассказал им, как было между тобой и Уэзерби.

Она кивнула.

Я начал было извиняться, но знал, что это будет плоско и бессмысленно. Вместо этого я выпил суп.

— Где вы планируете их похитить? – спросил Кук. Его лоб блестел от пота, а руки слегка дрожали.

— Лучше выпей, Куки, — сказал я.

Он кивнул, налил себе полстакана водки и сделал большой глоток.

«Если они прилетят, то прибудут в Шёнефельд, вероятно, на армейском ТУ-104. Макс сейчас пытается это проверить. Гарда должна быть легкой. Если они пойдут по обычному сценарию, сопровождающие их охранники передадут их в аэропорту и улетят обратно в Москву. Поскольку предполагается, что это будут совместные усилия — ГДР и Советов, — они, вероятно, привезут их в МФС на Норменштрассе».

«Не советское посольство?» – спросил Куки.

"Нет. Во-первых, за ним слишком хорошо следят; а восточные немцы любят держать руку на пульсе».

Падилло разложил на столе карту Берлина. «Они поедут на север от аэропорта по этому маршруту. Именно на этом перекрестке мы и планировали это осуществить: ничего особенного — просто обычный дневной снимок в стиле Чикаго. Одна машина — та, которую вы привезли, — будет припаркована здесь, — сказал он, указывая на переулок. «Их машина будет ехать на север, а вы будете слева от них на улице с односторонним движением. Задача состоит в том, чтобы загнать машину в по главной магистрали и заставьте их врезаться в нее, но не настолько, чтобы причинить кому-либо вред, поэтому время должно быть выбрано правильно. Я буду сразу за ними в «Ситроене». Я припаркуюсь, чтобы они не смогли дать задний ход. Тогда мы все выходим. Мы берем в «Ситроен» двух анютиных глазок, одну спереди и одну сзади, и едем сюда как черт. Сначала мы разобьем их радио. Им понадобится несколько минут, чтобы добраться до телефона из этого конкретного места. К тому времени, как они это сделают, мы должны вернуться сюда.

— Ты продолжал говорить «ты», — сказал я. «Вы хотите, чтобы я вел аварийную машину?»

— Ты или Макс.

«Как я узнаю, когда нужно выйти?»

«У меня есть пара миниатюрных раций. Я дам тебе слово. Куки идет со мной. Макс пойдет с тобой.

Куки отодвинул тарелку с супом и налил себе еще стакан водки. — Вы не думаете, что они будут что-то искать? Не забывайте, что нас уже заметили.

"Они могут быть. Но к тому времени, как они зайдут так далеко, они станут немного неосторожными. Во-вторых, это единственный раз, когда два парня из АНБ окажутся на виду. Это единственный шанс — если только вы не сможете выгнать их из Министерства госбезопасности. Я не думаю, что мы настолько хороши или настолько глупы, чтобы пытаться».

Мы услышали, как хлопнула дверь пятью этажами ниже. «Это, должно быть, Макс», — сказал Падилло. Мы подождали, пока шаги дошли до двери. Раздался стук. Пауза. И три быстрых удара. Падилло подошел к стене у двери.

"Макс?"

« Да ».

Падилло отпер дверь и открыл ее высокому, сутулому мужчине лет под двадцать с небольшим, в очках в роговой оправе, опиравшихся на выдающийся нос, небрежно склоненный набок. Быстрые голубые глаза скользнули по нам с Куки. Мужчина был одет в зеленовато-синий плащ и серую фетровую шляпу. Он пожал руку Падилло, который представил его как Макса Весса. Мы пожали друг другу руки, и он подошел к Марте, которая убрал посуду и обнял ее. «Мне очень жаль», — сказал он по-немецки. «Мне искренне жаль. Он был хорошим человеком." Она слегка улыбнулась, кивнула и повернулась к посуде в раковине.

— Значит, ты слышал?

Он пожал плечами. «Это на западном радио. Полиция разыскивает герра МакКоркла. В последний раз его видели переходящим дорогу на Фридрихштрассе. С герром Бейкером. Ничего больше. Они описали Уэзерби как британского бизнесмена». Его брови взлетели вверх, и он слегка улыбнулся. — Полагаю, достаточно точное описание.

— Как ты справился? — спросил Падилло.

Макс достал из кармана небольшой блокнот. «Они прибудут завтра в полдень. Их встретит машина — чешская Татра. Их передадут одному оператору КГБ и двум сотрудникам МФС. Их отвезут в министерство на Норменштрассе. Еще будет водитель.

"Сколько это будет стоить?"

"Дорогой. Пятьсот марок Д.

"Здесь." Падилло достал из кармана рулон и отсчитал пятьсот западногерманских марок.

Макс положил их в карман. «Я отвезу Марту домой», — сказал он. — С нее сегодня достаточно.

Падилло кивнул, и Макс помог девушке надеть зеленое кожаное пальто. «Я вернусь утром около девяти. Я приведу Марту. Он кивнул нам, и они ушли. Девушка ничего не сказала.

«Давайте еще раз обсудим это», — сказал Падилло.

Мы повторили это еще раз, и не только в этот раз, но и еще десять раз. В два часа ночи нам было достаточно. Я быстро заснул на раскладушке, и мне снился длинный сон о замках, которые не закрываются, дверях, которые не открываются, и машинах, которые не двигаются, когда я нажимаю на педаль газа.

ГЛАВА 12

Я проснулся от звука льющейся воды, падающей на дно кастрюли . Падилло был у раковины. Он поставил кастрюлю на двухконфорочную плиту и повернул выключатель. Я посмотрел на часы. Было шесть тридцать утра. Я задавался вопросом, светит ли солнце или снова решил пойти дождь. Это действительно не имело значения, поэтому я встал, подошел к столу и сел. Куки все еще спал на дальней койке.

«Растворимый кофе на завтрак», — сказал Падилло. — Если ты в отчаянии, есть какие-нибудь мясные консервы.

"Я не."

«Расскажи мне еще о твоем друге Маасе и его туннеле».

— За пять тысяч баксов он вытащит нас под стену. Куки принес пять тысяч, как я говорил тебе вчера вечером. Вот карта. Я полез в карман пиджака и бросил конверт на стол.

Падилло взял ее, достал карту и изучил ее. «Это может быть где угодно», — сказал он. — У вас есть его номер телефона?

Я кивнул.

Падилло снова повернулся к плите, разлил растворимый кофе в две чашки, налил кипятка, перемешал обе чашки и поставил их на стол. — Хочешь сахара?

— Если оно у тебя есть.

Он бросил мне два кубика, я развернул их и бросил в чашку, помешивая ложкой.

«Если сегодня днем все пойдет хорошо, мы постараемся пережить это сегодня вечером».

"Вечер?"

"В сумерках. Это лучшее время, потому что их свет наименее эффективен. Мы воспользуемся одним из методов, разработанных Уэзерби. Марта устроит это в Западном секторе. Если это не сработает, вам, вероятно, придется позвонить Маасу. Кстати, цена у него неплохая.

«Так сказал Куки. Думаешь, это сработает?

«Я не знаю», сказал он. «Честно говоря, нет. Это дорогого стоит. Уэзерби был особенным парнем. Мне трудно привыкнуть к мысли, что он умер только потому, что я устал от своей работы».

«Я не знал его, но он казался взрослым человеком. Должно быть, в тот или иной момент он суммировал риски».

«А ты?»

«Я не думаю об этом. Если бы я подумал об этом, я бы вернулся в постель и натянул одеяло на голову. Не знаю, смогу ли я вообще чем-нибудь помочь.

Падилло одолжил еще одну сигарету. "Вы будете делать. Я мог бы даже пригласить тебя на постоянной основе, Мак. Ты подаешь обещание.

"Нет, спасибо. Это последнее дело МакКоркла. Берлинская лиса уходит с поля боя».

Падилло ухмыльнулся и встал. — Мне лучше разбудить Кука. Он подошел к дальней койке и потряс Куки, который выкатился и закрыл голову руками.

— Однажды утром, — пробормотал Куки. «Всего одно утро без похмелья».

«Выпей кофе», — позвал я. — Можешь даже оставить вторую чашку. Он направился к кабинке, окружавшей туалет. Когда он вышел, он казался немного бледным. Он подошел к раковине и плеснул себе в лицо водой. Потом он рухнул за стол. Падилло поставил перед собой чашку кофе.

«Сахар?»

— Я воспользуюсь своей, — сказал он, достал длинную серебряную фляжку, встряхнул ее, чтобы проверить, продолжает ли она булькать, открутил крышку и сделал большой глоток. Он вздрогнул и запил это кофе.

Казалось, он заметно посветлел. — Заботишься об одном? — спросил он, подталкивая фляжку Падилло.

«Нет, спасибо, Кук; Я редко пью раньше девяти.

Куки кивнул, принес фляжку и влил в кофе приличную порцию.

«Хорошо, группа; пришло время изучения карты», — сказал Падилло. Он снова развернул Фальк-План фон Берлина , который обошелся кому-то в 4,80 немецких марок, и мы шли по маршруту до девяти, когда услышали, как внизу хлопнула дверь. Это были Макс и Марта. Она закончила плакать по Уэзерби ночью. Ее глаза покраснели. Они сели за стол.

— Мы проезжали этот маршрут несколько раз, Макс. Это тот самый, который вы предложили. Мы собираемся пересечься сегодня вечером. Это означает, что Марте придется связаться с Куртом и его командой. Мы воспользуемся третьим планом. В то же время и в том же месте, как и договорились с Уэзерби. Ты знаешь это, Марта?

"Да."

«Когда переберешься на Запад, оставайся там. Не возвращайся. Если что-то пойдет не так, мы сообщим вам, что планируем дальше».

«Мы будем там», — сказала она. — Мне пора идти. Она посмотрела на нас, ненадолго задержав взгляд на каждом. "Желаю тебе удачи. Вы все." Она быстро ушла, высокая, красивая, грустная девушка в зеленом кожаном пальто с поясом, которая в одиночестве исследовала бремя своего горя. Я думал, что Уэзерби бы она понравилась за это.

«После аварии, — продолжил Падилло, — выходите из машин как обычно. Не беги. Мы с Куком пойдем по обочине. Вы двое займите сторону водителя. Макс отвезет сюда «Ситроен». Нам придется использовать оружие, но просто размахивать им; старайтесь не ронять их и не нажимать на спусковые крючки. ХОРОШО?"

Мы кивнули.

«Мы с Куком заберем их в аэропорту. Рации японские, и они должны работать на расстоянии мили. Кук будет на одном радио, Макс на другом. Мы пристроимся сразу за ними в квартале, который заканчивается на улице, где вы будете припаркованы. Когда Кук даст вам слово, уходите. Вы можете судить о том, насколько быстро вам следует двигаться, по скорости их машины. Прозрачный?"

Мы с Максом снова кивнули.

«Я думаю, это сработает, если у них будет только одна машина, если рации будут работать, если кто-то из вас не пострадает в аварии и если они не поймают нас в ловушку на обратном пути сюда. Это создает несколько «если». Надеюсь, не слишком много. Сейчас десять. Мы с Куком уедем отсюда в одиннадцать. Вы с Максом уходите в двенадцать пятнадцать. Вы должны услышать наше сообщение по радио к половине двенадцатого, если оно работает. Мы можем также проверить их сейчас.

Радиоприемники были японские, назывались «Льоды», и они работали. Падилло спустился на пять лестничных пролетов. — Ты меня хорошо читаешь? Его голос звучал ясно и жестко. «Они работают нормально», — сказал Макс. — Ты можешь меня прочитать? Падилло ответил, что может. Мы подождали, пока Падилло вернется, а затем все выпили. Опять водка.

Говорить было не о чем, поэтому мы сидели молча, потягивая напитки и куря, каждый был поглощен своими мыслями, каждый боролся со своими личными страхами.

В одиннадцать Куки и Падилло ушли. Мы с Максом говорили о погоде, о новом выступлении берлинского кабаре, которое я застал в предыдущую поездку, о стоимости жизни в Берлине по сравнению с Бонном и о кинобизнесе в целом. Макс сказал, что он часто ходил в кино. Мы не говорили о том, что должно было произойти в двенадцать тридцать вечера. В двенадцать мы спустились вниз. Я обменял Макса ключ от «Мерседеса» на ключ от раздвижных дверей сарая. Я отперла и толкнула ту, что стояла перед «Мерседесом», и Макс подал назад. Я закрыла дверь, заперла ее и забралась рядом с ним.

«Вы знаете, что они, возможно, ищут эту машину – полиция», – сказал он.

"Вероятно. Думаешь, они вернут его в службу проката автомобилей?

Макс рассмеялся. "Без шансов."

«Ну, я только что купил новый Мерседес».

Макс ехал осторожно. Мы покинули промышленную зону Лихтенберга и начали зигзагами идти по узким переулкам. В двенадцать двадцать восемь Макс сказал: — Мы почти у цели. В следующем квартале мы поворачиваем направо. Вскоре мы должны получить от них известия». Он свернул направо на улицу с односторонним движением, ширина которой была достаточна для двух машин. Макс припарковал «Мерседес» в десяти футах от угла. — Вот дорога, по которой они пойдут, — сказал он, снял очки и протер их.

— Давай поменяемся местами, — сказал я.

"Это не обязательно."

«Давай все равно сделаем это. У меня глаза лучше, чем у тебя, и я, вероятно, побывал в большем количестве аварий. Раньше я немного участвовал в гонках, когда у меня было меньше здравого смысла».

Макс улыбнулся. «Честно говоря, я нервничаю из-за аварии. Если что-то пойдет не так…

— Не будет, — сказал я, как я надеялся, с уверенностью.

Мы поменялись местами. Макс взял рацию. Через полминуты он зашипел.

— Мы в квартале позади них, примерно в четырех минутах отсюда. Это был Куки, его голос был таким глубоким и мягким, как будто он читал новости. «Они в черной Татре: трое сзади, трое спереди. Один из наших сзади посередине. Другой спереди посередине. Между нами и ними стоят две машины. Нет соединения. Над."

«У нас это есть», — сказал Макс. "Над."

Мы ждали.

«Мы все еще отстаем на один квартал — теперь в трех минутах отсюда. То же, что и раньше. Над."

"У нас это есть. Над."

«В двух с половиной минутах ходьбы. Над."

"У нас это есть. Над."

Я схватился за руль, чтобы руки не тряслись. Макс слегка вспотел, достал носовой платок и протер запотевшие очки.

«Две минуты отсюда, и мы приближаемся», — сообщило радио. "Над."

"У нас это есть. Над."

Я запустил двигатель. Или пытался. Стартер деловито загрохотал, но ничего не произошло.

Радио затрещало. «В полутора минутах ходьбы и все еще закрывается. Над."

— Оно у нас есть, — крикнул Макс, и его голос надломился. "Над."

Я отпустил педаль газа и подождал тридцать секунд. Казалось, прошло больше тридцати лет. «Затоплено», — сказал я, изображая мастера-механика. Я повернул ключ, и двигатель завелся.

«В одной минуте ходьбы и прямо за ними. Над."

"У нас это есть. Над."

Я вынул пистолет из кармана плаща и положил его на сиденье. Макс сделал то же самое. Мы посмотрели друг на друга. Я ухмыльнулся и подмигнул. Макс сумел слабо улыбнуться. Наверное, у него было больше уверенности, чем у меня.

«В двух с половиной кварталах от вас, в тридцати секундах от вас, и приближаетесь со скоростью примерно пятьдесят километров в час. Тебе решать. Спокойной ночи и удачи."

Я включил передачу и медленно направил ее к повороту. Движение на улице было легким. Я сосчитал до пяти, а затем направил машину за угол здания, чтобы видеть приближающийся левосторонний транспорт. Мимо прошел Травант. Потом я увидел «Татру» за полквартала. Это было похоже на безумие Крайслера в 1935 году. Он двигался около пятидесяти. «Ситроен» находился в тридцати футах позади него.

Я начал медленно выезжать на улицу мимо бордюра. Водитель «Татры» подал мне сигнал, и я остановился. Он продолжал идти, не тормозя. Я подождал три секунды и решил, что это тот самый момент. Я нажал на газ, и «Мерседес» вылетел на дорогу «Татр». Водитель ударил по гудку, попытался свернуть справа и врезался в заднюю дверь и крыло «Мерседеса». Мы подпрыгивали и скользили примерно на ярд.

«Держи пистолет под пальто и не торопись», — сказал я Максу. Он кивнул.

Мы вышли, взглянули на движение и пошли к водителю. Я увидел, как Падилло и Куки направились к обочине. Из радиатора «Татры» хлынула вода. Водитель был ошеломлен аварией; его голова лежала на руле. Один из мужчин на заднем сиденье высунул голову из окна и начал что-то говорить. Я прыгнул к двери, открыл ее и одновременно показал ему свой пистолет. «Сиди и не двигайся», — сказал я по-немецки. Тогда я сказал по-английски: «Ты — американец — уходи».

Падилло открыл входную дверь. — Выходи, — отрезал он. Я видел, как короткоствольный пистолет Куки «Смит и Уэстон» направился на людей, стоящих сзади. Из переднего ряда вышли двое мужчин. «Отведите его в машину», — сказал Падилло Куки, указывая на второго мужчину. "Ты. Возвращайтесь. Держите руки на приборной панели на виду.

Молодой человек, сидевший на заднем сиденье, вылезал из машины. «Возьмите его», — сказал я Максу. Макс схватил мужчину за руку и быстро толкнул его в сторону «Ситроена», тыча в спину пистолетом.

Падилло снова открыл входную дверь, наклонился и что-то дернул. Я ничего не видел, но предположил, что это радио. Затем он хлопнул дверью.

«Пойдем», — сказал он.

Мы подбежали к машине и бросились в нее. Я зашел сзади с Куки и одним из американцев. Макс уже стрелял в машину. «Ситроен» набрал скорость и слишком быстро повернул за угол. Макс боролся с колесом, но вылез на бордюр, проехал по тротуару двадцать футов, а затем вылетел обратно на улицу.

— Успокойся, Макс, — сказал Падилло. — За нами пока никто не стоит.

Двое американцев ничего не сказали, очевидно, онемевшие от шока от крушения и похищения. Потом тот, что на переднем сиденье повернулся к Падилло и сказал: «Могу ли я спросить, что вы, люди, думаете, вы делаете?»

«Кто вы — Симмс или Берчвуд?»

«Симмс».

«Ну, мистер Симмс, у меня есть пистолет, нацеленный прямо вам в живот. Я хочу, чтобы ты помолчал следующие десять минут. Никаких вопросов, никаких комментариев. Это касается и мистера Берчвуда на заднем сиденье. Все ли так ясно? Просто кивни головой, если это так.

Симмс кивнул.

«Мистер Берчвуд кивает?» — спросил Падилло.

— Он кивает, — сказал Куки.

"Отлично. А теперь давайте успокоимся и будем наслаждаться поездкой».

ГЛАВА 13

Казалось, никто не заметил нас, пока мы быстро ехали по переулкам Восточного Берлина. Куки ерзал и курил, но продолжал держать пистолет направленным на Берчвуда. Я взглянул на часы. Прошло четыре минуты с тех пор, как я вывел машину на проезжую часть. Почти три из них были потрачены на вождение. Катастрофа, похищение и все это заняло меньше одного раза.

Макс по-прежнему крепко сжимал руль, но, казалось, нервничал уже меньше. Падилло наполовину повернулся на своем сиденье, чтобы видеть Симмса, который смотрел прямо перед собой. Симмс был высоким — по моим оценкам, выше шести футов. На нем был темно-синий костюм американского типа, белая рубашка и сине-черный галстук. Волосы у него были длинные, светлые и лохматые. Ему нужна была стрижка. Берчвуд был смуглый, среднего роста. Его черные глаза быстро заблестели, и он продолжал проводить языком по бледным губам. Он сидел, сложив руки на коленях, и смотрел на затылок Симмса. На нем был странный пиджак и серые фланелевые брюки. Рубашка у него была бледно-голубая, на нем был серо-бордовый галстук. Его брови выглядели выщипанными, но я дал ему презумпцию невиновности.

— Макс, ускорь немного, — сказал Падилло.

Макс нажал на педаль газа, и «Ситроен» ускорил шаг. «Мы почти у цели», сказал он.

Мы сделали еще два правых, и я узнал здание. Макс свернул в узкий переулок и въехал в пространство перед сараем. Я вышел, отпер и толкнул одну из дверей. Макс въехал.

«Я возьму Симмса; ты возьмешь Берчвуд, — сказал Падилло Куки.

Я закрыл раздвижную дверь и запер ее.

— Вверх по лестнице, джентльмены, — сказал Куки. «Есть пять длительных рейсов».

Мы поднялись по лестнице и вошли в тускло освещенную комнату. Падилло засунул пистолет за пояс. Симмс и Берчвуд стояли в центре комнаты, близко друг к другу. Они настороженно огляделись. Они, казалось, не знали, что делать со своими руками.

«Садитесь на эту койку», — сказал им Падилло, указывая на ближайшую койку. — Если ты закричишь, тебя никто не услышит. Следующие несколько часов вас проведут здесь. После этого вы будете перемещены.

Они сели на койку. Симмс, высокий, со светлыми волосами и маленькими розовыми ушами, двигался как хорист. «Вы американцы , не так ли?» он спросил.

«Большинство из нас», — сказал Падилло.

— Не будет ли слишком сложно рассказать нам, что вы… я имею в виду, не можете ли вы рассказать нам, почему вы разбили машину и привезли нас сюда?

Берчвуд, тот, что пониже, темнее, поморщился и снова провел языком по губам. «Полагаю, вы работаете в ЦРУ или в какой-нибудь другой ужасно умной организации».

— Нет, — сказал Падилло.

— Ну, а ты кто?

«Я не думаю, что это имеет значение», — сказал Падилло. «Пока ты делаешь то, что мы тебе говорим, с тобой все будет в порядке».

Берчвуд фыркнул.

Симмс сказал: «Вы, очевидно, знаете о нас все».

"Не все. Достаточно."

Падилло подошел и сел за стол. Куки, Макс и я присоединились к нему. Мы уставились на Берчвуда и Симмса. Они уставились на нас.

«Как Москва?» — спросил Куки.

«Нам это очень нравится, спасибо», — сказал Берчвуд. «К нам относились с большой вежливостью».

— Однако никакой прессы, — сказал Куки. «Нигде ни одной очереди. Даже твоих фотографий в « Нью-Йорк Дейли Ньюс».

Симмс изящно махнул рукой. «Мы не гонимся за пиаром. Не такой, как некоторые другие, которых мы знаем. И если ты пытаешься нас подманить, можешь остановиться прямо сейчас. Мы придерживаемся определенных убеждений, которых я не ожидал, что вы поймете или оцените».

— Прекрати, Кук, — сказал Падилло.

«О, все в порядке. Мы уже встречали таких, не так ли, Джеральд?

Симмс задумчиво посмотрел на Куки. «Часто», — сказал он. Он улыбнулся Куки. — Со временем ты, возможно, нам понравишься, Слим.

« Он мне сейчас нравится», — сказал Берчвуд. «Я думаю, он мог бы быть хорошим, если бы позволил себе».

Они напомнили мне двух кошек. У них была одинаковая грация и одинаковые немигающие взгляды. И, как кошки, они быстро приняли свой новый дом, обнюхав углы и поискав под кроватью.

— Почему бы тебе не подойти сюда и не сесть между нами? — сказал Симмс Куки и похлопал по месту на койке. «Я уверен, что у нас много общего».

Куки потянулся за бутылкой водки и налил себе полный стакан. Он проглотил половину и уставился в стакан.

— Подойди, Слим. Ты нам обоим нравишься, и мы могли бы… Предложение Симмса было прервано стаканом, брошенным в него Куки.

«Проклятые чудаки», — сказал он. Голос у него был хриплый — я впервые слышал его невнятным. «Квиры и коммунисты — вот о чем сейчас идет речь. Если они схватят вас, они никогда не отпустят; ты просто продолжаешь и продолжаешь и продолжаешь…»

— Ты снова был у буфета, — сказал ему Падилло.

«Мы не коммунисты, дорогая», — пропел Симмс.

Берчвуд хихикнул. На лице Макса появилось болезненное выражение, и он посмотрел в другую сторону.

Куки поднялся на ноги и направился к паре, которая съежилась. ложный ужас. «Ооо, вот и большой человек», — пропел Берчвуд.

Падилло схватил Куки за руку и швырнул его к стене. — Я сказал тебе прекратить это. Я также говорил тебе сохранять трезвость. Ты тоже не делаешь этого».

«Они меня беспокоят», — сказал Куки.

«Они пытаются». Падилло подошел к койке, где Симмс и Берчвуд злобно ухмыльнулись. Они подтолкнули друг друга, а Падилло стоял и смотрел на них со слабой улыбкой.

«Он тоже милый», — сказал Берчвуд.

Симмс ухмыльнулся. «Я увидел его первым. В конце концов, он спас меня».

Они оба захихикали.

Падилло ухмыльнулся им. «Время игр закончилось», — сказал он. «Когда солнце зайдет, ты перелезешь с нами через стену. На вас будет направлен пистолет. Если что-то случится, если ты сделаешь что-то не так, пистолет выстрелит. Как только ты вернешься на Запад, я планирую сдать тебя. Возможно, ты знаешь это сейчас. Я не знаю, что они с тобой сделают; Мне все равно. Но если ты не сделаешь именно то, что я говорю, и не сделаешь, когда я говорю, то ты умрешь».

Он резко повернулся и пошел обратно к столу. Симмс и Берчвуд, казалось, сбились в кучу на койке, словно им было холодно. Через мгновение они начали шептаться друг с другом.

— Думаешь, это сработает? Я спросил.

— Если нет, то я их пристрелю.

— Так просто, да? - сказал Куки. «Все так просто».

«Для меня это так», — сказал Падилло.

— Предположим, вы расскажете нам, как мы собираемся перелезть через стену, когда и где. Или это тоже просто?

— Насколько ты пьян, Кук? - сказал Падилло.

«Я доведу свой конец».

— Нет, если ты пошатнешься, то не упадешь. Я не просил твоей помощи. Возможно, я ценю это, но я не просил об этом. А если ты будешь пышным, тебя оставят».

— Я спросил его, — сказал я.

Падилло повернулся ко мне. "Передумать. А ты?

Я подумал. — Я спросил его, — повторил я.

«Тогда ты будешь держать его трезвым. Если нет, его оставляют».

— Я хочу знать, где и когда мы перелезем через стену, — угрюмо сказал Куки. «Я имею право знать».

«Нет, не надо», — сказал Падилло. «У вас вообще нет никаких прав. Но я дам представление о том, что мы собираемся делать. Но мест нет. Никаких точных времен. Просто идея. Там будет стена высотой восемь футов. К той стене бежим в сумерках, после того как получим сигнал. Поднимаемся по лестнице и спускаемся по другой на другой стороне. Затем бежим к жилому дому прямо перед стеной».

— Что все это время делают Вопо и Грепо? – спросил Куки. «Они будут отвлечены».

"Как?"

Падилло холодно посмотрел на него. «Не важно, как. Скажем так, так и будет».

«Я думаю, нам следует знать», — настаивал Куки. Его голос был раздраженным.

"Нет."

— Наш план сработал раньше… некоторое время назад, — плавно перебил Макс. «Проблема заключается в количестве тех, кому приходится переходить. Обычно их было только один или два».

«Мы все это слышали», — позвонил Симмс. «Мы не собираемся; ты не можешь заставить нас. Что, если тебе придется нас тащить? Что, если мы закричим? Вы не можете нас застрелить; ты бы выдал себя».

Падилло не смотрел на них. — Ты не будешь кричать, — сказал он терпеливым голосом, — потому что я могу убить тебя дюжиной способов своими руками, прежде чем ты откроешь рот. Или я могу перерезать тебе горло ножом. Если ты оступишься от нас, я так и сделаю. Затем он повернулся и посмотрел на них. «Может быть, я не совсем ясно выразился. Если ты не сломаешь себе кишки, чтобы перелезть через эту стену, ты умрешь. Если вы решили попытаться облажаться, просто дайте мне знать. Я убью тебя прямо сейчас». Он мог бы предложить отвезти их в аптеку на углу, чтобы они не промокли под дождем.

Симмс уставился на Падилло. Он сглотнул один раз, а затем они с Берчвудом возобновили шепот.

Куки отодвинул стул от стола и встал. «Я не думаю, что кто-то из нас перелезет через стену», — сказал он.

"Почему нет?" — спросил Падилло.

— Потому что мы собираемся сдаться.

Падилло поднялся со стула. Он медленно и осторожно поднялся. — Кажется, я не понимаю, Кук. Может быть, мне следует — может быть, это очевидно, — но я не понимаю.

«Ты уже достаточно на мне ездил. Я думаю, ты понимаешь.

«Расшифруй это по буквам», — сказал Падилло.

«Я только что сказал это. Мы собираемся сдаться».

«Я понимаю эту часть», — сказал Падилло. «Это очень ясно. Но почему мы должны сдаваться? Вы хотите, чтобы это было так просто? Просто дойти до ближайшего угла и вызвать полицию?

Я сидел неподвижно, положив руки на стол. Макс сделал то же самое.

— Что-то в этом роде, — сказал Куки.

— Твоя идея, Кук?

"Моя идея."

«Почему мы не сделали этого сегодня утром? Почему мы тогда не сдались?»

Куки попробовал полушутливую улыбку, но его лицо сморщилось от усилий. «Я тогда не знал, что у тебя такой безумный план; ты не сможешь перелезть через эту стену. Вы даже не сможете пройти через полосу смерти. Это безумный план. Я не хочу, чтобы меня убили».

Падилло не спускал глаз с Куки. – Мак, ты сказал Куку, что собираешься встретиться с Уэзерби в отеле «Хилтон» вчера вечером?

"Да."

— Рассказать кому-нибудь еще?

"Нет."

— Что у них на тебя есть, Кук? — спросил Падилло.

"Я не понимаю."

— Я имею в виду, что на вас напала оппозиция — какой шантаж? Что такого плохого ты сделал, что решился убить такого человека, как Уэзерби? И ты убил его: никто другой не мог этого сделать, потому что никто не знал, что он собирался туда, кроме тебя и Мака.

«Ты спятил. Я просто не хочу, чтобы меня убили, перелезая через эту стену».

«Я думаю, ты спишь, Кук. Я думаю, они просто ждали возможности использовать тебя для чего-то подобного.

— Ты бессвязен, — сказал Куки.

"Нет. Вы делаете это не ради денег: у вас их достаточно. Не по убеждению: у вас их нет. Это мог быть только шантаж. Что это было, Кук? Картинки?"

«Мы собираемся сдаться», — сказал Куки, но в его голосе не было особой убежденности.

«Непростой путь», — сказал Падилло. — Вам придется нас заставить.

Куки выглядел так, словно хотел сказать что-то еще, но передумал. Казалось, он пожал плечами, но его плечо быстро опустилось, а бедро покатилось. Пистолет уже почти был направлен на Падилло, когда нос Куки исчез, а уродливое красное пятно открылось у него в горле. Затем пистолет Куки выстрелил, и пуля ударилась об пол. Падилло выстрелил дважды. Выстрелы отбросили Куки обратно на стул. Он был мертв, когда упал со стула на пол. Запах пороха был резким и металлическим, и в ушах звенело. Руки мои все еще лежали на столе, ладони намокли, и я почувствовал, как пот собирается у меня под мышками. Падилло покачал головой в жесте смущения или отвращения и сунул револьвер обратно за пояс.

«Я только что переиграл самое быстрое ружье Восточного Берлина», — сказал он. — За исключением того, что он был пьян.

«Для меня все прошло немного быстро», — сказал я.

— Обыщи его, Макс. Держите деньги; остальное сожги».

Я встал, подошел к одной из кроватей и взял одеяло. Я бросил его рядом с телом. «Ты можешь прикрыть его этим», — сказал я Максу.

Падилло обошел стол, наклонился и взял Cooky's Smith. и Вессон. Он посмотрел на это с любопытством. «Мой выстрелил высоко», — сказал он. «Я впервые им воспользовался».

"Хорошо?" Я сказал.

Падилло налил себе стакан водки. Затем он налил еще две для нас с Максом. Он взял стакан обеими руками и посмотрел в него. «Если вы вернетесь достаточно далеко, вы сможете откопать в его прошлом что-то, что, по его мнению, было ужасным, и что, по его мнению, он не мог жить с этим». Падилло вздохнул и сделал глоток. «Может быть, поэтому он слишком много пил, слишком много лгал и гонялся за девушками. И, спустя какое-то время, возможно, он обвинил во всём это.

«Он был напуган, когда однажды пришел ко мне. Он не показывал этого, но он никогда не делал многого. До настоящего времени. Он сказал мне, что знает, что я задумал, и что если мне когда-нибудь понадобится помощь, просто дайте ему знать. Но он тебе это сказал. Кук также сказал, что у него есть определенные связи и так далее. Он говорил кругами, но мне было достаточно понять, что я облажался. Я подшучивал над ним. Он говорил тебе, что одна из его подруг рассказала ему обо мне?

"Да."

«Они могут напиться и поговорить в мешке, но обо мне они не знали. Единственный способ, которым Кук мог узнать о нашей стороне, — это Бурмсер, Хэтчер или вы. И никто из вас не хотел говорить. Его предупредил кто-то из оппозиции; и если его предупредили, значит, он должен был работать на них».

«Не ради денег», — сказал я.

— Нет, но потому, что они знали все о его ужасной тайне, какой бы она ни была. Может быть, он был пьян, когда это произошло, а может быть, после этого ему пришлось напиться. Сейчас это не имеет значения. Я попросил тебя заставить его подмести это место, потому что я хотел следить за ним. Когда он появился здесь с тобой, я был уверен, что он каким-то образом в этом замешан. Возможно, их впечатлило то, как он обращается с оружием».

«Он был геем», — скучно сказал Симмс. «Может быть, вы думаете, что это глупо, но мы можем сказать. Мы должны быть в состоянии сказать».

«Есть мнение одного эксперта», — сказал Падилло.

«Меня беспокоит одна вещь. Куки пришлось позвонить по этому поводу, но я позвонил ему сам.

"Почему?"

«Одолжить пять тысяч».

— А кто сказал, что тебе нужно пять тысяч?

«Маас — и свет забрезжил ясно. Маас заключил сделку по туннелю, так что мне пришлось позвонить Куки и попросить денег.

«Не недооценивайте своего толстого друга», — сказал Падилло. «У него просто может быть туннель. Я готов поспорить, что Кук заключил сделку с Маасом. Кук был единственным источником, из которого можно было в спешке получить столько денег. Готов поспорить еще на бакс, что он сидел у своего телефона с деньгами в портфеле и просто ждал вашего звонка. Меня не волнует, сколько у него депозита: получить пять тысяч долларов из «Дойче банка» в четыре часа дня чертовски невозможно».

«Но зачем убивать Уэзерби?»

«Во-первых, это дало ему повод присоединиться к нам; и ему, возможно, было приказано убить его, если бы у него была такая возможность».

— Что ты хочешь с ним сделать? — спросил Макс.

Падилло пожал плечами. «Тащите его в угол. Когда-нибудь его кто-нибудь найдет.

Макс быстро обшарил карманы Куки. Затем он накинул на него одеяло и оттащил тело в угол. На полу осталось пятно крови. Макс взял швабру и почистил ее. Мы с Падилло наблюдали. Симмс и Берчвуд тихо сидели на кровати, держась за руки, их лица были белыми и осунувшимися. Берчвуд продолжал нервно облизывать губы.

Макс вернулся и сел за стол. Он потянулся за стаканом водки. «Грязная работа», — прокомментировал он. «Ему следовало дождаться стены сегодня вечером. У него был бы шанс».

«Наверное, боюсь», — сказал Падилло. «Он начал давать трещину, и спиртное не помогало. Но, возможно, он просто хотел уйти до конца. Ему не нужно было проходить через эту рутину «Ровно в полдень» . Он мог бы иметь вытащил пистолет, когда сидел за столом».

«Есть несколько способов покончить жизнь самоубийством», — сказал Макс.

«Кажется, он перепробовал их все».

Макс просматривал бумаги, которые он забрал с тела Куки. Он что-то передал мне. Это был конверт с выписанным мной чеком на пять тысяч долларов. Я открыл его и передал Падилло. Он взглянул на него и разорвал. Никому из нас нечего было сказать.

ГЛАВА 14

Макс встал и надел пальто. «Мне лучше кое-что проверить», — сказал он. Падилло сидел, сгорбившись, в кресле, положив ноги на стол и полузакрыв глаза. Его рот образовал тонкую, твердую линию. Он только кивнул. — Я вернусь через час, — сказал Макс. Падилло снова кивнул. Макс ушел, тихо закрыв дверь.

Берчвуд и Симмс растянулись на двух койках. Симмс, казалось, спал, но Берчвуд лежал на спине, скрестив руки за головой. Он уставился в потолок. Мы ждали.

Падилло вздохнул и спустил ноги со стола. «Есть большая вероятность, что сегодня вечером все испортится», - сказал он.

На этот раз я кивнул. Тогда я сказал: «Если со мной что-нибудь случится, вы можете забрать мои связи. Они были отобраны с большой тщательностью».

«Золотые запонки. Они ваши», — сказал он.

— Ты имеешь в виду те, что с твоими инициалами?

"Одинаковый."

«Это вдумчиво».

Падилло взял бутылку водки и критически осмотрел ее. «У нас осталось еще четыре часа. Мы можем также закончить это.

"Почему нет?" — сказал я и пододвинул к нему стакан. Он умело налил. На каждого было по полстакана.

«Может быть, Макс принесет еще бутылку», — сказал он.

«И сигареты. Мы скоро выйдем.

"А у вас сколько?"

Я достал пакет и пересчитал. "Шесть."

Падилло пересчитал свои. «Четыре».

Мы пили и закуривали сигареты.

— Если мы переберёмся сегодня вечером, придётся прояснить кое-какие мелочи, — сказал я. — На самом деле незначительные вещи — например, мертвый Уэзерби в моей комнате, «Мерседес», который я арендовал и разбил, что случилось с Куки — несколько деталей.

— Ты забыл один, — сказал Падилло.

"Что это такое?"

«Мне нужно отвезти двух наших друзей обратно в Бонн».

"Ты прав. Я забыл. Конечно, у тебя есть план.

"Конечно. Стена — незначительная проблема по сравнению с зоной. Сначала мы выведем их из Берлина. Я использую редакционную версию we. Мы пойдем ночью. На окраине Берлина первое, что нам нужно пересечь, — это полосу шириной в три мили, где вас просят специальный пропуск, если вас там найдут. Еще есть полоса шириной около полутора тысяч футов, засаженная сельскохозяйственными культурами, максимум фут высотой. В любом случае, это не дает никакого прикрытия. Далее идут сторожевые башни, расположенные на полосе шириной около четырехсот двадцати футов. Это то, что они называют полосой безопасности. Все дома, деревья и кустарники были удалены. Там нет ничего, кроме башен. Конечно, мы это делаем».

«Я бы сказал, у нас все хорошо».

«Мы идеальны. Теперь идет девятнадцатифутовая полоса, которая постоянно патрулируется. У них есть собаки — доберманы. Еще есть забор, который нам нужно перелезть — если предположить, что мы быстро протащим его в патруле. Теперь, когда мы перелезли через забор, мы преодолели восемьдесят футов фугасов. Но нам все равно повезло. Мы избегаем взрыва. Потом еще один забор. Кажется, я припоминаю, что он электрифицирован. А еще есть еще сто тридцать футов или около того вспаханной земли, на которой останутся следы. За вспаханной землей идет тридцатитрехфутовая полоса смерти. Все, что в нем движется застрелен. Но как только мы это сделаем, все, что нам нужно сделать, это перелезть через еще один пятнадцатифутовый забор, который подключен к миллиону или около того сигналов тревоги, если к нему прикоснуться. Но мы умны. Мы и это преодолеваем — все время помогаем нашим двум друзьям.

"И что?"

«Ничего особенного. Мы проходим сто десять миль по Восточной Германии и повторяем весь процесс снова на западной границе».

«Я вам вот что скажу. Я купил билет туда и обратно на самолет, который летит в Дюссельдорф. Я воспользуюсь этим».

«Я не думаю, что мы попытаемся пройти через зону. Нам придется лететь. Может быть, зафрахтовать самолет, — мечтательно сказал он.

— Что-то мне подсказывает, что они могут искать нас — я имею в виду нашу сторону.

Падилло почесал подбородок. «Знаешь, я думаю, ты прав. Мы разберемся с этим позже».

Через час Макс вернулся. Он принес сигареты, водку и колбасу.

— Слышишь что-нибудь? — спросил Падилло.

Макс пожал плечами. — У них «Вопос» и «Грепос» в особой тревоге. Они ожидают прорыва через стену сегодня вечером, завтра или послезавтра. Мой источник был не слишком общителен».

«Я не могу его винить», — сказал Падилло.

— Но им предстоит преодолеть двадцать семь миль, — сказал Макс. «Сегодняшний вечер так же хорош, как и завтрашний. Может быть лучше. Я не думаю, что они ожидают, что мы попытаемся так скоро».

— Со стороны Курта все в порядке?

Макс кивнул. «Они готовы. Они отправили сообщение по обычному каналу.

"Хороший. Макс, ты нарежешь колбасу и хлеб. Я сварю кофе.

Мы поели и угостили сэндвичами и кофе Симмса и Берчвуда. Они снова сели вместе на одну из кроватей и жадно ели. Они шептали себе и игнорировали нас.

Все разговоры прекратились. Макс сидел и смотрел в свой кофе, Падилло откинулся на спинку стула и закинул ноги на стол. Он уставился в потолок. Его губы снова сложились в тонкую, напряженную линию. Я положил голову на стол и закрыл глаза. Водка и еда помогли. Я спал.

Я проснулся, когда Падилло потряс меня за плечо. «Мы выходим через пятнадцать минут», — сказал он. Я кивнул, встал и подошел к раковине. Я облил лицо холодной водой. Падилло подошел к койкам и разбудил Симмса и Берчвуда. «Садись вон там, за стол», — сказал он. — Я скажу тебе, что тебе нужно делать.

Макс разложил карту. — Вы двое, — сказал Падилло, — спуститесь с нами вниз и спокойно сядете на заднее сиденье машины. Маккоркл сядет с вами. Макс будет вести, а я буду впереди. Нам предстоит двадцатиминутная поездка, а может, и двадцать пять минут. Если нас остановят, ничего не говори. Если ты что-нибудь предпримешь, либо Мак, либо я тебя пристрелю».

Они кивнули. Я думаю, они ему поверили. Я не знал, сделал я это или нет.

«Мы припаркуемся здесь», — сказал он, указывая на место на карте. «Выйдите из машины и следуйте за мной. Мак будет прямо за тобой. Мы вчетвером будем стоять в этом дверном проеме. Когда я подам сигнал, вы побежите, а не пойдете, к стене. Вы подниметесь по лестнице и спуститесь по другой на другой стороне. Тогда вы побежите к этой двери. Оба раза вы будете бежать так быстро, как никогда в жизни. Если ты не будешь бежать достаточно быстро, немцы могут тебя застрелить. Если ты попытаешься совершить какой-либо героизм, я убью тебя. Надеюсь, ты в это веришь».

«Что произойдет, когда мы перелезем через стену?» — спросил Симмс. «Мы оставим это на потом», — сказал Падилло. «Но нет ничего хуже того, что произойдет, если ты не справишься».

Симмс и Берчвуд мрачно переглянулись.

Падилло повернулся к Максу. "Вы знаете, что делать?"

Макс осмотрел ногти своей правой руки. «Я еду, паркую машину и жду три минуты. Если ты не вернешься, я уйду».

Падилло посмотрел на часы. «У нас есть пять минут. Мы могли бы с таким же успехом выпить.

Он налил пять мер водки, поднял бутылку, пожал плечами и долил в стаканы то, что осталось. Это был значительный толчок. Симмс и Берчвуд жадно проглотили свою порцию. Я не сильно отставал. Я оглядел комнату. Покрытая одеялом фигура в углу оказалась всего лишь комком. Я не мог чувствовать к этому ничего, так или иначе. Я онемел.

Макс выключил две лампочки по шестьдесят ватт, и мы спустились по лестнице, ведомые его фонариком. В сарае Макс включил свет над машиной.

«Это Вартбург», сказал он. «В Ситроене было слишком жарко».

Я обошел машину и сел на заднее сиденье с правой стороны. Падилло стоял у задней левой двери, пока Симмс и Берчвуд не вошли внутрь. Затем он закрыл дверь, обошел машину сзади, открыл дверь сарая и подождал, пока Макс не выведет машину задним ходом и не направит ее в сторону. переулок. Он закрыл и запер дверь и сел на переднее сиденье рядом с Максом. Он повернулся и показал Симмсу и Берчвуду свой пистолет. «Это просто напоминание вам», — сказал он. – У Маккоркла тоже есть такой.

Я послушно вытащил свой 38-й калибр из кармана плаща и позволил им взглянуть на него. «Он стреляет настоящими пулями», — сказал я.

Макс вывел «Вартбург» из переулка и направил его на запад. Было около половины седьмого. Еще светло. Он ехал нормально. По мере того как мы приближались к району Митте в Восточном Берлине, движение транспорта становилось все тяжелее.

Падилло сидел, полуобернувшись, на переднем сиденье, переводя взгляд с Берчвуда и Симмса на заднюю часть машины, а затем на движение впереди. Берчвуд и Симмс сидели сзади, сжав колени вместе. Они снова взялись за руки. Мне хотелось, чтобы был кто-нибудь, кто подержал бы мою.

Стало темнее. Макс включил габаритные огни. Это было то время дня, когда вы спорите, сможете ли вы лучше видеть с фарами или без них. Мы ехали пятнадцать минут, когда остановился на сигнал светофора. Мы подождали пятнадцать секунд, а затем к нам на «Трабанте» подъехала народная полиция. Их было четверо. Двое справа внимательно нас осмотрели. Один из них что-то сказал водителю. Свет сменился на зеленый, и Макс отстранился. «Трабант» припарковался позади нас.

— Они следят, — сказал Макс.

«Не оглядывайтесь», — предупредил Падилло Симмса и Берчвуда. «Поговорите друг с другом. Меня не волнует, повторите ли вы Молитву Господню. Просто говорите так, как будто вы поддерживаете разговор. Дай мне сигарету, Мак, и прикури.

Симмс и Берчвуд поговорили. Я не помню, что они сказали, но на тот момент это казалось ерундой. Я достал последнюю сигарету и постучал Падилло по плечу. Он обернулся и улыбнулся, принимая это. «Они все еще позади нас», - сказал он.

— Я знаю, — сказал Макс. «Нам следует повернуть на следующем квартале».

«Как время?» — спросил Падилло.

«У нас есть три-четыре минуты свободы действий».

«Поднимитесь на три квартала и затем поверните. Если они все еще последуют за вами, вам придется постараться их потерять.

Макс продолжал ехать со скоростью сорок километров в час. Он сделал два зеленых огонька. Я считал блоки. На третьем он дал сигнал поворота направо. Он свернул на правую полосу, осторожно повернул руль, переключился на вторую передачу и посмотрел в зеркало заднего вида на полицейский «Трабант». Он вздохнул. «Они продолжали идти», — сказал он.

Я шумно выдохнул. Я обнаружил, что задержал дыхание. Падилло взглянул на часы. «Мы должны быть вовремя», — сказал он. Макс обогнул квартал и поехал обратно той же дорогой, откуда мы пришли. Он свернул налево в переулок и припарковал машину. Были сумерки.

«Все наружу», — приказал Падилло.

Я показал Симмсу и Берчвуду свой пистолет, прежде чем положить его в карман плаща. «Он прострелит его насквозь», — сказал я.

Падилло вышел первым и обошел машину, чтобы открыть для пары дверцу. Я вылез за ними.

«Я иду первым», — сказал Падилло. «Затем Симмс и Берчвуд. Ты последний, Мак.

Мы направились по узкому проходу между двумя зданиями. Я позволил левой руке потянуться за кирпичную стену. Моя правая рука лежала в кармане пальто, сжимая револьвер. Было не темно, и я легко мог видеть три фигуры, вырисовывающиеся передо мной. Падилло свернул направо за угол. Я последовал за Симмсом и Берчвудом в нишу дверного проема. Сама дверь была заложена кирпичом. Прямо перед нами была стена, сложенная из бетонных плит площадью метр и увенчанная грубо уложенными бетонными блоками. Сверху тянулись три или четыре пряди колючей проволоки. Я также мог уловить слабый блеск разбитых бутылок, воткнутых в мазки цемента поверх цементных блоков.

Симмс и Берчвуд сгрудились в углу ниши. Падилло не спускал глаз с семиэтажного жилого дома в Западном Берлине, который находился прямо перед нами.

— Третий этаж сверху, — прошептал он. «Четвертое окно слева. Видеть это?"

"Да."

«Когда жалюзи поднимутся, мы будем готовы. Когда он упадет, мы установим рекорд на открытом воздухе в беге на шестьдесят футов прямо вперед. Провод между этим местом и стеной перерезан. Просто откройте его. На этот раз ты пойдешь первым. Потом Симмс и Берчвуд. Он повернулся к ним. "Вы понимаете?" Они шептали да. Мы подождали пятнадцать секунд. Ничего не произошло. Слепой не двигался. Два Вопо прошли перед нами, в пятидесяти футах от нашей двери и в десяти футах от стены. Мы подождали еще пять секунд.

Справа от нас прозвучало три резких взрыва. За ними последовали яркие вспышки света. «Это отклонение справа», — сказал Падилло. «Теперь слева». Через две секунды раздались еще три взрыва, а затем снова свет. «Они в ста пятидесяти ярдах справа и слева от нас. Коктейли Молотова. Им следует нарисовать Вопос. Их пистолеты-пулеметы хороши только на сто десять ярдов. Следите за слепыми».

Я наблюдал за зданием, которое находилось в 150 футах от меня. Это могло быть 150 миль. Мы слышали, как полицейские выкрикивали приказы слева и справа, их голоса были далекими, но пронзительными. Где-то началась сирена. Жалюзи, за которыми мы наблюдали, начали медленно подниматься. Казалось, он медленно добрался до верха окна, остановился, а затем внезапно упал.

"Сейчас!" — рявкнул Падилло.

Прожекторы начали прерывисто отражаться на стене, но в сумерках потеряли свою эффективность. Я вытащил из кармана пистолет и побежал. Слева от меня застрекотал пистолет-пулемет. Я продолжал бежать, осматривая верхнюю часть стены. Я слышал, как Берчвуд и Симмс тяжело дышат и карабкаются позади меня. Мы протолкнулись через проволоку и оказались у стены. — Где эта чертова лестница? — шепнул я Падилло. Он посмотрел на грубые серые блоки.

Внезапно из-за стены высунулась белокурая голова. «Будьте честны с вами, ребята. Мне пришлось перерезать провод», — сказал руководитель; «А теперь просто дай мне положить поддон на стекло». Сверху лежал толстый коричневый поддон, сделанный из двух сшитых вместе одеял, плотно набитых и подбитых. Затем голова снова появилась с обнадеживающей ухмылкой. «Минуточку», — сказало оно. — Приходится оседлать эту штуку, чтобы поднять лестницу.

Он был молод, не старше двадцати. Он перекинул одну ногу через стену и сел верхом на набитую подстилку. «Неловко, если хоть что-то из этого стекла пробьется», — спокойно сказал он. «Вот и лестница». Оно началось над стеной. — Меня зовут Питер, — сказал блондин. «А что у тебя?»

Он балансировал его на стене, когда раздался крик. Это не могло быть дальше, чем в сорока футах от нас. Затем слабый, не совсем желтый свет осветил ребенка. Он открыл рот, чтобы сказать что-то еще, возможно, что-то случайное, но пули врезались в него. Какое-то время он балансировал на стене, словно пытаясь решить, в какую сторону упасть. Но его это не волновало. Лестница какое-то время безумно балансировала, а затем медленно наклонилась вверх и исчезла из поля зрения. Другая сторона. Мальчик упал на поддон, перекатился влево и пошел по лестнице.

Падилло повернулся и трижды выстрелил в свет, который все еще был сосредоточен на вершине стены. Я сошёл ещё три в том же направлении. Свет погас и раздался крик. Справа и слева доносились новые командные крики. Раздалась еще одна пулеметная очередь. «Вернитесь к машине», — приказал Падилло.

«Я не могу двигаться», сказал Симмс.

— Ты ранен?

— Нет, я просто не могу пошевелиться.

Падилло резко ударил его по лицу. — Ты пойдешь, или я убью тебя. Симмс кивнул, и Падилло толкнул меня вперед. "Сначала ты." Я побежал обратно в здание и по коридору на улицу. Лицо Макса, белое пятно чистого страха, выглядывало из окна. Я рывком распахнул заднюю дверь и придержал ее для Симмса и Берчвуда, которые бросились внутрь. Падилло остановился у входа в коридор и произвел три выстрела. Ему ответил пистолет-пулемет. Он кинулся к передней части машины и бросился к двери, пока Макс завел двигатель. Прежде чем он успел закрыть дверь, «Вартбург» уже был на максимальной скорости на пониженной передаче, и Макс с шумом вырывался на вторую передачу.

— Гараж, Макс, — сказал Падилло. — Это всего лишь полмили отсюда.

"Что случилось?" — спросил Макс.

«Им повезло, или люди Курта проявили неосторожность. Бомбы взорвались нормально, и они дали нам сигнал. Мы подошли к стене, и там был этот блондин…

"Очень молод?" — спросил Макс.

"Да."

«Это был бы Питер Веттер».

«Он был на вершине стены, поднимал вторую лестницу и знакомился, когда мимо прибыл запасной патруль. Его застрелили, и лестница ушла вместе с ним. На другой стороне. Либо Мак, либо я выключили свет, и мы побежали как черт.

— Боже мой, Боже мой, — пробормотал Макс.

Симмс спрятал голову на коленях и начал безудержно плакать. «Я больше не могу», — рыдал он. «Меня не волнует, что произойдет, я просто не могу. Вы все ужасны, просто ужасны, ужасны!»

— Заткни его, — приказал Падилло Берчвуду.

Берчвуд беспомощно махнул рукой. "Что ты хочешь чтобы я сделал?"

— Не знаю, — раздраженно сказал Падилло; «Просто заткни его. Погладь его по голове или что-нибудь в этом роде.

«Не трогай меня!» Симмс закричал.

Падилло потянулся назад и схватил за прядь длинных светлых волос. Он резко поднял голову Симмса. — Не срывайся с нас сейчас, Джек. Его голос хрипел. Его глаза, казалось, впились в лицо Симмса.

— Отпусти мои волосы, пожалуйста, — сказал блондин с каким-то странным достоинством. Падилло отпустил его. Симмс откинулся на сиденье и закрыл глаза. Берчвуд осторожно похлопал себя по колену.

Макс преодолел полмили за две минуты. Он свернул в переулок и посигналил перед не слишком благополучным на вид автомобилем Autozubehbr . Он еще дважды посигналил, и грязная дверь открылась. Макс загнал машину внутрь. Дверь за нами закрылась. Макс заглушил мотор и устало положил голову на руль.

«Я как наш друг на заднем сиденье», сказал он. «Я больше ничего не могу сделать. Это был очень долгий день».

К Максу подошел толстый мужчина в грязном белом комбинезоне, вытиравший руки о мусор. — Ты вернулся, Макс?

Макс устало кивнул. "Я вернулся."

"Что ты хочешь?"

Падилло вышел из машины и подошел к толстяку.

«Здравствуйте, Лангеман».

— Герр Падилло, — сказал мужчина. — Я не ждал твоего возвращения.

«Нам нужно место, где можно переночевать сегодня — нас четверо. Нам также нужна еда, немного шнапса и телефон».

Толстяк выбросил отходы в канистру. «Риск увеличился», — сказал он. «Как и цена. Как долго вы будете оставаться?"

— Сегодня вечером, а может, и большую часть завтрашнего дня.

Толстяк поджал губы. «Две тысячи западногерманских марок».

"Где?"

«Есть подвал. Ничего особенного, но сухо.

— А телефон?

Мужчина мотнул головой в сторону задней части гаража. «Там сзади».

Падилло достал револьвер и небрежно переложил его за пояс брюк. — Ты вор, Лангеман.

Толстяк пожал плечами. — Это все еще две тысячи марок. Можешь называть меня еще именами, если тебе от этого станет легче.

— Заплати ему, Макс, — сказал Падилло. — Тогда отведи этих двоих в подвал. Обязательно Лангеман принесет тебе еду и шнапс. За эту цену он может добавить немного сигарет».

Макс, Лангеман и двое американцев двинулись к двери в конце гаража. Я вышел из машины и медленно обошел ее. Я был стар и устал. Мои суставы скрипели. Зуб заболел. Я прислонился к переднему крылу и закурил сигарету.

"Что теперь?"

— У тебя все еще есть номер Мааса?

Я осторожно кивнул головой. Была опасность, что он упадет.

«Давайте позвоним ему и посмотрим, хочет ли он еще заняться каким-нибудь бизнесом».

— Ты доверяешь ему? Я спросил.

— Нет, но есть ли у тебя идеи получше?

— Я сбежал вчера вечером.

«Его цена была пять тысяч баксов, верно?»

"Это было. Насколько я знаю Мааса, она, наверное, выросла.

«Мы будем торговаться. Посмотрим, какие пять тысяч дал тебе Кук.

Я вынул из кармана пальто плоский завернутый сверток и протянул его Падилло. Я вспомнил разговор с Куки в номере отеля. Он не посмотрел на мой чек; Я не считал деньги. Господа учёные. Я закрыл глаза, когда Падилло разорвал пакет. «Чистые листы бумаги?»

«Вовсе нет», — сказал он. «Разрезанная газета». Я открыл глаза. Падилло бросил газетную бумагу в банку, куда Лангеман выбросил отходы.

– Кук хорошо тебя знал, Мак. Он также, похоже, не думал, что у тебя будет возможность потратить деньги.

— Есть одно утешение, — сказал я. «Нет никаких сомнений в прекращении платежа по чеку».

ГЛАВА 15

Гараж Лангемана представлял собой здание размером двадцать на сорок пять футов с ямой для жира; пара цепных шкивов для подъема автомобилей; заляпанный маслом, захламленный верстак, занимавший большую часть правой стены; и небольшая перегородка в левой задней части, служившая его кабинетом. Он ковылял к нам из кабинки, пересчитывая пачку немецких марок и смачивая большой палец каждую третью или четвертую купюру. Его когда-то белый комбинезон, казалось, покрылся грязью и жиром за те несколько мгновений, что он отсутствовал. Еще у него появилось желто-коричневое пятно на широком плоском носу, которое ему кто-то в свое время сломал и еще никто не успел вправить. Его дыхание свистело сквозь него с булькающим звуком, который указывал на то, что ему было бы полезно время от времени взорвать его.

— Я дал им немного еды и шнапса, герр Падилло.

— А как насчет сигарет?

«Сигареты тоже. Да." Лангеман энергично кивнул головой, и его три подбородка заплясали вокруг воротника.

— Как нам спуститься в твой подвал?

«Через мой кабинет: в полу ловушка и лестница. Это немного, но, как я уже сказал, сухо. Также есть свет. Телефон в офисе.

— Мы не будем использовать его раньше одиннадцати.

Лангеман снова вскинул подбородок в кивке. "В любой момент. Я ухожу сейчас и вернусь завтра в восемь часов. У меня есть два помощника, которые прибудут в это время. Если ты выйдешь, мне придется отправить их с поручениями. Шум работы здесь не позволит им услышать вас, если вы говорите нормально. Для туалета есть ведро. Он сунул пачку купюр в комбинезон и слегка пожал плечами. «Не роскошно, но чисто.»

«И дорого», — сказал Падилло.

«Есть риск, который следует учитывать».

«Мы знакомы с риском. Предположим, нам придется пойти куда-нибудь сегодня вечером. Как нам с этим справиться?»

«Сзади есть дверь, ведущая из моего кабинета. Он автоматически заблокируется, когда вы его закроете. Но вернуться обратно – это еще одна проблема. Вы можете попросить кого-нибудь — возможно, Макса — поставить у двери. Но завтра вы должны вернуться до восьми часов. Два моих помощника будут здесь. Лангеман помолчал, а затем осторожно спросил: «Не будет ли для вас опасно выходить сегодня вечером?»

Падилло немного отпустил вопрос в поисках ответа, прежде чем сказал: «Тебе не платили за то, чтобы ты беспокоился о нас, Лангеман».

Толстяк пожал плечами. "Как хочешь. Я сейчас ухожу. Свет в моем кабинете горит всю ночь; остальное я отключаю».

Не пожелав спокойной ночи, мы с Падилло вернулись в кабинку. Там стоял дубовый письменный стол, подержанный в четвертой или пятой руке, вращающийся стул с засаленной резиновой подушкой, деревянный шкаф для документов и несколько каталогов по ремонту автомобилей. С потолка свисал светильник с зеленым абажуром. Телефон лежал на столе. В кабинете не было окон — только дверь с пружинным замком. Люк, находившийся в незанятом мебелью углу, был прикреплен к стене крючком и проушиной. Лестница вела прямо вниз. Падилло пошел первым, а я последовал за ним.

Это была комната двенадцать на двенадцать футов с потолком семь футов. Освещение обеспечивала сороковаттная лампочка. Берчвуд и Симмс сидели на сером одеяле у одной стены и жевали хлеб и мясо. Макс сидел на другом одеяле напротив них, с бутылкой какого-то спиртного в руке.

«Там есть одеяло, еда и сигареты», — сказал он. На полу, на газете, лежало около фута колбасы и кусок буханки хлеба. Рядом с ними лежали четыре пачки сигарет восточногерманской марки, о которой я никогда не слышал.

Я сел на одеяло и взял бутылку от Макса. Оно было без этикетки. "Что это такое?"

«Дешевый картофельный джин», — сказал он. «Но это алкоголь».

Я сделал глоток. Напиток полностью обгорел, впился мне в живот, пару раз подпрыгнул и начал с теплотой двигаться. "Христос!" — сказал я и передал его Падилло. Он сделал глоток, кашлянул и вернул его Максу.

Макс поставил бутылку на газету. «Еда есть». Я смотрел на него без интереса, пытаясь решить, стоит ли рисковать еще одним глотком картофельного джина. Я отказался от этого, открыл одну из пачек сигарет, закурил одну и передал пачку Падилло. Некоторое время мы кашляли над табаком.

«Что вы, умные люди, планируете теперь делать?» — спросил Берчвуд. «Втащить нас в еще один бардак, как сегодня вечером?»

«Что-то в этом роде», — сказал Падилло.

«И я полагаю, в нас снова будут стрелять, — сказал Симмс, — и вы разозлитесь и выместите это на нас». Казалось, он предполагал, что его не ударят.

«Если на этот раз это не сработает, вам не придется беспокоиться о следующей попытке», — сказал Падилло. «На самом деле, вам не придется беспокоиться ни о чем. Никто из нас этого не сделает».

Он взглянул на часы. – У нас есть пара часов до твоего звонка, Мак. Вы с Максом могли бы немного поспать. Я останусь.

Макс хмыкнул, завернулся в одеяло и положил голову на руки, которые положил на поднятые колени. Мы с Падилло сели на одеяло, прислонились к стене и покурили. Берчвуд и Симмс последовали примеру Макса.

Это было медленное время. Я прошел через перекрестный допрос «что, черт возьми, я здесь делаю», затем погрузился в небольшую оргию жалости к себе и, наконец, просто сидел и планировал меню салуна, день за днем, на следующий день. пять лет,

— Уже одиннадцать, — сказал Падилло.

"Пойдем."

Мы поднялись по лестнице, и я набрал номер, который дал мне Маас. Он ответил с первого звонка. «Герр Маас, пожалуйста», — сказал я.

«Ах!» — сказал знакомый голос. «Герр Маккоркл. Должен сказать, что я ждал вашего звонка, особенно после происшествия сегодня вечером. Это был ты, не так ли?

"Да."

"Никто не пострадал?"

"Нет."

"Очень хороший. Герр Падилло с вами?

"Да."

— Итак, я предполагаю, что вы желаете заключить деловое соглашение, которое мы обсуждали позавчера?

«Мы хотели бы поговорить об этом».

— Да-да, переговоры были бы уместны, тем более что теперь, когда к вам присоединился герр Бейкер, их пятеро. Конечно, это делает мое первоначальное предложение подлежащим рассмотрению. Вы понимаете, что первая смета расходов…

«Мне не нужны переговоры о продажах», — вмешаюсь я. — «Предположим, мы встретимся, чтобы приступить к делу».

"Конечно, конечно. Где вы сейчас?"

Моя рука сжала трубку. — Это глупый вопрос от тебя.

Маас усмехнулся в трубку. — Я понимаю, мой дорогой друг. Позвольте мне предложить следующее: я предполагаю, что вы находитесь в пределах мили от того места, где этим вечером… э-э… несчастный случай – да, несчастный случай – произошел?

"Все в порядке."

— Предлагаю кафе, где меня знают. Имеется отдельная комната в назад. Оно должно находиться в нескольких минутах ходьбы от того места, где вы сейчас находитесь».

— Подожди, — сказал я. Я положил руку на мундштук и сказал Падилло.

Он кивнул и сказал: «Узнай адрес».

"Какой адрес?"

Маас рассказал мне, я повторил это, и Падилло записал это на клочке бумаги на захламленном столе Лангемана.

"Сколько времени?" Я спросил.

– Было бы удобно в полночь?

"Все в порядке."

— Вас будет трое?

— Нет, только герр Падилло и я.

"Конечно, конечно; Герр Бейкер должен остаться с двумя вашими американскими гостями.

«Увидимся в полночь», — сказал я и повесил трубку.

«Он знает, что Куки был с нами, и думает, что он все еще здесь», — сказал я Падилло.

«Давайте дадим ему немного подумать. Подожди здесь, я узнаю указания от Макса. Падилло спустился по лестнице и вернулся через несколько минут. Макс последовал за ним.

«Это примерно в девяти кварталах отсюда, — говорит Макс. Он останется у двери, пока мы не вернемся. Двое наших друзей спят.

Кафе выглядело обычным. Мы преодолели девять кварталов от гаража Лангемана за пятнадцать минут, пройдя по темным улицам и встретив лишь одного-двух заблудших пешеходов. Мы стояли через дорогу от кафе, в дверях какого-то офисного здания.

Маас прибыл пешком за пятнадцать минут до полуночи. С тех пор, как мы начали дежурство, из кафе по отдельности вышли трое мужчин. Маас был единственным, кто вошел. За оставшиеся четверть часа больше никто не приходил и не уходил.

— Пойдем, — сказал Падилло.

Мы перешли улицу и вошли в кафе. Бар находился прямо перед дверью. Слева от двери стояли три кабинки. Остальные часть кафе была занята стульями и столами. Пара сидела в одном. Трое одиноких пьющих размышляли о пиве, а любитель кофе читал газету. Бармен кивнул нам и пожелал доброго вечера.

«Мы ожидаем, что нас встретит друг», — сказал Падилло. — Герр Маас.

«Он уже сзади, за этой занавеской», — сказал бармен. «Хотите сделать заказ сейчас?»

«Две водки», — сказал Падилло.

Я прошел через главную комнату и отодвинул занавеску. Маас, все еще одетый в свой тяжелый коричневый костюм, сидел лицом к нам за круглым столом. Перед ним, рядом с новой коричневой шляпой, стоял кубок белого вина. Он поднялся, когда увидел нас.

«Ах! Герр МакКоркл, — пробормотал он.

«Герр Маас, герр Падилло».

Маас стандартно пожал Падилло руку и суетился, выдвигая для нас два стула. «Очень приятно познакомиться с вами, герр Падилло. Вы человек с солидной репутацией.

Падилло сел за стол и ничего не сказал. — Вы заказали напитки? – спросил Маас. «Я сказал бармену дать тебе самое лучшее. Это мое удовольствие».

— Мы заказали, — сказал я.

«Ну, я бы сказал, что для вас это был очень напряженный день», — сказал Маас.

Мы ничего не сказали, и бармен вошел через занавеску и поставил наши напитки на стол. — Проследите, чтобы нас не беспокоили, — приказал Маас.

Бармен пожал плечами и сказал: «Мы закроемся через час».

Он ушел, и Маас взял свой бокал. «Выпьем за успешное предприятие, друзья мои?»

Мы пили.

Падилло зажег сигарету и выпустил дым в воздух. «Думаю, теперь мы можем приступить к делу, господин Маас. Что вы предлагаете?

«Вы видели карту, которую я дал герру Маккорклу?»

«Я видел это: это могло быть где угодно. Или этого не могло быть вообще».

Маас вежливо улыбнулся. «Оно существует, герр Падилло. Это действительно так. Позвольте мне рассказать вам кое-что из его истории». Он остановился, чтобы сделать глоток вина.

«В нем есть романтика, предательство и смерть. Это довольно увлекательная мелодрама». Маас снова отхлебнул вина, достал три сигары, предложил нам каждую, понимающе улыбнулся, когда мы отказались, положил две из них обратно в карман и закурил свою. Мы ждали.

«Еще в сентябре 1949 года шестидесятидвухлетняя вдова, которую я назову фрау Шмидт, умерла от рака. Фрау Шмидт оставила свое единственное ценное имущество, несколько пострадавший от бомбежек трехэтажный дом, своему любимому сыну (думаю, я буду называть его Францом), инженеру-механику, который работал в то время в американской армии в Западном Берлине. Жилье было в цене как в Восточном, так и в Западном Берлине, поэтому Франц перевез свою семью, состоящую из него самого, жены и четырехлетнего сына, в дом своей покойной матери. Он был старый, но хорошо построенный еще в 1910 или 1911 году.

«В те дни между Восточным и Западным секторами существовал практически свободный проход, и Франц Шмидт продолжал работать на американцев. По выходным он ремонтировал дом. За свои усилия он получил небольшую субсидию от агентства правительства Восточного Берлина. К 1955 году герр Шмидт работал в частной консалтинговой инжиниринговой фирме в Западном Берлине. Ему без особого труда удалось полностью переоборудовать свой дом, от подвала до крыши, установив новую сантехнику и даже электроотопительные приборы. Это стало его единственным хобби. Насколько я понимаю, иногда герр Шмидт подумывал о переезде в Западный Берлин, но его дом понес бы огромные потери, и пока он мог свободно путешествовать из Восточного сектора в Западный, он не видел реальной причины для переезда.

«Семья Шмидтов обрела друзей в новом районе. Среди них была семья Лео Бемлера, который во время войны был фельдфебелем на Восточном фронте, пока не попал в плен к русским. Он вновь появился в Восточном Берлине в 1947 году в звании лейтенанта народной полиции. К тому времени, когда семья Бемлер подружилась с семьей Шмидта, это был уже не лейтенант Бемлер, а Капитан Бёмлер. Но даже зарплата капитана не могла сравниться с зарплатой инженера-механика, нанятого процветающей фирмой в Западном секторе, поэтому у меня есть веские основания подозревать, что капитан Бёмлер немного завидовал прекрасному дому Шмидтов, их маленькой машине и генеральскому процветание, окружавшее дом, где капитан, его жена и их хорошенькая маленькая дочь часто бывали гостями за настоящим кофе и пирожными.

«Шмидт гордился своей работой над своим домом и настоял на том, чтобы подробно показать ее капитану, который, хотя и преданно придерживался коммунистических убеждений, не мог удержаться от восторга от современных атрибутов и нововведений, которые установил Франц Шмидт. Бёмлеры жили в маленькой квартирке в одной из наспех построенных квартир, сданных в 1948 году. Хотя она была намного лучше, чем то, что имело большинство жителей Восточного Берлина, это были трущобы по сравнению с прекрасной резиденцией Шмидтов.

«К 1960 году или около того сын Франца Шмидта Хорст был молодым человеком среднего подросткового возраста и начал интересоваться молодыми девушками — или, точнее, одной девушкой, дочерью капитана Бемлера. Ее звали Лизе, и она была на шесть месяцев моложе Хорста. Родители обоих детей рассматривали этот роман как (назовите американское выражение) щенячью любовь, но к 1961 году Лиза и Хорст проводили большую часть времени вместе. Капитан Бёмлер не возражал против того, чтобы его дочь подобрала хорошую партию для сына преуспевающего инженера, хотя тот по-прежнему совершенно не интересовался политикой. И хотя Франц Шмидт был откровенно без политики, он был в некотором роде реалистом, и когда пришло время, он не видел причин, по которым не могло бы оказаться полезным иметь невестку, отец которой был амбициозным офицером народной полиции. По поводу этого романа отпускались небольшие семейные шутки, и Лиза красиво краснела, а юный Хорст заикался и делал все то, что делают подростки, когда над ними шутят взрослые.

«Затем в один прекрасный августовский день 1961 года стена была поднята, и герр Шмидт оказался без работы. Он обсудил этот вопрос с его хороший друг, капитан Бёмлер, который предположил, что ему будет легко найти подходящую работу в Восточном секторе. Инженер Шмидт достаточно легко нашел работу, но он также обнаружил, что зарабатывает лишь четверть того, что зарабатывал на Западе. А вещи, которые ему нравились — например, хороший кофе, шоколад, американские сигареты и все такое, — невозможно было найти.

«Пришло время отметить, что дом господина Шмидта был удачно расположен. Он находился на углу, выходящем на вершину небольшого треугольного парка в районе Кройцберг в Западном Берлине. Когда стена поднялась, она почти коснулась вершины парка. Сам парк находился не более чем в пятидесяти метрах от порога Шмидта и представлял собой приятный уголок зелени среди унылого города».

Маас прервал свой рассказ, чтобы пригубить вино. Похоже, ему нравилась роль рассказчика.

«После нескольких месяцев работы на своей низкооплачиваемой должности герр Шмидт стал стоять в спальне на третьем этаже и смотреть на небольшой треугольник зелени, раскинувшийся над стеной. Потом он стал проводить много времени в своем подвале, постукивая тут и там молотком. А иногда он работал до поздней ночи, рисуя карандашом на планшете и рисуя схемы. В июне 1962 года он созвал семейное собрание за обеденным столом. Он сообщил жене и сыну, что решил увезти их на Запад, где вернет себе прежнее положение. Что касается дома — они его покинут. Ни жена, ни сын с ним не спорили. Но позже юный Хорст отвел отца в сторону и признался, что Лизе беременна, что им нужно пожениться и что, если он собирается отправиться на запад, Лизе должна пойти с ним.

«Шмидт-старший исследовал эту новую информацию в свойственной ему методичной манере. Он спросил сына, как далеко продвинулась девочка, и юный Хорст ответил, что всего два месяца. Затем Шмидт посоветовал своему сыну, что было бы разумно не жениться на Лизе сразу, а взять ее с собой в Западный сектор. Он рассказал Хорсту о своих планах пробраться под стеной и выйти в небольшой треугольный парк. Он оценил что работа по прокладке туннелей потребует двух месяцев работы: оба будут копать и закреплять по четыре часа ночью и восемь часов в субботу и воскресенье. Он сказал сыну, что, если бы он женился сейчас, Бемлеры постоянно бывали в доме и уходили из него. Хорст спросил, может ли он рассказать Лизе о планах строительства туннеля, чтобы она могла планировать будущее и не беспокоиться о его намерениях. Старший Шмидт неохотно дал свое согласие.

«Следующей ночью Шмидт и сын начали прокладку туннеля. Работа была не слишком сложной, если не считать уборки песчаной грязи. Делалось это путем загрузки своего небольшого автомобиля по выходным и поездок в различные изолированные точки города, куда сбрасывали грязь из мешков, сделанных фрау Шмидт из простыней.

«Устье туннеля в подвале было скрыто за ящиком для инструментов, изготовленным вручную герром Шмидтом, который он установил на искусно скрытые петли, чтобы он мог выдвигаться из стены. По мере продвижения он освещал туннель электрическим светом. Ее обложили древесиной, которую он накопил еще до возведения стены, и даже постелил черновой пол из линолеума. К началу августа туннель был почти готов. И если бы герр Шмидт не был таким мастером, я бы не рассказывал вам эту историю сегодня вечером.

«Шмидт спроектировал туннель так, чтобы он проходил среди зарослей туи в небольшом парке. Это была густая поросль, и он тщательно устроил выход так, чтобы от резкого толчка земля могла вырваться из-под круглой металлической крышки. Тогда можно было бы заменить Землю. Вся эта забота, конечно, заняла больше времени, чем его первоначальная оценка. А Лиза, приближаясь к четвертому месяцу, начала волноваться и расспрашивать молодого Хорста о его намерениях. Наконец он привел ее в дом и показал вход в туннель. Возможно, дело было в ее беременности, возможно, в ее страхе покинуть родителей, но молодые влюбленные поссорились. Это была ночь перед тем, как герр Шмидт планировал свой побег.

«Во всяком случае, Лиза пошла домой и во всем призналась отцу. Подумав быстро, добрый капитан посоветовал ей уладить ссору с молодым Хорстом на следующий день и сказал, что они ведь в любовь, и, возможно, ей было бы лучше родить ребенка на Западе, где она могла бы быть со своим мужем.

«На следующий вечер, загладив ссору с Хорстом, Лизе собрала небольшую сумку, попрощалась с родителями и отправилась в дом Шмидтов. Она прибыла за час до отъезда Шмидтов.

«Они выпили последнюю чашку кофе за приятным обеденным столом. Затем, взяв с собой лишь несколько вещей, они спустились в подвал. Когда герр Шмидт открыл ящик с инструментами, в дверях подвала появился капитан Бёмлер с револьвером в руке. Он сказал, что сожалеет, что ему пришлось поступить так со своими хорошими друзьями и соседями, но, в конце концов, он был слугой народа. Он сказал дочери подняться наверх и пойти домой. В ужасе она ушла. Затем капитан Бёмлер приказал семье Шмидта повернуться к нему спиной. Когда они это сделали, он застрелил их.

«Затем он потащил их одного за другим в гостиную. Затем он отправился на поиски вопосов, охраняющих стену на этом участке, и отправил их с мифическим поручением, сказав, что будет патрулировать в их отсутствие. Он подождал, пока Вопо уйдут, а затем вытащил три тела из дома к стене. Он вынес их немногочисленные вещи и бросил их рядом с телами. Затем он произвел три выстрела в воздух, перезарядил револьвер и выстрелил еще два. Вопосы поспешили вернуться, и капитан сказал, что застрелил семью Шмидтов, когда они пытались бежать. Он приказал запереть дом и опечатать его до тех пор, пока у него не будет возможности обыскать его на следующий день.

«Тела семьи Шмидтов увезли. На следующее утро капитан Бёльмер сам взял на себя расследование дома Шмидтов, уделив личное внимание подвалу. В своем отчете он указал, что дом расположен в опасной близости от стены и его следует либо опечатать, либо занять семьей, чья лояльность правительству безупречна. Его начальник потянул несколько проводов, и капитан Болмер стал новым жильцом дома, которым он давно восхищался, с запасным люком на запад.

Маас замолчал и допил вино. «И это история туннеля».

— Что случилось с девушкой? Я спросил.

«Жаль», — сказал Маас. «Она умерла при родах пять месяцев спустя».

Он позвал официанта, который через несколько минут вошел с новой порцией напитков.

Когда он ушел, Маас продолжил: «И капитана Бёльмера тоже жаль. Его обошли по службе. Мало того, правительство планирует снести весь квартал, в котором расположен его прекрасный дом. Я думаю, они собираются построить склад. Один без окон. Капитан Бёльмер решил, что он может превратить туннель — все еще в хорошем состоянии, как он меня уверяет, — с прибылью. Только раз. К счастью, его осторожные запросы дошли до меня раньше всех».

«Хочешь пять тысяч долларов?» — спросил Падилло.

Маас стряхнул с сигары дюйм гаванского пепла. «Боюсь, герр Падилло, что цена несколько выше той, которую я ранее назвал моему хорошему другу герру Маккорклу. Оно возросло, уверяю вас, только пропорционально тому, с какой интенсивностью вас разыскивают ваши друзья здесь, на Востоке – и, я мог бы добавить, на Западе».

"Сколько?"

«Десять тысяч долларов». Он поднял руку, как гаишник, сигнализирующий о остановке. «Прежде чем вы возразите, позвольте мне сказать, что я не буду торговаться, а предоставлю кредит. Десять тысяч вы сможете выплатить мне наличными в Бонне по вашему возвращению.

— Ты становишься ужасно щедрым, Маас. В последний раз, когда я с тобой разговаривал, все было наличкой и керри.

«С тех пор все изменилось, хороший друг. Я узнал, что моя популярность здесь, в Восточном секторе – который, кстати, на самом деле является моим домом – уменьшилась. В сущности, вы можете сказать, что я тоже являюсь объектом поиска, хотя и не такого интенсивного, как тот, который ведется в отношении вас».

«Сколько они за нас предлагают?» — спросил Падилло. «Не публичная оферта, а частная».

— Это значительная сумма, герр Падилло. Сто тысяч восточногерманских марок. Это примерно двадцать пять тысяч немецких марок или семь тысяч пятьсот ваших долларов. Видите ли, я не слишком жадный.

Я отхлебнул водки и затем потребовал: «Откуда нам знать, что ты не перейдешь нам дорогу, Маас? Откуда нам знать, что мы не вальсируем прямо в объятия капитана Бемлера и шестнадцати его лучших представителей?»

Маас быстро кивнул, явно выражая согласие и одобрение. — Я не только не виню вас за вашу осторожность, герр Маккоркл, но и восхищаюсь ею. Есть два способа продемонстрировать свою добросовестность. Прежде всего, я должен выбраться из Восточного Берлина, а это сейчас непросто, особенно сейчас. Поэтому я планирую пойти с тобой. Таким образом, я получу свободный выезд с Востока и в то же время смогу внимательно следить за своими инвестициями.

«Теперь мой второй способ проявить добросовестность, должно быть, будет для вас неприятной новостью, но я уверен, что вы выдержите ее со своей обычной стойкостью».

— Давай, — сказал я.

«С глубоким сожалением, — сказал Маас в своей официальной, почти папской манере, — я должен сообщить вам, что вашему другу мистеру Куку Бейкеру нельзя доверять».

Падилло сыграл прямо. Он даже слегка приоткрыл рот и удивленно поднял брови. «Я не понимаю, — сказал он, —

Маас печально покачал головой. «Должен признаться, что отчасти это моя заслуга. Если вы помните, герр МакКоркл, вы были настолько любезны, что позволили мне спать на вашем диване до моей встречи на следующий день в Бонне. Моя встреча была с герром Бейкером. Это правда. Я должен все рассказать. После того, как мне не удалось установить здесь должный контакт с герром Падилло, я повел себя как бизнесмен. Я продал свою информацию герру Бейкеру.

"Сколько?" — спросил Падилло.

— Три тысячи долларов, герр Падилло.

«В тот день у меня было хорошее настроение. Я мог бы заплатить за это пять».

«Это было дешево, но рынок был ограничен. Герр Бейкер был единственным посетителем.

«Зачем ему покупать?» — спросил умный Маккоркл.

«Ему сказали. Видите ли, джентльмены, господин Бейкер — агент вашей оппозиции. Он позволил этому осознаться. «Конечно, до недавнего времени он не проявлял активности. Судя по всему, несколько лет назад он совершил какую-то неосторожность особенно неприятного характера. Фотографии были сделаны. Картины попали в определенные руки. У герра Бейкера есть фирма в Нью-Йорке, и ему следует учитывать свои финансовые интересы. Поэтому, когда друзья устроили для него нынешнюю работу в Бонне, КГБ незаметно подошел к нему. Он действует не из убеждения, а из страха. Шантаж, сопутствующие ему замешательство и позор — человек с таким темпераментом, как герр Бейкер, не мог этого вынести».

Маас вздохнул. «Я могу также рассказать всю историю. Идея герра Бейкера заключалась в том, чтобы я обратился к герру Маккорклу и придумал историю, которая заставила бы моего друга вызвать герра Бейкера в Берлин. К счастью, я подумал о туннеле и, поскольку я бизнесмен, сделал вполне законное предложение. Цена в пять тысяч долларов была согласована мной с герром Бейкером. Он думал, что туннель был мифом. Я не видел смысла просвещать его. Но теперь он представляет собой проблему».

«Мы побеспокоимся об этом», — сказал Падилло. «И когда же будет доступен ваш туннель?»

Маас посмотрел на часы. «Сейчас двенадцать сорок пять. Я могу договориться о пяти часах утра. Это удовлетворительно?»

Падилло посмотрел на меня. Я пожал плечами. "Как можно скорее."

— Мне нужно договориться с капитаном.

— Вы имеете в виду заплатить ему, — сказал Падилло.

"Быть уверенным. Тогда мне нужно организовать машину. Было бы лучше, если бы я тебя забрал. Идти слишком далеко, особенно в такой утренний час. Вы должны дать мне свой адрес.

Падилло достал листок бумаги и написал адрес Лангемана. гараж и передал его Маасу. — Задняя дверь, в переулке.

Маас спрятал его. – Я буду там сегодня утром в четыре сорок пять. Тем временем, герр Падилло, хотя я понимаю, что вы человек с большим опытом в этих делах, я должен призвать вас принять некоторые меры относительно герра Бейкера. Он представляет опасность для всех нас, а еще он очень меток в обращении из пистолета».

Падилло встал. — Его больше нет, господин Маас.

«Битте?»

"Он мертв. Я застрелил его сегодня днем.

ГЛАВА 16

Наша удача отвернулась на обратном пути к гаражу Лангемана. Они вдвоем вышли из темного дверного проема и посветили фонариком в лицо Падилло. Один из них сказал: «Можем ли мы посмотреть ваши бумаги, пожалуйста?» Его голос звучал молодо и почти надломился на последнем слове. Падилло сказал: «Конечно», и швырнул сигарету в лицо тому, у кого был фонарик. Когда руки Вопо поднеслись к его лицу, Падилло сильно ударил его в живот. Это оставило меня с другим. Он был такого же роста, как я, и казался шире, но в темноте я не мог быть уверен, поэтому пнул его в промежность, а когда он закричал и согнулся, чтобы схватить себя, я поднял правое колено ему в лицо. Казалось, что-то сломалось, и его зубы впились мне в ногу. Он упал на тротуар, застонал и дернулся, поэтому я дважды ударил его ногой по голове. Он перестал дергаться. Вопо, который просил бумаги, растянулся на тротуаре. Его фонарик все еще горел. Падилло наклонился, поднял его, выключил и сунул в карман пальто. Затем он опустился на колени и осмотрел обоих мужчин. Он встал и сказал: «Твой тоже умер».

Падилло оглядел улицу. Там было пусто. «Давайте избавимся от них», — сказал он. Он проложил путь до середины улицы, а затем начал бежать, зигзагами взад и вперед, пока не нашел то, что искал. Это была крышка люка — такая, у которой длина три дюйма отверстия шириной полдюйма для его поднятия. Падилло достал четырехдюймовый карманный нож, развязал галстук и завязал вокруг ножа небольшой квадратный узел. Он просунул его в одно из отверстий в крышке, покрутил до тех пор, пока он не оказался поперек отверстия, и начал тянуть. Крышка люка приподнялась на дюйм, я обхватил ее пальцами и потянул, пока она не встала в вертикальное положение, а затем опустил ее обратно на тротуар.

Мы побежали обратно к вопосам и за ноги потащили их к люку. Мы сбросили их без церемоний. Падилло быстро вернулся к тому месту, где они просили наши документы. Он достал фонарик из кармана и осветил им окрестности. Он нашел две их шляпы, отнес их к люку и бросил туда. Потом мы незаметно закрыли крышку. Падилло сунул нож в карман и снова завязал галстук, пока мы шли по улице.

Меня все еще трясло, когда мы добрались до переулка, идущего за гаражом Лангемана. Мне очень хотелось выпить, и я решил, что довольствуюсь даже картофельным джином без этикетки, который мне предоставил Лангеман. Падилло тихо постучал в дверь, ведущую в кабинет. Щель открылась, и Макс прошептал имя Падилло. Падилло ответил, и мы вошли.

«Они в порядке?» — спросил Падилло.

— Все еще сплю, — сказал Макс.

«Закройте люк. Нам есть о чем поговорить».

Макс отстегнул крючок и ушко и опустил люк. Я сел за стол, Падилло сел на старое вращающееся кресло, а Макс встал.

«На обратном пути у нас возникли проблемы», — сказал Падилло. «Два вопоса попросили наши документы. Мы сбросили их в люк».

Макс одобрительно кивнул головой. «Они найдут их только утром», — сказал он. — Но они начнут их искать через час или два, когда не зарегистрируются.

«Мы ничего не можем с этим поделать. Думаешь, ты еще чист — достаточно, чтобы добраться до Западного сектора?

«Если бы я мог прийти домой, побриться, принять ванну», — сказал Макс. «У меня есть соответствующие документы. Они действительны — даже не подделаны.

— Документы экспортера?

"Да."

— Ты принес карту?

Макс полез во внутренний карман пальто и достал карту, по которой мы проследили маршрут до Берчвуда и Симмса из аэропорта. Казалось, все это произошло где-то в прошлом месяце. Макс разложил карту на полу. Падилло опустился на колени рядом и на мгновение провел пальцем по району Кройцберга. "Здесь. Этот парк. Тот, что в форме треугольника.

— Я знаю это, — сказал Макс.

«Мы выходим туда — посреди зарослей туи. Здесь есть туннель от дома. И его палец двинулся к заштрихованному светло-коричневым цветом блоку, обозначавшему, согласно карте, «населенный пункт».

Макс постучал пальцем по нижней губе. «Я не помню этот квартал — только парк. Но стена проходит прямо рядом с парком. Это почти достигает своей цели».

— Верно, — сказал Падилло. «Я хочу, чтобы вы были там в пять тридцать на фургоне: подойдет грузовой автомобиль «Фольксваген». Припаркуй его здесь. Также найдите место, где мы могли бы пойти и познакомиться с одеждой Курта. Теперь тебе лучше это записать».

Макс достал спиральный блокнот и шариковую ручку.

«Четыре солдатской формы», — сказал Падилло. — Один с нашивками техно-сержанта, один — с нашивками старшего сержанта, третий — с нашивками капрала и третий — с нашивками бакс-сержанта. Возьми два значка боевой пехоты.

«Какие размеры?» — спросил Макс.

— Что ты берешь, Мак?

— Сорок два, — сказал я.

— Один длинный сорок два, обычный сорок два, короткий тридцать восемь — думаешь, этого хватит для Берчвуда? Я кивнул. — И тридцать восемь штук для Симмса. И купите им туфли: они могут носить десять-Б. Любой может.

«Вы хотите это к пяти тридцати?» — спросил Макс. «Это невозможно сделать».

«Нет, просто заставьте команду Курта работать над этим и скажите им, чтобы они доставили его туда, где они собираются нас спрятать. Не забудь рубашки — все пятнадцать воротов и рукава тридцать четыре дюйма.

«Большая часть этого материала у них уже есть», — сказал Макс.

— А как насчет идентификации?

"Нет проблемы."

— Бумаги об отпуске?

Макс остановился и задумался. «Мы уже работали над этим однажды с Пассеном, если вы помните. Возможно, нам придется сократить некоторые новые заказы, а может и нет. Я проверю. Четырнадцатидневные?

— Хорошо, — сказал Падилло. — И четыре билета туда и обратно до Франкфурта. Пусть они разберутся с именами, но скажи ему, чтобы не умничал. Просто имена вроде Джонсона, Томпсона и Миллера. Такой, которого ты не помнишь.

Макс нацарапал еще немного.

«Как поживают деньги?» — спросил Падилло.

Макс нахмурился и покачал головой. «Лангеман очистил меня, за исключением пары сотен марок».

«Сколько у нас есть в Западном Берлине?»

«Должно быть двенадцать или четырнадцать тысяч марок плюс около пятисот долларов».

«Хорошо, скажи Курту, чтобы он забронировал билеты на самолет на завтрашний вечер, а затем приготовь для нас машину во Франкфурте. В аэропорту. Скажи ему, чтобы принес нам побыстрее. Он сможет получить его обратно в Бонне».

Макс сделал еще одну запись. "В том, что все?"

«Это все, о чем я могу думать. Тебе лучше подвигаться.

— Я спущусь и возьму бутылку, — сказал Макс. «Если они меня остановят, я буду навеселе, просто возвращаясь домой от подруги». Он открыл люк и спустился по лестнице, появившись несколько мгновений спустя с бутылкой картофельного джина. Он открыл крышку, сделал глоток, прополоскал и проглотил. «Боже мой, это ужасно».

Моя рука уже тянулась к нему.

— Еще одно, — сказал Макс. «Сколько мне ждать в этом парке?»

— До шести, — сказал Падилло.

— А если не появишься?

«Забудьте о нас».

Макс посмотрел на Падилло через очки. Он улыбнулся. «Посмотрим», — сказал он. Затем он открыл дверь в переулок и ушел.

Я протянул Падилло бутылку, и он сделал большой глоток. Он почти справился с этим без кашля.

«Кто такой Курт?» Я сказал.

«Курт Вольгемут, берлинская версия Доступного Джонса. Честный мошенник. На него работал блондин, которого подстрелили на стене. Он поставляет вещи в спешке за определенную цену. Ты встретишь его. Свои первые деньги он заработал на черном рынке; затем он поймал пик скачка цен на немецкие акции и воспользовался им. Он перетаскивает людей через стену и снабжает их паспортами, новыми удостоверениями, подержанной одеждой, оружием — всем, что приносит доллар. Мы уже вели дела раньше».

«Я могу следить за вами по форме и по полоскам», — сказал я. «Мы были бы слишком стары, чтобы считаться рядовыми. Но почему Франкфурт? Почему бы не вернуться прямо в Бонн?»

«Военнослужащие не едут в Бонн, даже в Кельн. Они едут в Мюнхен, Франкфурт или Гамбург, где есть выпивка и женщины. Сколько солдат вы видели в Бонне?

— Чертовски мало, — признал я. Затем я спросил: «Как нам доставить двух наших спящих друзей в самолет и выйти из него?»

«У тебя все еще есть этот пузопистолет?»

Я кивнул.

«Просто держите его в кармане плаща и время от времени подталкивайте им кого-нибудь из них. Они будут вести себя хорошо. И как только они переберутся через стену, им негде будет спрятаться. Если они поднимут шум, то все равно окажутся там, куда направляются. Вопрос лишь в том, кто их доставляет. Я намерен их доставить».

Я потянулся за бутылкой. — Я думаю, ты пропустишь это.

"Что?"

«Другое твое призвание».

Падилло ухмыльнулся. — Когда ты в последний раз кого-нибудь убивал, Мак?

Я посмотрел на часы. — Около двадцати минут назад.

"До этого?"

«Более двадцати лет назад. В Бирме».

— Тебе сейчас было страшно?

"Испуганный."

— Чем ты занимался последние двадцать лет?

«Сел мне на задницу».

"Вам нравится это?"

«Это приятно».

«Предположим, вы вернулись в Бонн, и мы управляли этим местом пару месяцев, а затем однажды вам позвонили и сказали, что вам придется сделать что-то подобное снова и снова самостоятельно. Только могло быть и хуже. Итак, ты приходил ко мне и говорил, что тебе придется уехать на неделю или около того, и у тебя сжимало желудок, потому что ты хотел рассказать кому-нибудь, кому угодно, куда ты собираешься и что ты собираешься делать. должен был сделать, но ты чертовски хорошо знал, что не сможешь. Итак, ты выпивал со мной, а потом выходил один и садился на самолет или поезд сам. Ты будешь совсем один, и никто никогда не встретит тебя, когда ты придешь туда, и никто никогда не будет ждать, когда ты вернешься. Пробуйте это снова и снова в течение двадцати лет и пересчитывайте мертвых в три часа ночи, а затем иногда паникуйте, потому что вы не можете вспомнить их имена или то, как они выглядели. А через двадцать лет тебе не дадут золотых часов и обеда с курицей и горошком. Тебя отправляют на другую и говорят, что ты чертовски хорош, а это просто рутинная работа. Но до того, как тебе исполнится сорок, ты уже достиг пенсионного возраста, и они списывают тебя со счетов как налоговую потерю, потому что думают, что твои нервы на пределе, — и они, вероятно, правы. И ты говоришь мне, что мне это нравится.

«Может быть, я сказал это потому, что ты, кажется, хорошо в этом разбираешься. Судя по тому, что я видел.

Падилло фыркнул. «Подумайте еще раз об этом. С самого начала это было неряшливое шоу. Я позвал тебя, потому что ты достаточно сентиментален, чтобы думай, что дружба означает нечто большее, чем рождественская открытка, и потому что ты достаточно большой, чтобы быть полезным, если они начнут бросать бутылки в угловой бар. Я использовал тебя, чтобы вовлечь Кука в дело до такой степени, что я мог его контролировать, и мои шансы вернуться в Бонн с двумя нашими анютиными глазками были выше, чем шестьдесят-сорок. Я использовал тебя, Мак, и еще могу тебя убить. Мне удалось сделать это для Уэзерби, а он был здесь уже давно и был вдвое осторожнее и осторожнее большинства. Скажем так: я уже обещал тебе свои золотые запонки. Вам предстоит еще одна услуга. Вы можете позвонить в любое время».

«Я что-нибудь придумаю. А что насчет двух наших друзей внизу?

«Они — страховка», — сказал он. «АНБ никогда не объявляло о своем бегстве, и ребята, которые работают в новом здании в Вирджинии, сразу за знаком «Бюро дорог общего пользования», не собираются афишировать факт своего возвращения. Но если они не уберут все, включая труп Уэзерби, который оказался мертвым в твоем номере в «Хилтоне», и деньги, которые мы потратили, я собираюсь созвать пресс-конференцию в «Макс Плейс» и сорвать со всем крышку.

«Им бы это не понравилось».

«Нет, но репортеры бы это сделали».

— Что будет с Берчвудом и Симмсом?

«Они исчезнут тихо».

"Мертвый?"

«Возможно, но, скорее всего, нет. Иногда кто-то может взять камень и начать задаваться вопросом, что случилось с парой жуков. Их придется производить быстро».

— Думаешь, все получится так, как ты только что сказал?

«Нет, но если бы я этого не сказал и не попытался в это поверить, то для всего этого не было бы никакой причины. И я бы чувствовал себя еще большим дураком, чем сейчас.

Я посмотрел на часы. «У нас есть пара часов до прихода нашей доброй феи. Хочешь немного поспать? Сегодня днем я вздремнул.

Падилло поднялся с вращающегося кресла, опустился на пол и вытянулся во весь рост, положив голову на закрытый люк. «Разбуди меня через пару недель», — сказал он. Я сел на стул, откинулся назад и положил ноги на стол. Я заметил, что мне нужно навести блеск — и побриться, и принять ванну, и легко перекусить шестью яйцами, дюжиной или около того ломтиков толстого бекона, стопкой хорошо намазанных маслом ржаных тостов, свежим красным целым помидором и галлоном кофе. Вместо этого я согласился на еще один глоток плохого джина и сигарету сомнительного качества. Я сел во вращающееся кресло и подождал еще немного. Было тихо. Телефон не звонил, и никто не постучал в дверь. Я сказал себе, что учусь терпению. Я был бедным студентом.

В четыре тридцать я ткнул Падилло ногой. Он сразу же проснулся, полностью проснувшись. Я назвал ему время. — Я разбужу их внизу, — сказал он. Он открыл люк и спустился по лестнице. Симмс поднялся первым, за ним последовал Берчвуд, а затем Падилло. Я закрыл люк.

«Примерно через десять минут мы собираемся совершить еще одну небольшую поездку», — сказал Падилло паре. «Вы будете делать именно то, что вам говорят. Вы ничего не скажете, независимо от того, кого вы видите и что вас просят сделать. Вы будете говорить только в том случае, если он или я зададим вам прямой вопрос. Это понятно?

«Меня больше не волнует, что это такое», — сказал Симмс. «Я просто хочу покончить с этим. Я не хочу больше убийств и не хочу, чтобы меня толкали, пихали и приказывали, как идиоту. Ради бога, просто покончите с этим, что бы это ни было.

— Тебе есть что сказать, Берчвуд? — спросил Падилло.

Его темные глаза сверкнули, а язык нервно провел по губам. Он устало и безнадежно покачал головой. — Меня больше это не волнует, — пробормотал он. «Я просто слишком устал, чтобы беспокоиться».

— Через пару часов у тебя будет возможность отдохнуть. Просто делай, как тебе говорят. Все в порядке?"

Они стояли там, растрепанные, бледные и осунувшиеся, руки свободно свисали по бокам. Симмс закрыл глаза и кивнул. Берчвуд сказал: «Да, да, да, Господи, да».

Падилло посмотрел на меня и пожал плечами. Я прислонился к стене. Падилло снова сел в кресло. Берчвуд и Симмс просто стояли, немного покачиваясь. Симмс держал глаза закрытыми.

В четыре сорок пять мы услышали шум машины. Падилло достал револьвер и открыл дверь. Я вытащил пистолет из кармана пальто. Я почувствовал себя старым другом.

Маас стоял у двери. Он оставил двигатель автомобиля включенным. — А, герр Падилло.

«Все готово?»

«Да, да, но нам надо поторопиться. Мы должны быть там в пять.

— Хорошо, — сказал Падилло. «Вернитесь в машину. Мы загрузимся. Он отвернулся от двери и повернулся к нам лицом. «Вы двое на заднем сиденье с Маком. Зайди с этой стороны.

Он вышел первым. Я последовал за Симмсом и Берчвудом. Снаружи Падилло придержал дверь коричневого «Мерседеса 220» 1953 года выпуска. Берчвуд и Симмс забрались на заднее сиденье. Я последовал за. Падилло закрыл дверь в офис и сел на переднее сиденье рядом с Маасом. «Пойдем», — сказал он.

Маас медленно ехал по темному переулку, используя только габаритные огни. Подойдя к концу, он остановился. Не говоря ни слова, Падилло вышел, подошел к углу и внимательно посмотрел в обе стороны. Он дал сигнал Маасу включиться. Машина завелась, остановилась в Падилло, и мы оказались на улице. Маас включил фары.

— Где ты взял машину? — спросил Падилло.

«От друга», — сказал Маас.

«Твой друг забыл дать тебе ключ от зажигания».

Маас усмехнулся. — Вы очень наблюдательны, герр Падилло.

«За пятьсот марок мы могли бы избежать горячей машины», — сказал он.

«Этого не пропустят до позднего завтра. Я выбирал его тщательно, и на этой модели очень легко переключить зажигание».

Поездка заняла двадцать одну минуту. Мы миновали несколько грузовиков на бульваре, а затем Маас свернул на переулки. Восточный Берлин спал. В пять девять он остановился перед домом.

«Это все?» — спросил Падилло.

"Нет. Это за следующим углом. Но я оставлю машину здесь. Мы пойдем.

«Вы принимаете Симмса», — сказал мне Падилло. — Берчвуд поедет со мной. Давайте сделаем это группой, а не процессией».

Мы шли кучей. За углом Маас остановился перед трехэтажным домом. Он поднялся на три белые мраморные ступеньки и тихо постучал в дверь. Она открылась, и Маас прошептал: «Входите быстрее!»

Мы вошли. В коридоре, похоже, стояла высокая неясная фигура. Света не было. — Сюда, — сказал мужской голос. "Идти прямо. Когда вы подойдете к двери, будьте готовы пройти мимо меня по лестнице. Когда вы все будете на лестнице, остановитесь, и я включу свет.

Мы медленно двигались в темноте. Я пошел первым, ощупывая дорогу, держа руки перед собой.

«Вы на лестнице», — сказал голос рядом со мной. «Перила справа. Оно будет вести вас».

Я нашел перила правой рукой, прошел шесть ступенек и остановился. Я слышал, что остальные последовали за мной. Я услышал, как закрылась дверь и включился свет. Мы стояли на лестнице, которая вела на площадку и затем повернула направо. Я взглянул обратно. Высокий, худощавый мужчина с орлиным носом и щетинистыми седыми бровями стоял наверху лестницы, держа руку на выключателе. На нем была белая рубашка с расстегнутым воротом. Несколько прядей седых волос торчали у него на шее. Ему могло быть пятьдесят или пятьдесят пять. Маас находился на следующей ступени от него, а ниже Мааса располагались Падилло, Берчвуд и Симмс.

— Прямо вниз, — сказал худощавый мужчина.

Я спустился на оставшиеся две ступеньки, повернулся и спустился еще на пять. Стены подвала были выкрашены в белый и синий цвета, а пол покрывал линолеум с синими крапинками. Верстак с прикрепленными к нему тисками занимал одну сторону комнаты. Над ним располагался ряд шкафов, окрашенных в темно-коричневый цвет. В одном узком конце подвала, со стороны улицы, как мне показалось, стоял пятифутовый шкаф с хорошей мебелью. грецкий орех. Наверху имелись четыре небольшие полки и несколько плоских ящиков под ними. К ящикам были прикреплены латунные ручки. Я держал руку на пистолете в кармане пальто. Падилло жестом указал Берчвуду и Симмсу в одну сторону комнаты. Он стоял рядом с ними.

Высокий мужчина спустился по лестнице и посмотрел на нас. «Они американцы», — сказал он сердито.

Маас вынул руки из карманов коричневого плаща, в котором я раньше его не видел, и развел их в примиряющем жесте. «Деньги у них хорошие. Было бы неразумно менять свое мнение на этом этапе. Пожалуйста, откройте проход».

— Вы сказали, что они немцы, — пробормотал мужчина.

— Проход, — сказал Маас.

— Деньги, — потребовал худой мужчина.

Маас снова вынул левую руку из кармана и протянул конверт.

Худощавый мужчина подошел к верстаку, разорвал конверт и пересчитал деньги. Дважды. Он сунул конверт и деньги в карман брюк и подошел к сундуку. Он выдвинул первый ящик, закрыл его; вытащил третий, закрыл его; а затем вытащил нижний ящик и оставил его открытым. Ни в одном из них ничего не было, но вытягивание и закрывание представляли собой некую комбинацию.

Он потянул сундук, и тот легко распахнулся. Казалось, его высота от пола составляла менее четверти дюйма. За сундуком находился туннель, вход которого был примерно три фута в высоту и два с половиной фута в ширину. Я увидел, что пол покрыт красноватым линолеумом. Вход обрамляли грубые, окрашенные в коричневый цвет доски. Худой мужчина полез в туннель и включил свет. Мы с Падилло преклонили колени, чтобы посмотреть. Когда мы поднялись, в правой руке Мааса был «Люгер». Он был нацелен на высокого худощавого мужчину. Я сделал движение в кармане, но Падилло схватил меня за руку. «Это его игра».

«Пожалуйста, капитан, не могли бы вы вернуть деньги?»

«Лжец!» - крикнул худой мужчина.

— Пожалуйста, деньги.

Он полез в карман и протянул его Маасу. Толстяк сунул его обратно в карман. «А теперь, капитан, не могли бы вы положить руки на макушку и встать рядом со стеной? Нет, повернись ко мне спиной. Мужчина повиновался. Масс удовлетворенно кивнул.

— Вы помните, герр Падилло и герр Маккоркл, — продолжал Маас по-немецки, — того человека Шмидта, о котором я вам рассказывал? Его фамилия была не больше Шмидт, чем меня Маас. Но он был моим братом, и я чувствую, что у меня есть долг, который нужно заплатить. Я думаю, вы поймете, капитан.

Он дважды выстрелил худому мужчине в спину. Симмс закричал. Худощавый мужчина был отброшен к стене и кучей рухнул на пол. Маас положил «Люгер» обратно в карман пальто и повернулся к нам. «Это было делом чести», — сказал он.

— Ты закончил? — спросил Падилло.

"Да."

"Давайте тогда. Ты первый, Маас.

Толстяк опустился на четвереньки и исчез в туннеле. — Ты следующий, Мак.

Я последовал за Маасом. Симмс и Берчвуд бросились за мной. Туннель был обложен грубыми бревнами размером примерно два на четыре дюйма. В нескольких местах на линолеум капала грязь. Через каждые двадцать футов виднелись электрические лампочки мощностью в сорок ватт. Я насчитал девять из них. Мы ползли на четвереньках. Моя голова время от времени ударялась о кусок деревянного крепления. Грязь попала мне на шею.

«Мой брат хорошо строился», — ответил Маас.

— Будем надеяться, что он не забыл выход, — пробормотал я.

Я оценил длину туннеля в шестьдесят метров. Ползя, я пытался подсчитать, сколько квадратных ярдов земли семья Шмидт-Маас засыпала в мешки, сделанные из простыней и увезенные на семейном транспорте. Дроби меня бросили и я сдался.

Маас перестал ползти. «Мы в конце».

Я передал слово Симмсу.

«Отверстие есть?» Звонил Падилло.

— Я пытаюсь его сдвинуть, — проворчал Маас. Он сейчас стоял. Я мог видеть только его ноги, торчащие из плаща. Я пополз дальше и просунул голову в отверстие, где были ноги Мааса. Я посмотрел вверх. Маас поклонился; его шея, голова и плечи прижимались к круглому куску гофрированного металла, похожему на крышку мусорного ведра. Его руки ладонями вверх прижались к металлу. Ничего не произошло. Он остановился. «Оно не будет двигаться».

— Посмотрим, сможем ли мы поменяться местами, — сказал я. «Я выше. Я могу получить больше давления от ног».

Мы протиснулись друг мимо друга. О дыхании Мааса кто-то должен был ему рассказать, я поднял глаза. Металлическая пластина находилась примерно в пяти футах над полом туннеля. Я раздвинул ноги как можно дальше. Мои колени были полусогнуты. Я положил голову, шею и плечи на тарелку. Я прижал к нему ладони. Затем я начал медленно выпрямляться, задействуя мышцы бедер, икр и рук. Их давно не было, они так часто использовались. Я надеялся, что они смогут вспомнить, для чего они нужны.

Ничего не произошло. Я чувствовал, как кровь хлынула мне в голову. Пот начал капать с моего лба. Я остановился и отдохнул. Я вернулся в исходное положение и начал давление с ног вверх, почувствовал, как что-то поддалось, и надеялся, что это не моя шея. Я сделал последнее усилие, и пот потек по лбу и попал в глаза. Металлическая пластина сдвинулась. Я усилил давление, медленно выпрямляя колени. Послышался мягкий шлепок, и я почувствовал холодный воздух. Я толкнул еще раз, на этот раз только руками, и металлическая пластина поднялась и упала. Я посмотрел вверх. Я не видел звезд.

ГЛАВА 17

Я выбрался из туннеля и наткнулся на заросли ветвей и листьев, которые царапали мне лицо и жалили руки. Листья были мягкими и чешуйчатыми. Я слышал, как Маас спотыкается позади меня. Когда я вырвался из листвы, я увидел стену примерно в 150 футах от меня, где парк встречался с ней вершиной треугольника. Стена, казалось, приземилась, уродливая, черная и влажная на фоне наступающего рассвета. Чья-то рука коснулась моей руки, и я подпрыгнул. Это был Макс Весс.

— Где остальные? он спросил.

«В пути».

— Значит, оно существовало.

"Да."

Маас вырвался из туи, вытирая лицо, руки и стряхивая плащ. За ним следовали Симмс, Берчвуд и Падилло.

«Грузовик здесь», — сказал Макс, указывая направо.

Маас повернулся к Падилло. «Теперь я оставлю вас, герр Падилло», — сказал он. «Я уверен, что ваши соратники смогут перевезти вас и ваших подопечных в Бонн. Но если у вас возникнут затруднения… вы можете связаться со мной по этому номеру». Он протянул Падилло листок бумаги. "Я буду быть там только частью сегодняшнего дня. Завтра я загляну к вам в кафе, чтобы рассчитаться по счету.

— Наличными, — сказал Падилло.

"Десять тысяч."

— Я принесу это тебе.

Маас кивнул. «Да», сказал он. «Я уверен, что ты это сделаешь. Auf wiedersehen» Он ушел и затерялся в темноте и тумане.

Грузовик был панельным Volkswagen. Мы последовали за Максом и залезли внутрь через боковую дверь. Прежде чем закрыть ее, Макс сказал: «Вы не сможете видеть снаружи, но и внутри тоже никто не видит».

"Как далеко?" — спросил Падилло.

"Пятнадцать минут."

На самом деле это заняло семнадцать минут. Симмс и Берчвуд сидели по одну сторону панели, положив головы на руки, опираясь на поднятые колени. Мы с Падилло сели по другую сторону и выкурили последнюю восточногерманскую сигарету.

Панель остановилась, и мы услышали, как Макс слезает с водительского сиденья. Он открыл дверь, и мы с Падилло выскочили. Симмс и Берчвуд последовали за нами, не разговаривая ни с нами, ни друг с другом. В тусклом свете они выглядели бледными, и Берчвуду нужно было побриться.

Я осмотрелся. Мы оказались в каком-то дворе. Высокая стена из красного кирпича, покрытая пыльным плющом, занимала три стороны двора, а вход обеспечивали ворота, построенные из грубого серого бревна. Тротуар был сложен из шиферных плит неправильной формы. Стена соединялась с четырехэтажным зданием, оштукатуренным серой штукатуркой, с углубленными окнами. Те, что на первом этаже, были закрыты железными решетками.

Макс повел нас в коридор без дверей, который заканчивался стальной панелью без петель и ручек. Над ним было круглое отверстие, закрытое тонкой проволочной сеткой. Макс стоял перед панелью, а остальные выстроились за ним. Должно быть, нам пришлось подождать секунд пятнадцать, прежде чем панель бесшумно открылась. Я мог видеть, что он был толщиной в два дюйма и выглядел так, будто был сделан из твердой стали.

Макс повел дальше по другому коридору. В конце стоял небольшой лифт с открытой дверью, достаточно большой для пяти человек. Мы вошли туда, дверь закрылась, и не было никаких кнопок, которые можно было бы нажать, если бы вы хотели выйти на мезонин. Он быстро поднялся, и я решил, что он достиг верхнего этажа здания. Когда он остановился, дверь снова автоматически и бесшумно открылась, и мы вошли в помещение, похожее на приемную, стены которой были оштукатурены, выкрашены в пастельно-зеленый цвет. Гипс выглядел так, будто его почистили гребнем, когда он был мокрым. Картины, написанные маслом, и зарисовки Берлина, выполненные пером и тушью, покрывали стены над мебелью. Здесь стояла пара одинаковых оранжево-красных диванов, два или три простых стула с энергичными скандинавскими линиями и строгий журнальный или коктейльный столик, украшенный толстой пепельницей из пестрого зеленого стекла в форме почки. Ковер был с глубоким ворсом и состоял из квадратов коричневого, черного и зеленого цветов. Это была неспокойная комната, и в ней говорилось о деньгах, но тон ее не был ни сдержанным, ни воспитанным.

Прямо напротив двери лифта была еще одна дверь, оклеенная обоями, которые притворялись деревянными панелями, но так и не смогли их снять. Макс постоял некоторое время перед этой дверью, и она открылась так же, как и та, что внизу. Над ним также было круглое отверстие, закрытое тонкой проволочной сеткой. Я предположил, что оно заслоняло телекамеру. Мы прошли, прошли по коридору и свернули налево в длинную продолговатую комнату, в дальнем конце которой горел камин. Перед камином стоял мужчина, грея спину. Он держал чашку и блюдце. Я почувствовал запах кофе и увидел у левой стены буфет, на котором стояла электрическая кофеварка, которая, судя по всему, могла вместить восемнадцать чашек или больше. На буфете стояло еще несколько тарелок, покоившихся на толстой белой подушечке, которую я принял за нагреватель. Комната была отделана панелями из темного дерева, в ней стоял библиотечный стол с лампой; немного бежевых штор; пара кожаных диванов; несколько кожаных кресел, два из них с подлокотниками; темно-зеленый ковер; и полный книжный шкаф. Мне казалось, что я чувствую запах тостов и бекона так же хорошо, как и кофе. Мужчина улыбнулся, увидев Падилло, поставил чашку с блюдцем на стол. стол и подошел к нам. Он пожал руку Падилло. «Привет, Майк», — сказал он по-английски; "приятно видеть вас снова."

«Привет, Курт». Падилло представил меня Курту Вольгемуту, который пожал мне руку, как будто он думал, что это было то удовольствие, о котором он сказал. Ему было чуть за пятьдесят, и он прекрасно их носил. В его длинных волосах едва проступила седина, и они лежали расчесанными, блестящими и ухоженными на его красивой голове. У него были темно-карие глаза, хороший прямой нос и небольшой твердый подбородок ниже рта, в котором, казалось, были все зубы и не слишком много десен, когда он улыбался. На нем был темно-бордовый халат с белым шелковым шарфом и темно-серые или черные брюки. Большую часть времени он стоял прямо и держал живот втянутым.

«Мне нужна еда, кровать и душ для этих двоих», — сказал Падилло, указывая на Симмса и Берчвуда. Темные глаза Вольгемута скользнули по ним. Он снова улыбнулся, отступил к камину и нажал встроенную кнопку цвета слоновой кости. Мгновение спустя дверь открылась, и вошли двое мужчин. У них был вид спокойной компетентности, который часто бывает у больших людей. «Эти два джентльмена», — сказал Вольгемут. «Им нужно привести себя в порядок, немного поесть и немного отдохнуть. Позаботьтесь об этом, пожалуйста». Двое здоровяков внимательно посмотрели на Симмса и Берчвуда. Один из них кивнул в сторону двери. Симмс и Берчвуд прошли через него. Большие люди последовали за ним.

— Ты преуспел, Курт, — сказал Падилло, оглядываясь вокруг.

Мужчина пожал плечами и подошел к буфету. — Давай выпьем кофе — и позволь мне извиниться за то, что произошло той ночью у стены. Мы поскользнулись».

«Кто-то это сделал», — сказал Падилло.

Вольгемут остановился у буфета с чашкой и блюдцем в одной руке и большой кофеваркой в другой. «У меня есть для тебя полный отчет, Майк. Возможно, вы захотите прочитать его после завтрака.

Макс объявил, что устал и хочет немного поспать. «Я буду на ногах примерно через четыре часа», — сказал он и ушел.

Мы с Падилло наполнили тарелки яичницей, беконом и сыром. и колбаса. Мы ели за маленькими столиками, которые Вольгемут поставил перед двумя кожаными креслами с откидными спинками, стоявшими по бокам камина. Мы съели еду, не разговаривая, и, допив третью чашку кофе, я с благодарностью принял от Вольгемута американскую сигарету.

— Не могли бы вы достать все, что нам нужно? — спросил Падилло, одолжив себе сигарету.

Вольгемут кивнул и заботливой рукой отмахнулся от дыма. — Униформа по вашему запросу, необходимые командировочные билеты, билеты, и сегодня днём я запланировал транспорт до Темпельхофа. А еще во Франкфурте вас встретит машина — быстрая. Он сделал паузу, деликатно улыбнулся и сказал: «Поскольку в моем отчете указано, что вы, похоже, работаете внештатно, Майк, кому мне отправить счет?»

«Ко мне», — сказал он. — Макс может дать тебе небольшой первоначальный взнос.

Вольгемут улыбнулся. «У меня всегда было ощущение, что ты слишком чувствителен для этого дела. Вы можете прислать мне чек, когда вернетесь в Бонн, если вернетесь.

«Они действительно это включили, да?»

Вольгемут взял с каминной полки две синие папки. Он дал один Падилло и один мне. Для чтения перед сном», — сказал он. «Это краткое изложение всего, что мы узнали, с добавлением нескольких предположений на всякий случай. Но отвечая на ваш вопрос: да, они действительно включили его. Даже британцы издают неприятные звуки из-за Уэзерби. Единственные, кого ты не обидел, — это французы.

Падилло пролистал свое дело. «Нам придется что-нибудь придумать. Сейчас нам нужно немного поспать.

Вольгемут снова нажал кнопку из слоновой кости. Появился один из больших мужчин. «Герр Падилло и герр Маккоркл — специальные гости», — сказал он. «Покажите им их комнаты. Были ли они подготовлены так, как я велел?

Большой человек кивнул. Вольгемут посмотрел на часы. — Сейчас шесть пятнадцать. Я прикажу тебе позвонить в полдень.

Я устало кивнул и встал, чтобы последовать за огромным гидом. Падилло следовал за мной. Мы прошли по коридору и свернули направо. Здоровяк открыл дверь, вошел в спальню, проверил окна, чтобы убедиться, что они открыты, включил свет в ванной, указал на бутылку виски и две пачки «Пэлл-Мэллс» и вручил мне ключ. Я почти дал ему чаевые. Когда он ушел, я зашел в ванную и посмотрел на ванну. Оно было белым, блестящим и манящим. Я включил воду, сел на «Джона» и открыл отчет. У меня была копия. Оно было написано через один интервал, на немецком языке и занимало три страницы.

ОТ : ФМС

КОМУ : Вольгемут

ОБЪЕКТ : Майкл Падилло и партнеры.

Майкл Падилло, 40 лет, под именем Арнольд Уилсон, прибыл в среду в 20:30 на борту рейса 431 BEA из Гамбурга. Затем он отправился в кафе на Курфюрстендамм, 43, где, как и было запланировано, встретился с Джоном Уэзерби. Они разговаривали 33 минуты, после чего Падилло уехал на такси до пересечения Фридрихштрассе с Восточным Берлином. Он пересек границу, воспользовавшись британским паспортом и именем Арнольд Уилсон.

Уэзерби вернулся в свою квартиру и позвонил фройляйн Фредель Арндт в Бонн, поручив ей связаться с деловым партнером Падилло и сообщить ему, что он, Падилло, нуждается в «рождественской помощи» (мы не находим подходящего немецкого перевода для этой фразы).

В Восточном Берлине Падилло до темноты оставался в квартире Макса Весса. Затем они поехали на Citroen ID-19 1964 года выпуска по адресу Керлерштрассе, 117. Здание представляет собой пятиэтажное, временно заброшенное легкопроизводственное строение. Падилло и Весс оставались в здании всю ночь.

Герр МакКоркл прибыл в Темпельхоф в 17:30 на борту рейса 319 BEA из Дюссельдорфа. В отель «Хилтон» за ним следовали агенты американского оборонного ведомства и агент КГБ. В 18.20 он зарегистрировался и получил комнату 843. Он остался провел там два часа, никому не звоня, а затем пошел на Курфюрстендамм, где сел в кафе. К нему присоединился Вильгельм Бартельс, 28 лет, американский агент, Мейренштрассе, 128. Они коротко поговорили, и Бартельс ушел. МакКоркл допил напиток и поехал на такси в Дер Пурцельбаум , где встретился с Бартельсом и снова коротко поговорил. Затем МакКоркл вернулся в свой отель.

Джон Уэзерби вошел в комнату МакКоркла на следующий день в 12:00, как и было запланировано. Он пробыл там 37 минут и ушел. МакКоркл взял такси до Стрецеля , где пообедал. За ним следили Бартельс и неизвестный агент КГБ. В 13.22 Маккоркл вышел из ресторана и пошел пешком. Пока Маккоркл обедал, агента КГБ заменили 46-летний Франц Маас, он же Конрад Кляйн, Руди Зальтер, Иоганн Виклерманн и Петер Зерриг. Маас участвовал практически во всех операциях (включая нашу операцию в Лейпциге в 1963 году) и считается находчивым, умным и смелым человеком, который он маскирует тщательно воспитанной манерой бездельника.

Он свободно говорит на английском, французском и итальянском языках и знает диалект йоруба, коренной в Западной Нигерии, где он провел три года, с 1954 по 1957 год. Он много путешествовал по Европе, Южной Америке и Африке, а также по Ближнему Востоку. Восток. На левом предплечье у него вытатуирован номер концентрации (B-2316), но это подделка. О Маасе ничего не известно до 1946 года, когда он появился во Франкфурте.

Маккоркл подошел к Маасу, и они вошли в кафе. Они поговорили недолго (21 минута), и перед отъездом Маас вручил американцу бумагу. Содержание статьи неизвестно. Маккоркл вернулся в свой отель, позвонил герру Куку Бейкеру в Бонн и попросил его доставить в тот же вечер в Берлин 5000 долларов. Бейкер согласился.

NOE сообщает, что Бейкер в тот вечер зарегистрировался в отеле «Хилтон», сделал телефонный звонок, который длился всего несколько секунд, с домашнего телефона, а затем в течение пяти минут звонил из будки. Затем он сел в вестибюле.

Когда Уэзерби прибыл, Бейкер вошел в тот же лифт. Других пассажиров не было. Лифт остановился на шестом и восьмом этажах. Когда он вернулся, NOE конфисковал его, выдавая себя за официального инспектора перед ожидающими пассажирами.

NOE обнаружило на полу лифта патрон 22-го калибра. При последующем обыске комнаты Бейкера был обнаружен автоматический Кольт 22-го калибра. Мы предполагаем, что Бейкер выстрелил Уэзерби в спину, оттолкнул его на шестом этаже, продолжил путь на восьмой этаж и в комнату МакКоркла. Пятна крови указывают на то, что Уэзерби поднялся по лестнице в комнату МакКоркла, где и умер.

В 21:21 Бейкер и МакКоркл покинули отель, арендовали «Мерседес» и поехали к перекрестку на Фридрихштрассе. Они прошли в 21:45. Оба использовали свои действительные американские паспорта.

Они попали под немедленное наблюдение агента Бартельса в Восточном секторе. Вы уже получили сообщение о его смерти и об успешном похищении двух американских перебежчиков Падилло и его сообщниками.

Однако от Макса Весса мы узнали, что Падилло застрелил Кука Бейкера перед попыткой взлома стены. Тело до сих пор не обнаружено.

Авария у стены была случайностью. Патруль из двух человек случайно оказался в этом районе. Перенаправление бензиновых бомб сработало хорошо, и прискорбно, что эта модель, не использовавшаяся в течение трех лет, оказалась израсходованной из-за неудачи. Макс Весс сообщает, что Падилло и его коллеги укрылись в гараже Лангемана, где заплатили 2000 немецких марок за проживание и питание. Я предлагаю поговорить с Лангеманом о его счетах.

Падилло и МакКоркл встретились с Маасом в кафе Восточного Берлина. Маас за 10 000 долларов предложил доставить группу в Западный Берлин через туннель. Падилло и МакКоркл согласились. По возвращении в гараж Лангемана они были вынуждены убить двух членов народной полиции и выбросить их тела в канализационный люк.

Макс Весс должен встретиться с Падилло и его коллегами сегодня утром вскоре после 05:00 и доставить их сюда. Вы знакомы с их последующие потребности из устных отчетов, полученных от Макса Весса.

Пункт: Все наши автомобили, использованные в этой операции, изъяты. Я отправил в бухгалтерию специальный меморандум, в котором информирую их обо всех накладных расходах.

Я выключила воду в ванне и вернулась в спальню. Я отложил отчет, взял бутылку виски, открыл ее и налил себе напиток. Я сделал долгий и глубокий глоток и остановился в чистой маленькой спальне с откинутой кроватью и фотографией сцены в кафе на стене, позволяя спиртному распространиться от желудка к коре головного мозга. Я долил напиток и открыл дверь чулана. В шкафу аккуратно висела армейская форма класса А с нашивками техно-сержанта, значком боевой пехоты и несколькими лентами, указывающими на то, что ее носитель прошел пару сражений на Тихом океане. Я закрыла дверь, вернулась в ванную и поставила стакан на крышку унитаза так, чтобы было удобно добираться до ванны. Я вернулся в спальню, принес пачку сигарет и пепельницу и поставил их рядом со стаканом виски. Затем я снял с себя одежду и бросил ее в угол ванной. Я опустился в воду, которая была чуть-чуть обжигающей, и лежал там, глядя в потолок и позволяя мышцам растягиваться.

Я лежал в ванне, пил виски, курил сигареты и думал, но не слишком усердно, пока вода не остыла. Я налил еще немного горячего, затем воспользовался мылом и смылся под душем. Я побрился, почистил зубы и выкурил последнюю сигарету. Потом я лег в постель.

Такие кровати слишком хороши для простых людей.

ГЛАВА 18

Я снова побежал по длинному коридору к ярко освещенной двери в дальнем конце, которая, казалось, не приближалась, когда я вошел в змеиную петлю, и она начала дергать мою ногу. Но это был всего лишь Падилло в форме старшего сержанта, с лентами, решётками и золотыми полосками для службы за границей. Он выглядел из тех, кто не слишком щедр на трехдневный пропуск.

Увидев, что я проснулся, он перестал трясти меня за ногу и повернулся к виски. Он налил себе выпить и сказал: «Мне принесут кофе».

Я свесила ноги с края кровати и потянулась за сигаретой. «Сон был хороший, что бы там ни было. Из тебя получается чертовски крутой старший сержант.

— Ты нашел свою форму?

«В шкафу».

«Лучше займитесь этим. У нас назначена встреча в салоне красоты.

Я достал форму из шкафа и начал одеваться. «Знаете, это оскорбление для бывшего капитана».

«Тебе следовало остаться дома», — сказал Падилло; «Вы могли бы выйти на пенсию в этом году».

«Похоже, есть некоторый шанс, что другое учреждение может сделать мне предложение бесплатного проживания и питания. Лет двадцать или около того, если я правильно сыграю.

Кто-то постучал в дверь, и Падилло сказал: «Входите». Это был один из крупных мужчин с большим чайником кофе и двумя чашками. Он положил их на комод и ушел. Я завязал галстук, подошел и налил чашку. Потом я надела блузку и полюбовалась собой в зеркале. «Я знал парня, который был похож на меня двадцать один год назад в Кэмп-Уолтерсе», — сказал я. «Я ненавидел его кишки».

«Никаких жетонов», — сказал Падилло. «Если они начнут спрашивать об этом, нам все равно конец».

"Что дальше?"

«Вольгемут немного пугается аэропорта. Он пригласил своего эксперта, чтобы он нас подстроил. Все мы."

«Этому парню предстоит серьезная операция».

— Вы читали отчет?

«Похоже, у нас была какая-то компания, о которой мы не знали».

«Как и Уэзерби», — сказал Падилло.

— Это тебя все еще беспокоит?

«Это будет надолго. Он был хорошим человеком."

Я допил кофе, и мы пошли по коридору в обшитую панелями комнату, где впервые встретились с Вольгемутом. Он был одет в однобортный синий костюм, белую рубашку, тщательно завязанный сине-черный галстук и блестящие черные туфли. Из нагрудного кармана небрежно выглядывал белый льняной платок.

Он дружелюбно кивнул мне и спросил, хорошо ли я спал, и выглядел заинтересованным и счастливым, когда я сказал ему об этом.

— Если вы с Майком пойдете сюда, — вежливо сказал он, указывая на дверь.

Мы последовали за ним по коридору, мимо наших спален и в комнату, уставленную шкафами с одной стороны и множеством туалетных столиков с другой.

Высокая блондинка с выдающейся челюстью и бледной кожей раскладывала какие-то вещи на одном из туалетных столиков, вокруг зеркала которого был ряд матовых лампочек. «Это фрау Кеплер», — сказал Вольгемут. Она повернулась, кивнула и вернулась к своим аранжировкам. — Фрау Кеплер заведует этим отделом.

Вольгемут открыл один из шкафов. «Здесь у нас есть униформа всех мастей. Те, что находятся в этом шкафу, представляют собой полный размерный ряд тех, что носят народная полиция. В комплекте с ботинками, шляпами, рубашками — все, — он закрыл одну дверь и открыл следующую. «Это военные — американские, британские, французские и западногерманские. А также восточногерманский язык, на который, насколько я понимаю, вскоре перейдут Вопо. Следующая полицейская форма — берлинская разновидность. А вот женские платья — производства Нью-Йорка, Лондона, Берлина, Чикаго, Гамбурга, Парижа, Рима: этикетки настоящие, как и материалы. Пальто, нижнее белье, обувь — полный гардероб. Далее идет мужская мебель – гражданская разновидность. Готовые костюмы из Фанкфуртского Кауфхофа , из Чикаго и Лос-Анджелеса, из Канзас-Сити и Нью-Йорка. А также из Лондона, Парижа, Марселя, Восточного Берлина, Лейпцига и Москвы — практически из любого места. Шляпы и туфли, рубашки на пуговицах и широкие воротники. Костюмы на трех пуговицах, двубортные, смокинги и так далее.

Я был впечатлен и сказал об этом. Вольгемут гордо ухмыльнулся. «Если у нас будет время, герр МакКоркл, я хотел бы показать вам наши репродуктивные возможности».

«Он имеет в виду свой магазин поддельных документов», — сказал Падилло. «Я уже рассмотрел это раньше. Это хорошо. Возможно, лучший».

— Я поверю тебе на слово, — сказал я.

«Я готова», — сказала фрау Кеплер.

"Хороший. Кто из вас пойдет добровольцем первым?» — спросил Вольгемут.

— Давай, — сказал я Падилло.

Он сел в кресло перед туалетным столиком, и фрау Кеплер накинула на него простыню, какую используют в парикмахерских. Она изучила его лицо в зеркале, а затем накрыла его волосы резиновой шапочкой, которая закрывала бакенбарды и шею. Она что-то пробормотала, наклонила голову туда-сюда, а затем выбрала немного мягкого воска. «Нос у нас прямой и тонкий», — сказала она; «Мы немного расширим его, раздувая ноздри». Ее руки ловко летали вокруг Падилло. лицо. Она похлопывала, щупала, придавала форму и лепила. Когда она закончила, у него был новый нос. Я бы все равно узнал его, но черты его лица изменились.

«У нас карие глаза и черные волосы. Скоро у нас будут каштановые волосы, но также будут и коричневые брови». Она взяла тюбик и втерла его содержимое в брови Падилло. Они стали коричневыми или грязно-светлыми. «Теперь рот: это одна из самых важных черт лица. Могу я посмотреть наши зубы?

Падилло пристально посмотрел на нее.

«Они очень белые и красиво контрастируют с нашим оливковым цветом лица. Мы слегка окрасим их, придав им сильный желтоватый вид — как у хорошей старой лошади». Она выдавила немного пасты на зубную щетку, которую взяла из прозрачного пластикового контейнера, и протянула щетку Падилло. «Давайте теперь тщательно почистим зубы. Через несколько дней оно пройдет». Он почистил. «Теперь о форме нашего рта и щек», — продолжила она. «Мы их немного раздуем». Она вставила в рот резиновую губку телесного цвета. «Откуси. Теперь откройте. Теперь здесь и здесь. Теперь прикуси. Теперь откройте. Видите ли, у нас теперь слегка отвисла нижняя губа, округлились щеки, и мы стали дышать ртом. Оно всегда приоткрыто, как будто мы страдаем легким респираторным заболеванием. Мы также осветлим цвет лица и придадим ему венозность пьяницы».

Фрау Кеплер открыла маленькую белую баночку, обмакнула пальцы в сероватую пасту и начала наносить ее на лицо Падилло. Его кожа приобрела дрожжевой, почти нездоровый вид, как будто он провел слишком много времени в больнице или баре. Чуть ниже бакенбардов она прикрепила небольшой трафарет на клейкой основе; затем она провела по нему палочкой, обернутой ватой, которую она окунула в маленькую бутылочку с жидкостью. Она дала жидкости высохнуть и сняла трафарет. Капиллярные вены Падилло превратились в завитки пурпурного и красного цветов. Она сделала то же самое с другой стороной его лица, а затем начала аналогичную работу с носом. «Здесь не так уж много», сказала она; — С хорошим шнапсом мы дружим, скажем… ох, пятнадцать лет. Возможно, полбутылки в день. Она трафарет отклеился, и кончик носа Падилло весело засиял. Она сняла резиновый чехол с головы, полезла в нижний ящик и достала прядь волос, которую аккуратно приладила к его голове. Вместо густой короткой стрижки с седыми крапинками у него была тонкая прядь грязно-светлых волос, аккуратно разделенных на пробор справа. Розовый скальп просвечивал у начала линии роста волос.

Она критически отнеслась к своей работе. — Возможно, небольшой прыщик на подбородке — прыщ от боли в желудке. Она достала маленькую коробочку — размером с те, в которых продается аспирин — и приложила указательный палец к подбородку Падилло. У него был прыщ. Еще у него было нездоровое, опухшее лицо; цвет лица пьющего; истончающиеся волосы; и желтозубый рот, который никогда не закрывался. Он встал. «Спад», — приказала она. «Человек нашей внешности по возможности избегает военной выправки».

Падилло упал и начал метаться взад и вперед по комнате.

«Идеальный тридцатилетний мужчина», — сказал я.

— Думаете, я смогу пройти проверку, сержант? Падилло даже изменил свой голос на растяжку, растягивая слова Белого дома.

«Ну, ты некрасивая, но ты другая».

«Если бы у нас было больше времени… но…» Фрау Кеплер отряхнулась от стула и пожала плечами.

— Дальше, — сказал я и сел. Она проделала со мной аналогичную работу, за исключением того, что я стал более загорелым, но стал выглядеть нездоровее. Еще она подарила мне аккуратные, хорошо подстриженные усы. Под моими глазами выросли новые круги, и они, казалось, образовали более глубокие глазницы, чем были раньше. Над моим правым глазом появился небольшой, но синюшный шрам. «Это похоже на картинку», — объяснила фрау Кеплер. «Взгляд автоматически перемещается в верхний левый угол лица. Вот туда мы и положили шрам. Разум замечает шрам, сканирует остальную часть лица и натыкается на усы. И снова неожиданно, потому что у предыдущего владельца не было ни шрама, ни усов. Простой?"

— Ты очень хорош, — сказал я.

— Самый лучший, — сказал Вольгемут и еще больше просиял. «Нам не пришлось так много работать над двумя другими, потому что они известны только по картинкам. Но они пройдут. А теперь нам нужно сфотографироваться для ваших удостоверений личности.

Мы попрощались с фрау Кеплер. В последний раз, когда я видел ее, она сидела за туалетным столиком, смотрела в зеркало и задумчиво поглаживала подбородок.

После того, как фотографии были сделаны, мы пообедали с Вольгемутом. Мы с Падилло жевали очень осторожно из-за губчатых резиновых штуковин, которые фрау Кеплер зажала нам в рот. Они не доставляли особых хлопот — не хуже, чем первый набор вставных зубов. Они не скользили и не скользили, но казались странными и чужими. Мы обнаружили, что пить стало гораздо легче, и Вольгемут предусмотрительно принес нам отличное вино.

«Знаете, герр МакКоркл, я уже давно пытаюсь уговорить Майка работать с нами. Он действительно один из лучших в этой довольно непростой профессии».

— У него есть работа, — сказал я. — То есть между поездками.

«Да, кафе в Бонне. Это был действительно отличный кавер. Но я боюсь, что теперь он полностью раскрыт, взорван».

«Это не имеет значения», сказал Падилло. «После этого меня даже не отправили в угол пить кофе. Вот как я этого хочу».

«Ты еще молодой человек, Майк», — сказал Вольгемут. «У вас есть опыт, знания из первых рук, языки».

«Я недостаточно причудлив», — сказал Падилло. «Иногда мне кажется, что во времена Сухого закона я бы хорошо продавал контрафактный виски. Или, может быть, я все еще мог бы добиться успеха в одиночестве, обворовывая филиалы пригородных банков по вторникам после обеда. Языки у меня есть, но методы слишком ортодоксальны, а может быть, я просто ленив: я не пойду на операцию, нагруженную выдолбленными монетами и авторучками, которые раскладываются в мотороллеры.

Вольгемут налил еще вина. "Все в порядке; скажем, что ваши прошлые успехи были обусловлены простотой ваших методов. Будете ли вы заинтересованы в периодических заданиях — разумеется, хорошо оплачиваемых?

Падилло сделал глоток вина и улыбнулся его вкусу. Его недавно пожелтевшие зубы сверкнули, как предупредительный свет. "Нет, спасибо. Двадцать, двадцать один год — это большой срок. Может быть, много лет назад мне следовало поступить в Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе и специализироваться на политологии и языках, а когда я закончил учебу, я мог бы отправить форму 57 в ЦРУ или штат, и прямо сейчас я мог бы быть FO 2 или 3 с домом в Фэрфаксе. Графство или объяснение Вьетнама газетчикам в Гане. Но не забывай, Курт, единственное, что я действительно умею, это как управлять салуном. Языки у меня хорошие, но только потому, что я выучил их рано и правильно. Я не знаю элементарных основ грамматики. Я просто знаю, когда это звучит правильно. Я слаб в истории, беден в политологии и неоднозначно отношусь к мировой борьбе за власть. Я уважаю и даже восхищаюсь теми, кто знает или думает, что знает. Но вот уже двадцать лет мне снятся плохие сны и холодный пот, и мне приходится сосредоточиться только на том, как продолжать жить». Он протянул руку и растопырил пальцы. Они слегка дрожали. «У меня нервы натянуты, я слишком много пью и слишком много курю. Я устал, я измотан, и на этот раз я ухожу, и нет ничего в Божьем мире, что могло бы меня остановить».

Вольгемут внимательно выслушал речь Падилло. «Ты, конечно, себя недооцениваешь, Майк. У вас есть то редкое качество, которое заставляет их возвращаться к вам год за годом, чтобы выполнить еще одну задачу. У вас есть актерская способность ассимилировать личность, строить новую личность со всеми ее изъянами и особенностями. Когда ты немец, ты ходишь как немец, ешь как немец и куришь как немец. Это мелочи, но после двадцати лет оккупации европеец может узнать американца по толстому заду и по тому, как он двигается при ходьбе. Вы прирожденный мимик, совершенно безжалостный мошенник, и у вас есть хитрость и скептицизм успешного адвоката по уголовным делам — и за этот пакет я действительно был бы готов заплатить очень высокую цену».

Падилло поднял бокал в шутливом приветствии. «Я приму комплимент, но откажусь от предложения. Тебе следует искать более молодую кровь, Курт».

«Я не мог даже соблазнить вас возможностью немного отомстить вашим нынешним работодателям?»

"Без шансов. Они думали, что у них есть хорошее деловое предложение. Русским нужен был агент крови и грома для полномасштабного производства. Мои работодатели, да благословит их Бог, хотели вернуть Симмса и Берчвуда тихо и без шума. Таким образом, вы обмениваете А на Б и С, особенно если кажется, что А становится немного капризным. Кто организовал сделку на Востоке — добрый полковник?

«Я понимаю», — сказал Вольгемут. «Он вернулся уже несколько месяцев назад и якобы отвечает за пропаганду».

«У него есть некоторый опыт в искусстве обмена», — сказал Падилло. «Но наша сторона состоит из процентных мальчиков, и, как сказал Маккорклу наш друг Маас, они считают меня амортизированным агентом».

Был стук в дверь. Вольгемут сказал: «Проходите», и вошел один из огромных мальчиков-посыльных с большим конвертом из Манилы. Он передал его Вольгемуту и ушел. Немец разорвал его и извлек два потертых бумажника. — Еще немного модной безделушки, против которой ты возражаешь, Майк. Но это может пригодиться».

Я открыл свой. Там было девяносто два американских доллара, 250 западногерманских марок и армейское удостоверение, в котором было написано, что я сержант. Откровенный ]. Бэйли, тщательно сложенные путевые листы, пара грязных фотографий, водительские права американских вооруженных сил, письмо на плохом английском от девушки по имени Билли из Франкфурта, которое показалось слишком откровенным, карточка, в которой говорилось, что я являюсь членом Книги... the-Month-Club и коробку троянов.

Вольгемут достал еще два бумажника и сказал: «Это для двух других».

Падилло сунул их в набедренный карман. «Как тебе этот макияж, Курт?»

«Это достаточно хорошо. По ее словам, вся теория — отвлечение внимания. Униформа, конечно, главное. Потом лица. Если вы не будете задерживаться в Темпельхофе, у вас все получится. И, конечно же, будет пьяная драка, чтобы на несколько минут отвлечь их от тебя».

Падилло отодвинул стул и встал. "Билеты?"

«Они есть у водителя», — сказал Вольгемут.

Падилло протянул руку. «Спасибо за все, Курт».

Вольгемут взмахом руки отмахнулся от благодарности. «Вы получите счет». Он пожал мне руку и сказал, как рад встрече со мной, и прозвучал так, как будто он действительно имел это в виду.

«Вы найдете двух своих вардов внизу», — сказал он.

Падилло кивнул, и мы вышли из комнаты. Макс стоял у раздвижной стальной двери в роскошной приемной, ведущей к лифту. Он критически посмотрел на нас сквозь очки. Затем он одобрительно кивнул головой.

«Скоро увидимся в Бонне», — сказал Макс.

— Скажи Марте, что… — У Падилло кончились слова. — Просто скажи ей, что я сказал спасибо.

Мы пожали Максу руки и прошли через дверь к лифту. Он привел нас в коридор на уровне земли. Там были Симмс и Берчвуд, выбритые и одетые в форму класса А. Один из великанов прислонился к стене и, казалось, любовался потолком. Падилло вручил Берчвуду и Симмсу два бумажника.

«Вы можете запомнить свои новые имена по дороге в Темпельхоф. Симмс останется со мной, Берчвуд — с МакКорклом. Мы без суеты проедем через Пан-Американ, как и вы раньше. Я думаю, вам больше не нужны лекции. Вы оба хорошо выглядите. Мне нравится твоя прическа, Симмс.

— Нам нужно с тобой поговорить? — спросил Симмс. Его голос был раздраженным.

"Нет."

«Тогда мы решили больше не делать этого».

"Отлично. Хорошо пойдем."

Снаружи стоял седан «Форд» 1963 года выпуска. Высокий негр в армейской форме с единственной нашивкой рядового рядового протирал фары тряпкой. Он увидел, как мы вышли, и побежал открывать дверь. — Яссух, забирайся. Мы собираемся уйти через секунду. Яссух.

Падилло холодно посмотрел на него. «Можешь выкинуть поступок Растуса, Самбо. Вольгемут сказал, что ты забрал наши билеты. Давайте их возьмем».

Негр улыбнулся Падилло. «Я не слышал такого техасского акцента с тех пор, как покинул Минерал Уэллс».

Падилло ухмыльнулся в ответ. «Это должно быть из ближайшего Килгора», — сказал он своим обычным голосом. "Вы готовы?"

— Да, — сказал негр и обошел машину к водительскому сиденью. Я сел на переднее сиденье. Берчвуд, Симмс и Падилло сели сзади. Негр открыл бардачок и протянул мне четыре билета «Пан-Ам». Я выбрал тот, на котором был изображен сержант Бейли, а остальные передал Падилло.

«Какой план в аэропорту?» — спросил Падилло.

— Я вас выпущу и быстро припаркую машину, — сказал негр. «Неважно, куда, потому что я вернусь либо с полицией, либо с депутатами. Затем, пока вы будете проверять билеты, произойдет неприятный инцидент на расовой почве. Американский турист из Грузии будет настаивать, что я оскорбил его жену; он ударит меня одним, а затем я выстрелю в него из этого оружия, присущего моей расе». Он достал опасную бритву и открыл ее. «Если этот взломщик ударит меня слишком сильно, я могу немного его порезать».

«Кто взломщик?»

«Один из парней, которых Вольгемут завербовал во Франкфурте пару лет назад. Он достаточно искренний. После того, как полицейские остановят это и увезут меня, он не явится для предъявления обвинений».

«Какое у тебя прикрытие?» — спросил Падилло.

«Поиграйте немного на саксофоне в комбо на одном из дайвов Вольгемута. Выполните несколько поручений. Попадайте в такие неприятности, когда это необходимо».

— А как насчет конца во Франкфурте?

«Мужчина встретит тебя на машине, отдаст ключи, а дальше ты сам».

«Откуда он нас знает?»

«Он не будет; ты узнаешь его. Он мой брат-близнец».

ГЛАВА 19

Капитан полиции в сопровождении штабного сержанта с огрубевшим лицом и косящими голубыми глазами подошел к Падилло у билетной кассы Pan American сразу после того, как он оформил свой билет.

«Давайте посмотрим ваши приказы, сержант».

Падилло медленно расстегнул плащ и потянулся за бумажником в заднем кармане, когда женщина закричала. Он был высоким и пронзительным, и она вложила в него свои легкие. Казалось, он раздался примерно в дюжине ярдов слева от нас. Я обернулся и увидел, как мясистый мужчина лет тридцати в легком пальто неуклюже замахнулся на нашего водителя-негра, который грациозно отпрыгнул назад и выхватил бритву. Он танцевал вокруг белого человека, делая легкие ложные движения бритвой. Белый мужчина посмотрел на него и начал снимать пальто. Похоже, он никуда не торопился. Рядом с белым мужчиной стояла женщина, прижимая к подбородку маленькую черную сумочку. Она была блондинкой и пухлой и хорошо старалась выглядеть напуганной. Образовалась толпа.

Негр обошел белого человека против часовой стрелки. Теперь он шаркал, больше не танцуя. Его руки были широко раскинуты, и бритва блестела, острие лезвия было поднято вверх в правой руке. Казалось, он знал, что делает.

— Давай, вайбой, давай, — тихо позвал негр. Его акцент снова была чистой патокой. «Вы сейчас в Штатах; давай, вайбой.

Белый человек, казалось, изучал негра, поворачиваясь вместе с ним. Потом он вдруг швырнул скомканное пальто в лицо негра. Он последовал за пальто, низко ныряя к шаркающим ногам. Он двигался быстро для своего веса. Они спустились на пол и покатились вокруг некоторых. Негр издал хороший вопль. Капитан МП и его сержант стояли посреди толпы, пытаясь распутать руки и ноги. Голос по громкоговорителю объявил о рейсе Pan American Франкфурт-Майн. Мы с Падилло подтолкнули Симмса и Берчвуда по коридору, ведущему к самолету.

Это был рейс 675 авиакомпании Pan American, он должен был вылететь из Темпельхофа в 16:30 и прибыть во Франкфурт-на-Майне в 17:50. Взлет опаздывал на три минуты, и мы были последними на борту. Я думал, что время Вольгемута было выбрано немного удачно, но нам удалось занять места рядом друг с другом. Я сидел с Берчвудом, Падилло с Симмсом. Никто из них с нами не разговаривал.

Полет был унылым, и я не снял плащ. Револьвер был в кармане, и я все пытался вспомнить, сколько выстрелов я сделал и остались ли у меня патроны. Я решил, что это не имеет значения, поскольку в ближайшее время я все равно никого не собираюсь стрелять. Я сидел на месте у прохода и смотрел на спинку сиденья передо мной, а когда мне это надоело, я восхищался ногами хозяйки и предался некоторым слегка эротическим фантазиям. Время прошло.

Мы приземлились во Франкфурте в 17.52 и вместе с остальными пассажирами спустились по трапу. Уродливая лирика «She'll Be Comin' Round the Mountain» продолжала крутиться у меня в голове. «Некому будет нас встретить, некому будет нас поприветствовать», — потом какое-то да-да-да-да-да-да-да-да. Остальным пассажирам трясли руки, целовали в щеки и хлопали по спине. Все, что мы получили, это слабый кивок от близнеца негра, который в последний раз, когда мы видели его, час двадцать минут назад, молотил по полу с опасной бритвой, зажатой в правой руке.

Падилло подошел к негру и сказал: «Нас послал Вольгемут. Мы только что оставили твоего брата в Берлине.

Высокий негр внимательно нас осмотрел. Казалось, он владел целым миром времени. На нем была открытая белая рубашка с длинными точками, черный кашемировый свитер, застегнутый только на две последние пуговицы, легкие серые фланелевые брюки без манжет, черные носки в рубчик, похожие на шелк, и пара полированных черных лоферов с милыми маленькими кисточками. Его руки были как у его брата: достаточно большие, чтобы удобно держать баскетбольный мяч. В одном из них он держал длинную тонкую сигару. Он был снабжен подставкой из слоновой кости. Он задумчиво затянулся и выпустил дым из своего тонкого прямого носа.

«Я только что разговаривал с Вольгемутом», — сказал он. «Ты получишь мою машину. Это самый быстрый из тех, что нам удалось найти. Единственное, мне бы хотелось вернуть его. Одним куском."

«Что-то особенное?» Я спросил.

Он кивнул и выпустил еще немного дыма из носа. «Это для меня. Я потратил на это около 122 часов своего времени».

«Вы получите его обратно», — сказал Падилло. — Если нет, Вольгемут купит тебе новый.

"Ага." Он повернулся, и мы последовали за ним. Выйдя из аэропорта, он отвел нас к новому двухдверному автомобилю Chevrolet Impala с жесткой крышей. Он был черным, а его задняя часть, казалось, присела. У него не было колпаков. Заднюю часть украшала большая антенна в виде удочки. Негр достал из кармана ключи и передал их Падилло, который передал их мне.

— Вы не заметили никаких действий в районе аэропорта? — спросил Падилло.

«На пару депутатов больше, чем обычно, но это нормально в это время месяца, сразу после дня зарплаты. Никого из христиан в действии поблизости я не знаю в лицо. Я проверил очень хорошо.

Падилло покачал головой и нахмурился. — Хорошо, Мак, пойдем. Вы ведете. Вы двое на заднем сиденье.

Симмс и Берчвуд забрались внутрь. Падилло сел впереди.

«Что такого особенного в этой лодке?» — спросил я негра.

Он улыбнулся. Это было так, как если бы я спросил, каково это - выиграть 400 000 немецких марок на Лото. «У него четыре-двадцать семь под капотом и Херст-четверка на полу. У него есть сцепление Schiefer, Jahns «двенадцать к одному» и комплект Isky. У него высокоскоростные амортизаторы и превосходное сцепление. К тому же рулевое управление Питтмана теперь составляет два к одному».

— Звучит как бомба, — сказал я, садясь внутрь.

Он осторожно положил свои большие руки на дверь и наклонился, чтобы посмотреть на меня. — Ты раньше водил машину?

«Один или два раза на Нюрбургринге. В основном спортивные штучки.

Он кивнул. «Я бы очень хотел вернуть это в целости и сохранности».

"Я посмотрю что я могу сделать."

Он снова кивнул, на этот раз мрачно. У него не было особой веры. Он ласково похлопал дверь. «Да», сказал он. «Посмотри, что ты можешь сделать. Ну, береги себя. Я думаю, он разговаривал с машиной.

«Сделай то же самое», — сказал я, вставил ключ в замок зажигания, выжал сцепление, завел двигатель, дал задний ход и направился к автобану.

— Что у нас здесь? — спросил Падилло.

— Заряженный «Шевроле» с полицейским радио, который, вероятно, разгонится до ста двадцати пяти, а может, до ста тридцати под гору. Как быстро ты хочешь попытаться?»

«Держись около восьмидесяти. Если мы выберем кого-нибудь, кто хочет поиграть в салки, судите сами».

"ХОРОШО"

Я сосредоточился на вождении. Мне пришлось. Сцепление было жестким, а специальные пружины устраняли королевский американский подскок. Что-то особенное было сделано с рулевым управлением. Это было похоже на стойку и шестерню. Педаль акселератора представляла собой массивную конструкцию из хрома и резины, и мне приходилось сильно нажимать на нее. Это был автомобиль, предназначенный для движения на высокой скорости, и единственным усилителем мощности, который у него был, был двигатель V-8. Я разогнал его до скорости от восьмидесяти пяти до девяноста и держал на этом уровне, проезжая мимо грузовиков с двойными прицепами, которые потоком выезжали из Франкфурта и направлялись на север.

Примерно в двадцати милях от Франкфурта мы остановились у немецкого двойник Говарда Джонсона и взял несколько сигарет и бутылку Вайнбранда. Мы позволили Симмсу и Берчвуду сходить в ванную одни.

Вернувшись на автобан, Падилло сказал: «Что-то пошло не так».

Я позволил машине замедлиться до семидесяти, а затем до шестидесяти. «Как это?»

«Во Франкфурте что-то должно было быть. Я не уверен, чего именно, но чего-то не хватало».

«Прием недостаточно теплый для вас?» — спросил я и снова перевел спидометр на восемьдесят пять.

«Кто-то, должно быть, упал на нас, когда мы добрались туда».

Я нажал на педаль газа, и «Импала» быстро разогналась до девяноста пяти. «Если вы оглянетесь назад, я думаю, что кто-то это сделал. У них есть большой зеленый «Кадиллак», и он ходит по нам с тех пор, как мы подобрали выпивку.

Падилло повернулся и посмотрел. То же самое сделали Симмс и Берчвуд.

— Их трое, — сказал Падилло. «Пока они так сильно отстают, держите их около восьмидесяти. Если они начнут двигаться вверх, то посмотрим, как быстро пойдет эта штука. Какой у нас лучший выбор?»

Я взглянул в зеркало заднего вида на зеленый «Кадиллак», который остановился в сотне ярдов позади нас. «Это зависит от того, что они хотят сделать», — сказал я. «Если они хотят оттеснить нас, им придется держаться рядом, а я не думаю, что у них есть для этого скорость или водитель. Если они просто хотят следовать за ними, они, вероятно, смогут не отставать, учитывая пробки. Если он правильно настроен, этот «Кадиллак» может разогнаться до ста десяти — может быть, до ста двадцати, если он взорвется; но я не знаю многих из них.

«Наш лучший шанс — когда мы свернем в Бонн. Это подъемы и спуски по склону, и у них нет пружин для поворотов. Эта штука делает. Вероятно, мы сможем догнать их там, подняться по реке к мосту вместо того, чтобы сесть на паром, а затем вернуться через Бонн. Есть какое-нибудь место на примете?

«Мы выясним это позже. Посмотрим, хватит ли у них сил, чтобы не отставать».

«У него в этой штуке ремни безопасности», — сказал я. — Мы можем их использовать.

«Они могут разрезать вас пополам или заставить вас это почувствовать», — сказал Падилло. Но он все равно пристегнул свой. Он повернулся к Симмсу и Берчвуду. «Наденьте свое. Мы едем еще раз. Двое мужчин промолчали, но застегнули ремни.

"А не ___ ли нам?" Я сказал.

"Давайте."

Я вдавил педаль газа почти в пол, и «Шевроле» пронесся мимо пары «Фольксвагенов». Движение было средне-интенсивным, и я придерживался левой полосы, щелкая выключателем ближнего света, пока мы проносились мимо медленно движущихся грузовиков и легковых автомобилей. «Кадиллак» выехал на ту же полосу, и его водитель включил фары. Он держал нас на расстоянии ста ярдов, как будто мы были связаны цепью.

«Что там написано?» — спросил я Падилло.

— Он отскакивает от ста двадцати.

Я бросил взгляд на специальный тахометр. Его стрелка зависла вокруг красной линии. Я нажал на педаль газа на последние четверть дюйма и крепко прижал ее к доске пола. Большой синий кабриолет «Мерседес» воспринял мое прохождение как личный вызов и свернул в левый ряд, чтобы преследовать меня. «Кадиллак» сбил его с толку клаксоном и фарами.

Шум ветра был почти криком, и, несмотря на жесткую пружину, «Шевроле» подпрыгивал. На холме перед нами в двухстах ярдах от нас выехал «опель», чтобы обогнать «фольксваген». Едва он дотянулся передним крылом до заднего бампера «Фольксвагена», как я оперся на клаксон и включил фары. «Опелю» было уже слишком поздно отступать, и у него не было сил двигаться вперед. Он выбрал единственный доступный курс и направился к разделительной полосе. «Фольксваген» направился к плечу. Мы пронеслись сквозь него, и я до сих пор думаю, что мое переднее левое крыло порезало «Опель». «Кадиллак» проехал мимо нас.

«Я не делал этого с шестнадцати лет», — кричал я Падилло.

Падилло полез в карман плаща, достал револьвер и проверил патроны. Я достал свою и протянул ему, и он перезарядил его из ящика со снарядами и отдал обратно. Я взглянул в зеркало и увидел, что «Кадиллак» держит дистанцию. Симмс и Берчвуд сидели на заднем сиденье, выпрямившись, крепко зажмурив глаза, а рты складывались в прямые линии страха и неодобрения. Я предположил, что они держались за руки. Это было не мое дело.

Нам потребовалось чуть меньше пятидесяти минут, чтобы преодолеть шестьдесят миль от места, где мы купили бренди, до линии, ведущей в Бонн. Я дважды выжал «Шевроле» и бросил его на третью, не используя тормоза. Я сделал это снова и опустил его на второе место. Двигатель затормозил машину, и, поскольку задний стоп-сигнал не предупредил его, водитель «Кадиллака» почти оказался у нашего бампера, прежде чем успел понять, что я делаю.

Я слишком быстро вошел в поворот, но двигатель все еще тормозил, и у Кадиллака не было шансов. Это промахнулось. Я оставил Chevrolet на втором месте, сделал поворот и снова перешел на третье место.

«Они собираются отступить», — сказал Падилло.

«Это чертовски рискованно на этой дороге».

Мы проехали по подземному переходу автобана и выехали на дорогу с асфальтовым покрытием, ведущую к Венусбергу и вниз к парому, который переправлялся через Рейн в Бонн. Я держал машину на третьем месте, переключившись на второе, когда мы разбросали по деревне несколько маленьких детей и уток и начали подниматься по извилистой дороге на вершину холма.

«Я их не вижу», — сказал Падилло.

«Возможно, мы выиграли несколько минут. Мы должны набрать еще пять или десять на этих кривых».

«Шевроле» вел их по рельсам, его жесткая пружина напоминала старый MG-TC, который у меня когда-то был. Я переключился на вторую передачу, чтобы проехать первый поворот S-образной кривой. Двигатель хорошо реагировал на короткую прямую, и я оценивал обороты, необходимые для следующего поворота, когда мы вошли в него, выехали из него и врезались в контрольно-пропускной пункт.

Через дорогу у них были припаркованы два юнкера: пара побитых, но еще крепких «Мерседесов» начала 1950-х годов выпуска. я все еще был внутри во-вторых, поэтому я нажал на тормоз левой ногой и нажал на педаль газа правой, пытаясь развернуть машину в крутой разворот, но было уже слишком поздно, и «Шевроле» врезался в один из «Мерседесов», и меня врезало. вперед против руля.

Казалось, их были десятки. Они открыли двери «Шевроле» и вытащили нас. Я был ошеломлен, и у меня заболел живот в том месте, где ремень безопасности врезался в него. Я почувствовал, как они вытащили пистолет из моего кармана. Я скатился на землю, и меня вырвало. В основном это было вино. Я пролежал там, как мне показалось, долго, а затем поднял глаза и увидел, что Падилло все еще стоит, поддерживаемый двумя мужчинами в серых фетровых шляпах и пальто с поясом, цвета которых постоянно менялись в свете, проникающем сквозь деревья. Один из них полез в карман Падилло и достал его револьвер. Они обшарили еще несколько карманов, нашли нож и взяли его тоже. Я снова заболел.

Двое из них схватили меня под руки и помогли дотащиться до машины, а затем повалили меня на пол сзади. Я лежал там, задыхаясь и стараясь больше не болеть. Мне удалось схватиться за спинку переднего сиденья и подняться на колени. Это заняло весь день. Падилло растянулся на заднем сиденье, его рот был слегка приоткрыт. Его глаза открылись, моргнули на меня пару раз и снова закрылись. Я опустился на колени на заднем полу и посмотрел в заднее окно. Они отодвинули два «Мерседеса» и «Шевроле» на обочину дороги. Они тащили один из «Мерседесов» в рощу деревьев. Его тянул Форд Таунус. По крайней мере, это было похоже на Форд Таунус, но свет становился все хуже. Мужчина забрался на переднее сиденье и направил на меня пистолет. У него было желтовато-уродливое лицо, а длинный нос был усеян зрелыми черными точками.

«Возьми своего друга и заставь его сесть», — сказал он. Он говорил по-немецки, но с сильным акцентом. Я не мог расставить акценты. Я повернулся, поднял ноги Падилло и опустил их на пол. Затем я толкнул его в сидячее положение, но он упал вперед, и мне пришлось снова оттолкнуть его назад. Его рвало поверх униформы, а под правым ухом было уродливое темное пятно, которое сочилось. кровь. Я сел на заднее сиденье рядом с ним и посмотрел на мужчину с пистолетом и угрями на носу.

«Ничего глупого, пожалуйста. Никакого героизма», — сказал он.

— Ничего глупого, — согласился я и выплюнул одну из губчатых резиновых штуковин, застрявшую у меня во рту. Пока я этим занимался, я выкапал немного воска из носа. У меня не было никаких манер. Мне ничего не нужно. Я начал работать над другим куском губчатой резины языком. Он вырвался, и я тоже его выплюнул. Еще я отщипала усы.

Мужчина с пистолетом с любопытством посмотрел на меня, но ничего не сказал. Я заметил, что машина, в которой мы ехали, была английской: «Хамбер» с панелями из орехового дерева, встроенными в заднюю часть, которые опускались в подносы с чаем. Или подносы для коктейлей, если вам так хочется. Это была экспортная модель с левым рулем. Рядом стояла радиостанция двусторонней связи из серого металла. Я предложил себе девять против двух, что у зеленого «Кадиллака» есть такой же. Я выглянул в заднее окно. Они затащили «Шевроле» в заросли деревьев. Кто-нибудь может найти его завтра или на следующей неделе. Высокий негр из Франкфурта не очень-то верил, и мне хотелось его послушать. Мы могли бы пойти куда-нибудь и поговорить о машинах и попить пива.

На место водителя сел еще один мужчина. Он обернулся и без особого интереса оглядел нас, хмыкнул, повернулся и завел машину. Мы следовали за другим «Хамбером» по извилистой узкой асфальтированной дороге. В машине впереди ехали четверо мужчин. На заднем сиденье сидели Симмс и Берчвуд. Я не мог сказать, разговаривали ли они с кем-нибудь еще.

На Рейне мы свернули налево и проехали по шоссе около полумили, прежде чем дошли до места, слегка поворачивающего к реке. Там было несколько столов для пикника, мусорное ведро и место для парковки машин. Каменная подпорная стена уходила в Рейн, и по ней шли ступеньки, ведущие к небольшому причалу, где был пришвартован внутренний катер длиной около восемнадцати футов. Зеленый «Кадиллак» был припаркован на площадке для пикника, и я решил, что он, должно быть, проехал мимо, пока я лежал на земле. Я заметил, что это был Флитвуд.

Водитель нашей машины припарковался, вышел и поговорил с водителем другого «Хамбера», в котором ехали Симмс и Берчвуд. Затем этот водитель вышел, подошел к зеленому «Кадиллаку» и поговорил с кем-то на заднем сиденье. Мужчина с пистолетом остался с нами. На переднем сиденье другой машины находился еще один мужчина. Вероятно, у него было два пистолета.

Наш водитель вернулся и сказал что-то на языке, который я даже не смог уловить, а тем более понять. Но человек с пистолетом это понял и велел мне выйти и помочь Падилло. Падилло открыл глаза и сказал: «Я могу идти», но в его голосе не было особой убежденности. Я обошел машину, открыл дверцу и помог ему выйти.

Мужчина с пистолетом был рядом со мной. "Вниз по лестнице. Отправьте его на запуск», — сказал он мне. Я обвил руку Падилло вокруг своей шеи и наполовину потащил, наполовину повел его вниз по лестнице. — Ты набрал несколько фунтов, — сказал я. Я помог ему сесть на катер, и он опустился на мягкие сиденья, расположенные вдоль бортов. Становилось совсем темно. Симмс и Берчвуд спустились по ступенькам к причалу и сели в лодку. Они посмотрели на сгорбившегося Падилло. — Он ранен? — спросил Симмс.

— Не знаю, — сказал я. «Он мало что говорит. Вы ранены?"

«Нет, мы не пострадали», — сказал он и сел рядом с Берчвудом. Мужчина, который вел нашу машину, подошел к носу и сел за руль. Он запустил двигатель. Он поймал и заурчал на нейтральной передаче через подводные выхлопные трубы. Мы сидели так пять минут. Мы как будто чего-то ждали. Я проследил за взглядом мужчины за рулем. Свет над Рейном мигнул три раза. Он взял фонарик, прикрепленный к приборной панели, нацелил его на реку и трижды включил и выключил его. Это был сигнал, решил умный МакКоркл. В зеленом «Кадиллаке» вспыхнуло освещение салона, когда задняя дверь открылась, из нее вышел мужчина и начал спускаться по лестнице к пристани. Он был невысоким и коренастым и немного ковылял, пока шел через причал к лодке. Становилось слишком темно, чтобы ясно разглядеть его лицо, но мне это и не требовалось. Да, это был Маас.

ГЛАВА 20

Маас весело помахал мне рукой с причала и забрался на катер. Один из водителей отпустил кормовой трос, и катер направился в Рейн, взяв наклонный курс вверх по реке. Я толкнул Падилло локтями в ребра. — Компания здесь, — сказал я. Он поднял голову и посмотрел на Мааса, который весело улыбался нам со своего места на корме.

— Господи, — сказал Падилло и снова опустил голову на руки, скрещенные на коленях.

Маас тихо разговаривал с одним из водителей «Хамбера». Двое других мужчин сидели напротив нас на катере и курили сигареты. Каждый из них небрежно держал на коленях пистолет, не направляя ни на что конкретное. Я решил, что они могут оставить их себе. Берчвуд и Симмс сидели рядом со мной и смотрели прямо перед собой. Теперь было темно.

Водитель лодки снизил скорость и резко повернул катер влево. Ниже по реке, в полумиле отсюда, я увидел огни посольства США. Они выглядели теплыми, привлекательными и безопасными, но не приблизились. Я даже не ожидал от них этого. Впереди маячил темный силуэт баржи с автономным двигателем. Он был поставлен на якорь в канале примерно в пятидесяти футах от берега реки и сидел низко в воде, как будто тяжело нагруженный. Это была такая баржа, которую вы видите, бороздящей вверх и вниз по Рейну от Амстердама до Базеля, где весело шумит семейная верёвка. Бриз. Они почти всегда принадлежат семье и управляются ею. На них рождаются дети и умирают старики. Пассажиры спят, едят и занимаются любовью под палубой в компактных помещениях, расположенных рядом с кормой и размером примерно с небольшой американский жилой трейлер. Баржа, к которой мы подошли, имела длину около 150 футов. Пилот катера выключил двигатель, и мы поплыли кормой вперед к его носовой части.

Кто-то осветил нас фонарем и бросил веревку, а человек на корме рядом с Маасом поймал ее и подтянул нас к веревочной лестнице и деревянным перекладинам. Маас первым поднялся по лестнице, и у него возникли проблемы с одной из ступенек. Я надеялся, что он упадет, но кто-то на барже подхватил его и вытащил наверх. Двое мужчин с оружием были на ногах, и один из них небрежно махнул рукой Симмсу и Берчвуду. Они поняли идею и пошли вверх по лестнице вслед за Маасом. Падилло поднял голову и увидел, как Симмс и Берчвуд поднимаются по лестнице.

— Думаешь, ты сможешь это сделать? Я спросил.

«Нет, но я это сделаю», — сказал он.

Мы встали, и я позволил Падилло идти впереди меня до лестницы. Он схватился за перекладину и начал подтягиваться. Я подтолкнул его сзади, и какие-то руки потянулись вниз, схватили его под мышки и потянули. Я вскочил, и напряжение скрутило мой живот в том месте, где ремень безопасности «Шевроле» врезался в него. Еще несколько рук, не особенно нежных, схватили меня и помогли. На барже были включены стояночные огни для безопасности мореплавания, и единственным светом была вспышка, которую кто-то продолжал освещать.

«Прямо», — пробормотал мне на ухо голос, и я вытянул руки и начал делать небольшие осторожные шаги в этом общем направлении. Внезапно из открытой двери, ведущей в жилые помещения, появился свет. Я видел, как Маас спускался по лестнице, держась за перила. За ними последовали Берчвуд и Симмс, затем Падилло и я. Я услышал, как катер отчалил. Остались только двое мужчин с оружием, и они жестом пригласили меня следовать за Падилло.

Я повернулся к двери и начал нащупывать ступеньки внизу. я медленно двинулся вниз по узкому проходу, пока ступенек не осталось. Я обернулся. Мы находились в комнате примерно семь на десять. Потолок был едва достаточно высок, чтобы я мог стоять прямо. Там стояли две встроенные койки с яркими стегаными покрывалами вдоль одной стороны. Падилло стоял рядом с ними, сгорбленный и вялый. Я заметил, что он избавился от большинства приспособлений для макияжа и прически. Его лицо вернулось в нормальное состояние, за исключением бледности кожи. Берчвуд и Симмс стояли рядом с ним.

Маас сидел на одном конце стола, который можно было прислонить к стене. Он улыбнулся и кивнул мне, и его колени нервно подкосились, как у толстого маленького мальчика на вечеринке, которому нужно в туалет, но он боится пропустить мороженое и торт. На другом конце стола стоял еще один стул, а за ним была дверь.

— Привет, Маас, — сказал я.

— Джентльмены, — сказал он, хихикнул и еще раз кивнул головой. — Кажется, мы снова встретились.

«Хочешь один вопрос?» Я сказал.

«Конечно, мой дорогой Маккоркл: столько, сколько пожелаешь».

— У вас была двусторонняя радиосвязь, когда вы ездили из «Кадиллака» в «Хамберс», верно?

"Правильный. Мы просто преследовали вас по автобану и попали в нашу маленькую ловушку. Просто, но эффективно, согласитесь?

Я кивнул. — Не возражаешь, если мы покурим?

Маас многозначительно пожал плечами. Я достал пачку сигарет, дал одну Падилло и зажег их обе от пачки спичек. Маленькая дверь открылась, и из нее попятился мужчина в серо-черной куртке с собачьими зубами и серых брюках. Он разговаривал по-голландски с кем-то, кто все еще находился в другой комнате. Затылок его был покрыт длинными черными блестящими волосами, которые почти, но не совсем, собирались в утиный хвост. Он закрыл дверь и обернулся, и его очки в роговой оправе сверкнули на свету. Ему могло быть пятьдесят, сорок или меньше, но одно можно было сказать наверняка: он был китайцем.

Он несколько долгих мгновений стоял перед закрытой дверью, глядя на Падилло. Наконец он сказал: «Привет, Майк».

«Привет, Джимми», — сказал Падилло.

Маас вскочил со своего места и танцевал в честь китайцев. «Все прошло очень гладко, господин Ку», — сказал он по-английски. «Неожиданных неприятностей не произошло. Это Симмс, а это Берчвуд. Другой — Маккоркл, деловой партнер Падилло.

— Садись и заткнись, Маас, — сказал китаец, не глядя на него. Маас отступил на свое место, и его колени снова начали подрагивать. Китаец сел в кресло на другом конце стола, достал пачку «Кентов» и зажег одну золотым «Ронсоном».

«Прошло много времени, Майк», сказал он.

«Двадцать три года», — сказал Падилло. — И ты теперь называешь себя Ку.

— Это было в Вашингтоне, в старом Уилларде, не так ли, в последний раз? - сказал Ку.

«Тогда ты был Джимми Ли и тебе нравились Гибсоны».

Китаец рассеянно кивнул. «Однажды нам придется поговорить о старых временах в «Ох, такая тайна». Я был вне связи. Однако я понимаю, что ты все еще работаешь.

«Не совсем», — сказал Падилло. «Просто случайная работа время от времени».

«Как в Бухаресте в марте 1959 года?»

— Я не помню, — вежливо сказал Падилло.

Ку улыбнулся. — Говорят, это был ты.

«Вы, должно быть, очень интересно ждали последние несколько дней», — сказал Падилло. — Но в это время года на Рейне приятно.

«Несколько тревожных моментов», — сказал Ку. «И это было немного богато. Мне предстоит немало времени со счетом расходов.

«Но вы получили то, за чем пришли», — сказал Падилло.

— Вы имеете в виду этих двоих, — сказал Ку, ткнув большим пальцем в сторону Берчвуда и Симмса.

Падилло кивнул.

«Не каждый день мы обнаруживаем парочку перебежчиков из АНБ».

«Может быть, это ваш климат в Пекине».

«Тебе это понравится», — сказал Ку. "Спустя некоторое время."

«Не беспокойтесь; Я приготовил для тебя место. Это через ту дверь. Ку встал и подошел к двери рядом с лестницей. Он отпер ее ключом и держал открытой. «Он небольшой, но тихий. Ты можешь немного отдохнуть». Один из мужчин с оружием спустился с половины лестницы. Он сидел на ступеньке, пистолет направлен никуда и куда угодно. Он помахал им в сторону двери, которую Ку держал открытой. Я шел впереди; остальное последовало.

Ку залез в шкаф, достал бутылку и протянул ее Падилло. «Голландский джин», — сказал он. «Возьмите один для меня». Мы прошли через дверь в комнату с двумя койками вдоль стен и услышали, как за нами щелкнул замок. Над головой горел красный свет, заслоненный металлической сеткой. Оно не излучало радостного свечения.

«Этот ужасный маленький толстяк снова здесь», — сказал Симмс, никому конкретно не обращаясь. Может быть, мы все снова разговаривали.

«Сейчас вы находитесь на медленной барже, ведущей в Китай», — сказал Падилло. «Извините», — добавил он. «Я не смог устоять».

— Я так понимаю, что парень с миндалевидными глазами не принадлежит к убеждениям Шанкра Джека, — сказал я.

Мы с Падилло заняли место, а Берчвуд и Симмс расположились на нижней койке. Мы сделали это автоматически, как будто были в долгу перед ними. Падилло поднес бутылку к красному свету и критически осмотрел ее. «Нет, он один из жителей материка и, вероятно, смешал этот джин с какой-то странной новой сывороткой правды. В этом случае я выйду на роль главного подопытного кролика». Он открутил крышку, сделал большой глоток и протянул бутылку мне. «Никаких побочных эффектов», — сказал он.

Я отпил и предложил бутылку Берчвуду и Симмсу. Они посмотрели друг на друга, и Берчвуд наконец принял это. Он вытер шею рукавом и сделал деликатный глоток. Симмс сделал то же самое и вернул его Падилло.

«Коварный восточный житель — мой бывший одноклассник по Второй мировой войне. Мы тренировались на одной забавной фабрике в Мэриленде. я позже где-то слышал, что его отправили на какую-то операцию с одеждой Мао, и он так и не вернулся домой. Вероятно, он эквивалент генерала в их разведывательной системе».

«Известно, что тяжелая работа и преданность долгу часто приносят плоды», — сказал я.

«Он еще и яркий повар. Он окончил Стэнфорд в девятнадцать лет. А вам двоим, — продолжал он, глядя на Симмса и Берчвуда, — вероятно, любопытно, почему он оказался на этой голландской барже на Рейне.

"Почему?" — спросил Симмс.

Падилло сделал еще один глоток джина и зажег сигарету. "Мистер. Ку — ключевой элемент мозаики этой недели. Все остальное, что произошло, встает на свои места вокруг него. Это была очень ловкая операция. И это стоило кому-то пакета.

«Нас, например», — сказал я.

«Возможно, нам не придется об этом беспокоиться. Но давайте возьмем сначала, когда Маас встретил вас в самолете из Берлина. Он вас пометил и пытался связаться со мной под предлогом продажи мне информации о сделке: я вместо Берчвуда и Симмса здесь. Но на самом деле он не должен был продавать мне эту информацию. Ку просто хотел, чтобы он меня предупредил. Но Маас был жадным и решил продать его, а перед этим у него было еще одно маленькое дело с темным маленьким любителем кока-колы, которого застрелили у нас».

Падилло сделал паузу и затянулся сигаретой. «Ку хотел Берчвуда и Симмса. Каким-то образом он узнал о предлагаемом обмене между русскими и нами. Вероятно, он получил информацию от своего московского источника, но это не важно. Когда он узнал, что я участвовал в обмене, у него возникла замечательная идея: почему бы не предупредить меня и не позволить мне позаботиться о том, чтобы Берчвуд и Симмс покинули Восточный Берлин и вернулись в Бонн? А когда мы добирались до удобного места, например, под Бонном, он мог устроить перехват, погрузить нас на баржу и пыхтить по Рейну в Амстердам. Там нас было бы просто погрузить на корабль. За исключением одного.

"Что это такое?" Я сказал.

«Я не думаю, что мы с тобой проделаем всю поездку. Только Берчвуд и Симмс.

«Мы не коммунисты», — сказал Берчвуд. «Я говорил вам, двоим, это снова и снова. Мы определенно не китайские коммунисты».

«Вот что делает вас такими сливами», — сказал Падилло. «Китайцам не удалось заполучить никого хорошего со времен корейской истории, и большинство из тех, кого они тогда получили, оказались неудачниками. Они тайно вербовали по всей территории «железного занавеса», пытаясь зацепиться за некоторых перебежчиков. И они не хотят их только по пропагандистским причинам. Они нужны им, чтобы преподавать английский, вести радиопередачи, проверять переводы — все эти небольшие обременительные задачи, требующие внимания коренных американцев.

«Теперь предположим, что они видят шанс подобрать пару хорошо образованных парней, которые перешли в Россию, чей переход держался в тайне и Москвой, и Вашингтоном, и которые случайно работали в одном из кодовых отделов Агентство национальной безопасности.

«Вы почти можете увидеть, как в их сознании загорается знак «наклон». Первое: они могут выставлять их напоказ как настоящих живых перебежчиков, которые видели настоящий Святой Грааль, поднимающийся из туманов Янцзы. Возможно, потребуется небольшая терапия, но они доказали, что могут это сделать. Второе: они получают весь код, который знают Берчвуд и Симмс. Возможно, он немного устарел, немного устарел, но это лучше, чем ничего, и можно быть уверенным, что между Москвой и Бэйпином не было никакого компромисса. В-третьих, и это настоящая находка: у них есть обоюдоострый пропагандистский инструмент. Двое сотрудников Агентства национальной безопасности устали от США и сбегают в Китай. Если московские фланги кричат, что они были первыми, то китайцы возвращаются с обвинением в том, что это двойное отступничество: сначала от доморощенного империализма США, а затем от уклонистской марки отступивших москвичей. После того, как они высосали из Берчвуда и Симмса их пропагандистскую ценность и знания об АНБ, они могут заставить их работать. преподавать английский в детском саду или быть Шанхай Сэмом, диск-жокеем морской пехоты во Вьетнаме».

«Вы рисуете красивую четкую картинку в центре, — сказал я, — но по краям она нечеткая. Например, как Куки попал на сцену?»

«Кук был придурком из КГБ. Никаких денег, никаких убеждений, только шантаж. Маас знал об этом, и когда он упустил меня, он пошел к Куку и продал ему информацию о сделке. Кук связался со своим резидентом в Бонне и рассказал ему, что у него есть. Резидент сказал ему следовать за вами. Затем возникла проблема, как заставить вас доставить Кука в Берлин. КГБ вызвал Мааса, и он предложил туннель и идею выплаты пяти тысяч долларов наличными. Значит, Маас был двойным агентом. Его основная задача заключалась в том, чтобы заставить меня перетащить Симмса и Берчвуда через стену для Джимми Ку. Но КГБ вызвал его работать над вами, чтобы вы вызвали Кука в Берлин с пятью тысячами. Где еще вы могли бы получить столько денег в короткие сроки? Русские полагались на Кука и его быструю игру, чтобы дело не зашло слишком далеко. Тогда у них будут Берчвуд, Симмс и я , и они смогут проигнорировать любую сделку, которую они ранее заключили с нашей стороной».

— Когда ты все это понял? Я спросил.

«Когда несколько минут назад я увидел, как Джимми вошел в эту дверь. Во всяком случае, большая часть».

— Передай бутылку, — сказал я. Он передал ее, а я сделал глоток и предложил бутылку Берчвуду и Симмсу, но они отказались. На этот раз вежливо.

— Разве КГБ не относился к Маасу с некоторым подозрением, поскольку он продал Куки информацию о вас и вашей сделке?

— Так бы и было, если бы Кук сказал им, где он его купил. Но он этого не сделал. Иначе они бы никогда не использовали Маас. Куку угрожали. Он ничего не производил; он слишком много пил. Для него это был шанс сыграть большую роль. Поэтому он заплатил Маасу за информацию, которую Маас все равно хотел ему предоставить. И из вот мы с тобой, Макс и бедняга Уэзерби начали выгребать каштаны из углей.

«Интересно, знает ли Ку о Маасе и его различных сделках? Наш толстый друг вполне мог бы выдать нас, а затем помчаться по дороге и сообщить русским о Ку.

«Я серьезно сомневаюсь, что Джимми отпустит Мааса с баржи, пока она не пришвартуется к какому-нибудь грузовому судну в Амстердаме. Как я уже сказал, Джимми не наркоман.

— Вы не думаете, что Маас еще работал на нашу сторону — при условии, что у нас еще осталась команда?

Падилло нахмурился. «Это то, что беспокоило меня во Франкфурте. Я думал, они нас там встретят. На самом деле я подумывал о том, чтобы просто подъехать к зданию IG Farben и свалить все это им на колени. Возможно, униформа и грим действительно их обманули. Возможно, они все еще думают, что мы в Восточном Берлине, и ждут, когда мы вернемся через контрольно-пропускной пункт «Чарли». Не забудь: мы пришли под стену сегодня в пять часов утра. Единственные люди, которые знают, что мы это сделали, — это парень, которому принадлежал дом и туннель — и он мертв — плюс люди Вольгемута — и они ничего не говорят. Я должен им слишком много денег».

Я закурил еще одну сигарету и прислонился спиной к стене. Желудок все еще болел, но голландский джин помогал. «Ненавижу сдаваться так близко к дому», — сказал я. «Если бы мы могли найти такси, мы могли бы сидеть в баре через пятнадцать минут с парой высоких холодных, пока мы подсчитывали дневные квитанции».

«Это хорошая мысль».

«Это единственное, что у меня было за последнее время. Конечно, у тебя есть план.

Падилло устало потер ладонью лоб. Он вытянул руку прямо перед собой и внимательно посмотрел на нее. Оно тряслось. «Я в паршивой форме. Я думаю, что пара ребер сломана. Но ты ошибаешься. У меня нет никакого плана, только одна-две идеи, и нам понадобится помощь.

Он посмотрел на Симмса и Берчвуда. «Как вам двоим кажется Китай?»

«Что вы ожидаете от нас?» — сказал Берчвуд. — Персиковый интерес?

«Они занимаются промыванием мозгов», — сказал Симмс. «Мы все это слышали в Москве. Они превращают вас в зомби».

«Они бы этого не сделали», — сказал Падилло. «Вам просто нужно произнести несколько речей и сделать несколько магнитофонных записей. Расскажи им, что ты помнишь об АНБ, и тогда они дадут тебе работу. Преподавание, наверное.

— Нет, спасибо, — сказал Симмс.

— Как ты собираешься этого избежать?

«Вы втянули нас в этот беспорядок; ты можешь просто вытащить нас из этого. Мы — ваша ответственность», — сказал Берчвуд.

Падилло какое-то время изучал их. — Я заключу с тобой сделку.

"Какие?"

— Ты поможешь нам с МакКорклом, и если мы выберемся из этой ванны, все ставки будут отменены. Вы можете пойти куда хотите. Посольство России примерно в миле отсюда. Вы можете попросить политического убежища. Конечно, они предложили обменять тебя на меня, и ты можешь оказаться для них немного неловким, но это твой риск. Или вы можете сдаться, и я сделаю все, что смогу. Это было бы своего рода шантажом, но я думаю, что наша сторона может поплатиться. Им почти придется это сделать.

— Что вы имеете в виду под шантажом? — спросил Берчвуд.

«Как вы уже поняли, мы с моими бывшими работодателями не совсем согласны друг с другом. Либо они дадут вам передышку – и я получаю убедительные доказательства этого каждые шесть месяцев – либо я позвоню прессе, и тогда они смогут объяснить, как получилось, что два высокопоставленных сотрудника АНБ перешли на сторону русских».

«Мы не были высшими сотрудниками», — сказал Симмс.

«Таким, как я бы сказал, ты был бы».

Симмс и Берчвуд переглянулись, и их мысленные телеграфные системы, казалось, работали так же хорошо, как и прежде. Они одновременно кивнули головами.

— Нам нужно кого-нибудь ударить? — спросил Берчвуд.

«Может, до этого и дойдет. Если это так, бейте так сильно, как только можете. Если поблизости что-то лежит, например бутылка, используйте это. Их четверо — Ку, Маас и двое албанцев.

«Мне было интересно, что это такое», — сказал я.

«В комнате, из которой вышел Джимми Ку, еще кто-то есть — вероятно, голландская пара, владеющая баржей».

Падилло изложил свой план. Как и большинство его идей, ее достоинство заключалось в ее простоте. Нам не пришлось бы топить баржу или поджигать Рейн. Все, что нам нужно было сделать, это воспользоваться отличным шансом, что нас застрелят и выбросят за борт.

«Как насчет этого?» — спросил Падилло у Берчвуда и Симмса.

«А нет ли другого способа?» — спросил Симмс. «Все это насилие».

— Если у тебя есть что-то получше, положи это.

Симмс и Берчвуд телеграфировали друг другу свои сообщения. Они кивнули в знак согласия. Я пожал плечами.

«Хорошо, Мак, вот бутылка».

«Нет смысла тратить деньги», — сказал я, отпил и отдал обратно. «Передай это мне». Я поднялся на верхнюю койку. Падилло сделал глоток и передал мне бутылку. Я просунул его шею сквозь металлическую сетку, закрывавшую красный свет, и разбил лампочку. Я повернулся и лег вдоль койки, которая находилась всего в восемнадцати дюймах от потолка. Дверь была справа от койки, и я держал бутылку в правой руке.

"ХОРОШО?" - прошептал Падилло.

«Готов», — сказал я.

— Давай, Симмс, — сказал Падилло.

Я слышал, но не видел, как Симмс приближался к двери. Он издал крик, очень громкий, который варьировался вверх и вниз по гамме. Он начал стучать в дверь кулаками. Я крепче схватил бутылку.

«Выпустите нас!» - крикнул Симмс. Его голос надломился. «У него рвота кровью. Выпустите нас, ради Бога; выпусти нас!» Он стонал и хныкал. Он был очень хорош.

— Что такое? Что происходит? Это был один из албанцев, кричавший через дверь на немецком языке.

«Этот человек… этот Падилло болен, у него все в крови. Он умирает».

В другой комнате послышались голоса. Ключ повернулся в замке. Дверь открылась, и свет из другой комнаты проник в комнату, показывая Падилло, согнувшегося в углу, подперев голову руками. Албанец вошел в дверь с пистолетом наготове и не сводил глаз с Падилло. Я взмахнул бутылкой прямым движением левой руки. Он ударился ему в затылок и разбился. Кусочки зазвенели, падая на пол. Падилло вскочил с пола, перерезал албанцу горло и схватил его пистолет. Албанец рухнул. Я выкатился из койки, схватил Симмса за левую руку и согнул ее назад, пока она почти не коснулась его шеи. Он закричал, и на этот раз это была настоящая боль. Я ткнул осколком бутылки ему в шею правой рукой. Падилло приставил пистолет албанца к шее Берчвуда, чуть ниже правого уха.

— Мы выходим, Джимми, — крикнул он. «Просто стой там. Если ты моргнешь, я выстрелю в Берчвуда, а Мак перережет Симмсу горло.

Посмотрев через плечо Симмса, я увидел в дверном проеме Ку и Мааса, стоящих у стола. Рот Мааса был слегка приоткрыт. Руки Ку были в карманах куртки, его лицо было бесстрастным, за исключением легкой, смущенной улыбки. — Как ты подделал кровь, Майк? – спросил Ку.

Мы медленно вышли в комнату, развернулись и попятились к лестнице.

— Я этого не делал, — солгал Падилло. «Я просто засунул палец себе в горло, и оно вылезло наружу. У меня сломано несколько ребер и что-то кровоточит внутри. Джимми, позови своего человека сверху.

Ку позвал его, и другой албанец с грохотом скатился по лестнице назад. Падилло сильно ударил его по шее стволом пистолета. Он упал вперед на лестнице, а затем скатился со ступенек на пол. Он не двигался.

«В этом не было необходимости», — сказал Ку.

«Я уравнял шансы», — сказал Падилло.

— Ты знаешь, что у меня в руке пистолет?

«Я в этом не сомневаюсь. Но стрелять через карман пальто сложно, Джимми. Ты можешь ударить меня, но, скорее всего, ты ударишь Берчвуда здесь. И в любом случае я нажму на курок, и у него не останется ни уха, ни лица. Что касается Мака, то он, вероятно, перерезал бы большую вену или, по крайней мере, заставил бы Симмса шептаться до конца своей жизни.

— Стреляй, — прошептал Маас Ку, слегка выпучив глаза. «Стреляй, дурак».

«Я бы скорее застрелил тебя, Маас, — сказал Падилло, — и заключил бы сделку с Джимми наедине».

Улыбка Ку стала шире, и он обнажил очень хорошие зубы или превосходную кепку. «Сделай свое предложение, Майк».

— Мы оставим этих двоих на палубе для вас после того, как заприм дверь снаружи.

Ку медленно покачал головой из стороны в сторону. "Не достаточно хорош. Ты бы обрушился на нас, Майк, как только сошел с этой баржи. Так или иначе, вам придется попытаться выбраться наружу».

Я чувствовал, как кадык Симмса двинулся по сломанному горлышку бутылки, которую я прижимал к его горлу. Я слегка дернул его левую руку, и он издал небольшой крик, похожий на хныканье котенка.

«Пожалуйста, — сказал он, — пожалуйста, делайте то, что они говорят. Я знаю, что они убьют меня. Я уже видел, как они убили слишком много людей».

«Расстреляйте их», — взмолился Маас. Рука Ку слегка шевельнулась в кармане куртки.

— Хватит, Джимми. Мне не обязательно целиться, а тебе это нужно».

— Заткнись, толстяк, — сказал Ку Маасу.

— Пойдем, — сказал мне Падилло и пошел обратно к лестнице. Он держал пистолет прижатым к шее Берчвуда, не сводя глаз с Ку. Я наблюдал за Маасом и потянул Симмса за руку. Мы поддержали Падилло и Берчвуда.

Дверь рядом со столом распахнулась, и в каюту вскочил коренастый блондин. В руках он держал дробовик и размахивал им по комнате, когда Падилло выстрелил в него. Я сбил Симмса с ног и кинулся к лестнице. Я видел, как Маас нащупал свою Люгер. Падилло снова выстрелил, но никто не крикнул. Раздался еще один выстрел, и Падилло хмыкнул позади меня, но продолжал карабкаться вверх по лестнице. Я был снаружи, и Падилло, спотыкаясь, вошел в дверной проем лестницы. Он упал и растянулся на палубе. Я поднял его пистолет, переложив сломанное горлышко бутылки в левую руку. Я прижался к корпусу кабины, а когда Ку прошел сквозь нее, я стволом пистолета перерубил запястье, на котором держался его пистолет. Он закричал, уронил пистолет, споткнулся о Падилло и растянулся в темноте. Падилло встал на колени. Его левая рука безвольно висела вдоль тела. Он повернулся и посмотрел на меня. «Позаботьтесь о Маасе», — сказал он. Он с трудом поднялся на ноги, и Ку спрыгнул на него с края лужи света. Я не смог попасть в кадр. Левая рука Ку ладонью вверх ткнула Падилло в основание носа. Падилло заблокировал удар правой и нанес удар левой ногой. Удар был низким и попал Ку в бедро. Ку прыгнул обратно в темноту, и Падилло нырнул за ним. Я начал было двигаться к ним, но услышал стук на лестнице. Я прижался к корпусу каюты. Шум на лестнице прекратился. Я услышал стук в темноте, а затем различил две фигуры, которые крепко боролись друг с другом, упираясь в низкие перила, опоясывающие корму баржи. Раздался крик, и они исчезли за бортом. Раздался всплеск, меньший, чем я ожидал. А потом вообще не было шума. Ничего. Я подбежал к перилам, и за моей спиной выстрелил дробовик. Взрыв вонзил около тысячи горящих игл в мое левое бедро. Я споткнулся и упал на палубу, развернулся и увидел Мааса в рамке двери лестницы. Я поднял пистолет, прицелился, нажал на спусковой крючок, и он щелкнул.

Маас улыбнулся и осторожно подошел ко мне. Я бросил в него пистолет, и он увернулся. Это не составило труда. Он держал дробовик небрежно, лишь прицеливаясь так, чтобы быть уверенным, что оно снесет мне голову. Я посмотрел на дробовик, а затем на Мааса.

«Итак, герр Маккоркл, остались только вы и я».

— Это плохая фраза, Маас, даже для тебя, — сказал я, поднимаясь. поэтому мои плечи упирались в кормовые перила. Моё бедро было мокрым и тёплым и покрыто жидким огнем.

«Тебе больно», — сказал он, и это звучало так, как будто он действительно был обеспокоен.

— Просто прозвище — ничего особенного. Не нужно паниковать».

«Уверяю вас, герр Маккоркл, я далек от паники. Все получилось даже лучше, чем мы планировали».

— Что случилось с Симмсом и Берчвудом?

«Они сейчас спокойно спят. Легкий, тщательно нанесенный удар. Возможно, у них будет болеть голова, но не более того».

«Блондин с дробовиком?»

«Владелец баржи? Мертвый."

"А сейчас?"

«Так что теперь я просто принимаю другие меры по переводу герра Симмеса и герра Берчвуда в Амстердам. Там, где Ку потерпел неудачу, я добьюсь успеха, и я предполагаю, что получу адекватную компенсацию».

— Ты умеешь управлять баржей?

"Конечно, нет. Я просто пересажу их в автомобиль и поеду в Амстердам. На границе проблем не будет. Я проверил их отличные документы, которые вы так заботливо предоставили.

«Это касается всех, кроме меня», — сказал я.

«Боюсь, герр Маккоркл, что это конец нашего сотрудничества».

«И мы становились такими друзьями».

Маас слабо улыбнулся. «Всегда шутка, даже в такое время».

«Есть один, которого вы еще не слышали».

"Так?"

«Вы целитесь в меня одиночным выстрелом. Я не думаю, что ты перезарядил.

Маас нажал на спусковой крючок, и курок издал успокаивающий щелчок. Он направил на меня дробовик, но я уже начал двигаться, и ствол лязгнул о стальные перила. Моя правая нога попала ему в живот. Это был сильный и приятный удар. Он рыгнул, пошатнулся и упал на перила. Ружье упало в воду. я Я обогнул себя и дал ему еще один пинок, и он перевалился через край, но его руки зацепились за перила. Я слабо ударил его правой рукой. Он поскользнулся еще немного и повис над водой, ухватившись за перила только руками.

«Пожалуйста, герр Маккоркл; Я не умею плавать. Подними меня. Боже мой, подними меня!»

Я подполз к перилам, наклонился и посмотрел на него сверху вниз. Что-то царапнуло палубу. Это была моя левая рука. Он все еще держал горлышко разбитой бутылки.

Я посмотрел на Мааса. Он смотрел в ответ, его рот складывался в маленькие круглые буквы «О», когда он пытался заставить руки поднять свой вес. Они отказались. Его голова крутилась из стороны в сторону. Его туфли царапали баржу. Он не мог подняться, но мог провисеть там всю ночь.

— Утони, черт тебя побери, — сказал я, поднял бутылку и снова и снова обрушивал ее на его руки, пока они не стали кровоточащими и перестали цепляться за перила.

ГЛАВА 21

Служители надевали на меня смирительную рубашку и болтали, как сороки, о том, какие узлы им следует использовать, когда боль вернется, и я почувствую ее горечь глубоко в горле.

Но это была не смирительная рубашка, а всего лишь спасательный жилет типа Мэй Уэст, и Симмс и Берчвуд изо всех сил пытались втянуть меня в него.

— Он истечёт кровью, — строго сказал Симмс.

«Ну, здесь нет весельной лодки, и я не езжу во все эти летние лагеря, не научившись чему-то». Это был Берчвуд.

— Я знаю, чему ты научился, — сказал Симмс и захихикал.

«Что это за город?» Я сказал.

«Он проснулся», сказал Берчвуд.

— Я вижу, что он проснулся.

«Мы собираемся доплыть вас до берега, мистер Маккоркл».

"Это мило."

«Вот почему мы надеваем на вас этот спасательный круг», — сказал Симмс. — Расс раньше работал спасателем.

«Хорошо», — сказал я. «У вас есть один для Падилло? Он ранен. Я знал, что это глупо, еще до того, как сказал это, но все равно это вышло наружу.

"Мистер. Падилло здесь нет», — сказал Симмс. Его голос был извиняющимся.

— Ушел, да?

— Все ушли, мистер Маккоркл.

— Все ушли, — мечтательно сказал я. «Уэзерби ушел. Билл-Вильгельм ушел. Блондинка на стене давным-давно. Он тоже ушел? Капитана больше нет, и Мааса нет, и Ку давно нет. И албанцы ушли. И старый партнер Падилло ушел. Черт возьми, это что-то. Старый партнер Падилло.

Вода разбудила меня. Кто-то держал меня за шею и куда-то плыл. Я лежал на спине. Моя левая нога пульсировала, и я почувствовал головокружение. Я откинулся на спинку спасательного жилета и посмотрел на звезды. Вода, должно быть, была холодной, потому что у меня стучали зубы. Но я не заметил. Я был слишком занят, считая звезды.

Они вытащили меня на берег Рейна и остановили грузовик, направлявшийся на Боннский рынок с грузом цыплят. Мне пришлось поговорить с водителем, потому что он говорил только по-немецки. Я стоял там, поддерживаемый Симмсом и Берчвудом, мокрый и тощий, и пытался придумать разумную ложь о том, как мы с друзьями гуляли по реке и упали в воду. В конце концов я сдался и выудил все деньги. Я взял их из испорченного бумажника, который дал мне Вольгемут. Я нажал кнопку водителю и дал ему свой адрес. За 154 доллара он позволил нам посидеть в кузове грузовика с цыплятами.

Берчвуд и Симмс вытащили меня из грузовика и поднялись по двенадцати ступенькам к входной двери моего дома. «Под ковриком лежит ключ. Мой умный, умный тайник.

Берчвуд нашел его и открыл дверь. Они наполовину внесли, наполовину затолкали меня и бросили в мое любимое кресло, чтобы я мог немного потеть кровью.

«Вам нужен врач», — сказал Симмс. — У тебя снова кровотечение.

— Виски, — сказал я. «В баре. И сигареты.

Симмс зашел за стойку и вернулся с полстакана виски и зажженной сигаретой. Я схватил стакан и сумел поднести его ко рту, где он начал играть мелодию на зубах. Я выплеснул немного этого. Это был бурбон. Я выкурил еще немного, затем потянулся за сигаретой и с благодарностью затянулся. Затем еще немного виски и еще одна порция дыма.

«Дайте мне телефон», — сказал я Берчвуду.

"Кому вы собираетесь позвонить?"

"Врач."

Он протянул мне телефон, и я уронил его. Берчвуд взял трубку и спросил: «Какой номер?» Я сказал ему, и он набрал номер.

Звонок прозвенел некоторое время, и ему ответил сонный голос. «Вилли?»

« Да ».

«Маккоркл».

«Вы снова пьяны, вы и этот плохой партнер?»

"Нет. Еще не пьян. Только что выстрелил. Вы можете помочь?"

— Я сейчас буду, — рявкнул он и повесил трубку.

Я вылил еще немного виски. Боль не уходила. «Наберите другой номер», — сказал я Берчвуду. Он посмотрел на Симмса, тот кивнул. Он набрал номер, и номер зазвонил. Он прозвенел задолго до того, как ответил.

— Фредл, — сказал я. «С'Мак».

"Где ты?" она спросила.

"Дом."

Когда я проснулся, я лежал в своей постели между свежими чистыми простынями, и дневной свет просачивался сквозь щель в задернутых шторах. Фредл сидел в кресле рядом с кроватью, курил сигарету и пил кофе. Я двинулся экспериментально, и мое бедро отреагировало волной боли. В желудке было такое ощущение, будто в него ударили битой.

— Ты проснулся, — сказал Фредл.

«Но жив ли я?»

Она наклонилась и поцеловала меня в лоб. "Даже очень. Доктору Клетту понадобился час, чтобы извлечь укол из вашего бедра. Он сказал, что у вас есть только бахрома узора. Кроме того, у вас будет болеть живот в течение недели или около того, и у вас будет много крови. И, наконец, чем, черт возьми, вы занимались?

— Слишком много, — сказал я. — Где Симмс и Берчвуд?

"Те два!" она фыркнула.

— Ты ревнуешь?

«Нет, они просто выглядели такими усталыми и жалкими — и потерянными, я полагаю».

«Они прошли через многое, но с ними все в порядке. Мне бы не хотелось, чтобы с ними что-нибудь случилось».

«Один спит в берлоге. Другой на диване в твоей гостиной.

"Который сейчас час?"

«Почти полдень».

— В котором часу я тебе звонил?

«Около трёх утра. Они сказали, что ты потерял сознание сразу после этого. Затем прибыл доктор и начал пользоваться пинцетом. Он сказал, что ты потерял довольно много крови и будешь слаб в течение нескольких дней.

Я провел рукой по лицу. «Кто меня побрил?»

— Я так и сделал — и искупил тебя. С каких пор ты стал сержантом?

— Со вчерашнего утра… или дня. Давным давно."

— Долгая история?

"Довольно долго. Я расскажу тебе об этом, пока одеваюсь.

"За что? Твои похороны?

"Нет. Выйти. В мир. Чтобы позаботиться о вещах. Зарабатывать на жизнь. Управляйте салоном.

Фредл поднялась со стула и прошла через комнату к комоду, где открыла ящик и достала рубашку. Она повернулась, прижав рубашку к груди, и странно посмотрела на меня.

«Его больше нет».

«Чего там нет?»

"Ваше место. Они взорвали его позавчера».

Я откинул одеяло и попытался перекинуть ноги через борт. Они отказались подчиняться, и я стал слабым и немного закружился. Наконец-то я узнал, что означает это слово. Я закрыл глаза и рухнул обратно на кровать и подушку. Слишком скоро все развалилось. Хороший, удобный, тихий и легкий мир распадался, и МакКоркл не был достаточно крутым для любого другого мира.

— Кто это взорвал? - осторожно сказал я, держа глаза закрытыми.

«Я не думаю, что они еще узнали. Но это было рано утром.

— Во сколько рано утром?

— Около трех.

«Как они его взорвали? С петардой?

"Динамит. Казалось, у них было все время мира. Они разместили его в нескольких местах, где он нанесет наибольший ущерб. Господин Вентцель сказал, что, по его мнению, это произошло из-за человека, которого там на днях убили. «Кто-то обвинил в этом тебя и Падилло», — сказал Вентцель. Он сказал, что ищет вас обоих.

— Ты с ним разговариваешь?

"Нет. Это было в газетах.

«Они должны сказать ему, чтобы он попробовал реку», — сказал я.

"За что?"

«Для Падилло. Вот где он: мертвый в Рейне.

Я открыл глаза, а Фредл все еще стояла там, рубашка плотно прижимала ее к себе. Она осторожно положила его на кровать, обошла вокруг и села рядом со мной. Она ничего не сказала. Ей не нужно было этого делать. Все было в ее глазах, в том, как двигались ее руки, в том, как зубы схватили ее нижнюю губу и удержали ее.

— Ты хочешь об этом поговорить?

Я задумался об этом на мгновение и понял, что будет только один раз, когда я скажу это честно, так, как я это видел. произойти, ничего не упустив. И я рассказал ей, и рассказывать стало легче, и когда я дошел до последней части о Падилло, у меня не было причин сдерживать слезы.

После этого мы сидели в темной комнате и не разговаривали. Я попросил сигарету, и она зажгла мне одну. На вкус оно было неплохим, поэтому я вслух подумал, можно ли мне выпить кофе и бренди. Пока она пошла за ними, я лежал в затемненной комнате и думал о том, что мне нужно сделать и хватит ли у меня на это сил.

Фредл вернулся с кофе, я выпил его, прихлебнул бренди, а затем выпил еще.

— Они проснулись? Я спросил.

"Я так думаю."

«Почему бы тебе не отдать им часть моей одежды? Они могли бы их использовать».

"У меня уже есть. Они презентабельны.

— Тогда помоги мне одеться.

С большим трудом мне удалось надеть брюки и рубашку. Я оставил шорты снятыми. Фредл опустился на колени и надел на мои ноги пару носков и лоферов. Я провел рукой по ее волосам. Она подняла глаза и улыбнулась.

"Выходи за меня?" Я спросил.

«Разве ты не находишься в состоянии восстановления после многих вещей?»

— Возможно, но мне больше ничего не нужно.

«Хорошо», сказала она. "Я женюсь на тебе."

Я неуверенно поднялся. «Давайте зайдем и вывесим баны».

Мы прошли в гостиную. Симмс сидел на диване.

«Тебе лучше взять Берчвуда», — сказал я ему. «Есть некоторые вещи, которые нужно уладить».

"Как вы себя чувствуете?" он спросил.

«Я чувствую себя хорошо».

«Ты выглядишь просто ужасно — словно пригретая смерть». Он ушел и пошел в кабинет за Берчвудом. Они оба вышли и сели на диван. Моя одежда выглядела на Симмсе хорошо. Он был достаточно высоким, даже если у него не было ни ширины, ни жира. Но они окружили Берчвуд. Они сидели близко друг к другу на диване, не соприкасаясь, и выглядели почти так же, как тогда, когда находились в лофте в Берлине.

"Хотите ли вы кофе?" — спросил Фредл. Они кивнули. Я решил, что она мне поможет. Я бы никогда не подумал спросить.

Вспомнив о своих манерах, я предложил им сигарету, хотя знал, что они не курят. «Я хочу поблагодарить вас, — сказал я официально, — за то, что вы вытащили меня с баржи. Тебе не нужно было этого делать, особенно после того, через что тебе пришлось пройти.

— У нас была сделка с тобой и Падилло, помнишь? — сказал Берчвуд.

«Именно об этом я и хочу поговорить. Вы также можете поговорить перед мисс Арндт. Она могла бы быть частью вашей страховки. Все это зависит."

"На что?" — спросил Симмс.

«О том, что ты делаешь. С моего благословения ты можешь выйти за эту дверь и пойти куда захочешь. Или ты можешь сдаться, и я заключу для тебя сделку, которую обещал Падилло.

"Не могли бы вы?" — спросил Симмс.

— Если я не смогу, ты все равно сможешь выйти через эту дверь.

Они помолчали какое-то время. Фредл принес кофе и поставил его на низкий столик перед ними. Потом она села в кресло рядом со мной.

— Мы обсудили это, — медленно произнес Симмс, — и решили вернуться. Мы все еще считаем, что были правы, — поспешно добавил он. «Мы не два кающихся грешника. Не занимайте такую позицию».

«Я вообще не занимаю никакой позиции», — сказал я. — Не знаю, что бы я сделал на твоем месте.

— Видите ли, мистер МакКоркл, нам некуда идти, кроме как назад. Мы говорим только по-английски; у нас нет денег, нет друзей; и я сомневаюсь, что у нас больше есть семьи. Мысль о возвращении в Москву — просто одно лишь усилие — это… ну, мы просто не можем этого сделать. Но мы не хотим возвращаться в США только для того, чтобы нас убили. А жизнь за последние несколько дней стала очень дешевой».

— Значит, ты хочешь, чтобы я это установил?

Они кивнули.

«Сейчас все в порядке?»

Они посмотрели друг на друга. Сейчас это было гораздо раньше, чем завтра или послезавтра. Они телеграфировали друг другу свои ответы, и Симмс кивнул. Я взял телефон и набрал номер, который мне дали давным-давно. Мужской голос поздоровался.

"Мистер. Бурмсер, — сказал я.

"Говорящий."

«Это Маккоркл. У меня для вас сообщение от Падилло.

На другом конце стояла тишина. Должно быть, он включал магнитофон. — Где ты, Маккоркл?

— Падилло просил передать тебе, что он умер.

Я повесил трубку.

Им потребовалось пятнадцать минут, чтобы добраться до моего дома, что было вполне приличным временем. В дверь постучали, и Фредл открыл. Я ни для кого не собирался вставать.

Хэтчер, человек, которого я встретил в салоне, был с Бурмсером. Они вошли быстро, в красивых серых костюмах, черных туфлях и шляпах в руках. Они остановились, когда увидели Симмса и Берчвуда, которые просто посмотрели на них, а затем отвернулись.

«Это Джеральд Р. Симмс и Рассел С. Берчвуд», — сказал я. «Этот человек — мистер Бурмсер, а другой — мистер Хэтчер. Если хочешь, они покажут тебе свои маленькие черные книжечки, в которых будет написано, на кого они работают».

Бурмсер направился в сторону Симмса и Берчвуда. — Что ты собираешься делать? Надеть наручники? Он остановился и посмотрел на Хэтчера.

«Хотите кофе или, может быть, чего-нибудь выпить?» — спросил Фредл.

«Это мисс Арндт, моя невеста», — сказал я. "Мистер. Бурмсер и мистер Хэтчер.

— Я выпью, — сказал Бурмсер.

Хэтчер кивнул. «Пожалуйста», — сказал он.

«Где Падилло?» — потребовал Бурмсер.

«Как я уже сказал, он мертв. Вы можете ловить рыбу в Рейне и искать то, что от него осталось. Вместе с человеком по имени Джимми Ку и человеком по имени Маас. Они все мертвы, и еще пара мертвых на голландской барже, пришвартованной примерно в миле вверх по реке».

— Ты сказал Ку?

"Да. Ку.

Хэтчер потянулся к телефону и набрал номер. Он начал говорить с ним тихим голосом. Я не обратил никакого внимания на то, что он сказал.

«Теперь мы подошли к проблеме, с которой столкнулись г-н Симмс и г-н Берчвуд», — сказал я. «Падилло предложил им сделку. Я намерен проследить за тем, чтобы это было осуществлено».

«Мы не заключаем никаких сделок, МакКоркл», — сказал Бурмсер. «Мне жаль насчет Падилло, но он действовал не по нашему указанию».

— Ты чертов лжец, Бурмсер, — сказал я. — Задача Падилло заключалась в том, чтобы доставить Симмса и Берчвуда сюда, в Западный Берлин. Разве не это ты ему сказал? Разве вы не сказали ему, что это всего лишь заурядная работа, что все, что ему нужно будет сделать, это провести их через контрольно-пропускной пункт «Чарли», и они будут нести все необходимые документы и пропуска в своих красивых новые костюмы? И разве вы не заключили сделку с КГБ об обмене Падилло на Симмса и Берчвуда, и разве вы не сделали это, не получив на это разрешения? Это должен был быть ваш собственный переворот. Господи, Бурмсер, ты же знаешь, какую грязную сделку ты затеял. И Падилло выбрался из этого или попытался, используя любой доступный ему метод. Он хотел уйти. Он хотел открыть бар где-нибудь в Лос-Анджелесе, но в конце концов согласился бы, что его просто оставят в покое. И все же вы не могли позволить ему получить это; вам пришлось подготовить его к награде-призу, а в конце концов его убили, и вы убили его так же, как если бы вы приставили пистолет к его спине и трижды нажали на спусковой крючок, просто чтобы убедиться, что он мертв».

Фредл пришел с напитками. Напряженное выражение лица Бурмсера не изменилось. Он принял напиток, но не поблагодарил. Он сделал длинный рывок и поставил его на место. Насколько он знал, это могла быть пепси-кола.

«Некоторые из этих вещей, этих операций ты не понимаешь, МакКоркл. Вы не могли бы этого сделать, потому что даже Падилло этого не сделал. Я говорил вам в Берлине, чтобы вы не вмешивались в это, потому что это было тщательно спланированное мероприятие и зависело от точного времени. Но вы наткнулись…

«Я не ошибся; Меня пригласил мой партнер. И, кстати, вы недавно заглядывали в Cook Baker? Он мертв, ты знаешь. Падилло убил его в Восточном Берлине. Он убил его, когда узнал, что Бейкер застрелил человека по имени Уэзерби. Он также убил его после того, как узнал, что Бейкер работал на оппозицию, но я не думаю, что это слишком беспокоило Падилло».

Хэтчер снова схватил телефон и начал набирать номер. У него был напряженный день.

— А помнишь своего берлинского приятеля — Билла-Вильгельма? Маас и Бейкер схватили его, кто-то выстрелил в него и бросил передо мной прямо перед кафе «Будапешт». Было ли все это частью вашей деликатной операции?

Бурмсер взглянул на Хэтчера, который дал понять, что тоже слышал эту заметку и проверит ее.

"Сейчас, когда. Давайте перейдем к вежливому шантажу».

— Мы не платим за шантаж, Маккоркл.

— Вы заплатите эту сумму, иначе обнаружите, что обо всей этой сладкой путанице сообщалось во франкфуртской газете под подписью мисс Арндт. Она знает все — каждую деталь.

На лбу Бурмсера выступила тонкая пленка пота. Он пожевал верхнюю губу, вспомнил, что выпил, и сделал большой глоток, словно хотел пить.

— А как насчет Симмса и Берчвуда?

«Эти два молодых человека, несмотря на невероятные шансы, перехитрили своих жестокими коммунистическими захватчиками и, проявив поразительную решимость и смелость, сбежал через Берлинскую стену, под или через нее в безопасное место».

Симмс хихикнул. Бурмсер снова поднес напиток ко рту и поперхнулся.

«Они никогда на это не купятся».

"Почему нет? Они будут держать их под замком. И это выйдет наружу. Сейчас о них знает слишком много людей. Я могу назвать полдюжины тех, кто сегодня днем мог бы продать эту историю по цене выпивки.

«Вы хотите, чтобы мы сделали их героями?»

Симмс снова захихикал. Берчвуд захихикал.

«Вы сделали их побег возможным. Вы получите все похвалы, которые сможете использовать».

Напряженное выражение лица Бурмсера расслабилось. «Возможно, что-то можно было бы разработать в том направлении, которое вы только что упомянули…»

— Не будь милым, Бурмсер. Я хочу получать от них известия каждые три месяца. Я мог бы даже настоять на правах посещения. Эта история – вся история – будет интересна долгие годы. Особенно, если вы сделаете это фальшивое заявление.

Бурмсер вздохнул. Он повернулся к Хэтчеру. "Вы понимаете."

«Это можно сделать», — сказал Хэтчер. «Мы могли бы утечку информации здесь и там».

«Позвоните им», — сказал Бурмсер.

— Еще несколько вещей, — сказал я. «Вы можете сэкономить на телефонном звонке или двух. Во-первых, все это было дорого. Это стоило мне многого. И еще в Берлине надо мной висят несколько вещей — например, Уэзерби, которого нашли мертвым в моей комнате. Я хочу, чтобы это прояснилось. И еще вопрос финансирования этой операции. Кто-то взорвал мой салон, и, приложив немного усилий, я мог бы предъявить вам веские доводы, но не буду. В любом случае мы были перестрахованы. Падилло позаботился об этом. Но наличные из рук составляют… — Я сделал паузу и схватил фигуру из воздуха. «Пятнадцать тысяч долларов. Наличные. Мелкие купюры.

Бурмсер ахнул. «Как вы думаете, где я могу взять такие деньги?»

"Это твоя проблема."

Он на мгновение задумался. "Все в порядке. Пятнадцать тысяч. Что еще?"

Я смотрел на него целых пятнадцать секунд. «Запомни это: я буду рядом еще долгое время и, так или иначе, буду следить за тобой. И когда-нибудь я, возможно, передумаю, просто чтобы оказать Падилло услугу. Это будет импульсивно, возможно, из-за праздной прихоти. Но вам есть о чем подумать ночью или когда вы думаете о том, как хорошо складывается карьера и каковы ваши шансы получить звание GS 17 или птичьего полковника - независимо от звания в вашей военной форме. И особенно, когда вы натыкаетесь на очень симпатичную вещь, которая может стоить кому-то больше, чем он хочет платить. Просто подумайте обо мне, дружелюбном хозяине салуна, и задайте себе вопрос, как долго я буду держать язык за зубами.

Бурмсер резко поднялся. "В том, что все?"

"Вот и все."

«Они должны пойти с нами», — сказал он, указывая на Симмса и Берчвуда.

«Это их дело. Если подумать, им это не обязательно, если они этого не захотят».

Он подумал об этом и повернулся к ним. "Хорошо?"

Они встали вместе. Мне удалось подняться со стула. Они застенчиво кивнули мне и Фределу. Я кивнул в ответ. Мы не пожали друг другу руки. Они выглядели очень молодыми и уставшими, и мне их было почти жаль.

Больше я их никогда не видел.

ГЛАВА 22

Вероятно, вы сможете найти пару тысяч таких мест, как Mac's Place, в Нью- Йорке, Чикаго или Лос-Анджелесе. В них темно и тихо, мебель немного потрепалась, ковер приобрел неопределенный оттенок от пролитых напитков и сигаретного пепла, а бармен дружелюбный и быстрый, но достаточно тактичный, чтобы оставить все как есть, если вы войдете с чужой женой. Напитки холодные, обильные и несколько дорогие; сервис эффективен; и меню, хотя обычно ограничивается курицей и стейками, действительно предлагает очень хорошую курицу и стейки.

В Вашингтоне вы можете подняться по Коннектикуту от К-стрит, повернуть налево примерно через пару кварталов и найти Mac's Place. У него может быть легкая аура квашеной капусты, но главный бармен говорит очень ярко и разъезжает по городу на довоенном Lincoln Continental. Метрдотель принадлежит к старой школе и управляет заведением твердой рукой прусского солдафона, каким он был раньше.

Владелец, немного поседевший и с раздутым брюшком, обычно приходит около десяти тридцати или одиннадцати, и его глаза устремляются в сторону бара, и ему сказали, что в них чувствуется легкое разочарование, потому что, на кого бы он ни смотрел, ибо никогда не существует. А иногда, в дождливые дни, он идет в бар, достает бутылку «Пинча» и выпивает парочку в одиночестве, ожидая обеда. У него обычно есть обед с блондинкой, которая чем-то похожа на молодого Дитриха и которая, по его словам, является его женой. Но, кажется, они слишком любят друг друга для этого.

Если бы вы потрудились, вы могли бы проверить лицензию на продажу спиртных напитков и узнать, что она выписана на владельца, которого зовут МакКоркл, и на человека по имени Майкл Падилло, чей адрес указан как номер в отеле «Мэйфлауэр»; но если вы позвоните туда, вам скажут, что мистера Падилло нет в городе.

Однажды хозяин получил открытку из Дагомеи в Западной Африке. Там было написано только «Ну», и оно было подписано буквой «П». После этого одно и то же рекламное объявление стало появляться в личных колонках лондонской « Таймс» каждый вторник. Там написано:

МАЙК : АД прощен. Приходить дом. Рождественская помощь.