Будем ли мы еще когда-нибудь вместе? Что ждет нас впереди? Что будет с нами, о чем мы будем думать...
Мы, я и Бизон, договорились встретиться в пять часов в Львове. Когда-нибудь. Прежде он сообщит телеграммой день приезда.
Он будет писать мне. А я ему нет. Думаю, я буду скучать о нежности Бизона.
Лера, как твоя любовь? Хочу к тебе на всю ночь, пить кофе или чай, курить, слушать твои безумные речи, твои прекрасные речи о твоей любви. Пусть голова болит от дыма, только хочу к тебе, чтобы наговориться. Я поняла, очень плохо вышло, что мы расстались, очень плохо. Надо было что-то такое придумать, чтоб быть вместе. Трудно нам будет теперь.
У тебя есть твоя любовь. А у меня?..
У меня запах простыней, запах, который только в одном доме могу иметь - в родном. И ветер как праздник, небо близкое.
И фото - я в твоем Белом городе, надо мной небо - высокое, синее-синее. Я удивилась: воочию никогда не видела его таким синим. Может быть, дело в качестве пленки - снимок делал Карл... Небо в твоем городе очень высоко, и его не всегда замечаешь. И ветер, каждый день ветер, как будни серый и нудный (хочу к тебе, в твою маленькую комнату), а у меня ветер приходит как праздник, звезды большие, теплые и бархатные. И еще многое, без чего я не могла жить, а теперь оно со мной.
Сейчас я пишу, и синее-синее близкое небо заглядывает в глаза: поднимись на гору и сможешь дотронуться до меня. И солнце тоже. Сегодня много солнца и много синевы. Я специально очень чисто отмыла окно, чтоб они помогали мне писать тебе письмо - уверена, что доставила им удовольствие - и небу, и солнцу.
Написала письмо в Ленинград. Лера, какой город! Одно имя приводит в трепет. Смутное видение этого прекрасного города посещает меня вечером и тревожит мою душу, и так неспокойную.
Лера, сегодня капель в моем селе.
До свидания. Слава.
12.01.1978
Дорогая Лера!
Здесь такой прекрасный снег. И облака. Самые прекрасные облака проплывают над моей Родиной. Большие, белые-белые ослепительные снега, от них больно глазам.
Читаю Акутагаву, выписываю в свою черную тетрадь: "Я живу в наглухо закрытом доме, на дверях которого люди пишут недружелюбные мне слова". Почему-то не читается. Я жду твоего письма.
Смешная ситуация: меня наперебой уговаривают приехать домой навсегда, а я упорно отказываюсь. Мое письмо с сообщением, что возвращаюсь навсегда, еще не дошло. Встречаю каждый раз почту, чтобы перехватить его.
17.01.1978
Получила твое письмо. Уже вечер. Дорогая моя, не печалуйся. Не надо, не надо отчаяния. Моя дорогая, я очень сожалею, что мы не вместе, что не могу чем-нибудь, хоть молчанием и пониманием, тебе помочь. И не знаю, что можно сделать, когда есть короткий день безумного счастья, а потом длинные как вечность дни, дни-годы мучительного ожидания счастья. Не Игоря, Лера, а счастья, любви. Игорь, твой Игорь лишь символ. И как это тяжело, как безысходно и безнадежно.
Спасибо за твои этюды о городе. Читала и плакала. Я ни о чем не жалею, ни о ком, только о тебе. Очень плохо, что нет тебя, нет наших бессонных ночей.
Мне плохо без тебя. Почему мы не вместе, почему так тяжела наша жизнь, когда кончится этот проклятый забор, вдоль которого мы идем, а он все не кончается...
* * *
Случайно встретилась со школьным директором, который год назад говорил обо мне отцу: какая очаровательная женщина. И если бы это было не в селе, я бы зафлиртовала с ним. Он стоит того. Умен, красив и очарован. Хотя честно говорю тебе, никаких глазок я не строила. Просто очень приятно разговаривать - после Белого города, полного иностранцев... Они элегантные и любезные, но безголосые, а здесь есть речь, есть слова, мысль.
Тяжело заболел отец. Чуть не умер, но сейчас немного легче. Мама постоянно с ним в больнице, а я дома с сыном и братом. Много работаю по хозяйству: мою, стираю; курам, корове, теленку готовлю еду. Руки потрескались. Доить приходит соседка, я не умею.
* * *
Чистила в хлеву из-под коровы навоз и вдруг подумала: боже мой, да как я могла пять лет прожить в Белом городе, как не умерла от той жизни! Какое счастье, что я уже здесь, навсегда, навечно.
Я написала в Ленинград: "В Белом городе у меня осталось двое: мужчина, который будет мне писать письма, а я ему нет, и девушка, которая будет мне писать, и я ей тоже - моей Лере. Она говорила мне: Слава, уезжать нет смысла, потому что тоска и одиночество вместе с тобой поедут". Лера, конечно, это так. Ты права, от себя не убежишь... Что же будет дальше? Что нас ждет? Встретимся ли мы?
Целую, твоя Слава.
20.01.1978
Лера, шкаф! У тебя теперь есть шкаф. Шкаф преследовал меня в кошмарах когда-то. И ты купила шкаф! Я не могу представить твою комнатку с этим прекрасным, огромным, блестящим, с зеркалом, шкафом!
* * *
Моя дорогая, еще раз перечитала твое печальное и равнодушное письмо, этюды. Как согреть твое сердце? Оно холодеет. Тебе холодно, моя Лера. Холодно твоему сердцу и пусто. Моя Лера, ты совсем одна в этом огромном, холодном, каменном городе. Где найти слова, чтобы тебе стало лучше, чтобы твое сердце забилось. Моя милая, я хочу, чтобы ты была со мной, но боюсь, тебе здесь плохо будет без твоего холодного, каменного города. А я там не могу жить. Мы уже говорили об этом. О чем мы только думали! Мы не представляли разлуку. Какой озноб души... Знаю, со своим пессимизмом я бы ничего не смогла тебе дать, но общение друг с другом помогало обеим.
Милая, когда-то мне случилось возненавидеть человека, потому что увидела: кумир моего сердца ничтожнее моих вымыслов. И стоит куда меньше, чем я сама. Милая Лера, я преклонялась, возносила, это был мой бог, моя сказка, моя песня, чудо, мои цветущие сады. Потом по ночам они душили меня, оплетали и душили. Кошмаром и психиатром кончилась эта любовь.
Все прошло, и я живу. Но ты знаешь, какая я. Единственная ты знаешь, какая я, и чего теперь стою. Все прошло, я забыла лицо этого человека, имя, забыла себя с ним, но остался холод. Я не виновата, что трудно умереть. Я живу и могу быть веселой, могу нравиться, но Лера, чего это стоит? Я не хочу, чтобы с тобой произошло подобное...
* * *
Лера, в Львове я потеряла сознание от вида дерущихся женщин. Последнее, что заметила, глаза мужчины, который, видимо, подхватил меня и положил в кресло. А еще я могу терять желание жить от одного нескромного взгляда или грубой шутки, любоваться желтыми листьями, капелью, могу плакать ночами от горя, от жизни, вот и все, что я могу.
Но Лера, ты не получила моего первого письма. Я тебе описала все свое путешествие от начала до конца. И что Анастасия Трофимовна все правильно нагадала: два короля - один молодой, один старый в Ленинграде. И болезнь в дороге - потеря сознания в Львове на вокзале.
Но теперь я дома. Сначала была "в отпуске", только мама знала, что я приехала с расчетом. Я "осталась навсегда", когда заболел папа. Папа выздоровеет и устроит меня на работу. Мама собирается ехать в Польшу, купить мне одежду. Может быть, я тоже поеду. Нужно золото, я, наверное, вышлю тебе деньги, и ты купишь. Паспорт в Польшу стоит 48 рублей, но потом я уже смогу ездить туда, когда захочу. Дорога близкая.
Я пока не работаю и работать не хочу. Наверное, сильно устала там, в Белом городе. Недавно снилось, что оказалась там. Меня вызвали из общежития, и я вышла в босоножках, которые Тояма привез из Японии, а на улице грязь. И машина Славы. Я подошла и сказала: меня больше нет и не будет в этом городе. Он не поцеловал, не дотронулся, только смотрел так, что я проснулась и не знала, где я. Когда услышала дыхание сына, поняла, что дома и плакала от счастья.
Сын меня слушается, но не хочет учиться. Вместе решаем задачи. Память у него отличная, запоминает длинные-предлинные русские стихи, но учиться не хочет. Но, кажется, начинает понимать, что ему от меня не отвязаться и уж лучше учиться.
* * *
Со мной случилась неприятная история, надеюсь, первая и последняя. Возила сына к педиатру в город Сколе. Отец посадил на попутную машину. Рядом с шофером оказался парень, вышли мы вместе. Я спросила, как в Сколе с работой - он местный. Он сказал, узнает, если я желаю, но встретимся ли мы когда-нибудь? В порядке простой вежливости я ответила: ну конечно, когда-нибудь. Парень почему-то покраснел. И вот, спустя месяц, пришел к моему дому. Какой-то мальчишка по его просьбе меня вызвал. Мама так на меня взглянула, что я поняла: будет крупный разговор. Мой отец долгое время работал председателем колхоза, теперь он болен и стар, исполняет более спокойную должность председателя сельсовета, но это меня обязывает иметь безупречную репутацию. Кто бы мог подумать, что мальчишка осмелится меня найти, так буквально воспримет мои вполне неопределенные слова. Стоял жалкий и растерянный, наверное, сам не понимал, как решился на такую глупость. К счастью, отца не было дома, но для меня наука. Я уже дома, Лера, и это не Белый город с иностранцами. Здесь я могу вести солидные разговоры, снисходительно выслушивать комплименты, уважать старших, но не дай бог краситься или беседовать непонятно с кем.
Ненавижу вопросы одноклассниц, которые выглядят по сравнению со мной старухами в торчащих на них кримпленах: почему ты не вышла замуж? Почему, ведь ты так хорошо выглядишь, наверное, слишком выбирала, слишком была строга? Одной плохо! Ну, ничего, здесь ты обязательно выйдешь. Ага, у них мужья-пьяницы, но замуж надо непременно, это принято. Кошмар. Высоцкий надрывается: "И ангелы поют такими злыми голосами, или это колокольчики рыдают..."
"Спасибо Вам и сердцем и рукой, что вы меня, не зная сами, так любите"... Слушаю и плачу. Стала плаксивая. Попросила кузину-медсестру принести элениум, может, не буду так слезы лить.
Сейчас полночь. Брат, узнав, что пишу тебе, передает привет. Он читает книгу - подарок Бизона: "Старая, но любимая книга в подарок Вам".
Скучаю о нежности Бизона. Он не любил меня, но очень жалел и понимал мое одиночество, и не мог уйти от меня, такой одинокой. Меня любили, но только этот единственный мужчина понимал каждое слово, каждый взгляд. Лера, это подарок судьбы - память о нежности, и незаслуженной. Если даже мы не встретимся, я никогда его не забуду. Ничего не забуду - ни любви Герберта, ни верности Тоямы, ни нежности Бизона, ни наших с тобой бессонных ночей, разговоров, прогулок. Не забуду улыбку Карла и слова его: "Не бросай меня, Слава, мне плохо без тебя". До сих пор не понимаю, почему этот мужчина, который забрал мое сердце, мог так говорить. Чем я, такая серенькая, могла очаровать его - холодного, надменного, высокомерного. Хорошо, что он был, тот, кто так гордился мною, будто я самая прекрасная в мире.
Сегодня мне сделали комплимент: ты очаровательная женщина и будешь такой всегда, даже в старости. Ах, Лера, просто я дома и часто буду такое слышать, правда это, или нет.
* * *
Лера, Карпов прислал тебе поздравительную открытку?! Обязательно поблагодари. По телефону, из автомата. Разговор можно прервать в любой момент под предлогом, что кому-то срочно надо звонить в скорую. Я знаю этих людей больше, чем ты. Многие девушки, что встречались с иностранцами, были на допросах, и не у всех они заканчивались благополучно. Помнишь Вальку из моего общежития? Она вернулась избитая, и жаловаться было некому. Но ваши истории совсем разные, и вы разные. Эти следователи разбираются в людях.
Карпов еще молодой, вполне возможно, влюбился в тебя и рассчитывает на продолжение знакомства. Сначала он задавал тебе полуоскорбительные вопросы, но постепенно начал смотреть, как ребенок на новогоднюю елку. Я видела, знаю, как в тебя влюбляются... Но есть еще вариант: он не оставил надежды на то, что ты согласишься "сотрудничать". А может быть, и то, и другое вместе. В любом случае, будь осторожна, прошу тебя.
* * *
Лера, пишу тебе так много и часто, что некоторые письма не отправляю, но ты отправляй мне все. Наверное, со временем мы будем реже писать друг другу, когда не будем так скучать, когда привыкнем обходиться друг без друга, когда ты будешь счастливая. Я знаю, твое счастье неизбежно. Сомневаюсь в своем, но и это возможно. Теперь я испытываю какую-то дикую, неистовую радость, оттого, что я дома. Но сильные чувства быстро кончаются. А вообще-то - пусть будет, что будет, хоть жизнь, хоть смерть. Ночью снятся фантастические сны...
Моя Лера, доживем ли мы до старости? Ты доживешь обязательно, будешь иметь хорошую семью с талантливыми детьми, ведь ты сама талантлива. И ты будешь писательницей, а я, если доживу, буду тебе по-прежнему писать: "моя Лера". И читать твои чудесные книги.
Милая Лера, как на работе? Помирилась ли с Галкой?.. Я хочу, чтобы она была у тебя для общения - легкая, доброжелательная. Не понимаю, что тебя могло так взволновать, чтобы ссориться с Галкой, ведь ты такая сдержанная.
Милая Лера, не печалуйся и помни: ты очаровательная женщина, помни это всегда, это правда, это говорю тебе я, а я знаю тебя лучше всех. Не забывай об этом ни на минуту. И больше улыбок. Твоя улыбка - твоя красота, улыбайся, прошу тебя. Я знаю, ты улыбаешься редко, и только тем, кого любишь, кого действительно рада видеть.
Милая Лера, до свидания. Твоя Слава.
26.01.1978
Милая Лера, треклятая жизнь! И тебе доставил неприятности шкаф. Ты хотела собрать его ко дню рождения? Как нога? Нет ли трещины? Зажил ли бок? Я всегда знала, что шкафы - не к добру. Юмор, с каким ты описываешь свою неудачу, меня не утешает. Помирилась ли ты с Галиной? Хорошо бы... У нее столько любовников, один из них непременно собрал бы тебе шкаф. А у тебя Игорь, один только Игорь.
Мой брат поехал в город, теперь я не имею сигарет, в селе купить нельзя - сплетни. А писать без сигарет невозможно. Как только беру ручку с намерением писать, появляется неодолимое желание курить. Твое имя у меня ассоциируется с дымом сигарет и духами фирмы "Балмайн". Если бы ты до сих пор была с Вильямом, тебе бы не пришлось страдать из-за шкафа, Вильям, в отличие от Игоря, заботился о тебе, - о твоих удобствах, о твоей одежде, о твоих духах. Но Америка забрала его у тебя. Нет, нет, Лера, не Сюзанна, не твоя "ошибка", когда ты не позволила ему порвать американский паспорт и просто остаться...
Француз поет печальным голосом "Моя, навсегда моя..." Какое счастье - подарок Герберта "Грундик".
Потеряла тетрадь со стихами Ахматовой. Какая оплошность, нет конца моим сожалениям. Неутешное горе. Доживем ли мы до таких времен, когда томик стихов Ахматовой можно будет купить свободно, в любом магазине? Мне почему-то кажется, что такие времена должны наступить, хотя кто-то сочтет меня фантазеркой. Если бы не твой еврейский поклонник, мы бы с тобой вообще еще не видели изданную Ахматову. "До боли жаль, но лучше Вам...", - написал он тебе на книге и прав был, Лера, конечно, - лучше тебе. Если б у меня был том Ахматовой, я бы тоже подарила его тебе, не задумываясь. Лера, пиши мне. Пора сыну спать - не хочет без меня. Будем читать сказку.
Целую. Твоя Слава.
27.01.1978
Лера, как я люблю перечитывать твои письма...
Что в твоем городе? Снег? Ветер? Мороз? Как нога, нет ли чего серьезного? Мог быть перелом, ведь верхняя крышка такая тяжелая, и как ты ее подняла? Я всегда поражалась твоей решимости действовать, если ты решала действовать. Лера, а как ночью, спишь ли ты? Не трудно ли тебе, не тяжко ли тебе на твоей дороге? Как проходит твой день и длинные ли у тебя вечера? Очень ли они тоскливые? И шкаф. Как он вписался в твою уютную комнатку-шкатулку?
Что будешь делать дальше? Любишь ли ты по-прежнему свой город? Теперь у тебя есть шкаф, и ты уже никогда его не бросишь?! Можно построить город и уехать, но если куплен шкаф... Такой большой и блестящий шкаф так просто не бросишь.
Лера, я скучаю по тебе.
Очень много работаю, мало читаю, пишу тебе, играю с сыном в шахматы, решаю задачи - вот и все, что я делаю. Дома одна, брат в городе, мама в больнице с папой, он все еще в тяжелом состоянии.
Мой сын что-то во сне лопочет, такой тепленький... И тихо играет магнитофон. А я пишу тебе и только теперь понимаю безмятежную радость наших встреч. Все было: время, возможность, терпение, терпимость, понимание.
Лера, приезжай! Ах... шкаф и твой любимый город. Этот шкаф из головы не выходит, так и хочется про него писать. А может, у тебя что-то изменилось? А у меня изменилось. Не могу понять, что. Нет, радость и восторг не кончились, я так же счастлива, но что-то изменилось, и я не могу уловить, не могу еще понять. Может, ты разберешь.
...Я поняла, что изменилось у меня. Пью элениум уже четыре дня, поэтому все стало по-другому.
Получила два письма из Белого города от одного молодого человека. Первое - сплошная учтивость. Но второе... мне бы хотелось показать тебе это письмо. В нем столько доброты и печали...
* * *
Недавно узнала, что Патрик Кембел в 50 лет сыграла молодую цветочницу Элизу из "Пигмалиона" Шоу и имела ошеломительный успех. Ты можешь себе это представить? Возлюбленная Шоу была прекрасна и в 60 лет, а поседела, когда убили его сына. Она говорила: мне всего 39 лет, хотя моей дочери уже 28, но в Индии это никого бы не удивило. У Патрик, величайшей актрисы, умницы и красавицы было два мужа, и оба сбежали от нее к другим женщинам, менее красивым и умным.
Видела, наконец, Анну Герман. Как холодна! Как зимний день. Не прохладна, а холодна со своим нежнейшим голосом. Истая полька. Любимица всех моряков и путешественников... Мне понравилось ее надменное и холодное лицо - полная противоположность голосу - сладкому.
Ах, Лера, как прекрасно поет француз. Как печально и прекрасно. Тебя нет. Есть вино, есть прекрасная музыка, но нет тебя. Моя дорогая, дорогая, дорогая, тебя нет и никогда уже ничего... никогда, ничего - какие отвратительные слова.
Пиши. Твоя Слава. Скоро три часа. Раннее утро.
28.01.1978
Снова ночь, музыка, кофе, спит мой сын, я пишу тебе.
Моя дорогая Лера, жду, жду от тебя письма, а его все нет. Пиши мне, моя дорогая, я так жду! Пиши обо всем.
Что ты сейчас делаешь в своей маленькой чисто прибранной комнатке? Там без меня, наверное, не пахнет табаком, ты куришь только у окна и редко. И может, ты уже совсем не куришь. Но что ты делаешь? Читаешь? Что ты читаешь? А может быть, ты не одна, у тебя твой возлюбленный?
Завтра поеду с братом в больницу к отцу. Он все еще в тяжелом состоянии, ах, если бы все было хорошо!.. Я и не знала, сколько у моих родителей друзей и - хороших. Двери дома не закрываются - приходят узнать, как папа, лучше ли ему. А в больницу - паломничество, врач запретил принимать, отцу нельзя волноваться. Родители прожили и живут славную жизнь, и... какая дочь - ирония судьбы. Надо же такому чудовищу уродиться у такой хорошей женщины.
Ах, Лера, я совершенно лишена интеллекта, характера, я от всего спасаюсь бегством. Ты помнишь историю с Пиковским. Я бросилась от него с балкона, опасаясь, что поломаю руки, ноги, ребра, но готова была на это, потому что знала, я не смогу с ним бороться. А это был бы конец, хуже смерти, хуже увечья. Это вело на балкон, где веревки меня не пускали, путь казался длиннее жизни, тяжелой, покалеченной - в постели - жизни.
Да я боюсь одного взгляда, одного разговора. До сих пор тоскую по Татьяне, но нужен был разговор, которого я боялась. Один разговор, на который я никогда бы не осмелилась. Мы бы поняли друг друга, все бы прояснилось... Все увертками, все намеками, на большее я не способна. Я всего боюсь. Помню ту проклятую ночь, когда узнала, что моя любовь уже никогда не вернется. Татьяна была моим утешением, такое никогда не забывается. Мне было плохо, тяжелее не припомню. Физически больно. Я шла сгорбленная и больная как старуха к ней, моей Татьяне, и она поняла, приняла. За это многое можно отдать, а я не осмелилась на один разговор, я такая бесхарактерная, слабая до отвращения. Она моя, а я не ее. Что это - надменность, слабость, дурное воспитание?.. И ничего уже нельзя изменить.
Я сбежала из города, где могла построить жизнь. Потерпеть, и было бы все. Была уже первая в очереди на квартиру. Снова бегство - от разговора с Татьяной, бегство от Бизона, от затянувшейся платонической любви. Он устал от меня, я боялась, что не выдержит, и - лучше убежать. Я бегу, бегу, бегу от сложности, куда я бегу? К чему прибегу? Что ждет впереди, от чего я теперь буду бежать, а это непременно произойдет... Что за проклятье и когда кончится этот проклятый забор?
У тебя есть характер - ты купила шкаф. Ты любишь Игоря. У тебя есть интеллект - на лице написан. У тебя есть твой любимый город... У меня этого никогда не будет. Я только имею припадки дикой радости, неописуемой, прекрасной, большой как небо, как лежать на траве и смотреть в небо, а сердце разрывается от счастья... Это быстро проходит, но отзвуки согревают. Это единственное мое достояние. Оно близко, оно со мной. Я сжимаю руку, разжимаю ее, и вот моя радость, как по заказу, не смешно ли.
У тебя есть Игорь и есть надежда, у меня же ее никогда не было с Карлом, был восторг, была гордость, радость обладания - слово, которое обычно применяют мужчины, радость оттого, что этот мужчина не может обходиться без меня. Не самообман, не самообольщение - с ним такого нельзя, не тот человек. Было счастье, когда его холодные надменные глаза улыбались: "Славушка пришла ко мне", когда он целовал мои руки, а за столом сидел его друг, единственный, кого он уважал из всего ресторанного сброда. Было счастье, когда он вел меня за руку на виду у людей, которые для него, может быть, и не существовали. Так было, но никогда не было надежды, самой крошечной, только безнадежность. Не было ожидания конца, может, потому что и начала не было. Вспыхнуло, озарило мое сердце, и все. Не начало, не конец. Случай.
Помоги мне, моя Лера, разобраться во мне. Напиши что-нибудь утешительное. Как я говорила Бизону: погладьте меня по головке, и он гладил, целовал в волосы и говорил: вот увидите, все будет хорошо. Я верю, что у Вас, Ярослава, Славочка, все будет хорошо. И я ему верила.
Ты умница, ты все поймешь, а я уже начинаю бояться себя, своего бегства по кругу, своих фантастических снов. Предчувствие большой, огромной беды наплывает, и я начинаю потихоньку сходить с ума.
Лерушка моя, пиши мне. Как твое сердечко, как ему живется, такому одинокому. Ты сейчас совсем одна в своей маленькой прибранной комнате, без меня у тебя порядок... Как твой возлюбленный? Мой друг, не печалуйся. Ты ведь знаешь, что говорил мудрый Соломон. Пройдет, только не печалуйся. Пиши о важном и о пустяках, я так жду твоего письма. Пиши, когда думаешь приехать ко мне, очень скучаю и жду.
Лера, можно ли сказать, что мы с тобой несчастные существа? Ведь есть еще письма, которые мы ждем и пишем, а у тебя Игорь, Белый город и комната, где ты ждешь Игоря.
Лера, как ты думаешь, мы будем всю жизнь писать друг другу, или когда у тебя будут муж и дети, ты не будешь мне писать? Какие мы будем, когда встретимся? О чем мы будем говорить. А вдруг не о чем будет говорить - все будет выписано в письмах...
Целую тебя. "Тысяча нежностей" - как говорят французы, дословный перевод - тысяча поцелуев. Твоя Слава.
30.01.1978
Лера, почему ты молчишь? Два дня прошло! Ну, ты знаешь! Как я скучаю без тебя, без твоих писем, а ты не пишешь! Какая бессердечность, жестокость. Я так много уже написала, а ответа нет и нет. Твои письма - единственное утешение для меня. Может, потом я не буду так сильно страдать оттого, что ты будешь забывать писать мне, будешь забывать меня. А теперь пиши. Что ты, ей-богу. Я даже не могу понять, отчего вдруг такое, почему не пишешь. Если я через два дня не получу твое письмо, то берегись - буду мстить.
Я не знаю, что думать, может, ты в больнице из-за ушиба крышей этого проклятого шкафа. Я всегда имела убеждение, что эти гробы вредны для здоровья таких людей, как мы. Разумеется, для нормальных людей это находка, но для нас - катастрофа, и ты увидишь - это еще только начало. Лера, ты сделала ошибку, приобретя шкаф.
Пиши. До свидания. Твоя Слава.
31.01.1978
Упорное молчание. Я объясняю это тем, что у тебя или большая радость, или большое горе, или новая любовь, которая увлекла тебя, как только с тобой это возможно: с головой, с мозгами, с руками, со всей тобой. Или снова шкаф. Лера, если ты не пишешь, потому что не хочешь, придумай что-нибудь, иначе я тебе этого не прощу.
***
Ну, вот я и получила твое письмо. Когда-то Татьяна мне пожелала писем, "длинных, как волна". Сбылось. Я его так читала! Ах, Лера, милая Лера, сколько любви у тебя! Твой безумный, прекрасный бред о любви твоей! Как много у тебя счастья! Я даже вспыхнула на мгновенье. Скоро вы будете вместе! Навсегда. По письму вижу, что к этому идет. Может быть, он решится. Ну что ему его карьера, его Париж, когда есть ты и любовь к тебе. А если не решится, я даже не знаю, чем все это кончится, не могу представить. Нет, нет, скоро ты напишешь мне: сердечные пожелания тебе от моего супруга и возлюбленного. А я отвечу: сердечные пожелания супругу твоему возлюбленному.
Письмо о любви, письмо - сама любовь. А у меня даже близко ничего такого. Вот вчера разговаривала с мужчиной. Я чуть пококетничала... конечно, сразу поняла, что он не шофер. Шла с соседнего села, и он подвез меня. Очень мило побеседовали, но он все испортил, назвав свою фамилию и должность: секретарь райкома партии... Я, наверное, должна была покраснеть, но... Он сделал мне комплимент: вам 22 года, а мне 45. Я сказала: О, вы так молоды, я по сравнению с вами старуха. Он засмеялся... Передал моему папе пожелание выздороветь и, наверное, подумал: а что можно ждать от дочери К.! Они с папой живут плохо. Папа в опале.
2.02.1978
Дорогая Лера, у меня новые туфли, очень дорогие, я не чувствую их на ноге. Какое счастье было бы иметь их чуть раньше, а сейчас... Полюбовалась, и вдруг представила себя в гробу в этих туфлях! Чушь какая-то. Но все переменилось. Все изменилось, не понять, где Белый город, где наша комнатка, где ты, где Игорь, есть у меня все это, или нет.
Лера, Игорь живет дальше со своей женой? Не собирается переходить к тебе? Знаешь, я почему-то сейчас подумала, это было бы скучно. Все, что могло быть - его восхищение, твое обожание уже было и есть. И было слишком много боли, ожидания до потери сознания, до желания смерти. Какой только ты не была для него, ты горела, всегда горела, когда была с ним. Без него ты не жила, ты даже не тлела, дни без него вычеркнуты из твоей жизни. У тебя не было ни одного желания без него.
Я осунулась, мама сказала. Видимо, работа мне не впрок. Не умею, не могу. Не могу работать, не могу быть доброй - то, что нужно человеку, чтобы жить в этом мире. Вот я думаю, что Игорь должен расплатиться за твои ожидания, а ты об этом не думаешь, я знаю, ты думаешь только о том, когда он снова к тебе придет, и начинаешь ждать его сразу, как только за ним закрывается дверь.
Лерушка, у меня к тебе большая просьба. Высылаю тебе письмо. Переведи его мне на английский. Но пиши печатными буквами, чтобы я могла переписать и отправить хорошему и доброму толстому американцу.
Ночь на 5.02.1978
Снова твое письмо о любви. А Игорю ты пишешь? Когда-то я написала письмо о любви мужчине, и он начал считать меня очень умной и интеллигентной. Раньше он этого не замечал. Какая странная реакция. Я больше не писала. Я спрашивала его: почему бог не дал тебе любви ко мне? В любви, говорят, нет унижений. Письмо у него и теперь. Больше никогда не получит такого письма, ни даже подобного.
Я так люблю, когда поет француз...
* * *
Итак, у тебя новая комната, зеленые обои преобразили ее, есть зеленые гобелены, шкаф, куда твой любимый вешает свои ультраэлегантные парижские пиджаки, есть шторы, прозрачные, как воздух и такие же невесомые. Ты почему-то про них не написала, но это ведь так, ты просто забыла об этом.
Пиши мне фиолетовыми чернилами - я больше понимаю. Ты до сих пор пишешь паркером, который тебе подарил Герберт? Не меняй чернил. Слова, которые не понимала, чувствовала интуитивно. Ведь это все любовь.
По вечерам у меня портнихи. Мама следит, чтобы ничего экстравагантного - только элегантное. Меня, видимо, решили замуж выдать. Буду сопротивляться. Надежда на маму. Она горда. Наш род считается хорошим, многие хотели бы породниться с нами. (У нас это еще имеет значение).
Ох, Лерушка, ты счастливее меня, у тебя есть надежда. И еще часы счастья. Не задумываясь, отдашь годы за эти часы любви. Что-то будет впереди? Что ждет нас... Что ждет тебя, меня, что будет через год? Но Лера, я больше тревожусь о тебе. Меня любит мой брат, он целует меня, обнимает, он никогда не разлюбит, никогда не бросит в беде, а у тебя никого. А у меня - какая беда? Беды не будет. Я тебе послала из Хемингуэя: если нечего терять, не так уж и трудно устраиваться в жизни. Как много отчаяния в этой фразе, Лера, ты чувствуешь?.. Я все потеряла, все - вместе с проклинаемым мною Белым городом.
Готов кофе. Сегодня воскресенье, но я стирала простыни, пододеяльники, синила, крахмалила, потому что брат был дома - носил воду. И сейчас нужно чашечку крепкого-крепкого кофе, как в твоем доме. И у меня есть пять сигарет, сын спит, "Грундик" выдаст мне "не отрекаются любя" что поет Пугачева, а еще про козу в желтую полосу, а потом будет чудесный голос француза - сама любовь, далее Высоцкий про ангелов, которые поют такими страшными голосами и еще что-то там. Ты знаешь.
А на чем мы остановились? Любовь?.. У тебя есть любовь, город, который ты строила сама, Игорь. Нет только меня. Но ведь есть еще дневник, ему, безмолвному, все понимающему другу, скажешь все. А будет очень трудно - сходишь к Татьяне. Будет трудно - пойдешь к Татьяне, она поймет. Всегда. Вы сестры. Эти отношения не кончаются. Лера, ты знаешь - мир огромен, и в этом мире есть кто-то, один или два, которые понимают тебя и слушают. Я имею в виду - действительно слушают, принимая и понимая все. И горе, и радость, и спокойствие, и нежность, и скуку. А можно никогда это счастье не встретить. Можно не хотеть этого ни сознательно, ни бессознательно. Тогда легче. Живешь и любишь всех. И тебя все. Таких много, больше, чем нас, одиноких.
Но страшны перемены. Как внезапно для меня это счастье - мои горы, мое небо. Эти звезды, этот ветер, эти мрачные дни - уж сколько времени все прекрасно, но что я потерпела, и что меня гложет? Столько блаженства и столько счастья вокруг...
Я никогда не побываю в твоей зеленой комнате. Никогда. И не надо говорить: давай устроим вечер, хочешь вина, сигарет... Эта игра только печалит. А я хочу видеть твои глаза и слышать твой голос.
Лера, у тебя мое фото на стене. Это очень хорошо, чтоб у кого-то висело твое фото. Лера, я счастлива, что ты помнишь меня. Что любишь, тоскуешь по мне. У меня то же самое. Очень хочу к тебе, хотя бы на одну ночь. И я тоже повешу твое фото в свою комнату, когда она у меня будет.
Где буду работать, неизвестно. Папа предполагает, в Львове. Есть влиятельные знакомые. Я бы больше хотела в Сколе - ближе к моему селу. А лучше бы в селе. Хочу здесь остаться на всю жизнь. Не хочу города. Даже такого прекрасного, как Львов. Город хорош раз или два в месяц, наездом. Больше не выдерживаю, что поделаешь, врожденная сельчанка. Город угнетает, я теряюсь в нем. Хватит с меня Белого города. Правда, куда я стану надевать свои чудесные новые туфли? В моем селе нет асфальта, поломаю шпильки. Ничего, ими можно просто любоваться. Что я и делаю.
Лера, обязательно покупай себе обувь только на высоком каблуке. Это делает тебя стройнее. Видела на твою ножку-крошку белые босоножки. Но не имела денег купить, хотя сразу тебя в них представила: идет по улице очаровательная женщина, изящная, стройная и нежная.
Да, здесь можно купить хорошие ткани. Выбор большой, особенно эти кримплены, которые нравятся маме - "очень практично". Одну юбку для работы можно иметь, но не больше. Предпочитаю тонкие облегающие ткани. Да ты сама понимаешь - лучше твоя французская юбка, чем из топорного кримплена. Как пошили пиджачок? Получилась ли точная копия итальянского? Как пошито платье из кримплена, почему ты купила именно кримплен, ведь у тебя изящная фигурка, зачем прятать ее под грубой тканью? Но напиши, как пошила. Опиши все.
В твоем письме только любовь. В следующем напиши еще о чем-нибудь. Ах, я знаю, Лера, это невозможно. У тебя только любовь. Большая, огромная, ты только ею и живешь. Еще раз перечитала твое прекрасное письмо о любви. Ты изменилась. Игорь заметил. Боже мой, конечно, он знает тебя, иначе не любил бы, не было бы такой восторженной нежности, доброты и участливости. Но не было бы и боли. Трудно любить такую, как ты и, наверное, такую, как я. Очень трудно. Много нужно отдавать, не всем под силу. Таких предпочитают обходить стороной - много хлопот. Я грубо написала, но верно. Это так, действительно так. Трудно встретить человека, который полюбит. Это не Вильям и не Карл, которые любили неизвестно за что, словно любовь к нам уже была в их сердце, оставалось только приехать в СССР. Я помню, как Вильям увидел тебя, и как пошел за тобой - с первого на тебя взгляда. Он не боялся быть смешным, ни на кого не оглядывался. Он просто шел и шел, и тебе пришлось решать, что же с ним делать? И его друзья потом, помнишь? "Лера?! О, я знаю - Лера!" сколько почтения проявляли... И с Карлом у нас было почти так. А любовь это, или только влюбленность была? Да и мы - любили ли? И может, мое сердце со мной, может, не забрал его Карл. Просто я не встретила своего Игоря, вот и кажется мне, что сердце мое до сих пор с Карлом. Часто по ночам я просыпаюсь от его поцелуев, от его слез. Возможно ли, чтоб мой Карл плакал? Но в моих снах он плачет и целует мои руки. Но почему-то всегда молчит и не говорит мне о любви, не говорит, что встретимся, и не отдает мое сердце.
Встречу ли я когда-нибудь своего Игоря, буду ли счастлива, как ты? Теплая волна нежности, бесконечная радость, смех тела, сердца, глаз - какое счастье... Я уже смирилась с тем, что не каждой женщине, и мне, видимо, тоже не удастся после общения с иностранцами встретить мужчину, который был бы если не лучше, то хоть не хуже их. Лера, почему, ну почему русские мужчины так отличаются, почему рядом с ними невозможно чувствовать себя женщиной - от кончиков до кончиков?.. Игорь это исключение, но кто знает, если бы вы встретились до того, как Париж наложил на него свой отпечаток, случилось бы все, что случилось, или нет. Возможно, ты бы его не заметила, и он тебя не оценил...
Лера, было время, когда я приходила в отчаянье от своей беспомощности и неприспособленности, неумения жить в этом мире. А теперь уже нет. След - боль. Постоянная, ставшая частью меня самой. Я привыкла к ней, как привыкают к неизбежному. Но есть еще книги, которые не прочитала, есть прекрасные улицы предрассветного Львова, а еще есть города, в которых я встречаю Карла и тебя, и все мы счастливы. Мы разлучаемся, но снова встречаемся, встречаемся часто, когда мне хочется.
Пиши мне, дорогая Лера. Я очень жду твоих писем.
7.02.1978
Дорогая моя, я так долго ждала твоего письма, и вот пришло сразу два. Праздник. Я очень тосковала по тебе. Написала ужасное письмо, непонятно, что со мной. Может, такая боль и отчаяние оттого, что тебя нет, а я никак не могу к этому привыкнуть. Отвратительное, чудовищное "никогда"!.. Потом будет легче. Я так умею привязываться, что болит все тело от тоски, сны удивительные. Я привыкну потом...
Кстати, о снах. Снился Герберт. Я говорю: "Ты заберешь меня? Ты уже не уедешь один?" Помню, что в моем голосе была такая мольба! Он ответил: "Теперь мы вместе навсегда". Это даже не сон был, а видение. Я помню самые тонкие ощущения, взгляд, голос, тон Герберта, каждое слово.
* * *
В твоей новой - зеленой комнате - Париж! Во сне ты легко входишь за рамки картины, идешь мимо Мулен Руж, мимо художника, который рисует эту картину, мимо Игоря, который покупает ее. Я вижу в своем сне, как ты идешь и улыбаешься, - я иду тебе навстречу. Ты уже машешь мне рукой: "Славик! Славка!"... Но тает твоя улыбка, исчезает Париж - ни тебя, ни города, я здесь, в горах, а ты в Белом городе, в зеленой комнате, и на стене - маленькая картина, подаренная Игорем. Она чудесная, она помогла мне увидеть твою улыбку. Незадолго до твоего сообщения, что у тебя на стене появилась рядом с моим фото эта картина, я увидела тебя во сне в Париже. А тебе снилось, что ты вошла в картину просто, как входят в город. Вот что такое наши сны, Лера, вот где мы можем быть вместе: там... где сны. Лера, снись мне чаще, ты же умеешь, тебе это просто!
Париж... Никогда в нем не побываю. Может, захочу когда-нибудь уехать отсюда, но не скоро. Слишком много горя я испытала в чужом, огромном, каменном мире. Это не мой мир. Я не знаю, где мой мир, а потому лучше дома. Где каждый камень знаком, где умереть совсем не страшно и не странно.
* * *
Ты хочешь быть похожей на Сухова? Мужчина, Лера, - это плохо для подражания женщине. Возьми лучше Елену Борисовну. Лучше быть очаровательной и уметь нравиться, чем быть безупречно-порядочной, как Сухов. Я не говорю, что порядочность это что-то абстрактное, нет, но тебе нужно другое. Чтобы на лице был написан не интеллект, а очарование и мягкость. А все остальное пусть будет в рамках разумного. И вообще, Лера, как ты уже, наверное, убедилась, совсем не нужен ум женщине. Ведь чаще всего несчастливы умные. А таких куриц, как Кулинич, мужья обожают.
В тебе всего понемножку есть. Зачем тебе быть на кого-то похожей? Я помню, в Минске меня поразила интеллигентность твоей речи. Но я заметила, она пропадает, когда ты говоришь с другими. Что-то такое появлялось - уму непостижимо! Рубаха-парень, простота, магазинность. Лера, не сердись, я ведь могу ошибаться. Я же не часто слышала, как ты с другими разговариваешь, так, детали, эпизоды из жизни в общежитии. Может, так ты прятала свою беззащитность, я не знаю. И вообще, зачем я взялась за эту тему, я это до конца никогда не понимала. Со мной ты была совсем иная, чем с остальными. Со мной-то ты была всегда на высоте. Это у меня были срывы. А ты для меня всегда была и есть самая умная, интеллигентная, очаровательная женщина, и только от тебя я жду писем, а больше ни от кого. И не выдумывай ты ничего, будь такой, какая есть. Тебя такую любит Игорь. В тебе есть самое главное - тонкость души, и он это видит.
8.02.1978
Все идет и идет снег. Вот уже несколько дней подряд сплошная белая пелена. Пишешь, что приедешь через полтора-два, а может, через три года. А может, никогда? Мы слишком бедны, чтобы разъезжать по городам и странам.
Снег все идет. У меня давно нет сигарет, и письма не пишутся. Почему-то с сигаретами легко летят из-под пера, а без них нет. Но не стоит к этому привыкать. Все равно скоро мама будет дома, и мне нельзя будет курить ни в коем случае. Ни ночью, ни днем, ни дома, ни в лесу, да и для чего, если не будет удовольствия? Без тебя это совсем не то. Без тебя сигареты не сигареты, а так - отзвуки прошлого с тобой, жалкие отзвуки. Жалкие остатки, которые еще пытаюсь удержать. Никакими привычками, никакими сигаретами не вернуться мне в твою комнату. Теперь зеленую. Все у тебя в ней зеленое. Только шкаф черный, а шторы невесомые.
* * *
Моя дорогая, твои слова из этюда о городе: "Прошел день, грустный как нос бродячей собаки; прошел вечер, никчемный как старый ботинок; пришла ночь, жестокая как укус пчелы...". Милая Лера, письмо такое печальное, что я плачу вместе с тобой. Чем помочь, что сделать, как уйти от этой любви, что так возвышает и так мучает тебя.
Твое письмо, твое полное горя и отчаяния письмо! Я не знаю, как излечиваются от любви, и возможно ли это. Ты говорила мне слова француза: "Нет никакого лекарства от любви, кроме..." Это так красиво. Он, очевидно, любил радостно. Радостно и счастливо каждую минуту. Как те двое, что встретились случайно, потом ушли в номер, а через три дня портье нашел их мертвыми - они умерли от любви. Это тоже красиво. Эту историю тоже рассказывала мне ты. Я помню. Радостная, счастливая, прекрасная любовь.
А у тебя?.. Почему бы тебе не встречаться с этим мальчиком - комсомольским активистом?! Ах, Лера, Лера, у тебя никого нет, но и Игоря тоже нет. Лера, я не могу понять этого человека. Какая жестокость: никогда не давать повода думать, что вы будете вместе. Этого нельзя простить. Но как наказать, да и сможешь ли ты. Ты не умеешь прощать, но ты так любишь. Твоя любовь может растопить гору, но почему-то его сердце - нет. И как он не чувствует твою беззащитность, твое одинокое сердце, которое так любит его. Он все понимает. А может, он ничего не понимает.
Придет еще одна встреча, и в его объятиях ты забудешь все горести, боль, отчаяние. Отчаяние, которое томило тебя долгих пять дней без него. И снова несколько часов счастья, прекрасного, о каком говорил француз, называя единственным "лекарством" от любви: это обниматься, целоваться и лежать обоим рядом голыми...
Почему я не с тобой! Мы должны быть вместе, ведь жизнь такая холодная, жестокая, в ней бесприютно и надо иметь кого-то рядом. Горе, что мы теперь не вместе, и ты не можешь мне всего говорить, а я слушать и понимать каждое слово, жест, мысль твою неоконченную. Я хочу к тебе. Хочу к тебе.
Лера, но моя боль почти прошла. Это была такая страшная тоска по тебе! Я очень мучалась. Она не совсем прошла, но потихоньку утихает. Элениум (больше пить не буду, раз ты против) помог уйти от этой боли, такой - ты не можешь себе представить. Как я металась! Чувство непоправимой утраты глодало меня, как черное чудовище. Были моменты, - думала, с ума сойду. Я не хотела в Белый город, но я хотела к тебе - видеть, слушать, говорить. Я так сильно привязалась к тебе, не помню более сильной привязанности. Просто физически не могла - хотела слышать твой голос, твой теплый, прекрасный голос - до умопомрачения. Только твой голос и больше ничего.
Теперь уже легче. Пришли письма, и я немного успокоилась. Я не так уже жду почтальона, без страха смотрю в ящик: а вдруг нет письма?!.. Сегодня увидела - нет, вспомнила, что завтра выходной на почте, но меня это уже не так напугало. Но я знаю, что мы должны быть вместе. "В этом мире люди редко понимают друг друга", - Пушкин, кажется. Мы понимаем друг друга, как никто. Это редко случается, он прав.
Милая, ты знаешь, я умею утешаться простыми вещами. Я утешаюсь чем-то - на один день. Ночь и вечер не в моей власти, ночью и вечером нет утешения. Вечером, когда темно, когда нужен кто-то рядом.
В твоем Белом городе я думала: уеду в село, заведу кур, корову и буду жить как растение, ничего не имея, кроме воздуха, ветра, солнца и моих прекрасных гор. Невозможно! я измучалась. Монотонность - это непосильно. Каждый день одно и то же: кормить и поить корову и кур, в обед то же и вечером. Уже второй месяц мама в больнице с папой. Каждое утро молоко ношу государству за полтора километра - девять литров. Это тяжело. Да, я дома, здесь легче умереть, и хорошо мне, потому что я истосковалась по горам и ветру, по огромным звездам, по своей стране. Но постепенно праздник притупляется, я больше тоскую по тебе, чем радуюсь тому, что я здесь. Просто места себе не находила, осознав неотвратимость того, что мы с тобой больше никогда не будем жить в одном городе. Никогда не будет наших зимних прогулок в поле на закате из-за твоей любви к зимнему солнцу, наших разговоров, твоей комнатки... Будет разное, но такое никогда.
Почему я не богата? Почему так бедна, что не могу делать, что хочу?
* * *
Сегодня была в Сколе. Снова видела туфли на твою ножку-крошку. Хочешь - куплю. Думаю, не пожалеешь. Модельные. Они очень украсят твой гардероб. Еще сшить узкую юбку, и на весну и у тебя будет что надеть. Такие можно увидеть только на обложке красивого журнала. И еще: стиль классический, никогда из моды не выйдет, а югославская обувь прочная, долго носится. Решай в ближайшее время. А то наступит весна, их купит какая-нибудь маленькая женщина. Но тебе они очень пойдут.
Милая, спасибо за комплимент: я пишу красивые письма. Впервые это слышу. Всегда была уверена, мне до тебя далеко... Но, может, ты мне льстишь?
Твоя Слава.
2.03.1978
Дорогая Лера, сегодня я видела артиста Ланового. В фильме "Офицеры" он прекрасно сыграл свою роль. Он там был молодым, а потом старым и седым генералом. И вот сегодня я его видела. Он читал письмо Пушкина Анне Керн. Читал прекрасно. Но старомодный воротничок его старомодной рубашки! Маленький, какие сейчас не носят, воротничок пузырился на чем-то плотном внутри. Он был такой жалкий. Если у него жена доктор наук и у них нет домработницы, мог бы и сам проследить за своими воротничками. Правда? Меня несколько поразило это. А впрочем, его талант - это все. Плевать на воротнички.
Лера, я пишу скучные письма. Мне даже немножко страшно, а вдруг я так тебя потеряю. И не буду тогда иметь твоих писем. Ты должна немножко потерпеть, может, месяц, а потом я что-нибудь придумаю.
У нас весна. Теплые дни, и в лесу, наверное, цветы уже расцветают. Но в лес ходить нет времени. Хозяйство. Вот мама приедет, и я буду ходить. Сын только об этом и мечтает.
Не хочу с тобой расставаться, но, увы...
* * *
Дорогая Лера, твое неожиданное письмо. Только позавчера - два, я и не ждала так быстро. Когда есть счастье, боюсь хотеть еще, но хочу еще! Милая, спасибо за перевод письма. Нет, этого моего знакомого ты не знала.
Счастливая ты и печальное письмо. Нет, не печальное! Усталое. Озорные нотки веселья (как будто "скоро я его увижу!"), но такая усталость, что видишь, я заметила. И стишок про Колю смешной. Новый поклонник? Он поэт, как это приятно. Но какая усталость. Почему?
Сегодня была в Сколе, имела час времени. Искала сигареты, обошла несколько магазинов - нет с фильтром! В каком-то захудалом киоске купила "Шипку", представляешь? "Шипку" мы курили с тобой в Минске в 73-м году, когда у нас не было денег на "ВТ".
Учу с сыном русский язык. Занимаюсь стенографией. Надоедает уже. И как ты ее осилила?
Как большого события жду твоего следующего письма, мне так хочется говорить с тобой. Удивительно, как долго мы могли молчать, находясь рядом! Знаешь, мне не случалось молчать без напряжения ни с кем, кроме тебя. Кто теперь молчит, и кто разговаривает с тобой? Я так им завидую! Я завидую всем, кто когда-нибудь будет молчать с тобой, или разговаривать.
Дорогая Лера, спасибо Борису за привет. Если даст бог тебе любовь к нему, то мы с ним когда-нибудь встретимся. Жизнь длинна и все возможно. Мне было приятно и радостно говорить с ним о тебе, или просто гулять по улице и слушать, что он говорит. Это он из всех один понимает тебя и любит! Но, наверное, ты не полюбишь Бориса еще раз, дважды в одну и ту же воду не вступают.
Лера, кроме Бориса, я не знаю мужчин, которые бы влюблялись и ухаживали за так уже заметно беременной женщиной. И расставанье ваше было неизбежно. Но как невпопад все получилось! Когда снова встретились, у тебя уже был Игорь.
А его голова, правда, не поворачивается вправо? Он сказал, полтора года делал пересадку возле твоего дома, и ни разу за это время не посмотрел на твои окна, поэтому голова... Ах, Лера, конечно, это шутка, вернее, манера Бориса объясняться. Несправедливо, Лера. Ведь он не причинил тебе боли своим исчезновением: ваши чудесные прогулки и разговоры для тебя оборвались только на время его отпуска, а потом, когда выяснилось, что не только, ты уже думала лишь о ребенке и предстоящих родах. Он знал, что так будет. Он избавил тебя от надрыва разлуки. Все продумал замечательно, и заметь - пожертвовал работой, чтобы не волновать тебя... Но что принесет ему возврат к тебе? Полтора года назад он сказал, что не хочет быть третьим лишним. А теперь согласен? Но ты-то так же страстно любишь Игоря, я вижу. Когда эта любовь тебя отпустит? А может, никогда?..
Интересно, будем ли мы когда-то писать друг другу только в память о прошлом, отдавая дань всему прекрасному и горестному, что было. У меня другая жизнь, нет сигарет, нет вина, нет Карла. А у тебя есть Игорь и Борис, и в твоей комнате продолжается жизнь без меня. У меня на столе лежат сигареты. Это напоминает твою комнату.
Почему-то снова вспомнила строки "глазами тост произнеси, и я отвечу взглядом. Иль край бокала поцелуй, и мне вина не надо...". Вспомнила, как я Петеру читала твои стихи, и этот тридцатилетний ребенок дал мне свой блокнот и попросил написать, что я говорю, чтобы в Германии прочесть. Я не помню, какие стихи, и Петер, наверное, блокнот потерял, а память об этом вечере осталась. Так незначительно и так много.
* * *
Дорогая Лера, получила два твоих письма. Знаешь, мы никогда не встретимся и никогда не будем вместе. Милая, как безнадежно! Просто не понимаю, почему так случилось: мы не вместе и так одиноки... Все становится безразлично, и даже попытка продолжить наше "вместе" письмами. Лера, не утешай меня, ничего не вернется. И письма... Я хочу тебе писать, беру листок, ручку, и у меня, кроме нежности к тебе, нет ничего, нет слов. Так однообразна и неприятна жизнь без тебя.
Моя дорогая Лера, я получила твои деньги. Я так хочу быстрее купить тебе эти туфли! Они элегантные, ты сама в этом убедишься, выйдя в них - даже с таким денди, как твой Игорь.
Сережа, Сережа остался один, от него ушла жена! Но Лера, теперь в ресторан вы пойдете втроем! Интересно, что ты наденешь? Я хочу до мелочей представить, как двое элегантных мужчин и ты, изящная, как статуэтка, женщина, идете по улицам, которые я помню до последней трещинки в асфальте. Я знаю, какой для тебя праздник идти с Игорем по городу. Между вами тремя будет небольшая интрига.
Татьяна хочет написать мне. Я буду очень рада. Только... не знаю, о чем она будет мне писать. Мне кажется, теперь уже ничего не поправить, ничего не вернуть. Я никогда не вернусь в Белый город, мы никогда не будем говорить, не будет стихов, сигарет и роз в ванной, не будет ночи. Неужели она не знает, что ничего не возвращается? У нее другие друзья, меня давно нет у нее. Я хочу получить письмо от нее, только о чем она будет мне писать? У нас нет будущего, есть прошлое: хорошее, доброе сначала и плохое, отвратительное потом. Виновата Таня. Я нет. Я не виновата. Я всегда любила ее, даже потом. Но я не знаю, о чем бы она могла мне писать.
* * *
Лера, опишу тебе мое маленькое приключение.
Директор школы был у отца, предложил мне работу пионервожатой, а потом учителя вместо одной женщины, что уйдет скоро в декрет. Его зовут Осип.
Я позвонила Осипу в школу и сказала, что хочу с ним встретиться, поговорить, когда у него будет время принять меня. Он сказал, в шесть часов.
Я оделась тщательно. В школе уже никого не было. Сначала мы говорили о моей предполагаемой работе. Взвешивали мои возможности. Я сказала, что не смогу. На его лице отразилось удивление - зачем же тогда я пришла? Вполне логично. Я сказала: просто мне очень скучно, я хочу говорить. Эта неувязка скоро забылась, и мы говорили, говорили. До позднего вечера. Моя душа немного отдохнула. Что примечательно, у него и в мыслях нет сказать мне что-нибудь легкомысленное, и, конечно, куда ему хотя бы дотронуться до моей руки. Хотя я ему нравлюсь, это бесспорно. Он Дон Жуан, я это знаю точно - соблазнил мою кузину. У нее муж-зануда, и она ищет приключений. Но между нами ничего, кроме его галантности. Однако он предложил мне встречаться. Раз невозможно мне у него работать, мы можем "хотя бы разговаривать", сказал он. Где мы могли бы встречаться? Как думает Осип? Ведь это село, и обязательно узнают. Его жена тоже работает в школе.
Его дорога домой лежит мимо моего дома, мы шли вместе, и нас уже встретили. А если еще раз? Он назначил день, время...
Мы встретились еще раз. Не было ни одной минуты молчанья. Лера, он как гурман, наслаждается каждым моим и своим словом. Вот уметь бы так! У меня впечатленье, что ему очень нужен человек, чтобы просто говорить. Когда он увидел меня, его радость была настолько искренней, что не было ни секунды неловкости. Снова слова, слова, они уносили нас, и мы просто не сознавали, что стоим на улице, и нас могут видеть. В один момент он увлекся и взял мою руку, потом увидел это, отпустил, и так беспомощно посмотрел на меня. И я улыбнулась, прощая его. И в первый, и во второй раз при прощании он целовал мою руку, при встрече нет.
Я должна ему позвонить (не согласилась на следующее свидание), все разговоры остались неоконченными, когда мы прощались. Даже если бы мы говорили целую ночь, этого бы не хватило... Но я уже знала, что не будет третьей встречи. Нужно прятаться, если встречаться. Если бы мы жили в городе - смогли бы, наверное, полюбить друг друга.
Он много изменяет своей жене, пусть изменяет и впредь, я не против, а со мной приключение закончено. Я слишком уважаю его и себя.
Целую тебя. Слава
12.03.1978
Лера, в среду поеду в Борислав, Дрогобыч, Трускавец. Уверена, что куплю тебе обувь. Милая, ты маленькая изящная женщина, но чтоб это было видней, всегда нужна хорошая обувь, прическа и одежда. Если бы ты нашла себе портниху, это было бы просто здорово. Ведь Вильяма нет, некому покупать тебе красивые вещи. Парикмахер у тебя есть, но если бы была своя портниха, то ты была бы восьмое чудо света.
Милая Лера, у меня все по-прежнему, без перемен. Тихо и грустно плывет моя жизнь. Ничего не меняется, все застыло в ожидании, как на фотографии. Иногда воспоминания тревожат мою душу несбывшимися надеждами, мечтами. Наверное, потому я теперь никогда не думаю о будущем, не мечтаю. И если я останусь работать в селе, буду навеки потеряна и для тебя, и для всего, что могло бы еще быть у меня.
Ты написала, через год приедешь. Это было бы счастье. Я буду тебя ждать. В конце концов, мы могли бы встретиться и не в летний отпуск, а зимой. В каком-нибудь курортном городке. Зимой даже лучше. Возьмем номер на двоих, и все дни и ночи будут наши. Не правда ли? Мы что-нибудь придумаем.
Лера, мои письма хороши только потому, что читаешь их ты. Дай прочесть кому-нибудь. И ты увидишь, что будет сказано. Это будет обыкновенным в глазах другого человека. Что сказка для одного, для другого - проза. Примерно так говорил Р. Тагор. Мы выделили друг друга из толпы, не можем друг друга заменить никем, в этом все дело.
Надо искать утешения не в людях. Рано или поздно они уходят от тебя, или ты от них уходишь. Ты помнишь, О. Уайльд: "Я всегда рад новым ощущениям, боюсь, однако, мне их теперь ждать уже нечего". Большое счастье сохранить ощущение новизны. Не всем удается, а тогда чем жить? Просто созерцать жизнь со стороны, не прикасаясь к ней. Как ты сказала: жить мертвой. Не всем удается сохранить ощущение новизны, а тогда чем жить?
Без даты
Моя дорогая Лера, получила твои миниатюры. Как хорошо, я очень скучала по ним. Мне их не хватало. Только я очень хочу, чтобы ты приехала и прочитала их мне сама.
Я как будто побывала в твоей зеленой комнате и услышала твой голос, но это было одно мгновение, а потом все исчезло. Лера, я так люблю твой голос и так хочу его слышать! Борис сказал: у нее голос - как отмычка. Он понимает, как можно скучать по твоему голосу.
Твое и Галкино письмо пришли вместе. Галкино - полное упреков. Одни упреки, и я не смогла понять, как она живет. Я-то приглашала ее в своем письме в Львов. Написала, она не пожалеет. Ведь ее в Белом городе ничто не держит. Но она ничего не ответила.
И никогда ничего в этом городе быть не может. Слишком он реален, не терпит ничего тонкого, хрупкого - ломает. Мне кажется, тебе там хорошо только потому, что это твой родной край. А я не понимаю, как можно жить в этом каменном, холодном, с резкими недружелюбными ветрами городе. Но Галя будто не прочитала этого.
Моя дорогая Лера, получила два твоих письма. Столько нового. И самое удивительное - фраза: "Все силы его уходят на то, чтобы сохранить семейный очаг". Он не может расстаться с тобой, потому что его силы уходят... Парадокс. Какой печальный парадокс.
Борис. Я помню, он сильный и смуглый, умные глаза. Он настоящий мужчина и, наверное, очень хорошо с ним женщине. Но очень трудно женщине овладеть им. О ком я? Не о тебе. Я бы хотела с ним еще встретиться. Его кактус? Он со мной, он красивый, я дорожу им. Борис хороший человек. Это немаловажно.
А ты снова с Игорем. Я знала, что так будет. Но я согласна с Борисом: "Не надо Игоря". И с тобой: "А чем жить тогда?"
Я не знаю, что делать. Здесь никто не поможет тебе. И этот город! Мне кажется, он тоже виноват в твоей беде. Говорю "беда", потому что ее больше у тебя, чем счастья. Гораздо больше.
У тебя насыщенная жизнь. Любовь Игоря, дружба Бориса, ссора с Галкой. Она и со мной письмами ругается. Но я никогда не принимала ее всерьез. Это глупо и невозможно - принимать ее всерьез. Ты, видимо, этого не учла. Годы нашей с ней дружбы и держались на моем несерьезном к ней отношении. И если мы еще будем вместе - на этом и будут держаться. Привет ей передай. Учти, что я написала. Не надо с ней ссориться. Можно с ней жить, не принимая всерьез.
Я не вполне ясно представляю твою жизнь. Игорь, Борис, Галка - и все? А еще какая-то Анка. Она к тебе приходит. Ты смеешься. Тоже неплохо. Пиши больше о себе!
13.03.1978
Милая Лера, сегодня удивительно красивый день. Вчера была вьюга, настоящая зима, а сегодня солнце и небо сверкают, трудно смотреть на мир божий, так прекрасно все. И снег, как пена нежный и мягкий, превращается в воду. Наверное, завтра его уже не будет.
Милая моя Лера, ты уже умеешь узнавать по письмам мое состояние. Со мной что-то происходит. Но твои письма это для меня - все. Я очень по тебе скучаю.
Где-то, за много километров, есть твой дом и комната твоя, есть ты, Игорь... Нет меня с тобой. Я до сих пор не могу привыкнуть к этому. Хотят автобусы и трамваи, в многолюдном автобусе ты ездишь на работу, а я здесь, в горах, где редко машина пройдет, где жизнь остановилась, как на картине художника или на фотографии.
Хочу в театр, хочу музыку послушать. Помнишь органный концерт в Минске?..
Твоя Слава.
16-17.03.1978
Моя дорогая Лера, в одном из писем я рассказывала тебе, что было со мной после любви моей. Ты верно написала: жить мертвой... Боюсь, это может случиться с тобой.
Моя Лера, не понимаю, почему ты считаешь свою любовь поражением. Она для Игоря поражение. Он теряет тебя. Он не хочет счастья. Но знаешь, Лера, я просто уверена, у тебя будет счастье, будет любовь. Вот увидишь. А может, когда получишь мое письмо, Игорь уже снова будет с тобой. Не надо так отчаиваться, не надо говорить: Игоря нет больше.
Пусти, пусти меня, освободи
От обещаний, от забот, от дрожи,
От тяжести любви - того гляди,
Я упаду под непосильной ношей.
Помнишь - это Минск. Ах, какая была жизнь. Город-сказка, в нем ты и я. Не было забот, были стихи, музыка, библиотеки - пока ты не влюбилась. Мне теперь кажется, все было так чудесно. Кроме работы, разумеется.
Моя дорогая, ты успокаиваешь меня. Милая, спасибо. Я уже написала тебе, что было причиной моего состояния - просто тоска по тебе, большая, сильная тоска. Пришли письма, и стало легче. Мои беспорядочные, безумные письма тревожат твою душу. А она так нуждается в спокойствии и ласке, горе ей ни к чему. Да теперь уже нет его. Начинаю привыкать, что тебя не будет. Буду терпеливо ждать твоих писем - неделями.
Ты пишешь, чтоб я была терпеливой дочерью. Я хорошая дочь. Хорошая и ласковая. Они ни в чем меня не могут упрекнуть, кроме того, что долго жила без них. Я послушная. Им хорошо со мной. Ах, видела бы ты мои руки! Хозяйство... Сейчас они начали меня одевать. Пока не оденут, не успокоятся. У меня даже есть кандидаты в мужья. Заметь - кандидаты. Но все познается в сравнении. Ни одного из них не хочу, и никогда не хотела бы иметь рядом с собой. Была жизнь вне села, и недаром она прошла для меня. Наверное, я так и останусь одна на всю жизнь. Еще сын. Разбойник и драчун. Дерется сразу с тремя. Что из него получится?
У тебя нет вечеров. Как это странно. У меня всю жизнь длинные вечера. У меня вся жизнь - вечера, а было время, когда была жизнь - вечера и ночи. День - только какая-нибудь работа. И у тебя тоже. И странно мне узнать, что ночью ты теперь спишь, а вечеров у тебя нет. Вечеров нет и меня нет. У тебя очень тяжелая работа. Я никогда бы не смогла работать на такой работе. Это что-то ужасное, почти как на заводе в Минске. У тебя плохая работа.
![Лера [Тамара Журавлева]](/img/a/arjamnowa_w_n/r1/lera.jpg)
