Аркадная Диана : другие произведения.

Цветок для Прозерпины. Общий

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:


Оценка: 10.00*3  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Город охвачен страхом - женщины бесследно пропадают одна за другой, и лишь раз неизвестный убийца, словно в насмешку, позволил найти растерзанное тело, чтобы все знали, какой конец ждет каждую новую жертву. Сабина, чье прошло таит в себе не менее кровавые тайны, тоже столкнется с его изощренной жестокостью - она чем-то привлекла интерес душегуба, и теперь ей приходится бежать прочь из города. Отдаленное поместье, в котором предлагают работу, отец и сын, которые станут ей ближе родной семьи, - Сабина узнает, что все не то, чем кажется, и что убийца ближе, чем она думала. Только как остановить того, кто уже забрался тебе в голову и, кажется, прямо под кожу? От автора: обновление планируется не реже, чем раз в неделю.

  Глава 1.
   Жизнь покидает старика, лежащего перед Сабиной. Она почти физически может ощутить то, как с перебоями бьется чужое сердце, из последних сил качая кровь в тонких стенках сосудов. Девушка наклоняется к лицу умирающего. Глаза того полуприкрыты, но со своего места Сабина все равно может рассмотреть тот особенный блеск, что появлялся во взгляде во время предсмертной агонии. Бездумный, истомленный. Это зрелище заставляет ее цепенеть даже спустя много лет.
   Вот и сейчас она наблюдает за тем, что происходит, не в силах шевельнуться. Понимает, что нужно надеть на больного сорванную тем незадолго кислородную маску, но все равно не может двинуть даже пальцем. Время в сознании настолько замедляется, что каждый щелчок секундной стрелки на ее наручных часах разносится эхом.
   Щелк...Щелк...Щелк...
   Сухие губы с беловатым налетом на них чуть шевелятся, рождая бессвязное глухое бормотанье, похожее то ли на шелест, то ли на хрип. Сабине всегда интересно было слушать звуки, рожденные исчезающим разумом перед ослепительным мгновением своего полного угасания.
   Чаще всего это была музыка без слов, в которую складываются шорохи и свисты, не несущие никакого особенного смысла. Но иногда... Иногда это было чем-то особенным. Тогда наружу стремилось вырваться потаенное, порой постыдное, порой печальное. Когда-то оставленное в забвении на самой изнанке личности, в предчувствии конца оно жаждало быть осмысленным, понятым и возвращенным из целого мира 'этого никогда не было'. Кто-то из умирающих делился сокровенным в здравом уме, исподволь, словно случайно роняя пару фраз и умолкая, а кто-то в исступлении бреда, заставляя ее гадать, был ли в сказанном смысл.
   Это было похоже на уходящую звезду, что оставляет в память о себе далекий свет, еще много лет путешествующий по Вселенной. Каждый раз, наблюдая за ночным небом, девушка представляла, что звезд, которые она видит, уже нет. Мысль о завершенности чего-то, что казалось столь бесконечным, рождала в ней любование, придавало возможности наблюдать этот последний дар значимость и ценность. Точно также ее влекла к себе попытка узнать, какое подношение смертному одру предложит тот или иной человек.
   Сабина склоняет голову почти к самому лицу умирающего и прикрывает собственные глаза, вслушиваясь в прерывистые звуки. Неожиданно ощущает чужую хватку у себя на левом плече, удивительно крепкую первые несколько секунд, но почти сразу ослабшую. Даже не вздрогнув, она медленно открывает глаза и встречается взглядами с лежащим перед ней пациентом, кажется, пришедшим в сознание.
   - Д..вл, - говорит тот неразборчиво, но девушка точно знает, какое слово рвется на волю с потрескавшихся губ. 'Дьявола' старик поминал часто, хоть речь его была разорванной, и мысли то и дело соскальзывали с одного на другое. Каждый раз, как Сабина видела его, искривленный пережитым инсультом рот исторгал из себя очередное ругательство, которое падало в тихий гул палаты с тяжелым стуком, с шорохом прокатывалось до окна и там растворялось в уличном разноголосье. Лицо мужчины при этом искажала гримаса некого чувства, определить которое девушке не представлялось возможным. Был ли это страх, а может быть, злоба? Сабина всегда путала их между собою.
   Теперь же мутная старческая радужка окончательно скрывается под тяжелыми веками умирающего, оставляя виднеться только желтоватую склеру в бордовых прожилках. Грудь старика застывает на какое-то мгновение, понуждая и Сабину задержать дыхание, потом в последний раз поднимается в судорожном рывке и очень медленно, почти незаметно для глаза, начинает опускаться. Короткая судорога проходит и по остальному телу, заставляя простыни сбиться.
   Все.
   Девушка с еле слышным присвистом выпускает воздух из легких и только теперь начинает нормально дышать. Возвращаются все звуки, вновь обретают четкость покрашенные в зеленый стены и очертания других коек в палате, сейчас пустующих.
   Она еще немного стоит, затем наклоняется к уже мертвецу и осторожно помогает его векам закрыться. Мимолетно смотрит на часы, показывающие четверть пятого утра - нужно отметить в обходном листе время смерти.
   Саднящее ощущение возникает у нее в основании шеи и заставляет обернуться. В палате пусто, но Сабина готова поклясться, что на долю мгновения почувствовала чужой взгляд. Она быстро проходит к полуприкрытым дверям и ловит ускользающий отзвук чьих-то легких шагов. Выглядывает наружу и молча рассматривает такой же пустой коридор, озаренный лишь тусклым светом больничных ламп. Одна из них вдруг начинает мигать, искажая падающие тени, и девушке кажется, что она замечает краем глаза мелькающий силуэт где-то слева от себя, но стремительно развернувшись, вновь никого не видит. Ей слышится тихий смешок, заставляющий скрутиться живот и сбиться дыхание. Замерев на месте, Сабина прикрывает веки, отгоняя непрошенные мысли и возвращая себе спокойствие. Она просто устала. Возможно, ночные смены лучше какое-то время не брать - нехватка сна вдавливает в разум искаженные образы. Когда она открывает глаза, лампы вновь светят ровным светом, а в коридоре никого, кроме нее, нет.
   ***
   На следующий день моросит с самого утра. Тяжелые тучи тесно напирают друг друга и в любой момент грозят обрушиться на город стеной воды. Время в такие дни тянется медленно, ничем не обозначая смену часов. Что днем, что вечером - за окном наблюдается одинаковая серость и промозглость, и есть в этом постоянстве определенное очарование.
   Сабина стоит под козырьком дежурного крыльца и стискивает на плечах шаль - пожалуй, слишком тонкую для осени, выдавшейся в этом году особенно холодной.
   - Иночка, - окликает ее из-за спины старшая медсестра, Любовь Григорьевна. Пожилая женщина относится к ней с материнской заботой, и Сабина ценит это, как никогда не ценила по отношению к собственной матери.
   Последний раз вдохнув холодный воздух, девушка разворачивается и возвращается в теплое нутро больницы. Старшая коллега ждет ее в предбаннике, она чем-то взволнована, лицо бледнее, чем обычно, а глаза потемнели от тревоги.
   Они вместе идут обедать в больничную столовую, где пациенты сидят вперемешку с персоналом. Любовь Григорьевна молча поглощает первое, и Сабина из-под ресниц наблюдает за тем, как напряжение понемногу покидает лицо женщины. Как мало нужно человеку, чтобы освободиться от тревожащих дум, - размышляет она. Мысли неспешно перетекают с одного на другое в то время, как рука без всякой цели возит по еде в тарелке. То мелькает вспышкой воспоминание о вчерашнем вечере, то разрозненные реплики, услышанные краем уха то тут, то там, словно застревают в фокусе внимания, рождая любопытство. Девушка чувствует себя будто в полусне, и как бы хотелось, чтобы лишь сытная еда избавила ее от не покидавшей несколько недель внутренней необъяснимой маеты. Приходя домой - в маленькую квартирку - она падала в холодные простыни и без сна проводила всю ночь. Тусклое как пыльная тряпка беспокойство часам не давало мыслям успокоиться, и они бесконечным хороводом сменяли друг друга короткое время до самого утра. Когда же наконец наступало будто бы затишье, и получалось задремать, оставляя тревогу на поверхности сознания как круги на глади озера, образы из самых глубин памяти проникали через игольное ушко спящего разума и кричали в голове разноголосицей, устраивали диковатые пляски и кружили, кружили Сабину в своем дьявольском хороводе, заставляя вздрагивать всем телом и просыпаться.
   Что-то происходит. Но она пока не может распознать, внутри ли, снаружи ли. Лишь чувствует приближение неминуемого изменения, трещины, что разделит ее жизнь на до и после, как это уже случалось прежде. А пока все, что в ее силах, - продолжать привычный и налаженный ритм такой драгоценной рутины.
   К ним вскоре присоединяются две других младших медсестры, Ангелина и Маша, и ординатор Андрей. Их часто видят втроем, поэтому Сабина невольно объединяет их в одно целое трио всякий раз, как думает о них. Представлять их по отдельности, каждого как личность (живого человека, в конце концов) отчего-то не получается, и они остаются в ее воображении как некая идея без четкой формы и содержания. Трое молодых людей, коллег, которые все говорят и говорят о чем-то между собой, смеются, обмениваются фразами вроде бы имеющими значение, а вроде бы и остающимися бледным росчерком карандаша на бумаге - черновик без смысла и наполнения. Она видит их лица, выражения на них, но не может свести видимое ни к эмоции, ни к какому виду отношения. Это оттого, что смысла за всем этим нет? Или он остается Сабиной непонятым?
   Трио к Сабине относится и вовсе с опаской, приветливые с другими, к ней у них иное обращение, и она ясно замечает это, что делает мимолетное общение еще более неловким с обеих сторон. Она знает, в чем причина, и это знание наполняет ее неясным чувством, заставляющим порой избегать их общества, а иногда - очень редко - специально искать его, чтобы хоть на секунду насытить злость внутри себя их страхом. В маленьких городках слухи живут долго, преследуют тебя шорохом недомолвок и косых взглядов, вбиваются мелкой щебенью в спину эхом шепотков. Сколько же времени должно пройти, чтобы ей забыли, стерли чужой приговор с ее лица?
   - Такой ужас, опять бесследно, - говорит Ангелина, и Сабина понимает, что пропустила какую-то часть беседы. - Двое детей остались, она одна воспитывала.
   - Вышла в магазин и не вернулась, - подхватывает Маша. - Ничего не напоминает? Наверняка скоро начнут находить. Ну, вы знаете - тела.
   - Маша! - одергивает ее строго Любовь Григорьевна. - Не за столом. И вообще - к чему эти сплетни распускать?
   - А что такого? - пожимает плечами медсестричка и поворачивается за поддержкой к приятелям. Под конец даже смотрит на Сабину, но быстро отводит взгляд. - Все и так все знают, разве нет? Оттого, что будем молчать, это прекратится?
   Андрей кивает:
   - Власти ничего не делают, как будто все в порядке.
   Любовь Григорьевна поджимает губы и качает головой. Она выглядит разозленной и подавленной одновременно, и Сабина задается вопросом, что в разговоре послужило тому причиной. Была ли это возможная смерть женщины? Или всему виной страх, что уже третий год шелестит в голосах людей словно песчаная змея, стоит кому-то вспомнить, заговорить, прокатиться новой волной будоражащих сознание сплетен.
   Женщины пропадали в маленьком их городке одна за другой третий год подряд, и то, что сначала было сочтено рядовыми случаями, вскоре выстроилось в страшную систему. Все окончательно изменилось, когда было найдено тело - всего одно, искалеченное с жестокостью, поражающей воображение. Только после этого тревожные домыслы об исчезновениях переродились в скручивающую нутро идею о неизвестном убийце, не оставляющего за собой следов и скрывающегося среди жителей. Один из них. Может, это тот сосед с квартиры напротив, странный нелюдим? Или коллега, что сейчас заливисто смеется в ответ на простецкую шутку, а следом замирает и с погасшей на губах улыбкой смотрит в пустоту? А что, если и вовсе член семьи? Уродство, подобравшееся так близко, на расстоянии вытянутой руки - рассмотри, дотронься, позволь могильному холоду проникнуть сквозь самые кончики пальцев вглубь мозга засевшей на подкорке мыслью, подозрением, и больше никогда не спи спокойно. Вдруг убийца прямо рядом с тобой? Вдруг ты - следующий?
   Расследование велось, дела давно объединили в одно и расследовали скопом - Сабина знала это напрямую - но все было впустую. Ни улик, ни подозреваемых - ничего, будто тело - то самое - взялось из ниоткуда, убитое никем. Да и были ли другие? Об этом тоже нельзя было судить наверняка, из пропавших женщин ни одна не объявилась, как то случалось порой в мирных исходах таких историй, и о судьбе их было неизвестно. Первое время после начала исчезновений бывало, что загуляет кто из молодежи, а потом вернется домой как ни в чем ни бывало, или сорвется в другой город на выходные, никого не предупредив. Теперь же все было иначе. Люди были испуганы. Осторожны. Недоверчивы. Но продолжали исчезать.
   Трио продолжает обсуждать - уже между собой - пикантные подробности, и Сабине делается не по себе, сама не знает отчего. Она встает вслед за Любовью Григорьевной и оставляет звуки безразличных слов позади. Та идет с остро выпрямленной спиной, и во всем теле пожилой женщины в такт биению сердца стучит глухой дробью недовольство. Они складывают подносы на стойке для грязной посуды и покидают столовую, которую словно улей начинает охватывать какофония шепота. Да, все испуганы. И им нужно почувствовать, что те, кто рядом с ними, - тоже боятся. Что они - просто люди.
   ***
   Вечером, в конце смены, Любовь Григорьевна приглашает ее на чай. Они сидят в небольшом закутке комнаты отдыха и говорят о всяких пустяках и курьезах, которых за день успело накопиться немало. Сабина вспоминает, как точно так же проводила окончание своего самого первого дня в этой больнице, да и в должности медсестры в целом. Они чаевничали, а старшая медсестра расспрашивала новенькую про ее жизнь, только что закончившуюся короткую учебу, родительскую семью. Девушка размышляет, что же она тогда отвечала, но на ум приходят только лишенные особого смысла скупые описания да выхолощенная вежливость фраз. С каждым годом то время - только-только после начала нового этапа ее жизни - словно покрывалось пылью, тускнело, теряло себя как увядающее в силках сорняков брошенное растение. Сабина об этом не жалела. В конце концов, там не было ничего, о чем стоило бы помнить, - так она считала.
   На город понемногу опускаются сумерки, последние солнечные лучи отголосками скорой ночи мягко подсвечивают редкие облака, и старшая медсестра, бросая взгляд за окно, а затем на часы, хмурится и качает головой.
   - Что-то мы засиделись, - говорит она, отставив чашку с недопитым чаем - уже третью - на тревожно звякнувшее блюдце. - Совсем забыла про время, ты меня в следующий раз одергивай, теперь по темени будешь возвращаться из-за болтливой тетки. Может, такси возьмешь?
   - Ничего, мне близко, - Сабина улыбается. Эта мимолетная забота старшей коллеги ей по душе, оно наполняет что-то внутри, как вода наполняет пустую тару.
   - Ну ладно, собирайся тогда, только, как зайдешь домой, напиши смс, хорошо? Мне что-то неспокойно. Трещотки эти вечно болтают, что на уме, что и на языке, - по всему выходит, что обеденные разговоры Любовь Григорьевну сильно впечатлили. Да что говорить, Сабина тоже не сказать чтобы осталась совсем равнодушной. - И знаешь что, смены ночные со следующей недели пока больше не бери. Ты и так чаще всех здесь полуночничаешь.
   Девушка, коротко подумав, согласно кивает.
   - Я и сама об этом думала. Со сном совсем плохо стало последнее время, - объясняет она.
   Может, если наладится график и восстановится режим, это неясное выедающее беспокойство наконец уйдет? До выходных, впрочем, ей предстояло еще два ночных дежурства.
   Когда они, переодевшись, выходят из здания больницы, уже совсем темно. Любовь Григорьевна принимается настаивать, чтобы подвезти Сабину, - ее саму каждый раз после работы забирал на машине сын, и в этот раз девушка, как и прежде до того, отвечает отказом.
   Они прощаются, и Сабина неспешно бредет по полупустым улицам, охваченным вечерней прохладой. Городок их из тех, что с первыми подступами ночи уже погружается в тягучее умолкание. Редкие в такие часы прохожие торопятся поскорее спрятаться в домах, птицы устраиваются на ночевку, оставляя после себя негромкие шелесты, похожие на то, как если бы кто-то взял в руки книгу и быстро-быстро пропустил страницы переплета между пальцев. Небо уже стянуто хмарью, и девушка смотрит себе под ноги, пока идет. Ее путь сопровождает неяркий желтоватый свет фонарей, тени плывут по земле, вытягиваясь и сокращаясь от одного фонарного столба к другому. Каково это - быть такой тенью? Прилипать к каждому встречному, провожать его, куда бы он ни шел, проглатывать частичку чужой жизни под солнечным светом, наливаясь цветом и формой, а затем пропадать в наступившей темноте так, словно и не было тебя никогда, чтобы вновь объявиться, когда зажгутся фонари.
   Квартира Сабины, доставшаяся ей от матери, располагается в историческом фонде практически в самом городском центре. Невысокие, всего в четыре этажа здания, переделанные из единого комплекса доходного дома, теснятся друг к другу витиевато облицованными фасадами. Время оставило на них много своих прикосновений - лепнина местами осыпалась, побелка давно пожелтела и иссохлась, обнажая то тут то там куски блеклого грунта. Администрация недавно обещала провести реконструкцию, и Сабина ожидает этого с легким чувством сожаления - ей нравится эта обветшалость, налет живой старины и в то же время упадка. Разве прошлое не должно быть рассыпающимся на части, постепенно исчезающим в крошке слабеющих стен и изъеденных выбоинами лестниц?
   Ее собственное было именно таким.
   Подходя ко входу в свой подъезд, обрамленному одной единственной лампочкой прямо над деревянными дверями с облупившейся краской, девушка замечает, что с освещением что-то не так. Она останавливается, не донеся руку до дверной ручки, поднимает взгляд туда, где в следующее мгновение загорается тусклое свечение, а затем снова пропадает. Размеренное моргание сопровождается легким гудением, раз за разом обрывающимся легким щелчком и следующей за ним темнотой, погружающей крыльцо в темноту, плотную и жадную. Сабине кажется, что ее собственное сердцебиение подстраивается под этот нехитрый ритм, замирая на очередном щелчке и запускаясь вместе с новой вспышкой.
   Что-то не так не только с освещением, - вдруг понимает девушка. На нее кто-то смотрит, прямо сейчас, а может, уже какое-то время, а она и не заметила. Взгляд этот, наполненный почти физической полновесностью и словно бы какого-то внимания, прокатывается волной вдоль ее позвоночника, пуская по телу дрожь напряжения и заставляя плечи подняться, а слух обостриться. Чувство дежавю мягко стучится в сознание, захватывает мысли и чувства, переплетает между собою цвета и звуки, выворачивает восприятие наизнанку, превращая тени привычных предметов в искаженные образы чего-то чужеродного, неестественного.
   Просто открой дверь и зайди в подъезд, - твердит про себя Сабина, и уже делает шаг навстречу входу в дом, но тут откуда-то доносится смешок - как тогда, в коридоре больницы. Тело действует само по себе, совершая резкий разворот, глаза вглядываются в полутени тусклых абрисов деревьев и машин, оставленных жильцами на парковке. Внутридомовой сквер кажется тихим и безлюдным. Впрочем, это ощущение быстро разбивается о взрыв смеха - из-за угла показывается молодая парочка, оживленно о чем-то переговариваясь.
   Девушка шумно втягивает в легкие воздух - оказывается, непроизвольно задерживала дыхание все это время. Слышны приглушенные звуки дороги по ту сторону дома, отдаленные детские голоса и шуршание ветра, поднимающего осенний опад. Взгляда она больше не чувствует. Все же ей нужен сон, и как можно скорее. А лампу сама завтра заменит. Сабина дергает за железную скобу, служащую вместо дверной ручки, и оставляет изменчивое мигание позади.
  
   ***
   В квартире все напоминает о детстве. Потускневшая штукатурка сложного цвета, мелочовка на книжных полках, где книг толком и не было, нелепое вязаное покрывало на вельветовом диване с кое-где протершейся обивкой, давно пустые горшки из-под комнатных растений на подоконнике. Сабина ничего не стала менять, когда вернулась из приюта жить в родительском доме, хотя много раз представляла, как выбросит все в одну огромную кучу где-нибудь во дворе, обольет бензином и подожжет сразу весь коробок спичек. Иногда воображение заходило дальше, пока она лежала на узкой койке, окруженная тихими сонными звуками других воспитанников. Под закрытыми веками продолжало полыхать жгучее пламя, взметающееся выше сорокалетних тополей, и когда все до единого, что было брошено в него, распадалось на части с громким треском, она сама делала шаг в центр рукотворного костра, чтобы сгореть дотла.
   Порой Сабина задумывалась, почему не переедет в другое место, зачем мучает себя, возвращаясь день за днем туда, где все ее нутро скручивает в каком-то неизбывном напряжении, глубинной тоске, которая будто бы стала чем-то родным внутри нее, чем-то, от чего даже жаль избавляться. Но эти мысли были мимолетны, и она никогда всерьез не позволяла себе в них погрузиться.
   Девушка быстро ест нехитрый ужин, сооруженный из остатков еды в холодильнике, а потом долго стоит под теплыми струями воды, пытаясь очистить голову от суеты прошедшего дня, а тело - от скопившейся усталости. Небольшая спальня, бывшая когда-то детской, встречает прохладой воздуха и резным желтым листом на полу возле рассохшегося подоконника - окно приоткрыто. Сабина чувствует, как на коже выступают мурашки, и спешит укрыться одеялом. Лежа в кровати, она смотрит в сторону колыхающихся полузакрытых штор, их движение почти убаюкивает. Рука тянется, чтобы выключить прикроватную лампу, но замирает на выключателе, когда комната погружается в темноту. Щелк - светильник вновь загорается. Щелк. Она перед входом в подъезд, кто-то наблюдает за ней. Щелк. Она в коридоре больницы, кто-то прямо за ее спиной. Щелк.
   На очередном щелчке ее сознание вслед за комнатой проваливается в темноту.
  
   Звон бьющегося стекла заставляет замирать, стук падающего тела через стены отдается в заполошно заходящемся сердце. Сабина обнимает себя тонкими ручками, тревожно вслушивается в короткий провал тишины, которую через мгновение, кажущееся целой вечностью, заполняет до краев низкий прокуренный голос. Она не может разобрать слов, только интонацию, и в животе крутит от боли, легкие в какой-то момент схлопываются, а затем с усилием распрямляются, когда Сабина начинает глубоко дышать. Голова кружится, она почти не чувствует конечностей. Кажется, что темнота вокруг то приближается, то отдаляется в такт сделанных насилу вздохов. Из-за двери - как будто совсем рядом - доносится шорох, а после тонкий жалобный стон, обрывающийся захлебнувшимся вскриком. Мама измотана, а значит, скоро он закончит с ней и придет сюда, к Сабине. Нужно спешить, чтобы успеть сделать то, что она задумала.
   Руки не слушаются, когда девочка сползает с постели на пол, продолжая тянуть за собой одеяло, которым накрыта с головой, и беспорядочно шарит ими возле ножек кровати. Наконец, холодные пальцы нащупывают тонкий корпус фонарика, который она спрятала еще несколько дней назад. Прошлой ночью оказалось, что в нем нет батареек, и сегодня она тайком вытащила несколько из коридорных часов.
   Сабина, все еще с одеялом на плечах, осторожно подползает к окну. Нельзя шуметь. Полы ледяные, как и оконное стекло, к которому она осторожно прижимает фонарик, следя, чтобы не осталось зазора, - иначе он может заметить выбивающийся из-под двери свет, и тогда совсем плохо. Одна мысль об этом наполняет ее рот сухой кислотой, и приходится кусать язык, чтобы отвлечься. Кнопка на фонарике очень тугая, Сабине приходится напрячь обе руки, прежде чем удается сдвинуть ту в другое положение, а потом вернуть обратно, и так три раза. А теперь нужно делать все медленно - еще три включения и выключения. Это же сможет помочь? Кто-то придет и спасет их?
   Снова быстро. Щелк. Щелк. Она знает последовательность, успела выучить, но мысли постоянно сбиваются вместе и распадаются на части - прямо как ее дыхание - и в какой-то момент девочка путается. Сейчас быстро или медленно? Щелк.
   Сабина не сразу понимает, что не так, пока не слышит приближающиеся шаги и грохот силой открываемой двери. Она должна была понять, что стало слишком тихо.
  
   Простыни неприятно холодят кожу, когда Сабина просыпается ото сна. Пробуждение походит на медленное всплытие откуда-то со дна, девушка пытается открыть глаза, но они смежены так плотно, что не сразу удается это сделать. Она стягивает через голову влажную сорочку и отбрасывает ее в изножье кровати. Кожу обдувает легкий сквозняк, и Сабина чувствует, как вместе с холодом, проникающим в тело, начинает свербить в носу. Она поднимается, и, сняв с крючка на стене висящий там теплый халат, накидывает его на плечи, стянув фалды руками, когда подходит к окну.
   Темный горизонт уже разбавили светлые краски, начало светать. Воспоминание о прошедшем вечере побуждает ее шире раскрыть оконные створки. Наклонившись через подоконник, девушка смотрит вниз. Лампочка над входом в подъезд исправно горит без всяких перебоев. Неужели кто-то успел заменить ее?
   Уже распрямляясь, чтобы закрыть окно, она замечает силуэт под одним из дворовых тополей совсем рядом с детской площадкой. Фигура не двигается, просто стоит, чуть прислонившись одним плечом к стволу дерева. Голова человека повернута в ее сторону, Сабина может поклясться, что кто бы это ни был, он смотрит на нее. Неясное тянущее чувство возникает под ложечкой. Незнакомец - девушке кажется, что это мужчина - не выглядит угрожающе, но это не приносит спокойствия. Ее сознание все еще на острой грани восприятия после кошмара, иначе почему она продолжает искать опасность там, где ее не предполагается? Но не было слышно заведенной машины, не виднелось уголька зажженной сигареты, не было других людей поблизости - что этот человек может делать в такой час на улице, если он оказался там случайно?
   Тишину разрывает карканье, заставляя Сабину резко отвернуться от неизвестного и посмотреть в ту сторону, откуда оно раздалось. Через пару мгновений с соседнего дерева взлетает ворона. Когда хлопанье ее крыльев стихает, под тополем уже никого нет.
  
   ***
   На следующий день Сабина просыпается с тяжелой головой. Солнце уже пересекло зенит, и со двора доносятся громкие звуки играющей ребятни. Настроение вновь было маетным, внутри нестерпимо ныло, а что - она не могла понять. Казалось, вот-вот что-то должно произойти, и это ожидание наполняет ее дурным предчувствием.
   Сабина обходится без завтрака, забывает и об обеде, как часто случалось последнее время, хотя к вечеру живот наверняка скрутит в болезненных спазмах. Она и сама замечала за собой поступки, обещающие причинить неудобство, но по какой-то причине продолжала их совершать.
   Оставшиеся часы до ухода на вечернее дежурство девушка занимается квартирой. Порой она даже думает о ней как о живом существе, и заботится, как иные заботятся о питомцах, - наводит порядок, натирает лимонной эссенцией деревянные косяки и оконные рамы, чистит шторы. Вместе с тем стоит неизменно потертый диван там, где он стоял много лет прежде, настил полов отходит тут и там, гудит старенький холодильник. Сабине некуда особо тратить те не слишком большие деньги, что приносит ей ее профессия. Она, может, и могла бы избавиться от всего, что даже в настоящем не приносит ей радости, порой даже начинала искать что-то в интернете, много часов проводила за перебором того и этого, но в конце концов оставляла это занятие. Ей казалось, нужно менять ее саму, а не вещи.
   Когда до ухода на дежурство остается несколько минут, и Сабина уже стоит в дверях, ей на телефон поступает звонок.
   'Лечебница-психиатр' высвечивается на дисплее.
   Палец привычно тянется на сброс звонка, но прямо над значком замирает. Мелодия продолжает наигрывать, а затем смолкает. Девушка выдыхает и хочет вернуть телефон в карман уже надетого пальто, когда экран загорается вновь. На этот раз Сабина все же отвечает.
   - Слушаю.
   - Сабина Алексеевна, добрый вечер, это Гавришкин вас беспокоит. Мы недавно с вами разговаривали по поводу вашей мамы.
   - Да, я помню, Алексей Петрович.
   - Вы обдумали то, что мы обсуждали?
   Сабина некоторое время молчит, ничего не отвечая, и ее собеседник продолжает:
   - Алло, меня слышно? Сабина Алексеевна?
   - Да, слышно. Я все еще думаю о том, что вы сказали.
   - Не хочу лезть не в свое дело и как-то на вас давить, но сами понимаете, вопрос лучше решить поскорее. Может, вы сможете приехать? Я бы оформил для вас пропуск на проходной, и рассказал о возможном алгоритме действий. Хотя здесь вам, возможно, лучше поможет грамотный юрист. Последнее время апелляции об условно-досрочном для таких пациентов удовлетворяют, спасибо недавнему скандалу. Я, как и обещал, делаю, что могу, но если диагноз подтвердится, вашу мать переведут в паллиативную часть... А там не те условия, которые пойдут ей на пользу.
   Руки чувствуют внезапную слабость, и девушка на какое-то время отнимает телефон от уха, прикрывает глаза. Зря она взяла трубку, но человеку на том конце провода этого не объяснишь. Он действует из лучших побуждений, откуда ему знать, что она просто не может? Даже мысль о том, чтобы увидеться с матерью, вызывала удушье.
   - Я приму это к сведению, - коротко говорит Сабина и торопливо завершает звонок, не дожидаясь ответа врача. Горло царапает, сжимает плотным кольцом, обрывая дыхание.
   Не сейчас. Она решит все еще немного позже, а пока нужно поторопиться.
  
   ***
   Когда дежурство только начинается, и Сабина неспешно заполняет в компьютере рабочие данные, к ней заглядывает уже освободившаяся Любовь Григорьевна, вместе они проводят пару минут за приятным разговором. Вскоре женщина уходит домой, передав (с наказом обязательно съесть) небольшой пакет с чем-то увесистым и аппетитно пахнущим, и девушка остается одна. Второй медсестрой на смене должна быть Маша, которой все еще нет на месте, и Сабина вспоминает, что после вчерашнего обеда больше ее не видела.
   Может, отпросилась? Но Любовь Григорьевна ничего такого не говорила перед тем, как попрощаться, - размышляет она, принимаясь за подготовку медицинского столика -скоро предстоит делать обход.
   После того, как все плановые обязанности завершены, время подходит к двенадцати ночи. Сабине нравится это время, наполненное тишиной больничных стен, неясным, но уютным светом желтоватых ламп, и ощущением полной оторванности от остального мира. Днем в больнице постоянно какое-то движение, само здание, кажется, дышит вместе с каждым шагом пациентов, прогуливающихся по коридорам, голосами персонала и посетителей, всей этой лишенной всякой особенности суетой. Ночью же совсем иное дело - мысли ни на что не отвлекаются, поглощены созерцанием вещей, как они есть. Будто школьник, впервые оказавшийся в школе после ее закрытия, робеет, а затем тянется сделать шаг к темным провалам окон, дверей, и привычные силуэты преломляются, приобретают для него наполненность, смысл, прежде ускользающий от понимания.
   Сабина решает сделать небольшой перерыв, чтобы перекусить за чашкой чая. В комнате отдыха у медперсонала оборудовано небольшое место под холодильник, микроволновку и электрический чайник, поэтому там всегда можно подкрепиться. Оказывается, старшая медсестра оставила ей полноценный ужин - в пакете контейнер с супом и завернутый в промасленную бумагу кусок сладкого пирога. Только тут девушка чувствует, насколько проголодалась, и в два счета разделывается с едой. Маша так и не появляется. Когда Сабина возвращается на сестринский пост, на часах уже половина первого.
   Она успевает отодвинуть стул на высокой крутящейся ножке и даже делает движение, чтобы сесть, когда ощущает какую-то неправильность, словно в привычную мелодию вмешался посторонний звук. Запах. Сладость и обожженное железо плавят ее легкие, стекают вглубь пищевода, цепляются за внутренности, таща их на поверхность. Она через усилие вытягивает шею, пытаясь рассмотреть что-то, лежащее на полу с другой стороны стойки и чего прежде там не было. Вечернее освещение тусклое, тени перекатываются друг в друга, сплавляясь в линии и наклоны.
   Чьи-то... ноги? Она видит ноги, обутые в белые штаны с красным абстрактным рисунком и серые кроксы с россыпью джибитсов. Девушка чувствует, как тело деревенеет, стопы и ладони наливаются тяжестью. Сабине кажется, что проходит целая вечность, прежде чем она медленно обходит стойку, одновременно стремясь и боясь увидеть человека, которому они принадлежат. Когда ей это удается, то внутренности резко сворачиваются узлом, а к горлу подступает оцепенение, схватывая голосовые связки. Она не может открыть рта, губы склеены, веки отказываются опуститься даже на мгновение. Поэтому Сабина смотрит. И смотрит. И смотрит.
   Витая деревянная рукоятка ножа в солнечном сплетении, мертвый взгляд, и так много крови...
   Сознание схлопывается вместе с легкими, перенося Сабину туда, где ей снова тринадцать лет, и кто-то кричит, все залито алым - стены, пол, мебель, она сама. Кровь набивается сладко-гнилостной ватой в горло, выжигается на сетчатке, проникает в самый центр мозга. Мама смотрит на нее широко раскрытыми растерянными глазами, обе руки крепко сжимают скользкий от крови нож. Ей хочется убежать или спрятаться от этого взгляда, накрыться одеялом с головой и притвориться спящей, но она знает, что все будет иначе. Тело на полу дергается в последний раз и замирает. Запах повсюду, он оседает на коже, пропитывает одежду, мысли, становится частью чего-то внутри. Хочется перестать вдыхать его, но не получается, каждый вдох дольше выдоха, невозможно остановиться. Ведь она все еще жива.
   Нереально, - повторяет себе Сабина, пытаясь очнуться от захватившего ее образа. Нет, она не там, а здесь, в больнице.
   Девушка осознает себя сидящей на коленях на полу больничного коридора, ее дыхание частое и прерывистое, голова кружится, раздваивая поле зрения. Она на время закрывает глаза и концентрируется на дыхании. Короткий вдох и очень длинный выдох, отсчитывая про себя каждую секунду.
   Постепенно разум успокаивается, и когда Сабина вновь открывает глаза, она вбирает в свое сознание каждый оттенок крови, который видит. Ее взгляд скользит по прислоненному к стойке обнаженному по пояс женскому телу, каждый сантиметр которого изрезан изящным почерком, складывающимся в слова. Сабина узнает эти тусклые глаза, сейчас безразлично уставившиеся в потолок, эту кожу, когда-то полную живого румянца, а теперь похожую на заскорузлый воск, эти губы - неестественно алые, в густой помаде, раскрытые в провале скошенного рта.
   Маша.
   Перепачканные штаны, когда-то бывшие белыми. В левой руке, страшно неподвижной и словно бы потерявшей все краски, зажат сухой цветок нарцисса.
   Руки сами тянутся к чужому горлу, прижимаются в попытке поймать ниточку бьющейся жизни, касаются глаз, а затем бессильно опадают. Зачем она делает это, сама не знает, ведь понимает, что перед ней уже мертвое тело. Нож с вырезанной искусной рукой рукоятью торчит из недвижимого чрева, а вокруг места, где лезвие распирает багровую рану, вьется надпись, оставленная кровью.
   Когда у девушки выходит разобрать написанное, ей приходится на миг задержать дыхание, чтобы вернуть утекающий как вода сквозь пальцы самоконтроль. На животе Маши кто-то оставил не просто слово - имя.
   Ее, Сабины, имя.
   Глава 2.
   Все выглядит как жутко разыгранная постановка неизвестного режиссера, где актеры могут лишь гадать о собственной роли до самого занавеса, когда их ждет бесславный конец в луже крови и овациях потрясенного зала. Она поднимается с колен и быстро оглядывается. Кто бы ни сделал это, он может все еще быть здесь.
   В коридоре пусто и очень тихо. Кажется, что напряжение сдвинуло воздух в одну плотную непроходимую массу, оно давит на виски, вкручивается в мысли.
   Раздается неясный шорох, и Сабина вздрагивает, разворачиваясь к его источнику. Ей показалось, что звук шел со стороны одной из дверей в палаты.
   Что, если убийца где-то там? Грозит ли пациентам опасность? Мне? - мысли бьются внутри, словно перепуганные птицы, пойманные в силки.
   Девушка тихо, но стремительно огибает стойку и выхватывает со стола длинные ножницы, перехватывая их за ручки острием вниз. Так же стараясь ступать бесшумно, приближается к палате, из которой слышался шум. Крепко ухватившись за дверную ручку, она медленно начинает проворачивать ее вниз и неожиданно чувствует, как в ладонь толкает чужим усилием. Кто-то открывает дверь с другой стороны. Рука Сабины от резкого движения соскальзывает, и девушка отскакивает назад.
   В проходе показывается пожилая женщина, одетая во фланелевый халат, она щурится на коридорный свет и пытается сделать шаг вперед, чтобы выйти из комнаты, но Сабина, быстро опомнившись, загораживает ей проход. За ее спиной рука продолжает сжимать ножницы.
   - Вам что-то нужно?
   В пяти метрах от них лежит мертвое тело, и девушка на миг представляет, как все пространство разрывается криком, стоит только дать пациентке увидеть жуткую инсталляцию.
   Та, сама захваченная врасплох, между тем отшатывается, хватаясь одной рукой за сердце:
   - Матерь Божья! Вы меня напугали. У меня вода питьевая закончилась, хотела в кулере набрать, - в руках у нее действительно виднелась пустая пластиковая бутылка из-под воды.
   - Я принесу, - Сабина прикладывает все усилия, чтобы голос ее звучал приветливо. Внутри бурлит адреналиновый комок, и девушка уже не различает, страх это, злость, или все вместе.
   Пациентка, пробормотав что-то невнятное, все же возвращается в палату, и девушка вновь остается одна. Все кажется таким абсурдным, вся эта ситуация, тело, она сама, бутылка эта дурацкая.
   Девушка переводит дыхание и спешит обратно к стойке. Времени может оказаться слишком мало, и нужно действовать как можно скорее. 'Сабина' приписано в конце послания, то ли как имя адресата, то ли как подпись автора. Если тело найдут в таком виде, то станет ли прокуратура разбираться? Или, недолго думая, Сабину определят виновной?
   Город пропитан подозрениями, они сочатся из каждой пары глаз, проникают в охваченные страхом людские сердца, нашептывают мерзости про случайного незнакомца, встреченного на улице. Стоит лишь зажечь искру - и пожар чужой ненависти будет не остановить. Когда-то ей уже пришлось пройти через все грани предрассудков, будучи заклейменной дочерью убийцы. Хочет ли она стать мишенью для ослепленных неизвестностью жителей?
   Девушка распахивает один за другим несколько ящиков столешницы, где хранятся медицинские принадлежности, хватает нужные и опускается возле тела на корточки.
   Надпись с ее именем просто нарисована кровью и легко стирается смоченным в спирте ватным шариком, в то время как остальные оставлены чем-то вроде тонкого лезвия. Рука Сабины на миг замирает, прежде чем окончательно стереть ее имя. Когда оно исчезает с поверхности уже чуть теплой кожи вокруг ножа, взгляд ее поневоле притягивается к резаным ранкам. Аккуратные линии высвечиваются, вытягиваются в симметричные строгие ряды, словно тот, кто писал, скрупулезно вычерчивал их по линейке, а тело умершей было лишь расчерченным листом тетради. Цветок нарцисса в белой ладони будто последний дар перед смертью.
   Буквы теснятся, подпирают друг друга, вскидывают вычурно выписанные абрисы, стекают изгибами под конец слова:
   'И возвысится над другими тот, кто в одной ладони держит прах отца своего, а в другой матери своей, и станет молвить истину среди слепцов, но коли те отринут его, возьмет дочерей и жен их'.
   Был ли этот текст порождением больного сознания? А может, в него вложен какой-то смысл, ведомый лишь его создателю? И что хуже - привлечь внимание безумца или стать актрисой в постановке, разыгранной, чтобы тешить эго хладнокровного убийцы?
   Сабина чувствует, как воображаемые часы отсчитывают оставшиеся у нее минуты.
   ***
   Полчаса спустя больница наполнена жизнью, и как оно порой и случается, смерть становится тому причиной. Ее тревожный образ будоражит сознание, зовет прикоснуться к себе, а затем в ужасе отпрянуть, преисполненному сокровенным знанием, сопричастностью к чему-то по ту сторону привычного бытия. Ночная тишина уступает место звукам высоких голосов, глухой сутолоке и шелесту шагов, заставляя Сабину сжиматься от невыносимого чувства переполненности ощущений.
   Место нахождения тела до приезда следственной группы прикрывают ширмой, чтобы не пугать людей и не раззадоривать пересуды, которые, впрочем, и так не смолкают. Пациентов будят и спешно переводят в палаты на верхних этажах и противоположном крыле больницы. Та самая женщина с бутылкой выходит самой первой и громко спорит о чем-то с сопровождающим ее санитаром. Проходя мимо Сабины, она качает головой, но ничего не говорит, только суховатые руки ее крепче стискивают на груди шаль, и девушка вспоминает о своей собственной, оставшейся в сестринской. Ее немного знобит, и накидка бы не помешала.
   Вскоре на поступивший ранее вызов приезжает оперативная группа. Коридор оцепляют с обеих сторон, он вновь наполняется суетой, но теперь это уже не толчея разбуженного муравейника, а слаженность пчелиных сот, облаченная в одноразовые перчатки и бахилы. Оперативников всего четверо, женщина в медицинской маске сосредоточено осматривает тело убитой, попутно делая фотографии на телефон, а коридор изучает совсем молодой парень - ровесник Сабины или чуть-чуть старше - с небольшим чемоданчиком и видеокамерой. Двое других мужчин переговариваются с Давидом Тиграновичем - заведующим больницы. Один из них стоит к Сабине спиной, но девушке не нужно видеть его лицо, оно и так отпечатано в ее памяти, вдавлено как оставленный металлической пластиной узор на римском стекле, слишком хрупком, чтобы изменить однажды сделанную форму. Она слышала, что у животных есть критический период - так называемый чувствительный возраст. Это время, когда детеныш птицы или млекопитающего запоминают определенный образ - родителя или другого существа, который на всю оставшуюся жизнь определяет их поведение. Иногда Сабина думает, что время, когда она повстречала этого человека, тоже было таким чувствительным возрастом, и теперь на долгие годы с ней остался жить призрак воспоминания о когда-то причиненной обиде.
   Заведующий, обычно напоминающий гордого орла, сейчас выглядит взъерошенной ото сна вороной, вид у него совершенно потерянный и даже какой-то жалкий - звонок Сабины вырвал его отнюдь не с супружеской постели, а из соседней к больнице гостинице, что, впрочем, позволило ему быть на месте в короткие сроки. Он говорит что-то, глядя в сторону, где осталась стоять девушка, и следователи оборачиваются к ней. Она с неясной досадой наблюдает за тем, как более молодой мужчина быстро отводит от нее свой взгляд, будто ему даже смотреть на нее было неприятно. Зато его старший коллега смотрит безо всякого выражения, и глаза у него похожи на рыбьи, плоские и пустые. Он кивает Сабине, показывая подойти.
   Она осталась жива, когда другая была убита. Осталось сохранить самообладание, когда за нее возьмутся всерьез.
  
   ***
  
   - Итак, Сабина Алексеевна, в районе полуночи вы все еще находились на сестринском пункте?
   В кабинете их трое. На время допроса свидетеля, первого нашедшего тело убитой, следователи заняли кабинет заведующего. Сам главврач отсутствует, отлучившись по какому-то вопросу, в то время как Сабина и двое следователей расположились за его столом.
   Одному из мужчин, назвавшемуся просто по фамилии, Лихачевым, хорошо за пятьдесят, у него загорелое лицо, широкие усы с подусниками и под стать глазам невыразительный голос. Хотя он все больше молчит и кажется усталым, Сабина замечает, что мужчина, пока она отвечает на вопросы, за ней внимательно наблюдает. Он оставляет смешанное впечатление, но особого интереса не вызывает, почти не участвуя в беседе и будучи сосредоточенным на заполнении протокола.
   Второй совсем молодой, хотя и вступил уже в пору, больше близкую к зрелости, чем юности. Во всем его облике проглядывает какая-то тщательность, даже филигранность: волосы уложены на четкий пробор, стрелки на брюках похожи на заточенное лезвие, лицо, пусть и бледное от недосыпа, гладко выбрито. На Сабину смотрит без всякой приязни, но допрос ведет профессионально, не давая уличить себя в пристрастности. Гаврилов Александр уже два года как в звании капитана. Он ничем не дает понять, что они с Сабиной знакомы, но, конечно же, он ее не забыл - она видит это в легкой неровности линии губ, слышит в почти незаметной шершавости голоса. Девушка помнит его совсем другим, в пусть опрятной, но мешковатой одежде, с открытой улыбкой и добрыми, внимательными глазами. Внимательность в них сохранилась, а вот тепло ушло, и это наблюдение не придает девушке ни уверенности, ни расположения духа. Разве он должен смотреть на нее так?
   - Да, - коротко отвечает она на заданный вопрос, в то время как в мыслях лихорадочно ищет решение для непростой ситуации, в которой оказалась.
   Если бы она только знала, что это будет именно этот следователь, то стала бы действовать так опрометчиво и портить улики? Девушка досадует на саму себя из-за той поспешности. Что же касается капитана... Кто знает, не решит ли он свести счеты, пойдя по простому пути.
   - Что было дальше? - продолжает Гаврилов, глаза у него очень светлые по контрасту с темными волосами, и девушке сложно выдержать его прямой взгляд. Она не любит чувствовать страх, но сейчас это именно то, что в ней вызывает мужчина напротив. Раньше рядом с ним ей всегда было спокойно, громкие звуки приглушались, резкие запахи прекращали кружить сознание, а скованность в животе и вовсе исчезала, как будто ее и не было. Теперь, конечно, все по-другому. Возможно, оттого, что другими стали они сами?
   - Я отлучилась в комнату отдыха, чтобы поужинать. Меня не было полчаса, а когда пришла, тело уже лежало... было у сестринского пункта.
   - Тело? Вы уверены, что потерпевшая была мертва к тому моменту, когда вы вернулись на рабочее место? - Гаврилов наклоняет корпус вперед, совсем незаметно, если не обращать внимания. Сабина обращает. Ей видится в этом движении что-то угрожающее.
   - Да, я проверила пульс и дыхание. Но и без того было очевидно, что она мертва.
   - Хорошо, - мужчина чуть кривит губы, но быстро возвращает лицу нейтральное выражение. - В какой позе было тело, когда вы его нашли?
   - В том же, что и оставалось к вашему приезду. Я ничего не меняла в положении.
   - Вы только что сказали, что проверили пульс, - в разговор включается второй следователь. - Как-то еще вы прикасались к потерпевшей?
   По телу Сабины проходит холодная волна, притупляя чувствительность рук и ног и завязывая узел в желудке. Девушка заставляет свое дыхание оставаться размеренным, а мышцы лица расслабленными, хотя это дается непросто - под ребрами сжимает от невозможности сделать еще несколько частых вдохов, а в висок стреляет короткой болью. Она представляет, как исказились бы черты Гаврилова, вздумай она сейчас ответить как есть, и весь этот разговор вдруг кажется чем-то несерьезным, постановочным. Ей хочется улыбнуться от нелепости собственного положения, даже засмеяться вслух, принужденно, насилу, выдавливая из себя это неестественное веселье так, чтобы ни капли внутри ни осталось.
   Однако вместо этого она отвечает так же, как и до того:
   - Я плохо запомнила, если честно, была слишком взволнована, и меня трясло. Кажется, просто прикоснулась к ее шее, чтобы нащупать пульс, на этом все. Когда я поняла, что Маша мертва, то сразу позвонила заведующему и в отделение.
   - Любопытная последовательность, - скупо улыбается Гаврилов и откидывается на спинку кресла, перемещая руки на подлокотники. Теперь он выглядит расслабленным, даже дружелюбным.
   - Думаю, мне простительна некоторая растерянность в такой ситуации. Не каждый день находишь свою коллегу убитой.
   - В самом деле, - мужчина больше ничего не добавляет, просто смотрит на нее и словно чего-то ожидает. Инициативу вновь перехватывает Лихачев, продолжая допрос вместо молодого коллеги:
   - Вы заметили что-то необычное, пока оставались на посту? Или, может, слышали или видели кого-то?
   Сабина прикрывает веки. Она уже задавала этот вопрос самой себе, пока оставалась рядом с телом в ожидании приезда полиции. Что-то ускользает от ее внимания, что-то на поверхности, совершенно очевидное. Однако разум, истощенный от недосыпа и всего произошедшего, отказывается давать ответ.
   Раздается тихое ритмичное жужжание, и девушка открывает глаза. Гаврилов достает из кармана пиджака телефон и, чуть нахмурившись, всматривается в экран. Он рассеянно постукивает пальцем по металлическому корпусу, в то время как его глаза возвращаются к Сабине и рассматривают ее с некоторой задумчивостью. После этого мужчина поворачивается к напарнику и говорит:
   - Валера, ты там нужен. Кое-что прояснилось, сходи, пожалуйста, проверь. Я сам закончу.
   Тот смотрит в ответ без удивления, но происходит короткая заминка, прежде чем он поднимается, из чего Сабина делает вывод, что просьба Гаврилова застала второго следователя врасплох. Ей становится еще более тревожно.
   Когда дверь за Лихачевым закрывается, Гаврилов словно забывает, что должен продолжать допрос, откладывает телефон на стол и молча ее рассматривает.
   Сабина решает первой нарушить повисшую тишину:
   - Давно не виделись.
   Ей хочется сказать это отстраненно, словно и не вспоминала о нем все эти года, но получается как-то расстроено.
   Мужчина приподнимает брови, но отвечает:
   - Хотелось бы не видеться и впредь. Тем более при таких обстоятельствах.
   - Забавно, что вы сменили сферу деятельности на работу в Следственном комитете. Никогда бы не подумала.
   - Как психолог я явно оказался несостоятелен, - тон Гаврилова скучнеет. - Думаю, мне не стоит уточнять, почему.
   - Звучит так, как будто вы ставите это мне в вину, - злость внутри Сабины поднимается пенной волной, ей все труднее сохранять ровный голос.
   Мужчина смотрит в ответ серьезно и даже немного печально:
   - Это не так.
   - Не так, - эхом повторяет девушка, и горечь во рту не дает сглотнуть. Она чувствует, как начинает першить в горле, и тянется за стаканом чая, который ей ранее предложил Лихачев.
   Атмосфера в комнате неуловимо меняется.
   Воспоминание о собственном имени, старательно выведенном на измученном мертвом теле, вызывает у Сабины тянущее чувство в животе. Ее мучает догадка, что убийство Маши может оказаться делом рук не обычного человека, ведомого обыденными страстями, не случайного сумасшедшего, а кого-то более опасного.
   Она молчит и выжидающе смотрит на следователя. Он разглядывает ее с какой-то усталостью, словно одно ее присутствие лишает его жизненных сил, и тоже какое-то время сохраняет молчание. Потом, будто сам с собой, начинает рассуждать, оставив в стороне всякие формальности:
   - Звонок от тебя поступил в двенадцать сорок пять ночи. Ты утверждаешь, что позвонила практически сразу, как нашла тело. Допустим. Мы с командой были на месте еще через тридцать пять минут, и криминалист сразу приступил к осмотру. Только что мне доложили, что предварительно смерть наступила в период с двенадцати двадцати до двенадцати пятидесяти, - мужчина демонстративно приподнимает телефон и кладет обратно. - И что же получается - ты, по твоей версии, возвращаешься на рабочее место, когда потерпевшая еще могла быть живой или только-только была убита.
   Сабина не то, чтобы сильно удивлена словам следователя, - что-то такое она и сама предполагала, слишком много крови, яркой, живой, было на теле Маши, когда она ее нашла, но сказанное наводит на неприятные размышления. Может ли это быть совпадением? Конечно же нет, иначе было бы того извращенного полотна текста на изрезанной коже жертвы.
   Все она сделала правильно, нет смысла теперь жалеть об этом, - думает девушка. Оставь она как есть - ее имя на теле мертвой Маши, то следствие могло погнушаться тщательным расследованием и сделать подозреваемой ее саму, посчитав надпись чем-то вроде подписи убийцы. После того, что было с ее собственной матерью, Сабина не понаслышке знает, насколько большую роль в результатах дела может играть человеческий фактор. Мысль о том, что она бы даже наконец свиделась с нею, произойди все по худшему для нее сценарию событий, заставляет злиться.
   Сперва ей в голову приходила идея о том, что настоящий убийца пытался ее подставить: тело знакомой Сабины, оставленное у ее же рабочего места и именной подписью. Однако, хорошенько обдумав все, девушка пришла к иному выводу - если бы ее действительно хотели подставить, то имя вырезали бы так же, как и остальные слова. В этом случае ей пришлось бы непросто в попытках это скрыть, и скорее всего, при экспертизе тела все легко было бы выявлено, подставив ее под еще больший удар.
   Нет, кто-то оставил своего рода послание, адресованное ей, - она все больше была в этом уверена. Но как неизвестный это провернул? Сабина всю голову сломала, пока приходилось оставаться рядом с трупом в ожидании приезда следственной группы. Это был довольно неприятный опыт, омраченный напряженным ожиданием того, что убийца все еще остается рядом. Оператор горячей линии сказал ей куда-то выйти или запереться в одной из свободных палат, пока едут оперативники, но она не стала этого делать. Было важно побыть с Машей, хоть от нее осталась только мертвая обезображенная плоть, не оставлять ее одну. Пусть при жизни у них и не было теплых отношений, но Сабина отчего-то почувствовала себя причастной к ее убийству. А может, так оно и было?
   Она действительно пыталась найти разгадку, пока оставалась там, однако разум так и норовил увести внимание в сторону. Тело рядом с ней, запах железа и чего-то еще, чему она не могла подобрать названия, - все это подначивало, призывало назойливые образы-вспышки из далекого прошлого, будто что-то внутри прощупывало границы ее контроля, как делает это пес в доме у нового хозяина. В итоге, общие предположения, до которых Сабина додумалась, не отличались ни особой прозорливостью, ни глубиной суждений и походили на переливание из пустого в порожнее.
   - Довольно любопытное совпадение, - вторя ее мыслям, продолжает тем временем Гаврилов и без перехода спрашивает. - В каких отношениях ты была со своей коллегой?
   Сабине кажется, что они снова перенеслись на десять лет назад и сидят друг напротив друга в небольшом уютном кабинете с высокими пуфами на мягком диване и экстравагантными статуэтками на книжном стеллаже. Тогда она вначале неохотно, а затем все более свободно рассказывала этому мужчине о том, что составляло всю ее жизнь, почти ничего не скрывая. Это было удивительным опытом, когда впервые она, еще совсем ребенок, чувствовала безоговорочную поддержку и принятие со стороны другого человека, взрослого. Тем не менее, ни тогда, ни тем более сейчас - девушка в этом не сомневается - никто не смог бы принять ее до конца, узнай он действительно все. Даже ее собственная мать предпочла отказаться от нее, за ней последовал и Александр.
   Конечно же, теперь все иначе. Сабина больше не та девочка, а Гаврилов давно не ее психолог, он следователь и не станет делать скидки на то, что их когда-то связывало.
   - Мы близко не общались, - осторожно отвечает она, пытаясь предугадать ход мысли собеседника, но уже предчувствуя бессмысленность этой попытки. Раньше это не составило бы особого труда, но годы в следственной практике изменили Гаврилова почти до неузнаваемости.
   - Когда вы виделись в последний раз?
   - Вчера за обедом. Сегодня она должна была выйти со мной на ночную смену, но так и не появилась. Я решила, что Маша могла отпроситься.
   - Это частая практика?
   - Нет, обычно нужно договариваться заранее.
   - Ты пыталась прояснить ситуацию с ответственной за дежурства коллегой? Кто это, кстати?
   - Любовь Григорьевна Полонецкая, старшая медсестра. Нет, я не хотела ее беспокоить.
   - Не хотела беспокоить, - повторяет Гаврилов и откидывается на спинку кресла, сцепляя руки в замок на животе. Он смотрит на Сабину с нечитаемым выражением лица и снова будто чего-то ждет. Потом произносит. - Как ты сама видишь произошедшее? Как все происходило? Поделись, так сказать, своей версией событий.
   Вопрос на секунду сбивает девушку с толку. Почему он об этом спрашивает ее? Сабину не оставляет ощущение, что у мужчины уже есть конкретные предположения, и они не в ее пользу. С одной стороны, все и вправду выглядело неоднозначно, но с другой...
   Машу отличало пышное телосложение, женщине было бы сложно организовать перенос тела, так что, скорее всего, это был мужчина, и довольно сильный, раз сумел не наделать шума и не оставить следов на полу. Остается непонятным, как именно убийца узнал, когда она решит покинуть сестринский пункт. Коридор больницы, на котором она дежурила, просматривался во все стороны, и не располагал к незаметному наблюдению, двери были закрыты после обхода, и Сабина не сомневается, что в той тишине услышала бы звук открытия одной из них.
   - Думаю, тот, кто это сделал, имел возможность наблюдать за мной, поэтому знал, когда я отлучилась. Не знаю, зачем ему понадобилось обставлять все таким образом, но судя по всему, он хотел, чтобы тело сразу нашли.
   И чтобы это была именно я, - добавляет девушка, но уже про себя.
   - Схема действий в таком случае выглядит довольно сложно, не находишь? Если допустить, что другой человек действительно был.
   Она не знает, что на это ответить.
   - Я этого не делала, - Сабина рассматривает незамысловатый узор на бумажном одноразовом стаканчике, который оставила держать в руках, чтобы хоть немного согреть ледяные ладони. Решает спросить напрямик. - Вы рассматриваете меня как подозреваемую?
   Мужчина рассеянно проводит пальцами по подлокотнику кресла, смотря в сторону:
   - Пока ты останешься числиться свидетелем.
   - Но? - она скрещивает на груди руки и предлагает Гаврилову продолжить начатую, но явно незавершенную мысль.
   - Думаю, ты не до конца честна, рассказывая о произошедшем, - мужчина возвращает к ней свой взгляд, отслеживая малейшие изменения в дыхании, мимике или позе. Сабина не позволяет себе показать волнение и старается спокойно ответить:
   - Я надеюсь, прошлые события не повлияют на то, как вы станете оценивать ситуацию сейчас. Понимаю, как все выглядит со стороны, но я никогда не имела намерения навредить Маше, также способ убийства кажется... весьма изощренным. И, насколько мне известно, в городе уже была найдена мертвая женщина, убитая схожим образом.
   - Откуда тебе это известно? - резко обрывает ее Гаврилов.
   Сабина пожимает плечами:
   - Бросьте, это как только не освещалось, резонансное дело.
   - Нигде не указывалось, какие именно на теле были повреждения, в СМИ обсуждались только порезы. Так откуда?
   - Я и не знала, просто предположила, и хотела получить подтверждение, - девушка позволяет себе слабую улыбку, но в ней нет ни капли радости. Она все больше чувствует накатывающую усталость. - Я могу понимать вашу реакцию, как положительный ответ?
   Мужчина качает головой:
   - Опять твои фокусы. Заканчивай с этим, ты не можешь не понимать серьезности положения, в котором оказалась.
   - Я просто не хочу, чтобы вы тратили свое и мое время на бессмысленную охоту на ведьм. В городе два схожих убийства, и множество пропавших без вести женщин. Вы правда хотите сосредоточить свое внимание на мне вместо того, чтобы искать истинного преступника?
   Гаврилов вдруг с силой ударяет ладонью по столу перед ним. Сабина вздрагивает, она никогда не видела его таким несдержанным, это заставляет змей в животе зашевелиться.
   - Мне хватило одной ошибки, больше я их допускать не намерен, - в этот в его взгляде девушка видит почти ненависть, но следователь быстро берет себя в руки и одергивает за лацканы чуть перекосившийся пиджак. - Никакой связи между тем убийством и пропажами найдено не было. Хватит о сплетнях, не пытайся переводить тему.
   Как будто ей этого хочется. Произошедшее за последние несколько дней после сегодняшних событий резко перестало казаться игрой уставшего разума, напротив, Сабина уверена, что чем-то вызвала в убийце интерес. Мог ли он присмотреть ее в качестве следующей жертвы? Судя по характеру убийства, этот человек может быть психически нестабилен, да и в любом случае, умалчивать о том, что за ней, возможно, кто-то следил, будет неразумно. С другой стороны, как ей объяснить, что она подозревает в этой слежке того же, кто оставил мертвое тело прямо под ее стойкой, не упоминая про имя?
   Девушка переводит дыхание и расцепляет руки, позволяя им свободно опуститься на колени:
   - Не знаю, насколько полезным это окажется для вас и связано ли со всем этим, но пару дней назад у меня появилось чувство, что за мной наблюдают. Сначала во время ночного дежурства я точно кого-то заметила, пока... была с пациентом. Когда вышла в коридор, там никого не было, но мне кажется, что я слышала чей-то смех.
   Брови Гаврилова взлетают вверх, но больше он никак не показывает своего отношения.
   - Это мог быть кто-то из пациентов?
   Странно, но мысль о таком варианте Сабине в голову не приходила, тогда она списала все на то, что ей просто показалось. Коротко обдумав эту идею, девушка ее отбрасывает:
   - Не думаю. Смех был мужским, - или ее память так говорит ей теперь, когда Сабина помнит многое другое, и просто подстраивается? - В тот вечер единственный пациент мужского пола на этаже скончался, я как раз была у него в палате, когда все произошло. Потом у меня возникло то же ощущение, когда возвращалась домой, и позже, проснувшись ранним утром, я видела во дворе моего дома мужчину - так я тогда решила, по крайней мере. Мне показалось, что он наблюдал за моим окном.
   Следователь какое-то время разглядывает ее, во взгляде его она замечает подозрение:
   - Ты же не придумала это только что?
   Девушка делает глубокий вдох. Ей хочется высказать мужчине в лицо все, что она думает, однако осознает, что это ей не поможет. Тот, кажется, замечает ее состояние, да и сам приходит к какому-то решению и приподнимает руки ладонями наружу, то ли в попытке показать миролюбивые намерения, то ли призывая девушку воспринять то, что он скажет, спокойно:
   - Ладно. Сейчас это не так важно. Если ты знаешь еще что-то, о чем умолчала, прошу тебя, не скрывай. Это в твоих же интересах.
   Голос Гаврилова становится мягче, но Сабина убеждена, что причиной тому отнюдь не добрые чувства. Нет, он больше напоминает голодную ищейку, едва взявшую след. Она могла только надеяться, что он отнесется к ее словам без пренебрежения, как она того опасается
   - Смерть Маши действительно наступила незадолго до моего прихода, - неохотно говорит девушка.
   - Как поняла?
   - Вы знаете, что такое признак Белоглазова? Его еще называют кошачьим глазом.
   - После смерти зрачок умершего вытягивается при сдавливании глаза, - кивает Александр. - Значит, проба была отрицательной, когда ты обнаружила тело?
   - Симптом появился только через десять минут.
   - Хорошо, я передам команде. Если это все, то можешь идти. Я вызову тебя, если появится необходимость. Город не покидай.
   Может, он все же не станет рассматривать ее как подозреваемую всерьез?
  
   ***
  
   Сабина стоит у раковины служебного туалета, раз за разом набирает в сложенные лодочкой ладони ледяную воду и опускает в них лицо. Кожа сначала отдает острым покалыванием, но затем холод берет свое, и вот уже кажется, что ему на смену приходит иллюзорное тепло. Девушка последний раз подставляет руки под поток воды. Когда она открывает зажмуренные глаза, то дыхание ее замирает, внутренности словно начинают сжимать, выкручивать ее изнутри. Из-под крана упругой струей толчками выплескивается кровь, руки Сабины залиты ею, и кровь покрывает мелкими каплями ее лицо, когда она в ступоре переводит взгляд в зеркало на собственное отражение. Периферию зрения тоже начинает затягивать тревожным багрянцем, пока видимая картинка не сужается до маленькой алой точки. Легкие пытаются вобрать воздух, но ничего не получается, и в голове начинают бить маленькие молоточки ужаса. В груди жжет от нехватки кислорода, но горло словно обернуто проволокой, которая сжимается все сильнее.
   Почему так тихо? Сабина не слышит ничего. Это ничего тоже красного цвета.
   Она умрет здесь. Совсем одна.
   Первыми сквозь искаженное сознание прорываются ощущения. Кто-то гладит ее по спине и, кажется, что-то говорит, - она чувствует вибрации воздуха на коже, мир вокруг приобретает прежние размеры и цвета, немного погодя возвращаются и звуки.
   - Девочка моя, ну все, все, - голос знакомый, ей хочется плакать, когда слышит его, но слезы все не появляются, только сухой шершавый ком царапает изнутри. Любовь Григорьевна. Как она очутилась здесь?
   Сабина осознает себя сидящей на полу. Старшая медсестра приобнимает ее за плечи одной рукой, а другой медленно, но ритмично, проводит похлопывающими движениями по спине. Девушка медленно делает вдох, и у нее это получается. Понимание произошедшего заставляет ее обессилено прислонить голову к плечу женщины.
   - Как вы здесь? - только и спрашивает она. Голос звучит приглушенно из-за позы.
   - Давид Тигранович вызвал, уже все рассказал, он сейчас на допросе. Испугалась?
   Сабина долго молчит, наслаждаясь ласковыми прикосновениями, прежде чем ответить:
   - Я в порядке.
   В порядке она, конечно же, не была, но эти слова будто помогают ей собрать из тысячи тревожных песчинок обратно ту, которой, как она думает, является.
   Любовь Григорьевна держит ее в своих объятиях, и девушка чувствует себя так, словно она снова маленькая Сабина на руках у матери.
   - Все закончилось, - говорит ей женщина и тянет, чтобы подняться.
   Закончилось ли? Или только начинается?
  
  
   Глава 3.
   Возвращаясь домой на служебной полицейской машине, Сабина старается не вспоминать о произошедшем, и вопреки опасениям, что ночь ей предстоит еще более беспокойная, нежели обычно, сон ее крепок и лишен всяческих видений. Впервые с того самого момента, как она вернулась в родительскую квартиру три с половиной года назад, она просыпается полностью отдохнувшей.
   Передышка длится недолго, и сразу после пробуждения мысли принимают прежний оборот. Самые странные идеи посещают Сабину, пока она в который раз обдумывает, чему стала свидетельницей (а быть может, и невольной участницей). Вовсе не возможная угроза собственной жизни тревожит ее разум, вместо этого все ее внимание поглощают догадки о личности убийцы и таинственном послании, оставленном на теле его жертвы. Быстрый поиск в Интернете ничего не дает, хотя девушка и предполагала до этого, что текст может быть взят откуда-то из Священного писания - слишком специфическим был стиль письма.
   Гаврилов отнесся к ее словам про наблюдателя серьезнее, чем стремился показать, потому что по его запросу снаружи дома остается дежурить приставленный к ней человек, он же и отвозит ее позже в больницу, когда поступает вызов от Давида Тиграновича.
   В его кабинете Сабину ожидает неприятный разговор. Когда, постучавшись, девушка заходит, заведующий, чуть сгорбившись, что-то заполняет на компьютере. Выглядит он как человек, всю ночь не сомкнувший глаз, и Сабина понимает, что ему, должно быть, так и не выпало возможности передохнуть. Больницей формально владела его жена, сколотившая в свое время при поддержке состоятельной семьи небольшое состояние на перекупке автомобилей, но она обычно предпочитала не вмешиваться в финансовые и рабочие вопросы мужа. Должно быть, и сейчас мужчина был единственным, на чьи плечи легла ответственность за инцидент.
   Увидев Сабину, Давид Тигранович вздыхает и, выключив монитор и сняв очки, жестом приглашает ее присесть. Только заняв указанное место, девушка осознает, что это то же самое кресло, в котором она сидела ночью при разговоре со следователями. Это словно служит сигналом для всполошенного сознания, и тут же становится так же нервно и беспокойно, как и на допросе.
   - Сабина Алексеевна... Сабина... - начинает заведующий и умолкает. Взгляд его опускается ко все еще зажатым в руках очкам, палец проходится по дужке, расправляя ту и сгибая обратно.
   - Что-то выяснилось, Давид Тигранович? - спрашивает девушка, но внутренне уже понимает, для чего ее могли вызвать. Так оно и оказывается.
   - Даже если и выяснилось, со мной не поспешили поделиться. Нет, пока ничего важного, остальное можешь у Любы спросить, она до утра здесь была. Я о другом хотел с тобой поговорить... Меня уже с семи часов бомбардируют шестнадцатый канал и 'И-Звестия', - так назывались региональное телевидение и главное печатное издание соответственно. - Не думал я, что так быстро прознают. Может, из полиции поделился кто, может, из пациентов. Да не суть.
   Мужчина поднимает глаза на Сабину, смотрит внимательно, даже участливо.
   - Знаю, что тебе в нашем городке пришлось нелегко из-за матери. И хочу, чтобы ты понимала, - я про тебя дурного не думаю, и многие у нас в больнице о тебе тоже только самого хорошего мнения. Однако сейчас ситуация патовая. Сегодня утром четырнадцать пациентов выписались досрочно, естественно, с полным возвратом средств. Сколько их еще таких будет, когда статьи и телевыпуск выйдет - неизвестно. Люди боятся, и это понятно. Думаю, лучшим решением сейчас будет не нагнетать обстановку больше того, что уже есть, и попытаться минимизировать риски.
   Она этого ожидала, но все равно оказывается не до конца готовой.
   - Риски - это я? - в голове девушки поселяется тяжелая и вязкая пустота, говорить совсем не хочется, но ее губы все равно двигаются. - Из-за моей матери?
   - Тебе самой вряд ли захочется иметь дело с тем, что здесь будет твориться, если ты останешься, - заведующий трет лоб, а затем вновь одевает очки. - Пойми, я не свободен в своих решениях, мне нужно думать о возможных последствиях как руководителю и поступать, как будет разумнее поступить, а не как хочется. Ты старательный работник и даже с самыми сложными пациентами находишь общий язык, поэтому я не веду речь об окончательном увольнении. Просто возьмешь пока отпуск по собственному, а там посмотрим, как все будет идти.
   Сабина видит собственное отражение в стеклах мужских очков, с ее места оно кажется крошечным и искаженным. Так и она чувствует себя незначительной, неправильной в этот момент. Девушка пришла в больницу сразу после короткого обучения, когда выпустилась с приюта, и та стала для нее местом, где она чувствовала больше безопасности и спокойствия, чем в собственном доме. Где она чувствовала себя нужной. А теперь ее лишают этого, отказывают в самом праве здесь находиться, и почему? Потому что неизвестному захотелось поиграть в Бога, когда она была поблизости?
   Но заслужила ли она это право вообще, - думает про себя Сабина и молча берет протянутый заведующим лист бумаги.
  
   ***
   Старшей медсестры на месте не оказывается, и девушка сначала решает, что та отправилась домой после внеурочной смены, если ночную суету можно было так назвать. Больница вообще кажется покинутой. Когда Сабина, собрав в сестринской свои немногочисленные вещи, идет до выхода, ей почти никто не попадается, кроме одного санитара, уже заходившего в подсобные помещения и даже не заметившего ее. На третий этаж - где произошло убийство - она тоже хотела было заглянуть, проверить, там ли еще эксперты, но двери, ведущие туда с лестницы, оказались опечатаны, и девушка не решается оборвать сигнальную ленту, чтобы зайти.
   С неясным чувством недовольства Сабина уже собирается покинуть больницу и успевает выйти на крыльцо здания, когда замечает знакомую пару на скамейке возле выключенного фонтана больничного дворика. Она узнает Любовь Григорьевну и Андрея. Молодой врач одет в уличную одежду и сидит, понурив голову. Волосы его, обычно убранные гелем, чтобы показать стильную стрижку, сейчас неопрятно свисают вдоль висков, скрывая выражение лица. Женщина притулилась рядом с ним в медицинском костюме и накинутом поверх него пальто, одну руку она держит на спине Андрея, другой утирает глаза под стеклами очков. Любовь Григорьевна что-то негромко говорит парню - Сабина со своего места почти ничего не слышит.
   Девушке становится очень неуютно. Она не понимает, в том ли дело, что ей не хочется видеть это ничем не прикрытое горе двух людей, или же причина иная и лежит настолько глубоко, что и не достать, не повертеть в руках как безделушку, чтобы, не найдя ничего интересного, отставить на место. Сабина не умела утешать и всегда стремилась оставлять это для других, тех, кто знает правильные слова, кто способен разделить чужую боль в полном смысле этого слова. Вот и сейчас ее первым порывом становится сбежать со ступеней и, пока ее не видят, обойти скамью и скрыться из виду, но у нее ничего не выходит - Любовь Григорьевна уже смотрит в ее сторону и, кажется, намерена подняться ей навстречу. Девушка машет рукой, показывая, что подойдет сама, и спускается.
   Когда она подходит, старшая коллега все еще мягко придерживает Андрея за плечо, а тот, услышав шаги, поднимает голову и отсутствующе смотрит на Сабину. Впрочем, взгляд его быстро проясняется и наполняется какой-то злобой. Лицо молодого мужчины выглядит помятым и бледным до нездорового оттенка, от прежнего лоска не осталось и следа. Он ничего не говорит, но молчание его значит больше, чем слова. Девушка гадает, зол ли Андрей на нее за то, что она стала той, кто нашел Машу? А может, он винит сейчас весь мир, и этот гнев, проглядывающий в напряжении рта и напряженном прищуре, не относится к ней лично? Сабине хочется отвести глаза, потому что это кажется невыносимым, но ее не покидает ощущение, что это только разожжет чужую злость.
   - Я пойду, - наконец Андрей и тяжело поднимается на ноги. Теперь девушка явственно ощущает крепкий дух, исходивший от него, - судя по всему, он пил, и много.
   Уже развернувшись, чтобы уйти, Андрей вдруг поворачивается обратно и подходит к Сабине. Он теперь стоит слишком близко к девушке, и она видит белые блики в радужке чужих глаз, которая кажется еще светлее из-за пронизывающей склеру сетки лопнувших капилляров.
   - Ее действительно нельзя было спасти? Она... правда была уже мертва, когда ты ее нашла?
   Сабина не думает, что ее ответ хоть что-то изменит для него, но все равно отвечает:
   - К моему приходу Маша была мертва.
   Лицо Андрея кривится, он тяжело сглатывает. Девушка видит перед собой человека, который пытается справиться с приступом мучительной боли - такие же выражения лиц порой были у пациентов, за которыми она ухаживала.
   - Я побыла с ней до приезда... всех, - она не уверена, сможет ли сказанное его утешить, но ей больше ничего не приходит в голову. - Она не оставалась одна.
   - Как ты могла не видеть того, кто это сделал? Если все произошло так быстро...
   Сабина ищет нужные слова и не находит их. Что ей было ответить?
   Парень понимает ее молчание и все же отступает от нее на шаг назад, снова опускает голову.
   - Хорошо, - говорит он и уходит, ни с кем не прощаясь.
   Девушка со старшей медсестрой молча провожают его взглядами. Уже у ворот Андрея перехватывает показавшаяся Ангелина - кажется, она ждала его. Обняв друг друга за талию, они вместе идут прочь. Вид их рождает в Сабине острое чувство неправильности, несоответствия, как если бы она смотрела на здание без окон или дерево без ветвей. Трио больше не соберется вместе, теперь это три отдельных человека, один из которых мертв, а двое... Что ж, вряд ли они смогут быстро сгладить в своей памяти то, что произошло с их подругой.
   - Терять любимых страшно, но терять их вот так - еще страшнее, - тихо и словно в никуда произносит Любовь Григорьевна и обращается уже к Сабине:
   - Давид Тигранович предупредил меня, о чем собирается с тобой говорить. Как ты?
   Голос ее мягкий, совсем не похожий на привычные сдержанные интонации.
   Девушка на мгновение прикрывает веки, чтобы впитать его в себя и собраться с мыслями.
   - Нормально.
   Ей кажется, что так и есть. Особых переживаний по поводу завуалированного увольнения она сейчас не испытывает.
   - Вещи забрала, как вижу? - женщина указывает на спортивную сумку в руках Сабины. - Не думай слишком много об этом, Я попробую договориться, чтобы через пару месяцев, когда все немного уляжется, тебя взяли обратно, и чтобы за этот период после выплатили как полагается. Ты ни разу не брала отпуск, вот пусть и не зажимают.
   - Ничего, отдохну пока, - девушка слабо улыбается. Ей было странно, что они говорят обо всех этих вещах вместо того, чтобы обсудить произошедшее. Впрочем, до этого дело тоже дошло.
   Выяснилось, что Маша в день перед своей смертью так и не дошла до своей квартиры, которую снимала вдвоем со старшей сестрой - Варварой. Та, когда младшая не вернулась с работы, сперва не придала этому значения, так как медсестричка часто оставалась ночевать у Андрея, с которым встречалась последние несколько месяцев. Однако, когда на следующий день сообщения Маше так и остались недоставленными, а Андрей заявил, что после вчерашнего обеда с девушкой не виделся, Варвара забеспокоилась и связалась с Любовью Григорьевной, с которой была шапочно знакома. Старшая медсестра уже собиралась ко сну, когда поступил звонок, но к поиску Маши отнеслась всерьез, сразу же позвонив Сабине сначала на мобильный, а затем и на рабочий. По случайности, именно в этот момент сама Сабина находилась в комнате отдыха, личный телефон оставался на сестринской стойке, а после того, как девушка вернулась на рабочее место, произошло то, что произошло, и ей было уже не до телефона.
   Новость о новом убийстве женщины потрясает весь город. Происшествие порождает целую волну взволнованных слухов, с каждым разом обрастающих все новыми подробностями, появляется даже версия, что женщин похищают для опытов в той самой больнице, где обнаружили тело. Разумеется, это не могло не сказаться на заведении, которое в скорые сроки теряет существенную часть своих пациентов. Так как больница частная, то помимо репутационного урона, ребром встал и вопрос финансовой состоятельности. Ситуацию отягощало то, что местные издания и телеканалы с ретивостью борзых, увлеченных охотой, взялись за освещение громкого случая, и конфиденциальность пациентов оказалась под угрозой. В итоге заведующий больницы был вынужден отдать особые распоряжения охране насчет тут и там слонявшихся журналистов, но те не готовы были сдаваться без боя и буквально атаковали Давида Тиграновича, отстаивая свое право находиться в здании и опрашивать персонал и возможных свидетелей. Безобразие пресеклось только после вмешательства Следственного комитета, который продолжал работу на месте убийстве.
   Вся неделя с момента происшествия сливается для Сабины в единое полотно однообразных дней. Она поздно встает, но все равно чувствует себя разбитой и уставшей, с неохотой открывая глаза навстречу новому дню. Даже на то, чтобы приготовить себе поесть, у нее, кажется, уходят последние силы, и она нередко пропускает обед, ужин или все вместе. Лежа на кровати, она перелистывает случайно выбранную книгу, особенно не вникая в значение написанного, смотрит бесконечные видеоролики на телефоне, а порой, расположившись у окна, просто наблюдает за возней детворы и случайными прохожими.
   Без привычной работы все казалось непривычным, чужим, девушка, кажется, просто не знала, что ей делать со всем этим появившимся временем. Это незнание заставляло ее еще глубже погружаться в бессмысленное перебирание минут в ожидании ночи и очередной попытки заснуть - бессонница после первого дня затишья быстро вернулась обратно, и мысли смешанными образами вновь заполняли оцепеневший разум, стоило ей отправиться ко сну, а затем сменялись мучительными кошмарами. Иногда снилось, что она снова девочка, которая включает и выключает фонарик, а затем громко плачет, но чаще всего это была просто невнятная смесь из обрывков каких-то воспоминаний и фантасмагории.
   Один раз приснилась Маша, живая и спорящая о чем-то с Андреем и Ангелиной. Этот сон оставил послевкусие светлой печали и какого-то еще остро царапающего в горле и глазах чувства. На утро, сразу после пробуждения, когда разум был поглощен неистаявшими видениями, девушка не может удержаться и все же находит в сети местные новости. Даже если бы аппетит вернулся к ней, он тут же пропал вновь - она не смогла бы проглотить ни кусочка после того, что читает. Ее опасения сбылись, и события ее прошлого были выставлены на всеобщее обозрение во всей их неприглядности. Конечно, официальные СМИ не опустились до перебирания чужого грязного белья, чего не скажешь о небольших, но скандальных сетевых изданиях. Словно прожектор, наведенный на главное действующее лицо сцены, желтая пресса высветила каждую гадкую деталь, не оставила ни единого темного пятнышка.
   'Убийство по наследству? Или что скрывает больница об убийстве в ее стенах' - значилось в шапке статьи, одной из нескольких такого толка. Сабина не могла бы уличить журналистку, под авторством которой статья и вышла, в откровенной клевете, но намеки, расставленные тут и там, передавали однозначную мысль - яблоко от яблоньки, из маленьких акулят вырастают большие акулы, а следствие на все закрывает глаза. Из текста становилось ясно, что ее мать была чуть ли не серийной убийцей, что коллеги - правда, не уточнялось, какие - считают ее нелюдимой и странной, а с погибшей ее связывали сложные отношения неприязни и соперничества за внимание мужчины. Под статьей оказалось много комментариев. Слова кричали в девушку с голубого экрана, заливали обжигающим гневом рот, расплывались жирным пятном перед глазами.
   В маленьких городках люди как части единого монолита подпирают друг друга, врастают рассудком и чувствами, становятся в чем-то похожими. Как пласт земли, поднимаемый сотрясающей волной, любое громкое событие волнует и будоражит остается в людской памяти так долго, что и не стереть.
   'Директор первой школы убит собственной женой' - пестрели газеты громким заголовком когда-то там, в прошлом. При жизни ее отчим пользовался большим уважением, те, кто был моложе, сами у него учились, те, кто старше, учили своих детей и внуков. Похоронный кортеж, провожавший мужчину в последний путь, тянулся на несколько сотен метров.
   Сабина тоже была там. Кожу ее выедали чужие взгляды, впитывались алой буквой. Если девочка и хотела забыть о том, что случилось, спрятать в глубины подсознания преследующий ее красный цвет, ей бы просто не позволили. Все время похорон, когда читались проводящие речи, когда цветы опускались на крышку гроба, чтобы быть засыпанными комьями волглой земли, когда вокруг слышался плач и тихие разговоры, она думала лишь о том, как это несправедливо. Ее отчима, жестокого и ненавистного ею, в этом мире любили столько людей, а Сабину - совсем никто. Иначе, почему она осталась совсем одна?
   ***
   На седьмой день утомительная монотонность наконец была потревожена - Сабине поступает звонок. Она сначала даже чувствует некоторое недоумение - за все это время никто не беспокоил даже по вопросам следствия, только Любовь Григорьевна пару раз звонила справиться о ее состоянии. На экране телефона высвечивается незнакомый номер, и девушка чувствует некоторое волнение, прежде чем принять вызов. Неужели следователи обнаружили что-то и теперь ее потребуют явиться в прокуратуру?
   Однако ожидания Сабины не оправдываются - звонившим оказывается отец одного из пациентов, поступавшего в экстренном состоянии к ним в отделение в конце весны. Отца звали Чиркеном Авджи, и, кажется, у него были турецкие корни. Его сын Тимур, совсем молодой парень на пару лет младше Сабины, пробыл без сознания несколько дней, прежде чем смог очнуться. Его тогда довольно быстро, через неделю, забрали на домашнее восстановление, хотя лечащий врач и был против отпускать пациента в относительно тяжелом состоянии. У девушки осталось в памяти, что отец пострадавшего выглядел настороженным и выразил желание поскорее выписать сына из больницы. К ней даже закралась было мысль о домашнем насилии, но быстро исчезла. Сам Тимур оставил у нее смешанные ощущения. Большую часть времени он не открывал глаз, а когда пришел в себя, выглядел так, словно вот-вот на кого-то кинется, и ей было не по себе от контраста изящного, словно придуманного лица и исказившей его до звериного оскала ярости. При виде Чиркена он, впрочем, быстро успокоился, даже затих, а через несколько дней, когда Сабина вышла в следующую свою смену, Тимура в больнице уже не было - его увез отец.
   Чиркен звонит ей с просьбой о встрече, и девушке остается только гадать, что могло послужить причиной такому желанию. В первое их знакомство мужчина был безукоризненно вежлив и с ней, и с другим персоналом, и ничего не намекало на то, что он как-то выделяет ее из остальных. К тому же с того момента прошло уже четыре месяца, и за все это время он никак не давал о себе знать.
   - Будет лучше, если мы обсудим все при личной встрече - если, конечно, вам удобно, - дипломатично замечает мужчина и называет популярное кафе неподалеку, по дороге от ее дома до больницы.
   Через час они уже сидят за одним столиком. Официант, вовсю расточающий улыбки в сторону Сабины, которая раньше бывала здесь частым посетителем, быстро приносит заказ.
   Чиркен разливает для них ароматный травяной чай, и девушка греет озябшие на улице руки в жаре, исходящем от маленькой чашки. Пока они обмениваются ничего не значащими любезностями, не затрагивая последних городских новостей, она исподволь изучает мужчину напротив себя. Ему немного за сорок, у него интересное лицо, хоть и с несколько резкими чертами, теплые глаза и глубокий голос.
   Чиркен художник, и довольно именитый в их краях, несколько его работ даже выставлены в городской картинной галерее. Он также, насколько известно Сабине, один из меценатов их больницы, пусть и не самый крупный. Привлекательный, обходительный и добродушный в общении, мужчина, тем не менее, оставляет у девушки ощущение какой-то неоднозначности. Есть что-то тревожное в его взгляде, повороте головы, движениях рук, что не дает полностью забыться в первом впечатлении. Чиркен выглядит чем-то обеспокоенным, хоть и стремится не показать этого.
   После того, как они насладились чаем и той беседой, какая случается у малознакомых, но приятных друг другу людей, Сабина решается спросить его о причине их встречи:
   - Почему вы захотели со мной увидеться?
   Мужчина сразу как-то меняется в лице, на котором явственно проступает волнение. Чиркен опускает взгляд на собственные руки, сцепляя их в замок.
   - Вы хорошо помните моего сына? - наконец спрашивает он.
   - Тимур, верно? - девушка кивает. - Как его самочувствие?
   - На самом деле не очень хорошо. Восстановление оказалось долгим и сложным. Сложнее, чем я мог подумать, - голос мужчины под конец падает почти до шепота.
   - Проявились какие-то осложнения?
   - Своего рода. Он пока не смог встать на ноги. И, как можете представить, трудно переживает свою несостоятельность, - ее собеседник проводит ладонью по волосам. Блестящие темные пряди взъерошиваются, а затем вновь опадают, скрывая выражение мужских глаз. - При этом полноценно заниматься лечением он тоже отказывается.
   - Насколько помню, вы приняли решение о домашней реабилитации, - замечает Сабина.
   - Возможно, это было моей ошибкой. Однако были обстоятельства, которые не позволили мне поступить по-другому, - Чиркен качает головой, вторя собственным словам, и поднимает на нее взгляд. - Собственно, за этим я и позвал вас на встречу. Хочу предложить вам работу.
   - У меня уже есть работа, - не задумываясь, отвечает девушка, и только затем вспоминает о реальном положении дел. Вновь чувствуя досаду - неясно, на себя или других - делает спешный глоток остывшего чая, ставя чашку обратно на стол резче, чем следовало.
   - Сегодня утром я имел возможность беседовать с вашим заведующим, - без обиняков поясняет мужчина, скользя глазами от ее пальцев, сжимающих чайную пиалу до зажатых плеч. Она чувствует это взгляд почти физически, но он не несет в себе ни капли предосудительности, только участливый интерес. - Я являюсь одним из попечителей больницы, и он поделился со мной той непростой ситуацией, в которой оказались он сам и вы, как вовлеченный в инцидент работник.
   Сабина молчит. Ей не хочется подбирать нужные слова, искать подходящие фразы для выражения всего того сумбурного комка из эмоций и мыслей, что распирал внутри, давил на кости и кожу в ноющей иррациональной обиде, не позволяющей свободно вздохнуть. Да, ее задело решение главврача, стоит это признать хотя бы для самой себя. Она с первых дней воспринимала больницу как свой второй дом - а может, и единственный. От нее же в очередной раз предпочли отказаться, отмахнуться как от несущественной пылинки. Сабина ненавидела это чувство, когда выбирали не ее, ненавидела с раннего детства, поскольку это значило быть забытой, оставленной, никому не нужной... Мертвой.
   - Мой сын всегда был не совсем обычным ребенком, и по мере взросления это проявилось только явственнее, - неожиданно начинает говорить Чиркен, прерывая образовавшееся неловкое молчание. Девушка поднимает опущенную было голову, вслушиваясь в тихую речь, полную скрытого сожаления. - Мне неприятно это говорить, но у его матери было тяжелое психическое расстройство и, боюсь, когда я забрал его от нее, она успела нанести непоправимый вред психике Тимура. А может, наследственность сыграла роль, не знаю.
   - Вы имеете в виду, что у него тоже какое-то расстройство? - так же тихо спрашивает Сабина.
   - Я бы так не сказал. Он может быть сосредоточен на чем-то больше и дольше, чем другие люди. У него появляется какая-то зацикленность, стоит ему чем-то увлечься, но я бы не назвал это чем-то плохим. Благодаря этой черте ему удается добиваться высот во всем, за что он ни берется. Но иногда... Иногда у него случается что-то вроде эмоциональных срывов, и в такие моменты он может навредить себе.
   Девушка вспоминает отчаянную злость в глаза Тимура, когда он окончательно пришел в сознание после травмы.
   - Я обычно стараюсь отслеживать эти...приступы, и раньше, до несчастного случая, была также проживавшая с нами женщина-экономка, она тоже помогала мне справляться с ним в такие моменты. Полгода назад, когда я отсутствовал по рабочим вопросам, они сильно поссорились, и не знаю, что такого Тимур ей сказал или сделал, но она одним днем собрала вещи и уехала, даже меня не поставила в известность.
   Мужчина, словно опомнившись, поднимает глаза на Сабину и торопится добавить:
   - Мой сын действительно может быть неприятным и наговорить всякого, но он незлой, - Сабина кивает, как бы показывая, что услышала и приняла сказанное, и он продолжает уже спокойнее. - В общем, я остался без помощницы, и в один из дней Тимур сбежал - он уже проворачивал это раньше, но никогда прежде не было так сложно его отыскать, обычно он оставался где-то неподалеку. Как я тогда перепугался, не передать словами... Думал уже вызывать МЧС, поднимать всех, кого можно.
   Чиркен качает головой, лицо его омрачается от неприятных воспоминаний.
   - Место, где мы живем, это небольшое поместье, которое досталось мне от деда по матери. Оно находится на Пашуковском возвышении, со всех сторон лес, до главной дороги сорок минут езды на машине по серпантину - основной проезд через ущелье. Можете себе представить, какие безлюдные там окрестности. У меня два пса - кунхаунды, они приучены к запаху Тимура и моему, и в случае необходимости могут выследить по нему одного из нас. Так как места довольно дикие, своего рода мера предосторожности, если кто-то потеряется. Ранее собаки помогали мне отыскать его, когда он убегал, но в тот раз он как-то сбил их со следа и успел уйти далеко. Я нашел его уже на подступах к центральному шоссе, он был в ужасном состоянии, весь в крови и без сознания.
   Мужчина на мгновение зажмуривается, словно снова проживая те мгновения. Сабина отчего-то тоже чувствует волнение, хотя эта история и не касается ее напрямую.
   - Он до сих пор отказывается говорить, что с ним произошло, и поранился ли он так сам, но у меня подозрение, что на него кто-то напал. У него была травмирована голова и переломаны обе ноги.
   - Когда Тимура доставили к нам в больницу, вы, кажется, говорили, что он упал с высоты?
   - Тогда это было единственное объяснение, которое пришло мне на ум. Позже, тщательно все обдумав, я нашел странными его ранения. Их можно получить при падении, конечно, но как он умудрился это сделать в том месте, где уже почти пологий склон? Думаю, он что-то скрывает от меня об этом случае, - Чиркен выглядит расстроенным, взгляд его становится чуть рассеянным, словно обращенным куда-то вглубь.
   - Почему вы решили рассказать мне обо всем? - спрашивает девушка, когда пауза затягивается, в попытке вывести разговор на истинную причину звонка мужчины и последующего приглашения.
   - Дело в том, что после... инцидента... Тимур сильно изменился. Нет, он и раньше был довольно нелюдимым и раздражительным, но в последнее время это стало совсем невыносимо. Я не понимаю, что с ним происходит, какие мысли у него в голове, но при этом вижу, что мой ребенок страдает. Помощь принимать он отказывается, как и говорить о произошедшем. Мне трудно просто мириться с этим и ничего не делать.
   - Кажется, вы заботитесь о сыне, - замечает Сабина. Ее на мгновение колет отголосок болезненной печали, но она отмахивается от нее, не чувствуя за собой готовности размышлять о природе этого чувства.
   Мужчина улыбается, смотря на нее, и в улыбке его проглядывает что-то необыкновенное. Девушка не может вспомнить, видела ли она когда-либо такое нежное выражение глаз, направленных на нее. Внутри колет еще сильнее, в небо тычется плотный теплый комок из подавленных нежданных и нежеланных слез.
   - Мой ребенок - это самое ценное, что у меня есть. Конечно, я забочусь о нем.
   Сабина в ответ тоже несмело улыбается. Она нечасто это делает, и мышцы лица ощущаются почти инородно. Отчего-то появляется неловкость - ей кажется, что на ней это выражение даже смотрится неестественно.
   - Все же пока не понимаю, чем могу помочь вам я, - девушка опускает ресницы, разглядывая бликующую поверхность почти опустошенной чашки. Сабина видит только смазанные пятна смешанных отражений, может, где-то среди них есть и она сама?
   - Как и сказал, я хочу предложить вам работу. У вас с Тимуром совсем небольшая разница в возрасте, так что будет проще найти общий язык, при этом вы - квалифицированная медсестра по реабилитации подобных пациентов. Мне известно, что к вам приезжают даже из областного центра. К вам, а не вашему реабилитологу, который, будем откровенны, сущий болван, - с губ девушки срывается невольный смешок, когда она слышит нелестные слова о коллеге, которого и в самом деле держали по одному знакомству. Получить такую оценку от со всеми тактичного Чиркена становится неожиданностью - оказывается, он был способен отставить в сторону учтивость и показать характер. Мужчина отвечает на ее невольную улыбку своей, короткой, но яркой. - К тому же, сын не раз высоко отзывался о вас.
   Сабина чувствует некоторое недоумение - когда бы она могла успеть оставить у парня хорошее впечатление? Они почти не общались, так как он недолгое время пробыл в сознании, прежде чем отец его забрал, да и тогда был мрачен и не стремился к контакту.
   - До сих пор всех сиделок, которых я ему находил, Тимур игнорировал и не давал ничего делать, ни лечебные массажи, ни уколы. Он и до белого каления их довести успевал, судя по тому, что несколько женщин после одного дня просто уезжали, ничего не сказав, прямо как Валентина - так звали экономку, я ее до этого упоминал. Признаться, до сегодня у меня не было уверенности, что могу к вам обратиться со своим предложением, что оно вообще будет вам интересно - Давид часто говорил мне о вас, и всегда как о сотруднице, практически живущей в больнице и преданной своему делу.
   Он хочет добавить что-то еще, но девушка осмеливается прервать его:
   - Вам известно, почему Давид Тигранович принял относительно меня решение об отстранении?
   Ей невыносима даже мысль о том, что придется объяснять все мужчине напротив, пачкать свой рот грязью, оставленной в прошлом, заткнутой в самые дальние уголки воспоминаний как обветшалая тряпка. Но, быть может, это уменьшило бы уровень надежд с его стороны на ее счет, приятных, но неоправданных. Впрочем, ответ Чиркена ставит все на свои места:
   - Известно. Он не стал ничего от меня скрывать. То, что вам пришлось пережить - ужасно, но еще более несправедливо, что вы до сих пор вынуждены нести за это ответственность. Так не должно быть.
   В ладонях появляется неприятная вялость, снова хочется пить, и девушка тянется за чайником. Собеседник перехватывает ее движение и услужливо наполняет ее чашку уже совсем холодным чаем. Мужчина смотрит на нее с некоторым беспокойством.
   - Простите, я не хотел, чтобы мои слова вас растревожили.
   - Все в порядке, - Сабина делает несколько глотков, чтобы прогнать першение в горле. Она уже некоторое время замечает, что женщина средних лет с соседнего столика бросает на нее косые взгляды. Когда официант, приносивший им чай, подходит к ней, чтобы принести заказ, женщина о чем-то с ним тихо переговаривается. Выслушав ее, парень тоже оборачивается в их с Чиркеном сторону, затем смотрит по сторонам, оглядывая полупустое заведение, что-то говорит. Женщина выглядит недовольной. Или встревоженной? Ответ официанта явно не устраивает ее, поскольку она хватает оставленную рядом куртку и, заставив стул с грохотом проехаться по полу, поднимается. Глядя прямо на Сабину, кидает на стол бумажную купюру и выходит. Когда девушка понимает, что остальные посетители, включая ее спутника, тоже обратили внимание на мимолетно разыгранную сцену, во рту поселяется кислый вкус, и она отворачивается.
   - Итак, какую именно работу вы предлагаете? - внутри только крепнет уверенность в решении, которое предстоит принять.
   - Моему сыну требуется уход, однако он может себя обслуживать, - ничто не выдает отношения мужчины к произошедшему, кроме на мгновение побелевших губ. - Кроме обязанностей медсестры несколько часов в день я попрошу разве что составлять Тимуру компанию, если он выразит такое желание. Однако он не особенно общителен, так что вряд ли это станет для вас чем-то обременительным. Остальное время полностью в вашем распоряжении, у нас очень красивые места, располагающие к прогулкам, есть богатая библиотека. Так как мы живем отдаленно, то это вариант постоянного проживания, но будьте уверены, полный ваш комфорт будет обеспечен и все нужное предоставлено.
   Оплату Чиркен предлагает многократно превышающую ее зарплату в больнице, но финансовый вопрос не интересен Сабине. А вот возможность уехать из эпицентра бури, не покидая городских границ, - да. Она помнит предупреждение Гаврилова.
   К ним подходит тот самый официант.
   - Вам все понравилось? - спрашивает он, обращаясь преимущественно к Чиркену и избегая смотреть на Сабину. Его манера выглядит совершенно переменившейся по отношению к ней, и как мало для этого было нужно - всего лишь чужих слов, порожденных неведением и страхом. Девушка не строила иллюзий насчет причины.
   Она всем телом чувствует, что не в силах оставаться здесь более, но не делает ни единой попытки встать, не позволяет себе опустить взгляд. Она не заслужила этих недомолвок, не теперь.
   Девушка обещает Чиркену дать ответ до конца дня, и конец встречи они с художником вновь проводят за необременительной беседой, ни на кого не обращая внимания. Сабине нравится то, как она чувствует себя рядом с этим мужчиной, - словно долгое время пробыла на морозе, так что тело успело сковать онемение, как вдруг оказалась в сонном тепле, и можно скинуть с себя промерзлую одежду, позволить жару прогреть до самых костей. Она ощущала себя ...в безопасности? Пожалуй, что так.
  
   ***
  
   Возвратившись домой, девушка некоторое время ходит из угла в угол, обдумывая будущее решение. То, что в компании Чиркена казалось таким простым и очевидным, омрачилось сомнениями, стоило ей оказаться одной. Предложение принять хотелось, но в то же время что-то внутри нее не давало легко согласиться. Сабина и сама не до конца понимала, какая мысль свербит у нее в голове. Наконец, она решает позвонить Любовь Григорьевне.
   - Чиркен Пашуков? - спрашивает она, выслушав путанное объяснение. - Знаю его, он старый знакомый жены Давида Тиграновича. В свое время ссудил ей средства на открытие бизнеса, да и потом помогал.
   - Я думала, он Авджи? - Сабина знает, что выставляется Чиркен под этой фамилией.
   - Это творческий псевдоним, ну и дань турецким корням, наверное. А так у него русская фамилия, мать была из этих мест, до революции Пашуковы - потомственные дворяне, одни из основателей города. Пашуковская возвышенность, куда он тебя зазывает, тоже в честь их семьи получила название.
   Девушка никогда не увлекалась историей родного города, но теперь чувствует проснувшийся интерес.
   - Он сказал, там поместье, доставшееся ему от деда.
   - Да, помню старика, он еще при партии сомнительные махинации проделывал, а в девяностых и вовсе разошелся, заимел репутацию местного авторитета, хотя седой уже весь был. Внук с ним почти не жил, насколько знаю, - только вернулся в Россию, как дед отправил его учиться, а там и его самого скоро застрелили в одной из потасовок. Чиркен остался единственным наследником. Про судьбу его матери ничего не скажу.
   - Откуда вам столько про него известно? - у Сабины не сложилось впечатления, что художник с ее старшей коллегой близкие знакомые.
   - Мужчины, дорогая моя, тоже порой любят посплетничать, - Любовь Григорьевна, судя по голосу, улыбается. - Чиркен много нашей больнице помогает, не жалеет денег. Кажется, он хороший человек.
   - А про сына его вы что-то слышали?
   - Мальчик, которого летом привозили? Нет, особо ничего про него не знаю. Чиркен для сына тебя сиделкой хочет нанять или патронажной сестрой?
   - Скорее, последнее, но с проживанием. Условия более, чем хорошие.
   - Может, тебе и хорошо бы пока уехать. Там природа, тишина. Почему сомневаешься? Характер дурной у паренька, это я заметила, но и возраст такой еще. У тебя к разным пациентам получается подход находить, даже у меня, бывает, терпение кончится, а ты справляешься.
   - Сама не знаю. Что-то царапает как будто.
   - Неудивительно, после того, что тебе пришлось испытать недавно, - успокаивает ее женщина. - Подумай, это хорошая возможность и отдохнуть, и заработать. Переждешь, а там все и уляжется.
  
   ***
  
   Есть еще один, человек, с которым Сабине нужно связаться. Она долго рассматривает запись контакта в телефонной книге своего смартфона, не решаясь нажать на вызов.
   Девушка могла бы связаться с Лихачевым - тот оставил ей свой телефон на случай, если она вспомнит что-то важное о событиях ночи убийства. Гаврилов остаток ее допроса как свидетельницы вел себя так, словно забыл о ее существовании за пределами той комнаты.
   Сменил ли он номер за эти года? Сабина вспоминает, как еще девочкой стояла в присутствии воспитательницы и совершала десятки вызовов подряд, чтобы дозвониться, получить хоть какое-то объяснение, но ее встречали лишь долгие гудки без ответа. Чувство проворачивающегося где-то внутри сверла, словно она дерево, которое отрезали от корней, оголили ствол, ощипали листву. Полная беспомощность и спирающее дыхание от пока еще даже не осознания - догадки о том, что ее вновь оставили одну. Вся привязанность, все доверие к нему, единственному взрослому, протянувшему ей руку, заботившемуся о ней, вскоре обратилась сначала в яростную обиду, а затем и в безразличие.
   Сабина все же делает звонок. Возможно, ей все же хочется еще раз услышать его голос?
   Трубку долго не поднимают, и прежняя досада на саму себя вновь начинает захлестывать с головой, жаром проникать в болезненно горящие шею и скулы, но в динамике все же раздается щелчок.
   Александр не здоровается и вообще ничего не говорит, и у девушки появляется сомнение, действительно ли вызов осуществился. Она не может удержаться от того, чтобы лишний раз взглянуть на загоревшийся экран телефона. Звонок идет.
   Она решается начать первой:
   - Вы говорили мне не покидать город. Я хотела предупредить, что мне предложили работу в его пределах, но на окраине. Там может плохо ловить, так что я, возможно, не всегда буду в доступе.
   Гаврилов еще какое-то время молчит, но потом все же спрашивает:
   - Где именно?
   - Пашуковская возвышенность, дом расположен с нашей стороны склона, однако добираться все равно довольно далеко.
   - Дом Пашуковых? Что ты там забыла?
   - Я приглашена как медсестра для пациента на реабилитации. Меня... пока отстранили от работы в больнице.
   Она не успевает договорить, что еще ничего не решила, когда мужчина ее прерывает:
   - Ты собираешься на похороны? Экспертиза почти завершена, тело вскоре вернут родственникам.
   Сабина чувствует, что ноги устали, и опускается на диван. На этот вопрос ей отвечать не хочется, но она все же говорит:
   - Не уверена, что смогу там быть.
   Снова долга пауза. Неприятная маета от собственного ответа сдавливает солнечное сплетение, девушка порывается что-то добавить - она сама не знает, что, но так ничего и не произносит.
   - Ясно.
   На этом звонок обрывается. Сабина какое-то время сидит, откинувшись спиной на спинку дивана и бездумно разглядывая потолок. Почему-то хочется плакать, но глаза остаются сухими.
   Ей нужно думать о других вещах.
   Она вспоминает кровавую надпись на животе Маши и делает глубокий вдох. Что, если тем, кто наблюдал за ней за несколько дней до происшествия, действительно был убийца, оставивший для нее извращенное приветствие? Что, если он не утратил своего интереса, а только выжидает? Эти мысли не единожды посещали ее за эту неделю, и апатия, следовавшая за ними, охватывала разум и тело, вместе с тусклой и какой-то поверхностной тревогой призывала раствориться в сером мельтешении пустых незначительных идей.
   На телефон приходит оповещение. Девушка едва поворачивает голову, не отрывая ее от изголовья, и заходит в мессенджер, а затем резко выпрямляется, поднося экран к самым глазам, словно проверяя, не обманывает ли ее зрение. Сердцебиение поселяется, кажется, прямо в голове, стуча гулким отзвуком в ушах, заглушая все остальные звуки. Сообщение приходит от Маши.
   Какое-то изображение, но оно остается размытой до того момента, как Сабина не нажимает на него. Когда она видит, что на картинке, и ей на мгновение чудится, что обезумевший гул крови все же прорывает сосуды, и глаза заливает кровью. Слишком много красного.
   Фотография Маши. Девушка на ней еще жива, со взглядом, полным отупелой загнанности, уже проникнутым обреченным пониманием своего конца. Вспышка фотокамеры блестит на ее покрытом испариной лице, белыми точками уходит вглубь расширенных до предела зрачков. Ножа в животе еще нет.
   Сабина роняет телефон ослабевшими пальцами и опускает голову ближе к коленям между сложенных вместе рук. Нужно сделать вдох, но каждая попытка переходит в хрип. Глаза невыносимо болят, сжатые смеженными в спазме веками.
   Она приходит в себя, только когда раздается тихое пиликанье еще одного уведомления, но медлит, прежде чем поднять смартфон и взглянуть на экран. Чат с Машей остается открыт, фотография исчезла, но вместо нее высветилось сообщение:
   'Тебе понравился мой подарок?'
   Девушка смотрит на него не мигая. Зрение расплывается, путая буквы между собой, а затем сообщение тоже пропадает. Она проводит по волосам, сжимая их в горсть. Чего бы ни хотел добиться неизвестный, то, что она сейчас чувствует - не страх, не отчаянье и даже не отвращение. Это злость.
   Сабина не будет играть в чьи-то игры.
   Глава 4.
   Всю ночь девушку вновь мучает бессонница. В итоге заснуть удается лишь на час с небольшим до того, как звонит будильник. Сабина некоторое время просто лежит в кровати, слушая звуки раннего утра: пошаркивания метлы дворника, убирающего с дорожек мусор и опавшие листья, дребезжание ветра о створки окна, чьи-то отдаленные голоса. Мысли неторопливы и текучи, не задерживаются на чем-то одном. На ум приходит то предстоящая жизнь в поместье, то голос Александра во время последнего их разговора, то обеспокоенная Любовь Григорьевна, то лицо Андрея, обезображенное потерей. Потом, словно утопленник из водной толщи, проявляется образ Маши. Кажется, он и не оставлял ее ни на мгновение за все это время, что-то грызет изнутри, мучает всякий раз, стоит перед глазами. Иногда совсем другой человек проглядывает из-за воспоминаний о смерти Маше, но об этом Сабина и вовсе отказывается думать, правда, у нее это совсем не получается.
   ***
   Они с Чиркеном договариваются, что он встретит ее на съезде с главного шоссе. Вчера мужчина выразил неприкрытое воодушевление, когда позвонила сообщить, что принимает его предложение, и эта радость взволновала ее до глубины души. Девушке было тягостно от того, что она не решилась объяснить всю подоплеку ситуации, в которой оказалась, и истинные причины, подвигнувшие ее согласиться на новую работу, в то время как такое незнание могло сослужить дурную службу для них обоих. Однако раскрыть кому-то угрожающий интерес убийцы, который тот проявил к ней, было бы и вовсе невозможным. Сабина понимала, что поступает в каком-то смысле малодушно, но утешала себя тем, что в раскинувшемся на отшибе поместье никакой неизвестный не сможет добраться ни до нее самой, ни до кого-либо из ее новых домочадцев. Не зря Чиркен описывал свои угодья как почти оторванные от цивилизации.
   Сначала мужчина настаивал на том, чтобы забрать девушку от ее дома, но она отказалась. Череда последних дней оставила свой отпечаток, и то, что раньше показалось бы безобидным совпадением, теперь заставляет Сабину чувствовать неуверенность. Если это не плод встревоженного сознания, и за ней действительно следили, то будет благоразумнее, если никто не увидит, с кем она уезжает и куда направляется.
   В конце концов, лучше быть перестраховщицей, чем очередной жертвой, - размышляет девушка, садясь на междугородний автобус, направлявшийся в соседнее поселение.
   В салоне никого, кроме пожилой пары, сидящей напротив места кондуктора, не оказывается. Сабина оплачивает проездной у хмурого водителя и выбирает место в самом конце прохода. Когда автобус трогается с места, девушка утомленно прикрывает веки, чувствуя их болезненную тяжесть. Ей хочется спать, руки тяжело лежат на спортивной сумке, уместившейся на коленях, дыхание постепенно становится все более глубоким и размеренным, и она сама не замечает, в какое мгновение разум проваливается в темное видение.
   'Сабина стоит по щиколотку в мутной стоячей воде. Она не видит своих стоп, но чувствует, что босиком. Сверху на нее падает свет лампочки на длинном шнуре, которая раскачивается из стороны в сторону. Кажется, она находится в комнате, но стен не видно, только низкий потолок и залитый пол. Девушка с трудом перебирает ноги, как будто преодолевает сопротивление воздуха, чтобы сделать даже крошечный шаг. Откуда-то она знает, что ей нужно продолжать идти, ведь если она остановится - случится что-то страшное. Однако сил становится все меньше, сама вода будто твердеет, и в какой-то миг уже лед сковывает ноги Сабины. Холод пробирается в тело, расписывает его морозными узорами, расцветающими на коже почему-то красными линиями. Вскоре линии начинают складываться в слова.
   'Сабина' - сотня ее имен расплывается на руках и оголенном животе. Они похожи на частицы калейдоскопа, причудливо изменяющие форму, создавая что-то совершенно иное, скрытое по смыслу ото всех, кроме нее.
   Лампочка продолжает движения маятника, образ ее тоже искажается, и вот это уже часы с боем, отсчитывающие низким звоном: 'Бом-м-м. Бом-м-м'. Льда больше нет, теперь это кровь, ледяная, покрытая мутной пленкой. Сабина опускает ладонь в багряную жижу и достает оттуда охотничий нож. Она заносит руку и с силой опускает ее, направляя остро блестящее в мигающем свете лезвие вниз. Еще раз и еще. Нож вспарывает жидкость так, словно это человеческая плоть, и вот уже на девушку смотрят подернутые мутной пленкой глаза незнакомой женщины. В животе у нее нож, и держит его Сабина. Губы женщины размыкаются и произносят:
   - Ложь'.
   Голова девушки соскальзывает с подголовника сидения, и она просыпается. Рубашка неприятно липнет к спине, шея тоже чуть влажная, хотя в автобусе прохладно.
   В окне скользит полоса лесного массива, значит, они уже выехали с жилой части города. Облака напротив, кажутся чем-то недвижимым, застывшим на месте, хотя в реальности все иначе. Солнце на два пальца показалось на горизонте, и холодный утренний свет слепящими вспышками пробивается то тут, то там, стреляет полосами в окна, невесомо ложится на кожу, а затем соскальзывает при очередном изгибе дороги. Дурной сон все не отпускает, и мысли путаются.
   Чиркен встречает девушку прямо на остановке. Отметив ее бледность, с разрешения забирает у нее сумку с вещами и ведет к оставленной у поворота на съезд машине - массивному внедорожнику запыленного вида.
   Когда Сабина садится на пассажирское кресло рядом с водителем, волосы, заплетенные в косу, цепляются за пряжку ремня безопасности, и девушка некоторое время пытается их освободить, но руки все еще неприятно вялые после обрывистого сна.
   - Позволите? - спрашивает мужчина и, перегнувшись со своего места, аккуратно выпутывает пряди. В его движениях ничего предосудительного, лишь спокойная сосредоточенность и проявление заботы. Сабина ощущает приятный запах - древесные и кожаные ноты, смотрит, как солнце высвечивает радужку тёмных глаз до прозрачного янтаря. Дыхание больше не сжимается скрученной петлей, не оседает сухостью на губах, не холодит горло.
   Какое-то время в салоне автомобиля царит тишина. Она растекается между ними как чернила, разлитые по бумаге, способные рассказать о многом, но потраченные впустую из-за неосторожного движения писца. Из динамиков еле слышно играет незатейливая мелодия. Грустные, чуть хрипловатые напевы флейты и перебор клавишных. Она звучит знакомо для Сабины, но девушка ее не узнает, так, словно это просто дежавю о том, чего никогда не было.
   Они въезжают на серпантин, и хотя автомобиль резко сбрасывает скорость, дорога выглядит сложной, поэтому девушка не уверена, что ей стоит начинать разговор. Однако вскоре желание прервать ставшую неестественной паузу все же пересиливает.
   - Что это за мелодия? - спрашивает она. Чиркен мельком бросает на нее взгляд, прежде чем вернуть свое внимание к дороге. Он не выглядит стесненным молчанием, но охотно поддерживает разговор.
   - Из оперы Глюка Орфей и Эвридика. Танец блаженных теней. Орфей ищет свою погибшую жену Эвридику среди них в Элизиуме, - мужчина постукивает пальцем по рулю в такт музыкальному переходу и улыбается. - Мне нравится сюжетная классическая музыка. Не просто танец или песня, а целая история.
   - И что происходит? - Сабина остается сидеть с отвернутой в сторону окна головой, но наблюдает за собеседником через отражение. - Я никогда не видела этой оперы, хотя и знаю сюжет мифа.
   У ее матери был когда-то большой и красочный атлас мифов Древней Греции. Девочкой ей нравилось часами просиживать за ним, представляя себя кем-то из героев или всемогущих богов. Будь она и в самом деле сильной, то ее дом не был бы местом, наполнявшим каждый вдох свинцовой тяжестью, когда не знаешь, получится ли сделать еще один после него.
   - Все лишь немного отличается. Тени возвращают Орфею его возлюбленную, но он вынужден молчать, и Эвридика уверена, что супруг оставил ее, что она совсем одна. В конце концов, юноша не выдерживает ее горестных речей, и оборачивается.
   - Наверное, она действительно чувствовала себя покинутой, пока оставалась в подземном мире. Вокруг только тени, и она сама - одна из них, - девушка проводит пальцем по обивке автомобильной двери, рассеянно наблюдая, как дорогу все больше заволакивает мглистый туман. Она вырвалась из своего подземного царства много лет назад. Только почему кажется, что его след жирной сажей тянется за ней до сих пор?
   - Вас что-то беспокоит? Вы показались мне встревоженной, - что-то в голосе Чиркена словно просит доверять ему, и Сабине хочется сдаться этому мимолетному обещанию безопасности.
   - Просто еще раз поняла для себя, что не хочу больше оставаться в городе. Ваше предложение оказалось как нельзя кстати, - она скованно пожимает плечами.
   Мужчина качает головой:
   - У нас довольно дремучие места, еще захотите сбежать обратно. Связь ловит не всегда, Интернет тоже сбоит, хоть он и спутниковый. Как бы вас на подступах к городу ловить не пришлось, - смеется.
   Чиркен шутит, но отчего-то Сабину на мгновение пробирает дрожь - она вспоминает рассказанную им историю о том, как его сын оказался в больнице. Возможно, места действительно дремучие, и кто знает, какие звери там водятся. Звери ли.
   - Меня это даже радует, - наперекор собственным тревогам отвечает девушка. - Не хочу ничего знать.
   Как легко было бы жить в неведении. Ей было известно, что порой ужасные дни просто стираются из памяти человека. Жаль, что с ней этого так и не случилось. Она помнила из своего ужасного дня все до каждой незначительной детали. Тиканье часов. Смех ребятни за окном. Обои, впитавшие красный цвет. Чужое лицо, искаженное до неузнаваемости, покрытое темными брызгами.
   - После произошедшего это неудивительно, - тон мужчины мягко стелется, успокаивая взбудораженное сознание. Чтобы отвлечь ее, Чиркен принимается рассказывать о здешних лесах, животных, их населяющих, - оказывается, территория вокруг возвышенности относилась к охраняемым природным территориям, и он в охотничий сезон даже выполнял обязанности местного егеря.
   Голос у него необыкновенный, чистый и глубокий, с множеством оттенков, которые словно акварельные краски, брошенные в воду, сплетаются в единое полотно удивительного рисунка. Сабина чувствует, как бледнеет призрак недавнего кошмара, как хочется закрыть глаза, и погрузиться в эту наполненную теплую мягкость как в одеяло. Она снова почти засыпает, и сны ее обещают быть светлыми, когда чувствует вибрацию в кармане пальто.
   На экране смартфона светится 'Лечебница-психиатр'. Солнце наискось ложится на зеркальную поверхность, стирает написанное, сливая все в слепящий глаза блик. Внутри Сабины ворочается липкая досада, смешанная с опаской. Она не любит получать эти звонки.
   - Ответите? Я уберу звук, - рука Чиркена тянется к приборной панели, чтобы убавить громкость.
   - Спасибо, я недолго.
   Отвечать девушке совсем не хочется, но в то же время она понимает, что звонок может быть срочным, и пересиливает себя, нажимая на кнопку принятия вызова. В динамике неразборчиво шуршит, раздается щелчок, после которого до нее доносится знакомый голос.
   Сабина слушает, и чужие слова долетают до нее как будто издалека, не складываясь в общий смысл, а как бы существуя сами по себе. Почему, ну почему ее жизнь продолжает превращаться в дурное искажение кривых зеркал, где линии изломаны, а образ словно из детских кошмаров?
   - Как она могла узнать? - девушка закрывает глаза, не в силах справиться с подступившим к горлу комком из неразборчивых чувств. - У нее же нет доступа к телефону.
   Рука крепче сжимается на металлическом корпусе, пальцы белеют, как белеют и сжатые вместе губы. Однако, когда Сабина отвечает, ее голос лишен какого-либо раздражения:
   - Постараюсь, - внутри нее словно камнепад, опадающий в пропасть, тянет и сосет под ложечкой.
   Она прощается с врачом, и какое-то время продолжает смотреть на потухнувший экран телефона. Ладони почти не чувствуются, будто их надолго оставили в ледяной воде.
   Взгляд Чиркена, пытливый, но ненавязчивый, девушка чувствует почти что кожей. Так орнитолог может наблюдать за интересной птицей, изучая ее повадки и пытаясь предугадать следующее движение.
   Расслышал ли он разговор? Если да, то что об этом может подумать? Сабине не хочется, чтобы спутник знал о том, где сейчас ее мать. Она ненавидит вопросы, которые следуют за этим.
   Однако мужчина, сознательно или нет, уводит разговор в совсем иное русло:
   - Вы рисуете?
   Неужели это все, о чем он спросит? У Сабины не сразу получается переключиться на новое обсуждение, она какое-то время собирается с мыслями.
   - Мне больше нравится наблюдать за тем, как рисует кто-то еще, - все же говорит она.
   - Вот как. Наблюдение порой требует большой выдержки. Хочется вмешаться в процесс. Направить его своей рукой, - мужская рука вновь тянется к магнитоле и возвращает в салон звучание музыки.
   У Сабины остается впечатление, что мужчина хотел сказать о другом, но спросить напрямую она не решается, и просто молчит. Чиркен же снова благодушно улыбается и продолжает:
   - Буду рад увидеть вас в своей мастерской - думаю, вам там понравится. Может быть, захотите приобщиться к процессу. Могу дать несколько уроков.
   Девушка прочищает горло, чувствуя необъяснимую робость, прежде чем ответить:
   - Я училась когда-то, - ей приходится приложить усилие, чтобы совладать с дыханием, прежде чем закончить. - Моя мать была художницей, как и вы, и часто рисовала дома.
   Говорить о матери сейчас особенно тяжело, и Сабина не понимает себя - зачем она вновь и вновь обращается к ее образу в своей памяти? Почему не может стереть, забыть...бросить? Как та бросила ее.
   Воспоминания бритвенной кромкой касаются разума, сворачиваются тугим клубком. Дни, когда дома были только они вдвоем, и мама рисовала. Раскладывать краски и кисти она всегда поручала Сабине, и девочка долго и обстоятельно укладывала все по цветами и размеру, в то время как мама подготавливала холст. Первым шел подмалевок, кончик кисти легко прикасался к грунту, оставляя пятна будущих силуэтов. Мама была разговорчивее, чем обычно, в такое время, она рассказывала, как работать со светом и тенью, накладывать и смешивать цвета. Только в эти мгновения Сабина чувствовала, что она может порадовать ее, что она для нее настоящий человек, а не чужая тень, случайно приставшая к ее собственной.
   Вопрос Чиркена возвращает ее из размышления:
   - Как зовут вашу маму? Может, мы где-то пересекались, рабочий круг у нас довольно узкий, многие друг друга знают в лицо или заочно.
   Неясное сожаление скатывается по языку легкой горечью. Многие в городе знали имя ее отчима, но немногие слышали о матери до того дня, как ее осудили за убийство мужа.
   - Марина Шолох, это ее девичья фамилия.
   Мужчина молчит недолго, но пауза все равно кажется слишком длинной.
   - Не слышал о такой.
   Сабина наблюдает за мужчиной и сразу чувствует, что он лжет. Она знает это по еле заметному изменению тона его голоса, напряжению, охватившему пальцы, сжимающие руль, небольшому отрыву спины от спинки водительского кресла. Единственное, чего девушка не может понять, солгал ли Чиркен в чем-то еще.
   ***
   На одном из поворотов серпантина они выезжают на широкую лесную колею, которую Сабина ни за что не заметила, если бы ехала одна - поворот на нее скрыт густым ельником и располагается под острым углом к линии движения. Даже во внедорожнике чувствуются резкие перепады высоты, когда машина переваливается через крутые ухабы. Наконец, они выезжают к относительно ровному горному оврагу. Справа кружится блестящей на солнце лентой мелкая река, а чуть в стороне, на подъеме, виднеется красивое здание в классическом стиле, чем-то похожем на баженовский.
   По мере того, как они подъезжают, и поместье становится ближе, девушка не отрывает свой взгляд от окна, впитывая чудесный вид. В центре здания расположена удивительная угловая купольная ротонда на световом барабане, окруженная пилястрами, от которой отходят два крыла здания. Верхняя часть ротонды украшена тремя оконными проемами круглой формы, снизу подпирают несколько ионических колонн, скрывающие проход к главному входу. Штукатурка фасада выглядит совсем новой, прямоугольные окна, длинные и узкие, лишены всяких украшений, но кое-где добавлены балконы с навесами от солнца и фронтонами. Несколько пристроек находятся с основным домом на разной высоте, из-за чего возникает впечатление раскидистой клумбы, но выглядит все согласованно и соразмерно. Вокруг здания кружится негустой подлесок, не знавший строгой руки садовника, и природная естественность только добавляет исключительность, превращая все в место ностальгии из книжных историй.
   Машина останавливается у крыльца, и девушка замечает двух черных собак, сидящих на ступенях. Признаться, сначала она и вовсе принимает их за декоративные скульптуры, так неподвижно они выглядят. Когда Чиркен глушит двигатель и открывает дверь с водительской стороны, псы синхронно срываются с места и кидаются в его сторону. Все впечатление об их сдержанности разбивается о радостный лай, с которым они приветствуют хозяина.
   Мужчина с видимым удовольствием наглаживает лобастые вихрастые головы и оглядывается на Сабину, остающуюся в машине и наблюдающую за происходящим. Она не рискует выйти. Почему-то, когда Чиркен упоминал собак, ей представлялся кто-то поменьше размером.
   - Вы ведь не боитесь собак? - спрашивает мужчина с улыбкой.
   Девушка качает головой и все же покидает машину, нерешительно приближаясь к Чиркену. Тот отдает псам команду сидеть, которую они моментально выполняют.
   - Позволите вашу руку? - спрашивает он у Сабины, и она протягивает ему ладонь. Кожа у него горячая и сухая.
   - Своя, - говорит мужчина собакам, приближая девичью кисть к их мордам. Мокрые холодные носы щекотно поддевают пальцы, и девушка стремится сжать их, когда процедура знакомства оказывается завершена.
   - Они не сразу, но привыкнут к вам, и не волнуйтесь, на первые дни вашего пребывания здесь ночевать их оставлю в охотничьем домике - он неподалеку, в десяти минутах. У вас, кажется, никогда не было собак? - замечает Чиркен, он держит обе руки на загривках питомцев, пока те уселись у его ног и смотрят на Сабину большими умными глазами. - Справа Виз, слева Ареш.
   Девушка с трудом отрывает от псов свой взгляд, поднимая его к мужскому лицу, на котором притаилась необидная насмешка.
   - Эти имена что-то значат?
   - Возможно, я не интересовался этим, клички им выбирал мой сын, мы тогда только переехали сюда, - мужчина переводит взгляд на оставленный с открытыми дверями внедорожник. - Мне нужно отогнать машину, вы пока можете заходить в дом и осмотреться. Я вернусь, и все вам покажу.
   - А Тимур?
   - В это время он еще спит, вряд ли до обеда появится, - качает головой Чиркен и, передав девушке ее сумку, отъезжает по уходящей за дом извилиной дороге. Собак он берет с собой, и девушка чувствует облегчение - псы выглядят дружелюбными и воспитанными, но она все равно ощущает некоторое беспокойство рядом с ними.
   Оставшись одна, Сабина с интересом оглядывается. Воздух, чистый и сладкий как березовая слеза, непривычно заполняет легкие, кажется, что его слишком много. В груди теснит, но теснота эта приятная и желанная. Так чувствует себя пловец, когда наконец выныривает на поверхность с глубины. Девушка на мгновение прикрывает глаза, вслушивается в трение листьев на необычно нежном для осени ветру, наслаждается тающим на коже солнечным светом, который порождает под веками все новые и новые вспышки. Тихо. Безмятежно.
   Однако вскоре приятная расслабленность разбивается об острое чувство опасности. Осознания еще не наступило, а тело уже знает, встречает старого недруга, ускорив ток крови, участив дыхание, приготовившись сражаться или бежать от чьего-то недоброго внимания. Как репейник цепляется за одежду, начиная неудобно стягивать ее при каждом движении, так и этот взгляд всаживается прочными крючьями в ее голову, сдирает кожу, ввинчивается в глубину. Девушка остается неподвижной, только слух ее весь делается болезненно острым, отслеживая случайный шорох или треск валежника.
   Чудится, или нет? Чиркен ведь не мог вернуться так быстро? Медленно она приоткрывает глаза, сперва скрывая их блеск под опущенными ресницами, а затем, уже не скрываясь, всматривается в разобщенные ряды осин, перемежающихся с сухостоем, и тянущийся позади них густой ельник.
   Никого. Затылок продолжает свербить, перекатывать шершавой волной мурашки, стягивая их вниз по позвоночнику. Тогда Сабина резко оборачивается в сторону дома, оставшегося за ее спиной. Ей кажется, что возле одной из пристроек она уловила неясную тень. Мог ли это быть Тимур, проснувшийся раньше времени и выглянувший проверить гостью? Но Чиркен упоминал, что сын пока остается в инвалидном кресле и не может ходить самостоятельно.
   Девушка чувствует нарастающее беспокойство. Неужели даже здесь, за много километров от города, она не может почувствовать себя в безопасности?
   Раздается шелест крыльев, и с того места, где Сабина заметила движение, вспархивает темная птица, поднимаясь к скату пристройки. Всего лишь ворона! Видимо, последние дни и в самом деле заставили ее бояться собственной тени.
   Ворона наблюдает за девушкой блестящими пуговками глаз, перебирая когтями по рейке искусно сделанного карниза. Странно - что городская птица забыла в лесу?
   Успокоившись, Сабина резко топает ногой на чернуху, но та совершенно не обращает внимания на попытки согнать ее с облюбованного места. Чувствуя нерациональную досаду, девушка поднимается на крыльцо главного здания. Оставаться снаружи ей больше не хочется.
   Резные двери оказываются не заперты. Просторная светлая передняя с двухуровневыми окнами с арочными проходами в левое и правое крыло здания завешана картинами, преимущественно разного рода пейзажами, и Сабина не уверена, принадлежат ли какие-то из них авторству Чиркена, хотя попадаются и несколько полотен с неопределенным содержанием, которые выглядят довольно старыми. За одним из прямоугольных порталов прямо рядом с главным входом девушка обнаруживает что-то вроде библиотеки - стены комнаты подпирают книжные стеллажи высотой до самого потолка, у дальнего конца расположено несколько кресел и приставленные к ним угловые столики. Еще один стол солидных размеров обрамлен с обеих сторон вытянутыми окнами, на нем разложены стопкой сложенные белые листы бумаги и стопки книг с закладками. У самого края столешницы в мраморной подставке разместились остро наточенные карандаши и разноцветные канцелярские ножи, которых было, кажется, даже больше карандашей. Ее мать всегда точила карандаши ножом, никогда обычными точилками.
   У пары лезвие оказывается выдвинутым, когда Сабина подходит рассмотреть поближе. При взгляде на них внутри рождается мутная маета. Какой-то ее части хочется взять один из них в руки, оценить остроту, провести по хрупкому металлу пальцем, но дыхание учащается при одной только мысли об этом. Даже когда готовила, девушка старалась не использовать ножи.
   Отведя взгляд от поблескивающих лезвий, Сабина обращает внимание на лежащий в стороне от прочих книг пухлый том в тканевом переплете, из-под корешка которого выглядывает алая ленточная закладка. 'Цветочная традиция: история, поэзия и символизм в учении о цветах' - значится на обложке.
   Интересно, кто из жителей поместья поклонник флориографии? Недавнее беспокойство не успело сойти на нет, и руки хочется чем-то занять, поэтому девушка поднимает книгу и раскрывает на заложенном лентой месте.
   Шрифт стилизован под ручное письмо, и на секунду Сабина пытается уцепиться за кончик даже не мысли, а ускользающего воспоминания, но ощущение быстро проходит, когда она замечает, что один из абзацев на странице выделен карандашом:
   'Плутону (Гадесу, Аиду) и Прозерпине (Персефоне) были посвящены нарцисс, адиантум и кипарис, который, однажды срубленный, не сможет вырасти вновь. Моры носили венки из нарциссов, аромат которых был настолько мучительно сладок, что доводил до безумия'.
   Кожу вспарывают мурашки, от волнения зрение на мгновение теряет свою четкость, размывая цвета, растворяя формы и собирая их в образ мертвого цветка. В руках такой же мертвой Маши.
   Какое горькое совпадение. Порой ей представлялось, что, как и для Персефоны, в самый омерзительный момент земля разверзнется у нее под ногами, и она провалится куда угодно, лишь бы не оставаться там, где была она, и вместе с ней провалятся боль, злость и тошнотворное чувство собственной беспомощности. Миф и прежде казался ей до странности постылым, тошным, вместо истории любви Сабина видела в нем лишь мучения жертвы и преступное оцепенение той, что должна была стать спасителем. Однако теперь сквозь строки проглядывает что-то и вовсе почти зловещее.
   Слова о нарциссах вновь вызывают в памяти изрезанное тело, сухоцвет в безжизненной руке. Когда же воспоминания оставят ее, упокоят измученный образ в глубине вороха случайностей? Прими она решение пойти на похороны, стало бы ей легче, или все сделалось лишь острее и невыносимее?
   Девушка захлопывает книгу и возвращает ее на прежнее место. Хотя еще несколько минут назад она стремилась скрыться в здании, теперь хочется на свежий воздух, и она разворачивается, чтобы вернуться в холл, но вздрагивает от неожиданности.
   У дверей в комнату на нее молча смотрит бледный темноволосый юноша, сидящий в электрическом инвалидном кресле. Он, судя по всему, уже какое-то время наблюдает за ней, однако Сабина не слышала ни шороха шин, ни паркетного скрипа под тяжестью машины.
   Девушка с плохо скрываемым интересом вглядывается в Тимура - со дня их встречи прошел не один месяц, и знакомство их, пусть и недолгое, по неясной причине оставило у нее сильное впечатление. Теперь он словно бы раздался в плечах и набрал здоровый вес - когда его привезли в их больницу, юноша выглядел изможденным и эмоционально нестабильным. Волосы парня уложены на строгий боковой пробор, черная водолазка подпирает шею высоким воротом, из-за чего светлая кожа кажется совсем белой, но все же не производит впечатления истощения, вызванного долгим восстановлением.
   - Здравствуй, - говорит наконец она. Руки снова просят взять что-то, повертеть в пальцах, словно в этих проворотах и кручениях она сможет потерять все мысли, говорить приятными любезностями, и словно бы не быть, раствориться в пустых бессмысленных звуках.
   Тимур тоже разглядывает ее, и взгляд его похож на шкатулку с секретом - на поверхности одно, но сокрыто иное. Его хочется разгадать, додумать, как и прежде, когда между ними было совсем мало слов. Сабина не может определить, что видит в мерцании темных глаз. Быть может, это неприязнь? Или интерес?
   - Знаешь, для чего он тебя привез? - голос его набирает силу, подбородок опускается ближе к груди, темные глаза сверлят ее из-под острого разлета бровей. Он не делает вид, что забыл ее, и говорит без церемоний, как со старой знакомой.
   Уголки рта девушки чуть дрожат, складываются в дружелюбную улыбку, но так и норовят опуститься обратно:
   - Потому что хочет, чтобы ты быстрее встал на ноги, полагаю, - их беседа напоминает фильм, включенный с середины, предназначенный тому, кто уже смотрел его однажды. Как будто время, проведенные в больнице, - взгляд во взгляд, случайное касание - случилось только что и еще не успело стереться из памяти.
   На лице Тимура появляется ухмылка, быстро переходящая в смешок, сцеженный в сжатый кулак, поднесенный ко рту. Неприятное подозрение, что он просто забавляется над нею, овладевает Сабиной, и она плотнее сжимает губы. Впрочем, юноша вскоре серьезнеет и произносит уже без следа насмешки:
   - Боюсь, это последнее, чего он хочет, - видя непонимание девушки, он чуть склоняет голову к плечу и поясняет со зловещей откровенностью. - Пока я остаюсь в этом кресле, ему легче меня контролировать. Хотя допускаю, что он руководствуется какими-то собственными представлениями о моем благе. Правда, это ничего не меняет. Для меня.
   Теперь ей приходится напрячь слух, чтобы разобрать его слова, тонкие и слабые, как натянувшаяся до предела нить. Кажется, еще немного - и напряжение лопнет, разорвется в расползающемся волокне.
   - Тогда для чего, по-твоему, я здесь? - она не может уловить значения его ответа, оттого ощущение сюрреальности не отпускает Сабину. Может ли быть так, что она не очнулась от своего кошмара в автобусе, а так и продолжает видеть причудливый сон?
   Парень подпирает подбородок рукой, сложенной на подлокотник кресла, и скашивает взгляд в сторону, прислушиваясь к чему-то. Его губы вновь искажает недобрая усмешка, и он отвечает, но будто обращаясь к кому-то еще:
   - Отец думает, ты будешь крючком для меня, за который он будет дергать, заставляя подчиняться. Но может, все повернется иначе - ты станешь крючком для него, и дергать за него смогу уже я, - под конец его голос снова полон злого веселья.
   - Тимур, - в проходе появляется Чиркен. Кажется, слова юноши были предназначены отцу, а не ей.
   В тоне мужчины слышится предупреждение, он встает позади коляски сына и кладет обе ладони на ручки сопровождающего. Парень наклоняет голову вперед, что-то тихо и раздосадованно ему говорит, потом разворачивается на кресле, ничуть не заботясь о том, что может задеть отца, и скрывается в коридоре. Посторонившийся, чтобы пропустить его, Чиркен возвращается в комнату и подходит к Сабине с извиняющейся улыбкой. Собак нигде не видно.
   - Не воспринимайте его слова всерьез, он может вести себя вздорно временами. Хоть вы и почти ровесники, сын порой совсем как подросток.
   - Все в порядке, - девушка хоть и отвечает вежливо, на мужчину не смотрит. Речь юноши была скомканной и на первый взгляд бессвязной, как если бы кто-то смял лист бумаги с нанесенным на него рисунком, извращая все значение изначально правильных и ясных линий. Сабина не поняла ничего из того, о чем он говорил, и либо она чего-то не знала, либо... При психических расстройствах мышление часто оказывается повреждено. Реплики Тимура, лишенные очевидного ей смысла, вполне вписывались в эту догадку. Чиркен ведь упоминал о психической болезни его матери.
   Мужчина возвращает ее внимание к себе, мягко дотронувшись до ее плеча. Дождавшись, пока Сабина вновь поднимет на него глаза, со всей серьезностью произносит:
   - Сын может говорить что угодно, но пока вы здесь, я позабочусь о том, чтобы вы были спокойны и довольны своим пребыванием в стенах нашего дома. И еще одно - Тимур может быть весьма...хитрым. Особенно, когда пытается добиться своего. Прошу, не идите у него на поводу и не верьте всему, что он говорит.
   После мужчина показывает ей дом. Комнаты, прямоугольные, овальные и даже круглые, заполнены темным деревом панельных стен и пола, кое-где открыты высокие окна, пуская внутрь медвяный запах леса. Солнечный свет, преломляющийся сквозь оконные стекла, кружит мелкие пылинки словно бесчисленные звезды в космическом полотне, будто кто-то развесил искрящуюся прозрачную ткань. Поместье, небольшое и уютное, дышит лесным дурманом, перебирает причудливые звуки птиц, прокатывается дуновением воздуха по ногам, принося в них приятную тяжесть и желание прилечь, отдохнуть. Домашних растений нигде нет, вместо них украшением служат картины - порой в самых неожиданных местах. Кое-где Сабина замечает репродукции известных работ, выполненные очень талантливо.
   Наконец Чиркен отводит ее в спальню, в которой ей предстоит жить. Комната отличается от остальных в доме. Мебель, стены, шторы - все светлое и новое. Изящная спинка кровати с воздушным тюлевым пологом, стеллаж с витыми подпорками по бокам, заполненный книгами, в том числе по медицине. Есть здесь и цветы в нарядных кашпо, и кремовый круглый ковер с длинным ворсом, и пухлые подушки в вязаных наволочках с кисточками на обитом мягким плюшем кресле. Спальня выглядит, скорее, девичьей и продуманной до мелочей. Она кажется Сабине совершенно волшебной, словно из другой жизни, которой у нее никогда не было.
   - Эта комната предназначалась для моей дочери, ремонтные работы только недавно завершили, - объясняет мужчина, наблюдая за тем, как девушка проводит рукой по гладкой поверхности укрытых шелковыми обоями стен.
   - У вас есть дочь? - девушка с интересом оборачивается к своему спутнику. Отчего-то она успела решить, что Тимур - его единственный ребенок.
   - Она уже взрослая, чуть старше сына, и всю жизнь жила отдельно от меня с матерью, пока с той не случилось несчастье. Я надеялся, что мы сможем постепенно найти общий язык, но пока рано об этом говорить. Мы с ней сейчас словно незнакомцы друг для друга, - мужчина выглядит опечаленным, говоря об этом, и Сабина вновь чувствует неуловимую маету.
   - Все ли в порядке, если я займу эту комнату? - спрашивает она. - Она ведь для вашей дочери.
   - Мне будет приятно, если вы будете в ней жить все то время, что проведете у нас. Грустно видеть ее пустой и запертой, - тень на лице Чиркена быстро исчезает за новой широкой улыбкой. - Располагайтесь, а я пока организую обед - в этом доме главный повар я, так что если есть пожелания, не стесняйтесь.
   - Я всеядна, - девушка тоже улыбается, потом вспоминает о том, что хотела уточнить. - А что насчет Тимура? Когда мне приступать?
   Юношу во время осмотра дома она больше не видела, однако, когда они с хозяином поместья проходили мимо его комнаты, слышала оттуда какие-то звуки.
   - Обед он пропускает, а вот на ужин явится - у нас с ним принято вечером всегда есть вместе. Тогда и решите, что и как, - мужчина прощается и оставляет ее одну.
   Девушка проходит к высокой кровати и осторожно присаживается на ее край, затем откидывается на спину. Покрывало нежно щекочет ладонь, когда она сжимает ткань в пальцах. От него пахнет чем-то свежим и травяным, и Сабина поворачивает набок, утыкаясь носом в этот успокаивающий аромат.
   Она чувствует - есть что-то, о чем перед ней умолчали. Как тень надвигающегося шторма покрывает землю в предвестии своего появления, так и в словах отца и сына девушка слышит особый смысл, понять который ей пока не дано. Словно челнок, вкрадчивый шепот тревоги то касается ее сознания, то скрывается в глубине. Не обернется ли ее скоропалительное соглашение на предложение о работе неприятностями? С другой стороны, сейчас все видится ей в преувеличенно мрачном свете. Место, в котором ей предстоит жить, будто вышло со страниц любимых в детстве историй, наниматель внимателен и учтив. Это не первый ее трудный в общении подопечный, а недомолвки - что ж, у многих семей есть свои скелеты в шкафу.
   У некоторых даже настоящие.
  
  Глава 5.
  
  На ужин Чиркен подает тушеную в сливочном соусе зайчатину, слоеный рулет с черемшой и запеченный с медом и розмарином корнеплод, который Сабина не узнает - он оказывается пастернаком. Комната, служившая столовой, заполнена мягким желтоватым светом, похожим на свечной, овальный - в унисон с комнатой - стол накрыт темно-зеленой скатертью, на которой особенно выделялась белизна нарядного сервиза. Хозяин, как ему и полагается, занял место во главе стола, по правую руку от него расположился Тимур. Слева от себя Чиркен пригласил сесть гостью, которая чувствовала себя неоднозначно. Ей и приятно было находиться здесь, и в то же время что-то внутри изнывало маетой от какой-то торжественности обстановки.
  - Я считаю, что семья хотя бы раз в день должна есть вместе, - улыбается мужчина, разливая по тонким стаканам сухое вино, откупоренное им немного ранее. - Мы с сыном встаем и, соответственно, завтракаем в разное время, обед иногда и вовсе пропускаем, но каждый вечер обязательно собираемся вместе за одним столом. Это наша традиция. Обычно приготовлением ужина занимаюсь я, но Тимур тоже иногда вызывается. Может, он решит порадовать нас чем-то в ближайшие дни?
  Чиркен протягивает руку к сидящему рядом сыну и несколько раз хлопает его по предплечью. Тимур выглядит тихим и ни на кого не смотрит, разглядывая содержимое тарелки. Когда Сабина появилась в столовой, он спокойно поприветствовал ее, словно и не было того разговора в библиотеке.
  - Очень вкусно, - искренне хвалит еду девушка, пробуя понемногу от разных кусочков, которые мужчина любезно накладывает для нее.
  - Рад, что вам нравится, - заметно, что слова гостьи приходятся по душе хозяину поместья. - Мне хотелось отпраздновать ваше прибытие в наш дом и еще раз поблагодарить за то, что согласились приехать. Надеюсь, время, проведенное вами здесь, оставит после себя только самые лучшие впечатления, и вы останетесь с нами подольше.
  - Вы слишком добры, - бормочет Сабина, вновь чувствуя себя не в своей тарелке. Она не привыкла, чтобы какой-то человек относился к ней с таким вниманием и предупредительностью. В ее жизни все эти годы была только Любовь Григорьевна, кто заботился о ней, но они были, скорее, приятельницами, чем близкими подругами. Ей даже сложно было вспомнить, когда простому ее присутствию кто-то придавал такое значение. В конце концов, кто она здесь - обычная наемная сотрудница. Однако Чиркен с самого начала обращался с ней как с долгожданной и важной гостьей. Это отчего-то царапало горло, подступало к глазам влажным горячим блеском, опаляло щеки робким, едва уловимым жаром.
  За ужином девушка узнает об истории поместья и роли рода Пашуковых в истории их города, который раньше был простым починком, подаренным монастырю. После секуляризационной реформы, изымавшей церковные владения в пользу государства, село вошло в состав губернии. Крестьяне были приписаны к заводам, многие пришли в разорение, и торговля совсем захирела, пока позже поселком не выбрал свою летнюю резиденцию известный писатель, и не появились школы и первый синематограф, вновь превращая его в большое селение. А когда крупный помещик, Николай Дмитриевич Пашуков, открыл там шерстомойную фабрику, селение и вовсе обросло в город. Сам помещик отстроил себе резиденцию на близлежащей возвышенности, которую со временем стали называть его именем.
  - Пашуковы мирно прожили здесь почти семьдесят лет, пока не случилась Октябрьская революция, - Чиркен делится историей своей семьи с неподдельным интересом. Видно, что рассказывать о своих корнях доставляет ему ни с чем не сравнимое удовольствие. Тимур слушает рассказ так же внимательно, как и Сабина, будто прежде ему его слышать не доводилось. - Правнук того первого Пашукова Константин вместе с молодой женой уже несколько лет, как унаследовал все состояние - его дед, а после и отец скончались четырьмя годами ранее, когда в губернии вспыхнула холера. С ними проживали младший брат Константина, Петр, и их овдовевшая мать Софья. Народные волнения почти не тронули наш город, все продолжали жить, как прежде. Рабочие, надо заметить, Пашуковых уважали, те и больницы со школами содержали, и программы для народа организовывали, так что никто бесчинств не творил. Однажды только пришла крестьянская делегация поговорить о земле, но Константин уговорил их подождать, когда будет рассматриваться земельный вопрос на созыве Учредительного собрания. Среди них был один враждебно настроенный солдат, однако остальные на его подначивания не повелись. Кстати, у Пашуковых на тот момент имелись и охранные грамоты - крестник покойного Пашукова-старшего вошел в Моссовет сразу после революции, он и справил документы всей семье на случай угрозы жизни.
  - Так они смогли пережить смену власти без потерь? - спрашивает Сабина, а сама ощущает направленный на себя интерес Тимура, как если бы он был солнечным лучом, падающего на оголенную кожу сквозь проем неплотно задернутой шторы. Сначала незаметный, теперь он заставляет девушку испытывать смутное беспокойство. Парень все дольше задерживал на ней свой взгляд, почти беззастенчиво рассматривая, пока слушал отца.
  - К сожалению, нет. Не знаю, что стало причиной, но Петр рассорился с братом и оставил семью, чтобы стать одним из лидеров белого движения, за что через год его расстреляли. Мать братьев умерла от тифа, и супружеская пара остались одни, детей у них на тот момент еще не было. Жена Константина, Анна, тоже перенесла болезнь, но оправилась. Чета уехала на юг, в Крым - думаю, у них были планы пересечь границу - однако что-то не срослось, и они вернулись. Константин получил статус народного художника благодаря все тому же знакомству, в 20-х годах под его руководством в поместье открывается одна из Государственных свободных художественных мастерских. Потом, уже при его сыне, здесь был Дом писателей, а одно время, когда участились случаи политического злоупотребления психиатрией, даже тюремная психиатрическая больница. Держали в ней в основном политических заключенных, но обычных пациентов тоже хватало. Одна из пристроек, бывшая карцером для особо буйных, осталась с тех пор нетронутой - там, правда, ничего интересного, мы его больше как кладовку используем.
  Сабина замечает краем глаза, что Тимур при упоминании карцера опускает голову, полотно скатерти мнется под его побелевшими пальцами. Услышав про тюремную больницу, она и сама чувствует себя не на месте - невольные мысли о матери путают разум, рассеивают ее внимание как расходящиеся круги от каменной гальки, разбивающей гладь воды.
  - После развала Союзов мой дед приватизировал поместье обратно, опять же, связи помогли. Теперь эта земля вновь стала наследием нашей семьи. Надеюсь, мои дети сохранят его, - Чиркен с грустной улыбкой смотрит на сына, затем переводит взгляд на девушку. - Я не утомил вас своими историями, юная барышня?
  Сабина всматривается в сгустившуюся тьму за окнами столовой, которая рождает в ней необъяснимое томление и нетерпение:
  - Мне понравилось слушать. Теперь этот дом выглядит немного иначе. Словно живой.
  - Говорят, старые места рано или поздно обретают свой характер. У нашего, наверное, не самый мирный, - мужчина смеется, его настроение сменилось так же быстро, как и до этого.
  После ужина Чиркен отпускает девушку вместе с Тимуром, который так и не проронил ни слова во время трапезы. Еще раньше хозяин дома попросил ее по надобности сообщать о поведении сына - на случай, если тот будет саботировать лечение, которое обещает быть довольно тягостным для парня, учитывая, что он до сих пор не встал на ноги. Сабина уже ознакомилась с его медицинской картой, но прогноз там был изложен весьма осторожный в формулировке. В таких случаях, как по опыту было известно девушке, многое зависит от самого пациента и его желания поправиться. Для нее оставалось загадкой, почему Тимур выступил против того, чтобы его лечили. Возможно, он боится неудачного исхода, поэтому и вовсе не хочет попробовать? Порой страх перед неуспехом может заставить человека отказаться от желаемого вовсе. Неизбывное, древнее стремление замереть перед лицом опасности - даже если это опасность провала.
  Комната парня располагается на первом этаже в западном крыле. Дверной проем, ведущий в нее, широкий, украшенный изрезанным ненавязчивым орнаментом наличниками и двойными дверями, открывающимися наружу.
  Тимур скрывается за еще одной дверью, ведущей, скорее всего, в ванную, чтобы переодеться во что-то более подходящее для их занятий. Сабина в это время с интересом осматривается. Стен не видно за полками, заставленными книгами, стол, примыкающий к дальнему окну, завален какими-то бумагами, инструментами для резьбы и поделками из дерева, законченными и нет. Девушка впервые задумывается о том, а чем же Тимур занимается. Он уже давно перешагнул школьный возраст, но от Чиркена она не слышала ничего, что могло бы дать подсказку, учится ли его сын или учился до несчастного случая.
  Поделки при ближайшем рассмотрении полностью приковывают к себе внимание Сабины. Животные и люди, вырезанные с невероятным изяществом и раскрашенные до того реалистично, что можно было засомневаться, что держишь в руках что-то неживое, сотворенное. Это были не просто фигурки - каждая в то же время являлась сложным механизмом.
  Девушка осторожно берет небольшую и старую на вид игрушку в виде вытянутого мальчика с угловатым лицом. Глаза его выписаны голубой краской, но то ли от времени, то ли от солнца она иссохла и потрескалась, пустив небольшие трещины, словно раскалывающие взгляд мальчика изнутри. Тонкие белые руки держатся за грудь, а на узкой спине, облаченной в красный сюртук, виднеется небольшая ручка-ворот, как у заводных шкатулок. Сабина берется за нее и медленно прокручивает по часовой стрелке. Руки мальчика разводятся в стороны вместе с лацканами сюртука, обнажая яму из распахнутых ребер, окрашенные в серое легкие и ярко-алое сердце, которое состоит из небольших пластин, приходящих в волновое движение по мере того, как ребенок разводит и сводит руки вслед за поворотами ручки. Кажется, что деревянное сердце бьется...
  Девушка чувствует, как от этого вида кожу возле основания шеи пробивает мурашками, и спешит остановить механизм. Игрушка показалась ей жуткой, хоть и талантливой.
  - Нравится? - голос позади нее становится неожиданностью, усиливая нервную дрожь. Вновь она не слышала ни звука открываемой двери, ни шуршания шин о деревянный настил. Отчего-то Сабине неуютно стоять к Тимуру спиной, и она спешит развернуться. Парень с притаившейся в уголках губ мрачной усмешкой наблюдает за ней.
  - Тонкая работа, - коротко отвечает ему девушка, продолжая сжимать фигурку в руке.
  - Нужно же мне было хоть что-то перенять от известного отца, - руки Тимура расслабленно опущены вдоль подлокотников кресла, но в глазах мелькает легкая тень, словно зрачки их расширились, а затем снова сузились, как у кота, наблюдающего за подвижной игрушкой. - Возьми себе.
  Он кивает на поделку.
  - Не нужно, - бормочет Сабина, возвращая игрушку обратно на место.
  - Это подарок драгоценной гостье, - ирония и серьезность мешаются в низком голосе юноши, не позволяя понять, чего же в нем на самом деле больше.
  Тимур успел сменить одежду на домашний мягкий костюм, состоявший из тонкой водолазки с высоким горлом и таких же штанов. Волосы, свободно опускающиеся волной чуть ниже ушей, практически сливаются с черным цветом ткани. Только легкий румянец на белоснежной коже дает понять, что перед ней человек, а не черно-белая картинка.
  Сабина наблюдает за тем, как подопечный, отмерев, подкатывает свое кресло вплотную к кровати и, оперев собственный вес на руки, пересаживается туда единым ловким движением. Все действия его выглядят уверенно до автоматизма. Она знает, что пациентам, пережившим травмы, приведшие к утрате или ограничению привычных возможностей, бывает сложно смириться с ощущением своей беспомощности, но Тимур не выглядит как тот, кто чувствует себя беспомощным. Напротив, от него исходит сила... и едва уловимая угроза.
  Юноша, расположившись на кровати, выжидающе смотрит на нее с каким-то затаенным выжиданием. Ей интересно, что скрывается за этим чувством и какие мысли бродят в его голове, но она отталкивает этот интерес вглубь сознания.
  В конце концов, это просто моя работа, - думает девушка и проходит к нему.
  - Сперва я осмотрю твои ноги, - предупреждает она, присаживаясь рядом с ним на покрывало, застилавшее кровать. Тимур укладывается спиной на подушки и запрокидывает голову к потолку, рассматривая на нем что-то, известное только ему. Лицо его ничего не выражает, как у человека, которого ничто не беспокоит, однако Сабина замечает вздувшиеся канаты вен на предплечьях юноши и напряженные кисти рук, почти готовые сжаться в кулаки. Ей не сложно догадаться, как он воспринимает все происходящее.
  - Это ничем не отличается от обычного осмотра в больнице, - только и говорит она.
  Девушка осторожно кладет руки поверх тонкой ткани штанов и принимается за подготовительный массаж. Она проходится по ногам подопечного поглаживаниями и растираниями, и по мере того, как движется вверх, движения ее замедляются, сменяясь на легкое разминание и прощупывание.
  - Твои мышцы в хорошем состоянии, - она поднимает взгляд на лицо Тимура и замирает. Сквозь ресницы его глаза влажно поблескивают, словно у хищного зверя, безотрывно наблюдающего за своей добычей и выжидающего момента напасть. Он ничего не отвечает на замечание Сабины и она, чуть помедлив, возвращается к массажу. - Со слов твоего отца я поняла, что ты отказывался от процедур реабилитации все это время. Занимаешься сам?
  - Это все бестолку, так что можешь особо не стараться, - голос юноши напряжен, хотя тело остается расслабленным под руками девушки.
  - Почему? Прошло не так много времени, травмы такого рода могут занимать несколько лет для полного восстановления.
  - Я их не чувствую, - отрывисто отвечает Тимур, отворачивая голову к окну. - Ног. Отец не сказал?
  Слышать это для девушки действительно неожиданность. Она думала, речь идет о рядовой реабилитации сложно заживающего перелома, но потеря чувствительности? В медицинской карте не было ни слова о повреждении позвоночника. Могла ли травма головы дать такой эффект? Или дело в чем-то еще? Она решает кое-что проверить.
  Девушка переходит к кинезиоупражнениям и, подхватив одну ногу Тимура под бедро и стопу, начинает сгибать и разгибать ее в суставе, внимательно наблюдая за лицом юноши. В какой-то момент она ненадолго ослабляет поддержку, но ничего не происходит - нога все так же свободно двигается. Никак не давая парню понять, что что-то не так, Сабина продолжает разминание и, размышляя, в какой-то момент отрешается от окружающего мира, в то время как руки продолжают монотонно двигаться без участия сознания.
  Двигательная способность у ее подопечного сохранена, но за все время он так и не смог встать с инвалидного кресла. Он не чувствует своих ног, несмотря на отсутствие травм, способных вызвать такой симптом. Если дело не в повреждении позвоночника и сенсорных отделов мозга, то может ли его проблема быть психологического, а не физиологического характера? Такое случалось, что пациент не мог встать не из-за травм как таковых, а из-за подсознательного нежелания этого делать. Один раз Сабине даже попалась женщина, не способная восстановить свою способность ходить из-за психического расстройства. Пока оставалась в инвалидном кресле, она имела заботу и поддержку от обычно холодного сына. Возможно, что-то изнутри мешает Тимуру восстановиться?
  Воспоминания притягивают за собой знакомый мотив, еле слышно резонируя в небо. Звуки, бархатные и низкие, щекочут горло, вибрируют на языке, скользят по коже пузырьками изнутри. Успокаивают. Она не замечает, как погружается в странное полусонное состояние, когда мысли медленно тянутся мимо, а тело наполняется тяжестью. Сознание резко возвращается в комнату, когда Сабина слышит Тимура:
  - Что это за мелодия? Я уже слышал ее от тебя, - девушка понимает, что тихие сонорные звуки издавала она сама. Иногда такое случалось, стоило ей о чем-то глубоко задуматься.
  - Тебе мешает? - спрашивает она. Юноша смотрит на нее, чуть склонив голову набок, черные волосы разметались по подушке, мягко переливаясь в свете прикроватной лампы. Сабине кажется, что она заснула и сейчас видит сон, так необычно чувствует себя сейчас.
  - Нет, - неожиданно приветливо отвечает ей парень. - Мне нравится. Только спать под нее хочется.
  - Это колыбельная, - девушка чуть улыбается и достает из кармана кардигана телефон и, найдя нужную композицию, кладет его на покрывало рядом с собой. Тихие переливчатые звуки фортепиано заполняют комнату. Парень закрывает глаза, вслушиваясь в музыку, пока девушка приступает к массажу второй его ноги.
  - Севастьянов?
  Сабина чувствует удивление.
  - Ты знаешь его? - работы композитора хоть и были довольно известны, но не у каждого на слуху.
  - Стиль узнаю, но не эту мелодию. Как она называется?
  Девушка улыбается. Он и не может ее знать, ведь эта музыка была создана для нее, Сабины.
  - У нее нет названия. Это...благодарность.
  - Звучит как какая-то история, - Тимур вновь, не отрываясь, смотрит ей в глаза, и у нее на мгновение перехватывает дыхание от овладевшего ее чувства. Оно не имеет общего с волнением, которое можно было бы испытать молодой девушке рядом с красивым юношей. Скорее, опаска, смешанная с любопытством. Сабина чувствует биение жилки на своей шее и видит, как парень опускает туда свой взгляд.
  - Возможно, я расскажу тебе ее, если..., - она проходится чуть сильнее, чем нужно, по чувствительному месту под коленом, но Тимур даже не вздрагивает. - Если не будешь создавать мне сложности в работе.
  Юноша издает тихий смешок и вновь закрывает глаза.
  - Ты придешься здесь к месту. Отец уж точно в этом уверен, - едва заметное колебание голоса.
  Девушка внимательно всматривается в Тимура. Почудилось ли ей скрытое презрение, когда он говорил о Чиркене? Тот, кажется, искренне заботился о сыне, но какие между ними на самом деле были отношения?
  Она заканчивает под звуки все той же мелодии, поставленной на повтор. Рука ее тянется выключить музыку, когда Сабина понимает, что Тимур заснул. Она заглядывает в отданный Чиркеном чемоданчик, в котором лежат подписанные ампулы. Один из препаратов влиял на минерализацию костей и назначался при воспалительных заболеваниях, а второй был ноотропом, который обладал также противосудорожным и противотревожным эффектом. Что ж, наверное, не будет особым упущением, если сегодня они пропустят инъекции - ей не хотелось будить парня.
  Она тихонько поднимается с кровати и подтягивает один из концов покрывала ближе к Тимуру, чтобы укрыть его. Сейчас, глядя на лицо спящего юноши безо всякого стеснения, Сабина видит отражение на нем одного из тех мимолетных чувств, которым так сложно бывает дать название. Она чувствует себя как человек, пытающийся прочитать слово из незнакомого языка, написанное будто бы привычными линиями, знакомым абрисом, но что-то отличается, выбивается из понимания, не дает с уверенностью произнести вслух. Порой девушка ощущала то же самое, просто смотрясь в зеркало.
  В этом доме, рядом с этими людьми было что-то, что закручивало изнутри груди необъяснимое томление, курилось сладко-едким дымом, ластилось плющом по оголенным нервам. Ей это и нравилось, и нет.
  
  ***
  Чиркена она находит в библиотеке. Он расположился в одном из кресел и делает наброски карандашом на плотном листе акварельной бумаги альбомного размера. В углу комнаты тихо играет электронный патифон, и шорох крутящейся пластинки вторит касаниям ветвей раскидистого кустарника за окном. Когда-то ей бы причудились ужасающие образы чудовищ в тенях деревьев, скребущихся о стекло, но даже теперь воображение перекручивает звуки, достраивает невидимые части яркой очаровывающей фантасмагорией.
  Мужчина при ее появлении отрывается от своего занятия и, отложив карандаш, разминает пальцы. Длинные и гибкие как у пианиста, они покрыты следами от грифеля на подушечках. Кожа на руках Чиркена белая как лист бумаги, на которой он рисовал, и тем ярче на ней выделяются несколько подзаживших ссадин у основания костяшек.
  - Закончили? Как все прошло? Тимур вел себя подобающе? - Сабине нравится, как он это произносит, словно заботится и о ней тоже. Она не знает, откуда берется это чувство, но тянется к нему всем своим существом.
  - Все в порядке, - отвечает она, опускаясь на кушетку рядом со столом. Ее взгляд падает на знакомый томик в тканевой обложке. Закладка откинута поверх книги. Вновь какая-то смутная мысль пытается пробиться в ее сознание, но девушка не может ухватиться за понимание. - Он показался мне настроенным дружелюбно в этот раз.
  -Я рад, - на губах Чиркена теплая улыбка, он переставляет скрещенные ноги и чуть наклоняется вперед. - Мне пришлось поговорить с ним, думаю, он наконец одумается и выбросит глупости из головы. Вы - почти ровесники, ему будет проще с вами.
  Он какое-то время рассматривает ее лицо, словно ища что-то, ведомое только ему самому.
  - Вы устали. Должно быть, слишком много впечатлений за день?
  Сабина только сейчас понимает, что мужчина прав. Будто до его слов она и усталость были разведенными в разные стороны частями магнита, а теперь кто-то отпустил всякое усилие, и они устремились навстречу друг другу, схлопываясь в единое целое с оглушительным щелчком. Сразу почувствовались и гудящие от напряжения руки, и тягучее давление в затылке. Чиркен тянется к угловому столику, на котором стоит небольшой стеклянный чайник и пара пустых пиал.
  - Я только что заварил хризантемовый чай. Попробуете? Он хорошо восстанавливает силы.
  - С удовольствием, - девушка отвечает ему почти на автомате, не задумываясь ни секунды, хотя до этого хотела сразу отправиться спать. Есть что-то особенное в мужчине напротив нее, что побуждает во всем соглашаться, лишь бы он и дальше оставался к ней столь же добрым. А может, дело было в ней самой? Сабина сторонилась людей, но и привязывалась к ним легко, стоило им только настойчиво проявить к ней внимание и заботу.
  - Вы давно здесь живете? - решает спросить она, когда мужчина протягивает ей прозрачную чашечку-пиалу. Прежде, чем сделать глоток, Сабина любуется прекрасным янтарным цветом напитка в приглушенном свете настольной лампы. Чай на вкус как цветочная пыльца, со сладким, нагретым солнцем ароматом. Она была весьма аскетична во всем, что касалось обычных потребностей, но в этом доме словно заново училась обращать внимание на удовольствие, которое можно получать от небольших мелочей. Это было непривычно, но приятно, и превращало ее пребывание здесь в своего рода приключение. Как порой люди, отправляясь в путешествие, разрешают себе пробовать то, что оставалось под запретом 'как-нибудь в другой раз' прежде, потому что особенное событие означает особенные моменты.
  - Нет, отнюдь, - мужчина не пьет, только обхватывает свою пиалу обеими ладонями, наблюдая за Сабиной. - Я вырос заграницей, моя мать была замужем за турком. Отсюда и фамилия Авджи, которую использую для выставок, так меня звали по отцу, но я сменил фамилию на материнскую, когда приехал в Россию к деду. Он отправил меня учиться в Петербург, там я и остался, хотя очень неспокойное время было.
  - Ваш дед правда был...
  - Криминальным авторитетом? Тогда выживали как могли, он выбрал такой способ, - Чиркен пожимает плечами и уводит взгляд в сторону. - У нас было много разногласий из-за этого, я не хотел, чтобы единственный оставшийся в живых член семьи - моих родителей к тому времени уже не стало - был вовлечен в преступный мир, но семью не выбирают. Она - это все, что у нас есть, какой бы ни была, - так дед меня учил, и это единственная наука, которую я захотел у него перенять. Позже, когда появился Тимур, это убеждение открылось для меня с новой стороны. Я люблю сына, очень, но порой... Порой он сильно меня расстраивает, и мне не остается ничего другого, кроме как принимать это. Я стараюсь понять его, в конце концов, как и я, он потерял обоих родителей.
  Сабина удивлена слышать эти слова.
  - Я думала, вы его отец?
  - Верно, пусть он так и не всегда считает. Но мы не связаны кровным родством - я был женат на его матери, - сейчас мужчина кажется отстраненным, взгляд его устремлен куда-то в сторону, он будто бы бездумно подносит к губам полную пиалу с чаем и делает небольшой глоток. - Галя осталась вдовой с маленьким сыном на руках в нулевых. Это была хорошая женщина, пусть и стала позже выпивать - мне кажется, не могла забыть своего первого мужа. У нее быстро образовалась зависимость, я старался ограждать Тимура как мог, но он все равно всякого насмотрелся. Рос замкнутым и нелюдимым, часто попадал в драки, мать, кажется, просто ненавидел. В один из дней я вернулся со студии, а половины дома нет - случился пожар, и начался он с нашей квартиры. Жена угорела, пока была в отключке. Тимура не оказалось дома - он любил слоняться по окрестностям, чтобы не оставаться с матерью, - Чиркен качает головой, вспоминая о событиях тех дней, как будто бы до сих пор не в силах поверить. - Когда увидел его среди толпы на улице, словно заново жить начал, думал, что потерял обоих.
  Уголки губ мужчины чуть опущены вниз, глубже прочерчивается тонкая сеточка морщин под глазами и вертикальная линия между бровей в проживании старой печали. Однако Сабина видит и другое - тень подавленной, глубоко спрятанной злости. Ей интересно, на кого мужчина зол? На жену, на себя... на Тимура? Ведь если бы он оставался в доме, то мог бы предупредить несчастье. Или погибнуть сам.
  Говорить стандартных слов сочувствия сейчас не хочется - она убеждена, что раз не проживала эту боль, то как бы у нее получилось искренне разделить ее? Вместо этого девушка подливает в едва пригубленную чашку Чиркена успевший остыть чай, заслужив его благодарный кивок.
  - Она сама к этому привела, и сына чуть за собой не утащила. Я не могу ее не винить, - словно извиняясь, говорит он. - И не могу винить сына. Взрослый всегда в ответе, не ребенок.
  Сабине кажется, что в словах мужчины скрыто нечто большее, вновь какой-то подтекст, который остается для нее недоступным для осознания. Чиркен, между тем, продолжает свой рассказ:
  - Тимура у меня забрали. Ему довелось почти два месяца провести в приюте, пока документы по опеке оформляли. Пришлось задействовать старые связи деда, чтобы это не растянулось на более долгий срок, но даже так сын не забыл этого времени. Жизнь в детском доме, пусть и самом благополучном, оставляет неизгладимый след, - взгляд мужчины сталкивается с ее, и они несколько секунд молча смотрят друг на друга. Затем он мягко спрашивает. - Вам ведь тоже довелось это испытать?
  Девушка чувствует внутреннюю маету и желание встать при этом вопросе. Ей не нравилось говорить с кем-то о своем детстве, в том числе и потому, что она плохо его помнила. В ее памяти были обрывки отдельных событий, эпизодов, мгновений, но они как расколотые части цветного стекла складывались в разные картинки, лишенные связности и причинно-следственных зависимостей. Всякий раз при попытке продумать, создать целостный образ прошлых дней, чтобы рассказать о них, у нее появлялось отвратительное чувство, которому она не знала названия. Оно проникало в самые кости, раскалывая их тягучей болью, впитывалось в кровоток, достигало сердца, останавливая его ход на мгновение, чтобы затем вбить в него россыпь гвоздей.
  Однако Чиркен поделился с ней не менее личной историей, он к ней так ласков и расположен. Разве может она отказать ему в ответной откровенности?
  - Да, - падает с ее губ единственное слово. Затем, прочистив сведенное спазмом горло, она через силу добавляет. - Больше пяти лет. Вы, наверное, слышали от заведующего причину, по которой он поспешил меня отстранить от работы. У моей семьи не самая лучшая репутация в городе.
  - Он упоминал, что вашу мать осудили за резонансное убийство, - он говорит об этом просто, без жалости или предубеждения, и это помогает пружине внутри девушки ослабить свое натяжение.
  - Верно. Убитым был мой отчим, - Сабина думает о том, как же похожи и в то же время разнятся их с Тимуром истории. - Я лишилась обоих опекунов сразу, поэтому после ее ареста меня забрала опека.
  Чиркен хмурится.
  - Неужели больше никого не было, чтобы забрать вас? Отец?
  - Отца я никогда не знала, мать о нем сказала только, что это случайная связь, - чуть помолчав, она добавляет. - Был один человек. Он обещал добиться надо мной опеки.
  Девушка тут же жалеет о собственных словах. К чему она вспомнила ту давно исчерпавшую себя историю? Недавняя встреча с Александром разбередила старые раны.
  Мужчина подается к ней всем телом.
  - У него не получилось?
  - Он отказался от этой идеи, - Сабина и сейчас чувствует поднимающуюся желчью обиду, стоит только воскресить в памяти те дни, когда она осознала, что останется в приюте, что человек, которому она доверяла, от нее отвернулся.
  - Вы были к нему привязаны? - Чиркен выглядит действительно заинтересованным, и девушка чувствует неловкость от такого внимания. Спрашивает ли он из простого любопытства? Мужчина, замечая ее зажатость, качает головой и откидывается в кресле. - Извините, я, наверное, кажусь вам назойливым со своими расспросами. Ваша история отзывается во мне, стоит представить на месте вас моего сына.
  - Это все в прошлом, - девушка пожимает плечами. - Годы в приюте были не такими плохими на самом деле. Другие дети меня не задирали, воспитатели чаще всего просто игнорировали. После выпуска я прошла обучение, и меня взял к себе Давид Тигранович по старой памяти о матери. Вот и все.
  - А ваша мама? Она все еще в тюрьме? - осторожно спрашивает Чиркен, чуть наклонившись и глядя на нее из-под полуприкрытых ресниц, из-за чего остается видимым только легкий блеск темных глаз.
  - В больнице, - Сабина больше ничего не добавляет, и собеседник понятливо умолкает.
  Они какое-то время допивают чай в тишине, после чего прощаются, и девушка отправляется в выделенную ей комнату. Когда она покидает библиотеку, ей чудится движение со стороны входа в западный флигель дома, но приглядевшись, Сабина видит только плотно закрытые двери.
  Перед сном она отправляет сообщение для Любовь Григорьевны, но оно так и остается в неотправленных - в ее спальне сигнал совсем плохой, поэтому девушка решает попробовать еще раз позже, уже из другого места.
  Мысли путаются, и все тело охватывает слабость и вялость, похожая на продромальный синдром, какой бывает в самом начале болезни. Неудивительно, если события последних дней не лучшим образом сказались на ее здоровье, но ей не хотелось слечь в самом начале работы на новом месте. За второй дверью оказывается личная ванная комната, и Сабина долго стоит под потоками приятно теплой воды, пытаясь смыть накопившуюся усталость. Волосы тяжелыми неповоротливыми змеями скользят по влажной коже, отдаваясь неприятным натяжением у корней. Глаза саднит изнутри, отзываясь болью на свет, и она закрывает их, но даже под плотно прикрытыми веками продолжают мелькать цветные круги, не позволяя отпустить напряжение.
  После купания девушка жадно пьет прохладную воду прямо из-под крана, и на языке расцветает холодная сладость чистого источника - дом подпитывает собственная скважина. На секунду ей слышится какой-то звук, донесшийся из спальни. Она быстро проворачивает вентиль и внимательно вслушивается в образовавшуюся тишину, но больше ничего не слышит. Подойдя к двери, не медля, приоткрывает ее и осторожно выглядывает в комнату, где пусто и темно - девушка выключила свет, прежде чем отправиться в ванную.
  По позвоночнику проходит ледяная дрожь, несмотря на то, что тело только что было согрето душем. Обычно Сабина доверяла своим ощущениям, но сейчас, под гнетом тревоги и неопределенности, какие иллюзии способно строить ее сознание? Мало ли звуков живет в старом поместье, затерянном среди дикой природы? Ее саму мучает непонимание и противоречивость собственных суждений, они скачут, разбегаются как горстка песчинок в сухой ладони, а голова становится все более больной, наполняясь чугунным звоном, клонясь на подушку.
  Наконец она укладывается и вскоре забывается тревожным полусном. Восприятие искажается, удерживаясь на грани полуяви, растягивает мысли как резиновую жвачку, возится под кожей движением тысячи лапок невидимых насекомых, забирается в легкие, набивая их тяжестью, но Сабина не может проснуться. В какой-то момент ей кажется, что кровать рядом с ее ногами прогибается, словно под чьим-то весом, и кто-то касается ее волос, убирая спутанные пряди с лица.
  Сознание окончательно утягивается в угрожающий омут бесчувственности, и девушка больше ничего не помнит.
  
  Глава 6.
  
  Дни в поместье сменяют друг друга, прежние тревоги быстро забываются, и жизнь Сабины и остальных его обитателей сплетается как корни двух деревьев, выросших бок о бок и не знавших другой доли. Никогда еще девушке не было так естественно и просто дышать, наполняя себя легким и сладким воздухом. Все здесь правильно - и ходить по старым коридорам, и заглядывать в самые разные уголки причудливого дома, и общаться с ним как с давно знакомым другом, то проходясь случайным прикосновением руки к иссохшемуся, но все еще живому дереву, то обращаясь в слух к тайным его звукам. Эта правильность обвивает разум Сабины как самое теплое покрывало, согревая и взращивая в душе совершенно особенное для нее чувство, незнакомое, но волнительное.
  Утро она встречает позже хозяина, но раньше своего подопечного, который имел привычку спать до обеда. Эти утренние часы девушка чаще проводит за приятной прогулкой в окрестностях поместья. Тревожные мысли все реже посещают ее, и она скорее хочет оставить их, как оставляют надоевшую, истрепавшуюся вещь в старом доме при переезде.
  Днем Чиркен отлучается по своим делам в мастерскую, и девушке составляет компанию Тимур. Он ничем не выказывает предубеждения против нее и собственного лечения, и даже охотно берется учить Сабину игре в шахматы, когда она обращает внимание на витьеватой резьбы шахматный столик, обнаружившийся в одной из комнат. Они находят между собой много общего и вскоре оставляют даже малые формальности в стороне. Однако есть что-то в нем, что не дает девушке покоя, как сквозная фальшивая нота в стройной мелодии, заметить которую сразу удастся только самому искушенному слушателю. Будто бы она смотрится в зеркало, где подсвечено все самое лучшее, изменено в бесконечной гирлянде странствующих сомнений и надежд, вылеплено талантливой рукой скульптора в идеальную форму, подходящую именно ей, но оттого видно, что сделанную, продуманную. Эта продуманность и не позволяла ей принять на веру то, каким Тимур был рядом с ней, - или старался для нее казаться. Однако смятение от всех этих чувств в ней поверхностно, и его стирают, сглаживают другие заботы, куда более приятные.
  Случается вскоре то, что меняет ее понимание ситуации в поместье. Настает очередное время для инъекций, проводившихся дважды в месяц. Проверяя состояние ампул (Чиркен днем ранее передал ей новую партию), она замечает, что на одном флаконе этикетка наклеена слишком неровно. Присмотревшись, девушка обнаруживает, что сама бумага присобрана в нескольких местах. Это нельзя списать на погрешность производства, поэтому открытие ее тревожит, ведь создавалось ощущение, что кто-то заменил заводской ярлык.
  В тот же вечер она имеет долгий разговор с хозяином поместья, который открывает перед ней то, что было скрыто ранее. На беспокойство Сабины он находит и протягивает ей рецепт, только вот не от хирурга-ортопеда, как первоначальный, показанный ей еще в день приезда, а от психиатра.
  - Нейролептик? - девушка поднимает на мужчину глаза. Тот выглядит расстроенным, но смотрит прямо.
  - Я меняю наклейку, потому что, если сын узнает, он ни за что не согласится на прием. Очень важно не пропускать назначенные дни, иначе существует риск развития синдрома отмены.
  Она не скрывала от Чиркена, что перенесла уколы на день позже в начале своей работы, и тогда это его сильно обеспокоило. Теперь все вставало на свои места.
  - Но здесь не указано срока окончания курса, - Сабина вновь сверяется с рецептом.
  - Я сообщу, когда можно будет начать снижать дозу, - в голосе мягкий нажим, предупреждающий ее не продолжать расспросы. Таким, с кожей, подсвеченной в теплом свете ламп, как если бы кто-то рассыпал на песке горсть золотой пыли, с чуть заломленными в острой эмоции бровями и взглядом, темным и недвижимым, он похож на уличного мима, застывшего в виде живой скульптуры.
   Больше они эту тему не поднимали, но обман, невольной участницей которого она стала, продолжал бередить ум. Мог ли Тимур заметить неладное?
  Раз в три недели в поместье приезжает небольшой грузовик с фирменным зеленым лейблом известной в городе доставки, который привозит продукты, лекарства, корреспонденцию и всякое другое, что заказывает Чиркен для себя и других домочадцев. Всегда в такие дни около двери в комнату Сабины оказывался большой пакет лично для нее - ей ни разу не пришлось спрашивать о какой-то покупке, хозяин поместья отличался не только деликатностью, но и проницательностью, волшебным образом угадывая ее желание, кажется, даже того, как сама девушка его осознает. Например, однажды в пакете оказался набор толстых тетрадей и качественных ручек с очень удобной манжетой, а также специальная накладка на палец - Сабина всю последнюю неделю до того ходила с измазанными чернилами ладонями и образовавшейся мозолью на среднем пальце от того, что много писала.
  А дело было в том, что, никогда прежде не знавшая никаких сильных стремлений, на новом месте необъяснимо для самой себя она увлеклась придумыванием сказок. Дом, старый, но очаровывающий и стариной, и дикостью, и искусством, которое дышит из каждого его угла, словно навеял на нее дурман, рождая свободные мысли, картины, проплывающие порой перед ней в полудреме на грани яви и сна в каждое тихое утро, исполненное таинством проснувшейся природы.
  Все началось с игрушки, отданной ей Тимуром как бы в насмешку. Спустя время она все же взяла себе эксцентричную фигурку, сама не зная зачем. Мальчик с бьющимся сердцем занял свое место на подоконнике в ее спальне. Иногда она брала его в руки и принималась крутить ворот, неотрывно глядя на движения раскрашенного дерева. Единственное, что портило его, было трещинами в неживых глазах. Они будто напоминали ей, что перед ней не существо из плоти и крови, а всего лишь поделка. Так ей на ум пришла небольшая история. Она стала первой в целой череде других.
  Тимур как-то прознал про это увлечение и порой просил Сабину оставаться с ним, рассказывая тот или иной ее вымысел, пока он не уснет.
  Сабина видела - тело парня полностью здорово. Причина его состояния была не в никак не заживающих переломах - она чувствовала буквально под своими руками, что и кости, и мышцы юноши были крепкими и сильными.
  Связь по-прежнему оставалась плохой, но девушка успевает изучить пару мест, в которых сигнал ловился, пусть и слабый. Иногда она отправляет короткие сообщения Любовь Григорьевне, получая такие же скупые ответы. От старшей же коллеги стало известно, что обстановка в городе постепенно обострялась - люди были напуганы как никогда, и несколько новых исчезновений женщин только ухудшили ситуацию, подогревая огонь людской паники и злости.
  Домыслы о самой Сабине за это время вырастают как снежный ком, катящийся под откос - дошло до того, что неизвестные пробрались в ее подъезд и подожгли дверь в ее квартиру. К счастью, огонь удалось быстро потушить, но новость выбивает девушку из колеи на несколько дней, и в очередной раз она убеждается в своем решении покинуть город. Повлияло это и на то, что к Чиркену в его редкие визиты в город Сабина так и не решается присоединиться.
  Каждый вечер все вместе ужинают за одним столом, и неловкость ее вскоре истончается, будто подточенная солнцем льдинка, сменяясь на неизвестную ей доселе радость принадлежности. После трапезы они с Чиркеном проводят время за интересной беседой, где он рассказывает истории из жизни своей семьи, делится мыслями о литературе, музыке, искусстве, к которым обладал утонченным вкусом и прекрасно в них разбирался.
  Девушке сложно понять хозяина дома - тот отличался каким-то необыкновенным, словно перевернутым взглядом на все на свете. Не раз уже бывало так, что он скажет что-то, словно мимолетно, само собой разумеющееся, а Сабина цепляется за его слова, перебирает их, как кунжутные зернышки, у себя в голове, пытается найти им место в прежнем знании о мире и людях, да и самой себе. Порой у нее неплохо это получалось, и она чувствовала, как прежде непонятные вещи становятся очевидными и цельными, но чаще ее не оставляло осознание своей ограниченности по сравнению с острым и внимательным умом Чиркена. Однако это знание не вызывало у девушки неприятия, напротив, оно заставляло ее тянуться к мужчине еще сильнее, равняться на него.
  Часы, свободные от работы, которая быстро перестает восприниматься так и становится частью жизни в семье, она теперь проводит не бесцельно лежа или убивая время до сна, как бывало прежде, а за книгой или шахматной доской. Это отзывается внутри Сабины, как если бы она была комнатой, долгое время простоявшей запертой, наполненной спертым, тяжелым воздухом и пыльными вещами, но вот кто-то пришел и открыл все окна нараспашку, и внутрь ворвался ветер, омывающий истомленное от духоты лицо и распахивающий сонно прикрытые веки.
  Тимур тоже многое перенял от отца, и кругозор, и глубину суждений, но девушка редко видит их вместе, за беседой или другим времяпровождением. Казалось, сын сторонится отца, хотя тот и делал вид, что не замечает. Причины такой холодности и даже скрытой враждебности Тимура к Чиркену девушка понять не могла. Разве что иногда прорывалось из-под равнодушного взгляда юноши что-то отчаянное, почти бешеное, как если бы он был запертым в клетке зверем, а мужчина его смотрителем.
  Были в доме и настоящие звери - два хозяйских пса, которых Чиркен поначалу приводил с собой, но на ночь отправлял в охотничий домик, видеть который Сабине пока не доводилось. Собаки оказываются ласковыми и быстро привыкают к девушке, чего нельзя сказать о ней самой. Как-то раз, проснувшись посреди ночи от неясного беспокойства, она даже обнаружила псов у изножья кровати, и потом долгие часы до рассвета не могла сомкнуть глаз, напряженно вслушиваясь в мерное дыхание животных.
  Однажды происходит то, что подпитывает ее настороженность еще больше. В тот день Сабина отправляется на ежедневную прогулку и встречает по пути Чиркена, возвращающегося со студии, которая располагалась все в том же охотничьем домике. Рядом с ним трусит один Ареш. Девушка заключает, что второй пес остался в поместье - хозяин дома разделял собак, когда отлучался надолго, чтобы один из них всегда оставался неподалеку от Тимура.
  Однако Сабина успевает только поздороваться с мужчиной, когда откуда-то из перелеска вылетает Виз и подбегает к ней, коротко ткнувшись мордой в ее руку в знак приветствия. Она чувствует, как на коже остается влажный след, и хочет было вытереть руку о ткань пальто, когда понимает, след, оставшийся на ладони, - почему-то красного цвета. Молоточки начинают стучать в ее голове, крадя дыхание. Воздух становится слишком холодным, он режет слизистые рта и носа, заставляя задержать следующий вдох. Сабина приглядывается к черной с подпалиной морде пса. Та оказывается вся в крови, свежей и маслянисто блестящей. Ареш приближается к собрату и проходится языком по испачканной шерсти. Тот недовольно трясет головой, уходя от прикосновения.
  - Чиркен, - тихо зовет она, указывая на собак, но мужчина, и сам уже заметив неладное, хмурится и разнимает псов. Аккуратно прощупав челюсть Виза и не обнаружив травм, отпускает его и смотрит в ту сторону, откуда он прибежал.
  - Должно быть, задавил какого-то зверька.
  Голос Чиркена меняется всего на мгновение, почти незаметно, но не для девушки. Она тоже поворачивается к негустому перелеску и всматривается в просветы деревьев, однако мужчина уже уводит ее прочь.
  
  ***
  
  Осень подошла к концу, началась зима.
  В один из дней в начале декабря Сабина проводит вечер за партией в шахматы с Тимуром. Виз и Ареш улеглись у ее ног, уложив морды на лапы - теперь они часто искали ее компании. Правда, у ее подопечного отношение к псам было неоднозначное, да и те отвечали ему взаимностью - хоть и не проявляли враждебности, но и приязни тоже. Вот и сейчас псы следят за юношей внимательными, не по-собачьи умными глазами.
  На Тимуре белая свободная рубашка, открывающая шею и ключицы, темные кудри зачесаны назад, открывая высокие скулы и брови вразлет. Сабина ловит себя порой на любовании юношей - как картиной или изящно вылепленной статуей.
  Тот тоже временами кидает на девушку неопределенный взгляд, и в уголках его рта притаилась мягкая улыбка, полная смысла.
  Они молчат, и каждый не стремится прервать молчание.
  Сабина обдумывает ход. Играть с Тимуром непросто, он не делает скидки на ее неопытность, и раз за разом строит ловушки, загоняет в матовую сеть, заставляет жертвовать фигурами, чтобы выиграть время до неизбежного поражения.
  Девушка наклоняется ближе к шахматной доске, и тонкая прядь волос падает на ее лоб, выбиваясь из собранной в косу прически. Алебастровая рука, перевитая синими жилками вен, тянется к ее лицу, тонкие пальцы касаются волос. Она чуть ежится от того, как это прикосновение отдается приятной волной в позвоночнике, и поднимает обескураженные глаза на подопечного. Тот с невинным выражением лица показывает ладонь с лежащей на ней маленькой веточкой:
  -У тебя запуталось в волосах, - чуть погодя, продолжает. - Я заметил, ты часто уходишь гулять в лес.
  - По опушке, - отвечает девушка, не зная, что и думать.
  - Это может быть опасно, знаешь? - Тимур принимается крутить в пальцах высохший стержень, продолжая буравить взглядом Сабину. Та, как завороженная, смотрит за движениями веточки, не в силах отвести глаз. Смысл слов парня доходит до нее не сразу, как звук, проникающий в тело вибрацией из-под толщи воды. Она чувствует змею, поселившуюся в животе и сжимающую ее внутренности.
  - Что ты имеешь в виду? - губы ее отчего-то пересыхают, и девушка на мгновение поджимает их. Юноша прослеживает за этим движением и чуть наклоняется вперед.
  - В здешних лесах водится много дичи, рай для охоты. Кто знает, не наткнешься ли ты... на хищного зверя.
  Сабина ничего не говорит, и они молча смотрят друг другу в глаза.
  Со спины девушки раздаются знакомые шаги, и вся поза Тимура вмиг теряет расслабленность, лицо замыкается как створки тяжелой двери, не выпуская ни единого выражения, ни одной мысли, которая могла бы показаться там, словно бы нежданный гость мог прочитать по нему что-то скрытое и потаенное. Собаки приподнимают головы при приближении хозяина и приветливо отбивают хвостами дробь по полу. Ареш (девушка научилась определять его по вечно загнутому назад уху), который был ближе всего к Чиркену, преданно заглядывает тому в глаза и вываливает изо рта блестящую ленту розового языка. Мужская рука ласково проходится по лобастой морде, и тут же Виз тыкается носом под локоть Сабины, как бы выпрашивая ту же ласку. Девушка неуверенно гладит собаку по мягкой шерсти, но быстро отнимает ладонь - она пока не чувствовала себя уверенно рядом с этими животными, просто не понимала, что у них на уме.
  Чиркен вглядывается через плечо Сабины в шахматную доску и одобрительно кивает головой:
  - Ты делаешь успехи, - к этому моменту он успевает оставить с ней любые формальности. Правда, сама девушка не могла перебороть себя и продолжала обращаться к мужчине на вы. - Даже не верится, что никогда не играла. Определенно, это талант.
  Сабина ощущает, как тепло омывает ее щеки румянцем и стирает остатки напряжения. Ей приятно, но неловко слушать похвалу.
  - Из Тимура вышел хороший учитель, - скованно отвечает она.
  Мужчина задумчиво смотрит на сына, пока тот, опустив взгляд, рассматривает переплетенные ладони. Веточки там уже нет.
  - Рад, что ты нашел такое благородное применение своим способностям, - говорит наконец Чиркен и поясняет для Сабины. - Раньше сын много занимался, и мы играли вместе.
  - У отца нашлись более важные дела, - безэмоционально бросает в пустоту парень, все так же не глядя на Чиркена. - Не так ли?
  - Возможно, я не был достаточно внимательным родителем, - легко признает мужчина, но в голосе его, ровном и приятном, отзывается сожаление.
  Это впервые, когда Сабина становится свидетельницей пусть не ссоры, но перепалки отца и сына. Чиркен, между тем, обращается к ней:
  - Сабина, ты упоминала, что хочешь присоединиться ко мне в поездке в город. Я планирую выезжать завтра утром.
  -Ты уезжаешь? - хмурится Тимур и с подозрением смотрит на отца, теряя напускное спокойствие. Только когда он переводит скованный мрачной тенью взгляд на девушку, она понимает, что вопрос предназначался ей.
  -У меня возникли дела в городе, - Сабина не знает, как много известно ее подопечному об обстоятельствах ее отъезда - они этого не обсуждали. Несколько дней назад ей дошло сообщение от Гавришкина, в котором он настоятельно просил ее приехать с визитом к матери.
  - Не лучше ли отложить поездку, пока в городе не успокоятся волнения? Отец? - он требовательно обращается к Чиркену, и в тоне его скользит особый смысл. В отличие от телефона Сабины, компьютер парня имел выход в сеть через спутник. Судя по всему, настроения среди горожан не были для него секретом.
  - Это решать Сабине, - мягко отвечает ему мужчина. Тимур зло сверлит его взглядом, ничего больше не говоря, а затем стремительно разворачивается на кресле и покидает комнату. Девушка смотрит ему вслед.
  - Он привык к вам, - замечает хозяин дома с улыбкой. - Иначе бы не вел себя так. Должно быть, опасается, что вы решите остаться в городе и больше не вернетесь.
  Сабина молчит и только смотрит перед собой. Виз кладет голову ей на колено и тихо скулит.
  - Вы не успели закончить партию, - замечает мужчина и присаживается напротив нее, оттянув за ошейник встрепенувшегося Ареша. Лукаво посмотрев на девушку, добавляет. - Я вообще-то тоже не промах.
  ***
  На следующее утро Чиркен с Сабиной покидают поместье. Садясь в подогнанную ко входу машину, девушка чувствует на себе чужое внимание, но на этот раз оно не несет в себе ни тревожности, ни неизвестности. Она знает - Тимур наблюдает за ней со своего окна. Юноша скрывается из видимости, когда Сабина смотрит в его сторону, но она все равно успевает заметить белое в утренней бледности лицо, обрамленное темными прядями волос. Сейчас он похож на призрака, оберегающего дом от непрошенных гостей.
  Дорогу в город скрашивают оживленные рассказы Чиркена. Из них двоих он больше любил говорить - возможно, время, проведенное рядом с неразговорчивым, в общем-то сыном, заставило его скучать по живому общению. Правда, Сабина не может назвать себя равным ему собеседником, но кажется, что мужчине довольно и того, что она его слушает и время от времени спрашивает о чем-то или делится впечатлением.
  Когда перелесок начинает сменяться городской застройкой, Чиркен заводит разговор о планах на день и отдельно добавляет:
  - В городе и правда сейчас неспокойно. Вчера жители собрались возле мэрии с требованиями усилить меры безопасности и подстегнуть следствие по делу похищений и убийств. Все на взводе. Тебе ни к чему сталкиваться с этим, поэтому я отвезу тебя везде, куда нужно. Сегодня у меня немного дел, я быстро с ними справлюсь.
  Девушка понимает, что он имеет в виду. В прошлом ей уже доводилось сталкиваться с ничем не прикрытой злобой со стороны людей, которых не знала она, но которые знали о ней. Хотя все внутри нее противится даже мысли, чтобы мужчина знал больше об этой стороне ее жизни, она все же признает доводы Чиркена разумными и нехотя произносит адрес больницы.
  К некоторой досаде Сабины, ее спутник сразу догадывается, о каком месте идет речь, как и о цели посещения:
  - Хочешь навестить маму?
  Он спрашивает это легко, словно они прежде не раз говорили об этом.
  - Ее состояние обострилось из-за... - девушка неопределенно поводит рукой в воздухе.
  - Ясно, - складывается ощущение, что мужчина что-то обдумывает про себя, прежде чем продолжить. - Тебе нужно будет еще куда-то?
  Будь она одной, то подумала бы заехать к Любовь Григорьевне, но обременять Чиркена дополнительными хлопотами все же не хотелось, поэтому Сабина было отвечает отрицательно, но почти в тот же самый момент на ее телефон приходят подряд несколько оповещений из мессенджера - подключение к сети все-таки восстановилось. В одном из них ответ старшей медсестры на ее собственное сообщение, посланное из поместья ранее, а вот вторая весточка от Гаврилова, где он требует ее явиться к нему в управление. В солнечном сплетении девушки начинает неприятно крутить после прочтения. Она чувствует себя так, словно ее подвесили за живот к потолку, и крепление вот-вот может сорваться. Тон сообщения не оставляет иллюзий по настроению Александра к ней.
  - Кажется, все же придется заехать в еще одно место. Меня вызывают в Следственный Комитет, - угрюмо обращается Сабина к спутнику, на что тот принимает озабоченный вид:
  - Это по поводу того сентябрьского дела? Разве тебя уже не допросили как свидетеля? Что-то произошло?
  - Я не знаю.
  - У меня всего пара дел в городе. Я тогда оставлю тебя в больнице и разделаюсь с одним из них, потом вернусь за тобой и отвезу в СК, а сам уеду по оставшимся вопросам. Подойдет?
  - Более чем, - девушка думает о предстоящем визите в больницу, и кожа на ее шее тут же начинает зудеть. Под нею будто шатко перекатываются гибкими телами змеи и пытаются вытолкнуть друг друга, прорвать тонкий покров из плоти, вывалиться наружу шершавым клубком. Она неловко трет место чуть выше ключицы, но дискомфорт только нарастает.
  - Нервничаешь? - замечает мужчина и посылает в ее сторону испытующий взгляд. - Что тебя так беспокоит?
  Девушка глухо признается:
  - За все время я была там единожды, - погруженная в переживания, она не поясняет, какое место имеет в виду, но Чиркен и сам догадывается. - До моего совершеннолетия посещения были не разрешены, да и мать тогда находилась в тюремном корпусе, а в больницу была переведена год назад... Я приезжала увидеться с лечащим врачом. С тех пор мы поддерживаем связь по телефону.
  - Ты никогда не посещала ее? Свою маму? - голос мужчины мягкий, в нем нет отголоска осуждения или пустого любопытства. Эта мягкость подтачивает что-то внутри Сабины, внутренний запор, заграждающий большое, сметающее любой самоконтроль чувство. Ей становится страшно от подкатывающего к горлу болезненному комку, и она спешит смежить веки, пытаясь восстановить дыхание. Чужая рука аккуратно опускается на ее плечо и еле ощутимо сжимает его. - Прости, я вновь переступаю черту. Наверное, теперь кажусь тебе бестактным.
  -Это не так, - тихо отвечает девушка. - Никогда бы вас так не назвала. Но вы можете начать думать обо мне плохо.
  - Ты же знаешь, что можешь поделиться со мной всем, чем захочешь. Я последний человек, который станет думать о тебе плохо, и приму все, что ты скажешь, как оно есть, - слова Чиркена льются как убаюкивающий поток равнинной реки, широкой и спокойной. Они смягчают колкий ком в шее, опускаются незримой вуалью на плечи, согревая озябшие руки.
  Действительно ли он будет тем, кто встретит все, что она преподнесет, с широко открытыми глазами, или, как и другие, зажмурится в отрицании и отвращении?
  Они больше ни о чем не говорят, но внутри Сабины кипят мысли, невнятные обрывки эмоций, которым нельзя подобрать название. Девушка чувствует настоящее смятение и от предстоящей встречи с матерью, и от противоречивых размышлений о сказанном мужчиной.
  Не доезжая до больницы, они останавливаются у супермаркета. Чиркен просит девушку подождать и отсутствует около четверти часа. По возвращению он передает Сабине большой пакет, в который она, не понимая сути происходящего, заглядывает.
  Внутри две упаковки разного сыра, несколько плиток горького шоколада, большая пачка сгущенки, сетка с апельсинами, банки с тушенкой и консервированным тунцом, пара пакетов с конфетами и пряниками.
  - Передашь маме, - объясняет мужчина в ответ на вопросительный взгляд Сабины.
  - Это не много? - она неловко прижимает пакет к животу, стараясь уместить его удобнее. Она не уверена, как относиться к проявленной ее спутником предусмотрительности.
  - Все в рамках разрешенного, - должно быть, Чиркен замечает стесненность девушки, поскольку тон его тут же становится участливым. - Передача продуктов - распространенная практика при визите заключенных.
  Он поясняет это так, словно допускает, что Сабине это может быть неизвестно, и она чувствует к нему признательность. Даже в раннем детстве ей было порой сложно уловить принятые правила поведения и понимать контексты, а годы в приюте только усугубили этот разрыв между тем, что считалось само собой разумеющимся для других, и тем, что знала она сама.
  Чиркен высаживает ее у больничного КПП, напоследок одаряет ободряющей улыбкой и желает удачи.
  'ПБСТИН им.В.В.Усладова' значится на металлической табличке при входе. Само здание больницы из потемневшего от времени кирпича почти не видно из-за высокого укрепленного забора. Под козырьком пропускного пункта размещены две камеры, одна из которых разбита. Внутри охранник внимательно изучает ее документы и сверяется с бумажным регистрационным журналом, прежде чем разблокировать входной турникет. На крыльце с внутренней стороны стоит еще один охранник, прикуривая сигарету, когда Сабина проходит мимо него. Он окидывает ее взглядом с головы до ног и теряет всякий интерес.
  Девушка, не доходя до входа, останавливается под могучим кленом, возле которого примостилась кованая скамья. Пакет с продуктами, врученный ей Чиркеном, становится вдруг невыносимо тяжелым, и она опускает его на землю, грузно опускаясь на скамью. Подперев лоб руками, Сабина некоторое время сидит, согнувшись и считая про себя собственное дыхание. Она чувствует слабость, сковавшую конечности, и тянущую пустоту в груди. Хочется бросить все и самой броситься прочь.
  Там ее и находит Гавришкин. Высокий, чуть полноватый, с мягким румяным лицом и круглыми очками в толстой оправе, он, скорее, походит на булочника, чем психиатра. Однако глаза за стеклянными линзами смотрят цепко, а голос напоминает о шелесте змеи, пробирающейся среди разнотравья, тихий, но заставляющий чутко вслушиваться. Мужчина понимающе смотрит на отнявшую лицо от ладоней девушку и после приветствия, не говоря лишних слов, подхватывает пакет в одну руку, а другой приглашает следовать за ним.
  Сабина идет за ним как потерянный ребенок, не раздумывая над направлением и целью. Не все ли равно, если конечной точкой становится человек, от которого вовсе не здравый смысл, а что-то потаенное глубоко внутри требует бежать?
  ***
  Комната свиданий производит на нее давящее впечатление. Голые деревянные полы, грубо покрашенные коричневой краской, одно единственное окно, под которым спряталась крошечная батарея, белые отштукатуренные стены, такая же белая люстра с единственным пластиковым плафоном. Разбивая комнату пополам, от правой стены тянется перегородка до потолка с большим прозрачным стеклом, по обе стороны которой разместились два стула с красной тканевой обивкой. Еще один стул стоит перпендикулярно перегородке, и девушка догадывается, что он предназначен для наблюдателя. Она усаживается спиной к двери напротив окна и сжимает в кулаках ткань теплого сарафана, который на ней надет. Дыхание то и дело сбивается на учащенный темп, сердце бьет грудную клетку изнутри, как медный колокол, звон которого гудением разносится по всему телу. Чувство нереальности накатывает волнами, за которыми следует тошнота.
  - А вот и мы, - нарочито бодрое восклицание раздается от входной двери, и Сабина слышит, как в комнату заходят двое.
  Она не поворачивается, только опускает голову ниже. Звук слабых, чуть шаркающих шагов, совсем отличных от уверенной поступи Гавришкина, разбивает что-то внутри нее, и осколки разбитого впиваются в глаза, горло, медленно проводят острием по легким, вызывая потуги надсадного кашля.
  Какая мука, - почти в беспамятстве думает девушка. Взгляд ее становится больным, когда она пытается поднять его на усаженную по другую сторону перегородки женщину. Свет, падающий от окна, слепит ее, не дает увидеть даже силуэт, и она скорее закрывает веки, не способная выносить даже лишнее мгновение боли.
  - Видите, Марина, с вашей дочерью все хорошо, - видя, что гостья не в состоянии говорить, инициативу перехватывает Алексей Петрович. - Жива, здорова, замечательно выглядит.
  Сабина физически чувствует на себе взгляд женщины напротив, он давит, уничтожает ее как пресс казавшуюся незыблемой горную породу. Голова кружится, она почти не чувствует рук.
  Желчь поднимается по пищеводу, и девушка срывается с места, почти переходя на бег, и покидает комнату. Она и минуты более не проведет рядом с этой женщиной, даже про себя сейчас не смея назвать ту своей матерью. На выходе ее останавливает сотрудница комнаты свиданий, оставшаяся по просьбе врача снаружи. Сабина что-то отвечает ей, а затем торопится на улицу.
  Отправив сообщение Гавришкину, она возвращается ждать его все на ту же скамью возле главного входа. Вскоре тот присоединяется к ней, в руках у него два стаканчика с вьющимся над ними паром, один из которых он протягивает ей, а сам присаживается рядом. Врач ничего не говорит до тех пор, пока Сабина не допивает горячий напиток - им оказался растворимый какао из автомата, и только тогда начинает разговор:
  - Я понимаю, что для вас это может быть тяжело. Допускаю, что после произошедшего вам сложно воспринимать ее как прежде, без страха и отторжения. Вы были всего лишь ребенком, когда на ваших глазах она совершила убийство. Неудивительно, что теперь вы можете быть напуганы.
  Мужчина ошибался. Страх? Нет, его нет среди смешения чувств, терзающих девушку. Никогда не было. Однако она не стала возражать на его слова, а продолжила слушать.
  - Сейчас она не тот человек, что была прежде. Что бы ваша мама ни совершила прежде, как бы ни вела себя, теперь она просто страдающая от болезни женщина, которой требуется поддержка близкого. Знаю, вы по-своему заботитесь о ней, иначе не стали бы обращаться ко мне. И я рад, что вы прислушались ко мне и приехали. Ваш сегодняшний визит, уверен, пойдет ей на пользу. Надеюсь, вы сможете теперь посещать ее чаще, несмотря на болезненное прошлое.
  Сабине не хочется вдумываться в сказанное, ощущая себя как в коконе из покрывала, совсем как детстве. Вместо этого ее внимание цепляется за какое-то особое чувство, которое слышится в голосе врача и определить которое она затрудняется. Ей в голову давно приходила одна догадка, и теперь появилась возможность лично задать вопрос, чтобы ее проверить:
  - Почему вы так заботитесь о ней?
  - Вы платите мне за это, разве нет? - отшучивается Гавришкин, но лицо его становится еще более румяным, и щеки теперь похожи на два наливных яблока.
  - Думаю, есть что-то еще, - девушка отводит взгляд от мужчины. Она не знает, почему упорствует, но это будто бы позволяет уйти от того, что ей обсуждать совсем не хочется. - Я узнавала, препараты, которые вы для нее достаете, стоят даже больше, чем я отправляю.
  Алексей Петрович какое-то время крутит в ладонях опустевший стаканчик и с какой-то вымученной, оторванной от сердца улыбкой признается:
  - Когда-то я ухаживал за вашей мамой... За Мариной. Только не срослось ничего. Тогда стали дружить, я ее, дурак, даже на свидания провожал - не смыслил в любви ничего, а подсказать некому было. Она многое пережила, вы всего даже не знаете, наверное. Рано осталась без родителей, подрабатывала везде, где могла. Потом, я тогда срочку служил, она забеременела, но по какой-то причине с отцом ребенка поддерживать связь не стала и вскоре вышла замуж за своего бывшего школьного учителя. Я был с ним знаком - мой брат был его приятелем, и тот часто бывал у нас дома. Такой себе человек. Ну, да что скажешь, - ее вечно тянуло на мерзавцев. Он быстро оборвал все ее прежние связи с друзьями и знакомыми, включая меня. Марину перестали видеть на людях, все дома, должно быть, сидела. До несчастья я о ней и не слышал больше ничего, а потом уже поздно было.
  Рассказ о жизни матери до замужества ослабляет скрученную пружину внутри Сабины. Снедающее ее неприятие и неясное беспокойство затихают как эхо гитарной струны, нечаянно тронутой чьими-то пальцами. А может, то, как Гавришкин говорил о ней, нежно и светло, сыграло свою роль.
  - То, что вы теперь ее лечащий врач, - это разрешено? - осторожно спрашивает она.
  - Не совсем, конечно. Вопросы этики могут быть неоднозначны, когда дело заходит о таких случаях, но здесь некому меня уличить. Зато я могу помогать. Наша больница, конечно, не самая худшая. В некоторых такое творится - не приведи господи. А у нас ничего, тихо, спокойно, к пациентам человеческое отношение. Однако, сами знаете казенные дома, особой заботы все равно не найти. Мы с вашей мамой разговариваем подолгу, ей это очень помогает, - Сабина не просит о продолжении, но мужчина все равно говорит. - Произошедшее когда-то стало для нее большой травмой. В ней поселился глубинный страх за вас, а то, что вы долго не виделись, только обострило это. Теперь она боится, что с вами произойдет что-то очень дурное, настолько, что ее мозг сосредоточен только на этой мысли, и вместе с непреходящим чувством вины это причиняет ей сильные страдания.
  Внутри снова поднимается штормовой волной ком из задавленных эмоций. Почему он все это ей говорит? Чего ждет от нее? Она пересиливает себя, чтобы оставаться на месте, а не вскочить и бежать, куда глаза глядят, как это было недавно. Девушка сохраняет молчание, но Алексей Петрович понимает его по-своему и пускается в торопливые объяснения:
  - Марина страдала от депрессии, причем задолго до тюремного заключения. Сейчас она находится на подобранной мною медикаментозной поддержке, также мой коллега проводит с ней сеансы психотерапии. В целом картина благоприятная, я даже думал о возможности успешного прохождения медицинской комиссии, но недавний инцидент привел к обострению состояния. Ситуацию осложняет опухоль. Я не могу судить, что из ее нынешнего состояния и проявившегося бреда является следствием депрессии, а что - органического поражения мозга.
  Сабина размыкает пересохшие губы и выдавливает неопределенный звук. Ей хочется прервать мужчину, чтобы не слышать всех этих вещей, тонкой, сводящей с ума удавкой заползающей в сознание. По телефону говорить об этом было почему-то легче.
  - Вы ведь прежде спрашивали меня насчет программ лечения, - напоминает Гавришкин, заметив ее отстраненность. - Но опухоль неоперабельная, ее обнаружили слишком поздно. Химиотерапию, даже если бы ваша мама была на воле, провести тоже нет возможности из-за ослабленного состояния организма, к тому же проявились проблемы с сердцем. Такое лечение ее попросту убьет.
  Девушка обдумывает какое-то время услышанное, стараясь вернуть самообладание.
  - Тогда? Просто ничего не делать? - почувствует ли она, как с ее плеч скатывается тяжелая ноша, если действительно ничего нельзя будет изменить? Будет ли она иметь право снять с себя всякую ответственность, или это только вгонит ее в еще больший омут безнадежности?
  Она всем своим существом просит, жаждет передышки в этой многолетней гонке существования на износ, с тихим, почти незаметным никому надрывом.
  - Все, что мы можем, - это постараться как можно дольше сохранить качество жизни, но в заключении это сложно осуществимо. Однако комиссию, боюсь, в таком состоянии Марина не пройдет. Ваше общение могло бы...
  - Я не могу. Извините, - это все, что Сабина может сейчас ответить, слова рвутся из ее разума наперед понимания, будто у нее не одно, а два сознания, и сейчас самое глубинное и иррациональное из них взяло верх.
  Телефон разражается мелодичной трелью, и девушка смотрит на загоревшийся экран. Чиркен пишет ей, что он уже освободился по делам и скоро будет на месте. Несмотря на то, что следующим местом, куда она должна отправиться, является следственное управление, она ощущает облегчение и прилив сил. Ей кажется, что каждая минута здесь высасывает из нее эмоции, как бездонная темная бочка, и ей хочется поскорее сбежать, только бы вновь вернуть себе равновесие.
  Алексей Петрович вызывается проводить ее, и девушка не находит причин для отказа, хотя и стремится покинуть его компанию. Нет, сам врач не был человеком, который в другое время заставил бы ее испытать неприятие, но то, где он работал, рядом с кем находился, связывало его в сознании Сабины с самой безобразной частью ее жизни. Порой она чувствовала к нему необъяснимую антипатию, как сейчас, после сложного для нее разговора.
  Они вместе выходят через кпп к проезжей части. Гавришкин предлагает девушке закурить, а услышав, что она не курит, отходит на подветренную сторону от нее, где щелкает зажигалкой. Сабина вздрагивает от этого звука. Он напоминает ей о чем-то, что успело померкнуть в череде одинаково спокойных дней в поместье.
  'Человек стоит, прислонившись к дереву, и лица его не видно в предрассветных сонных тенях, но она знает, что он наблюдает за ней'.
  Горящий кончик сигареты Гавришкина почти не виден, тлеющий жар почти сливается цветом с алеющим в потоке солнечного света кирпичом. Из-за угла выворачивает знакомый внедорожник, и врач, щурясь, вглядывается в нее, а когда становится возможным рассмотреть водителя, внезапно спрашивает:
  - Кто это?
  - Мой новый работодатель, - отвечает Сабина, замечая, что голос врача на мгновение изменился, уйдя выше. - Вы знакомы?
  Алексей Петрович собирается что-то сказать, но замолкает, когда машина останавливается рядом с ними. Он кивает Чиркену и, скомкано попрощавшись с девушкой, возвращается в кпп. Сабина садится на пассажирское сидение и, пристегиваясь, поворачивается к мужчине, провожавшему взглядом почти скрывшегося за дверьми Гавришкина.
  - Как все прошло? - наконец, он обращает все свое внимание на девушку.
  Она качает головой, показывая, что не готова говорить об этом.
  - Что ж, едем дальше, - Чиркен о чем-то рассеянно размышляет пару мгновений, но затем все же трогается с места.
  Теперь путь они проводят в молчании. Сабина через боковое зеркало наблюдает, как здание больницы отдаляется, становясь все менее различимым. Когда оно окончательно скрывается из вида, ей приходит еще одно сообщение, на этот раз от Алексея Петровича.
  'Не уверен, так как дело было полгода назад, но ваш спутник напомнил мне человека, приходившего на свидание с Мариной'.
  Девушка сидит, полуотвернувшись от водителя, и тот не может видеть ее лицо, изменившееся после прочтения. Обдумав слова врача несколько секунд, она быстро набирает вопрос:
  'Вы присутствовали при их встрече? О чем они говорили?'
  Звук на телефоне Сабина отключает, чтобы новые сообщения не было слышно. Ответ Гавришкина приходится долго ждать:
  'Да, я оставался наблюдателем. Ни о чем особом не говорили, он спрашивал вашу маму о том, как она поживает, нужно ли ей что. Марина не шла на контакт, молчала. Потом он показал ей фото своих сына и дочери, что-то спросил (не помню, что именно), и она впала в ажитацию, пришлось прервать их встречу раньше времени. Он назвался дальним родственником, но мы такие вещи особо не проверяем. У Марины после того случая было резкое ухудшение состояния'.
  Боль в губе приводит девушку в чувство - она слишком сильно сдавила ее зубами в волнении.
  'Вы видели, что было на фотографии?'
  'Только мельком, но ничего не рассмотрел'
  Был ли там изображен Тимур вместе со своей старшей сестрой? Почему вообще Чиркен приходил к ее матери, да еще и, предположительно, с каким-то вопросом о своих детях? И что было в его словах или на фотографии, раз это привело ее в сильное волнение?
  Все эти вопросы теснятся в ее сознании, напрыгивая друг на друга в абсолютном помешательстве.
  - Все в порядке? - мужчина замечает напряженность Сабины и бросает короткий взгляд на телефон в ее руках, прежде чем вернуться к дороге.
  - Да, - коротко отвечает она, набирая еще одно сообщение Гавришкину.
  'Если вспомните, о чем именно шла речь, пожалуйста, дайте мне знать'
  Она не будет действовать сгоряча и уличать Чиркена во лжи. Сначала нужно выяснить, что от нее скрывает хозяин поместья, а возможно, и его сын, - чем бы это ни было, оно, возможно, теперь касается и ее тоже.
  
  Глава 7.
  
  В управлении людно. Как и многие казенные дома, его отличает скучность планировки и не располагающий к размышлениям вид. Узкие коридоры без окон, в которых одна безликая дверь сменяется другой, рождая ощущение, что оказался в лабиринте пчелиных сот. Жесткие даже на вид стулья с деревянными сидениями и спинками приколочены к полу, показывая, что посетители будут приходить и уходить, а они останутся до самого конца, не тронутые временем и неизменные в своей неприветливости. Люди сидят на них, кто - притулившись на краешке, как бы готовясь в любой момент подорваться с места, а кто - откинувшись на спину и разведя колени, словно ища опору в неизвестности.
  Чиркен покинул Сабину, уехав по оставшимся делам, она не спрашивала, куда. Рассказанное Гавришкиным внесло немалую сумятицу в ее мысли, и она теперь не знала, как относиться к этому всегда приветливому с ней мужчине. С одной стороны, у него была собственная жизнь, которая не имела к ней особого отношения, с другой - его секреты могли сказаться непосредственно на ней. К тому же за время, проведенное рядом, девушка успела к нему привязаться, как бы не пыталась сейчас отгородиться от этого, убеждая себя, что они посторонние друг другу в общем-то люди.
  Идя по проходу, она сталкивается глазами с одной из посетительниц, ожидающих своей очереди. Это бывшая завуч и учитель в ее школе. Женщина поджимает губы и смотрит на нее в упор, как бы желая, чтобы ее молчаливое осуждение было точно замечено. Сабина кивает в знак приветствия, но учительница кривит рот и отворачивается, бормоча что-то. Девушка чувствует, как ее собственные зубы сжимаются в ответе на чужую неприкрытую враждебность. Она молча проходит мимо женщины и еще раз сверяется с полученным от Гаврилова сообщением, проверяя, какой кабинет ей нужен. Он находится в самом дальнем конце коридора, завернутый гусеницей в закуток из перегородок, упирающихся в потолок. Выглядят они так, будто комнату хотели расширять, но так и не успели, оставив по бокам от прохода стены как огрызки недоеденных яблок. За поворотом кучно расставлены стулья офисного вида, на одном из которых сидит девушка. Сабина с удивлением узнает в ней Ангелину. Та при виде нее кажется застигнутой врасплох, даже более того - белеет так, будто встретила воскресшего мертвеца.
  Ангелина встает и тревожно оглядывается на двери, за которыми слышится чей-то приглушенный разговор.
  - Ты зачем здесь? - не здороваясь, вполголоса спрашивает она, беспокойно заламывая пальцы и пряча глаза.
  - Меня вызвал следователь, - так же негромко отвечает Сабина, чуть склонив голову и разглядывая бывшую коллегу, которая от такого внимания разнервничалась еще больше. Выглядела девушка почти так, как и три месяца назад, разве что былой румянец на светлой коже сменился загаром. Ездила на отдых в солнечные края? У всех разные способы справляться с болью, этого не отнимешь, но Сабина все равно не смогла удержаться от проскользнувшей циничной мысли.
  - Может, позже подойдешь? - Ангелина бросает еще один взволнованный взгляд в сторону кабинета, где разговор велся на все более повышенных тонах.
  Сабина не успевает узнать причины ее поведения, но она и так вскоре становится ясна - двери распахиваются, и в коридор вываливается раскрасневшийся Андрей.
  - Да ничего вы не делаете! - с этими словами он с силой захлопывает за собой дверь, заглушая раздраженный ответ Гаврилова. Увидев Сабину, мужчина застывает на месте, а затем вдруг подскакивает к ней и хватает за ворот рубашки, отталкивая к стене. Затылок девушки взрывается болью, и она беззвучно охает. Ткань морщится, сминаясь в побелевших от напряжения пальцах мужчины, Сабина чувствует, как воротник до рези сдавливает кожу шеи и хватается за чужие запястья, пытаясь оторвать их от себя.
  - Что ты с ней сделала?
  Из-за его спины со встревоженным видом выглядывает Ангелина, пытаясь ухватить друга за локоть и оттянуть назад:
  - Андрей, пожалуйста, перестань!
  - Отвали! - мужчина сбрасывает с себя ее руки и придавливает Сабину всем телом. - Говори, сука! Я все знаю.
  Брызги чужой слюны попадают на лицо, девушка может ощутить тошнотворный запах прелых яблок на своих губах. Она в омерзении отворачивает голову и бестолково скользит руками по плечам парня, отталкивая его от себя, но ничего не выходит. Он еще раз прикладывает ее о стену, и от нового удара кожа на лбу распарывается острым жаром, чтобы в следующую секунду ощутить тонкую влажную дорожку на лице - пота ли, крови?
   Сквозь глухой гул в ушах до нее доносится вскрик и шум распахнутых дверей. Голос Гаврилова, который с трудом складывается в ее сознании в нечеткие слова. Кажется, он говорил Андрею отпустить ее. С трудом сфокусировав зрение, Сабина понимает, что Александр стоит совсем рядом, загораживая ее плечом, одновременно пытаясь заставить Андрея разжать кулаки.
  Парень сопротивляется, и завязывается короткая потасовка. В какой-то момент голова зажатой между двумя мужчинами девушки запрокидывается, она чувствует тупой удар по зубам и губе, отчего та лопается, наполняя рот омерзительно сладким привкусом.
  - Черт, - ругается Гаврилов, не успевший закрыть Сабину, и, грубо заломив Андрею локоть, все же оттаскивает его от девушки, которая несколько секунд остается в ступоре после удара, а затем внутри нее что-то взрывается и она бросается на парня сама.
  В мыслях ее алая пелена.
  Это похоже на рефлекс, оставшийся от той, другой жизни.
  Она выбрасывает сжатую в кулак руку, и костяшки пальцев расплываются еще одной вспышкой боли, когда встречаются с носом бывшего коллеги, и тот, вскрикнув, падает назад на удерживающего его Гаврилова. Голос Ангелины слышится где-то совсем рядом, тонкий, вкручивающийся в раскалывающийся на сотни ощущений мозг.
  - Да чтоб вас всех! - сквозь зубы роняет следователь и, оттолкнув моментально затихшего Андрея, фиксирует в захвате уже руки Сабины. Он поворачивает пытающуюся первое мгновение вырваться девушку к себе спиной и просто крепко обнимает ее, выжидая и тихо бормоча ей на ухо какие-то слова. Сабина не вслушивается в их смысл, только в интонацию, и вскоре злость, захлестнувшая ее приливной волной, опадает так же быстро, как появилась, оставляя после себя только неприятную дрожь в конечностях и головокружение.
  Она замечает, что в дверях коридора сгрудились люди, не решаясь приблизиться. Кто-то начал снимать на телефон. Сквозь людскую толчею пробираются несколько сотрудников и быстро выводят Андрея с Ангелиной наружу, попутно прогоняя зевак. Гаврилов поправляет сбившийся на бок галстук, одергивает рукава помявшейся сорочки и, под руку заведя Сабину в кабинет, резким движением захлопывает дверь, словно отрезая их от остального мира.
  Воздух густеет, цепляется за легкие, когда она пытается сделать глубокий вдох и выдох.
  - Присядь, - раздается раздраженное приглашение, но девушка различает в мужском тоне беспокойство. На ослабевших ногах пройдя и опустившись на указанный следователем диван с покрытием из искусственной кожи, она тяжело дышит, наклонив голову и уперев ладони в колени. Вспышка ярости напугала ее саму. С ней давно такого не происходило. За много лет Сабина привыкла сдерживать злость, заталкивать ее в глубину подсознания. В конце концов, это приводило к тому, что все ее эмоции выцветали как акварельные краски под солнечным светом, и им на смену приходила спокойная, лишенная бурной радости или острой печали отстраненность. Девушка не понимала, что изменилось в ней теперь.
  Гаврилов протягивает ей граненый стакан с водой и, дождавшись, пока Сабина залпом его осушит, отставляет пустую тару, а сам присаживается рядом с ней на корточки, заглядывая в лицо.
  - Ты в порядке?
  - Да, - говорит она, а сама мотает головой. Потом все же исправляется. - Нет.
  - Болит? - спрашивает мужчина, указывая на ее лицо.
  Девушка отворачивается, избегая встречаться с ним глазами. Вздохнув, Александр отходит к шкафу и начинает там что-то искать. Сабина в это время успевает немного прийти в себя и коротко осмотреть помещение.
  Рядом с раковиной у входа стоит почти пустая вешалка. В центре комнаты расположился стол из простой дсп, перпендикулярно ему еще один, заваленный стопками папок. На противоположной от дивана стене два типовых окна с деревянными наличниками, окрашенными в белую краску. Позади центрального стола на стене висит портрет президента с заткнутым за рамку флажком, чуть ниже - грамоты в серебристых пластиковых рамках.
  - Ваш прежний кабинет был уютнее, - бормочет девушка, переводя взгляд на следователя. Тот выпрямляется, держа в руках белый пластиковый контейнер и, повернув одну голову в ее сторону, смотрит на нее с неопределенным выражением. При других обстоятельствах она могла бы даже предположить, что застала его врасплох.
  - Тогда моей целью было, чтобы посетители чувствовали себя расслабленно, - отвечает мужчина после недолгого молчания и, отставив контейнер на стол, смачивает под краном тканевую салфетку.
  - Разве сейчас другое? Сделать так, чтобы человек доверился и ослабил бдительность в вашем присутствии. Выложил все как на духу, - она зачем-то расправляет складки на перекосившемся сарафане, хотя вряд ли это сейчас сделало бы ее внешний вид приемлемее. Рядом с ним ее молчаливость куда-то пропадала, хотелось говорить, только бы заполнить неуютную паузу между ними, полную недосказанности.
  Гаврилов аккуратно прикладывает холодную влажную ткань к ее скуле и лбу, промакивая. Губа саднит, а затылок невыносимо ноет.
  Все-таки кровь, - думает Сабина, старательно отвлекая себя от желания прикрыть веки. Мужчина открывает контейнер, оказавшийся аптечкой, и принимается обрабатывать пострадавшие места. Кожу сразу начинает сильно жечь, но девушка почти не обращает на это внимание. Вместо этого она неотрывно следит за каждым движением Александра, сама не зная для чего - до того неразборчивы ее чувства в это момент. Почему он заботится о ней, хотя явно настроен против нее? В его лице ни капли приязни, только настороженность, сдавившая рот и пролегшая глубокой морщиной на переносице. Сабине он кажется даже разозленным. Девушка чувствует колкий удар иррациональной обиды, расплывающийся мутным пятном перед глазами. Она быстро смаргивает подступившие слезы. Визит в больницу и случившееся в коридоре выбили ее из равновесия, тщательно собранного из разлетевшихся кусочков страха и напряжения, которые дали о себе забыть в череде спокойных дней в поместье.
  - Я написал тебе приехать два дня назад, - закончив манипуляции, Гаврилов отходит, занимая место за столом в центре и меряя ее взглядом.
  - Я предупреждала, что там плохо со связью. Почему вы хотели меня видеть?
  Мужчина кладет оба локтя на стол перед собой и опускает на сцепленные в замок ладони подбородок, и, не мигая, смотрит на девушку. Она тоже скрещивает пальцы и обхватывает ими стиснутые колени. Ненадолго в комнате повисает молчание. Слова Александра разбивают его, лопают, как выстрел хрупкое стекло:
  - Тебе есть, что мне рассказать? - их взгляды живут своей жизнью, перешептываются о потаенных мыслях, но голос разума слишком громок, чтобы дать их услышать. Сабина чувствует какую-то глубинную усталость и, когда мужчина продолжает, на несколько секунд прикрывает глаза в поиске передышки. - Не спросишь, почему господин Ланской кинулся на тебя с кулаками?
  - Он не выглядел как человек в здравом состоянии рассудка, - она тянется рукой ко лбу, где продолжает саднить, но останавливает движение у самой ранки. Конечно, поведение Андрея ее обескуражило. О чем же он говорил? Кажется, о том, что она, Сабина, что-то сделала.
  - Думаю, он считал себя в своем праве.
  - Что вы имеете в виду?
  - Он говорит, что нашел свидетельницу, которая проходила стационарное лечение во время убийства Царевой Марии. С нами та три месяца назад ничем полезным не поделилась, но парень утверждает, что женщина призналась ему, что видела, как именно ты уродовала тело.
  Девушка потрясенно молчит, не мигая смотря на следователя. Ее руки вновь беспокойно елозят по коленям, пока не соединяются в замок. Вспоминается пациентка, просившая воду.
  - Я... - начинает она, но умолкает. Все слова покидают ее, оставляя гулкую пустоту в мыслях, пытающихся собраться воедино. Изнутри поднимается мутная взвесь паники. Что могла увидеть та женщина, если бы решила подглядеть за ней? Ее, склонившуюся над окровавленным телом, и что-то делающую с ним. Паршивая картина, если призадуматься. Если бы она выдала такое на допросе в ночь убийства, Сабину могли допрашивать уже не как свидетельницу. Наверное, испугалась, а время спустя почувствовала смелость... Что будет, если теперь та пациентка разболтает свои россказни еще кому-то? Да Сабину просто линчуют, и разбираться не станут. Поведение Андрея больше не казалось безрассудным.
  Гаврилов тем временем продолжает куда более мягким тоном:
  - Ты что-то сделала?
  Его вопрос звучит эхом полного ярости крика Андрея, оставшимся там, в коридоре.
  - Заметь, пока - только пока - это неофициальная беседа. Но если ты продолжишь скрывать от меня то, что касается убийства, все изменится очень быстро. И тебе это совсем не понравится.
  Будь это официальным допросом, она не проронила бы ни слова, и Гаврилов это понимал. Последние его слова заставляют Сабину поднять на него свой взгляд. Он подозревает ее, без сомнений. И не изменит своего отношения, промолчи она или сознайся. Так есть ли разница?
  Тяжесть давит на затылок и душным одеялом опускается на плечи. Веки тянет вниз, и Сабина чувствует себя еще более усталой. Какое-то безразличие окутывает утомленный сегодняшним днем разум, и она тихо произносит:
  - Там была еще одна надпись. Не вырезанная, просто нарисованная кровью. Я ее стерла.
  - Что за надпись? - Александр напряженно вглядывается в ее лицо, ожидая продолжения.
  Изрезанная плоть, кукольные глаза, неподвижно замеревшие на искаженном смертью лице. Нож с причудливой рукоятью как продолжение тела, такой же мертвый и холодный.
  Буквы, вычерченные изящным курсивом.
  Образ, рожденный памятью, на мгновение останавливает дыхание. Девушка заставляет себя втянуть воздух сквозь сжатое спазмом горло и медленно выдохнуть.
  - Мое имя.
  Гаврилов молчит. В комнате воцаряется тишина, и слышны только звуки внешнего мира, шорох проезжающих на улице автомобилей, чьи-то голоса. Сабина наблюдает за собеседником, погруженном в размышления, и голова ее в этот момент свободна от мыслей. Она не хочет продолжать вспоминать.
  - Среди медицинских отходов в подсобной обнаружили кровь убитой, - начинает говорить мужчина. - Я пытался связать воедино порядок действий убийцы, но из-за этой маленькой детали все не складывалось. Зачем? Стерла.
  Девушка тоже молчит перед ответом, пытаясь подобрать нужные слова, чтобы описать весь сумбур, творившийся тогда у нее внутри.
  - Вы знаете, что обо мне пишут сейчас? 'Убийство по наследству' - такой заголовок мне встречался, - она дергает здоровым уголком рта в невеселой усмешке. - Мою квартиру подожгли не так давно, и для этого хватило обычных домыслов вкупе с моим прошлым. Что было бы, оставь я все, как есть, если бы это в итоге просочилось в прессу? 'Убийца оставляет подпись' - как вам такое? - Сабина переводит взгляд за окно, наблюдая за тем, как порывы ветра отрывают от виднеющейся ветки дерева ослабевшие листья и бросают их о стекло. - Не имело бы никакого значения, что является правдой. Людям для ненависти порой достаточно одной искры. Стоит кому-то заронить сомнение - и вот уже десятки, сотни его поддерживают. И определенно нашлись бы те, кто захотел, как говорится, сорвать хайп, получить тысячи просмотров за счет громкой новости в сети. Признаюсь, про ваших коллег у меня были те же мысли. Вот что вы подумали, когда услышали о словах той женщины? Она просто видела меня рядом с телом и придумала жуткую историю. Может, даже сама поверила в нее.
  Краем глаза она замечает, как Гаврилов с силой вдавливает ладони в стол. Вены на его руках проявляются четче, словно замысловатый рисунок.
  - Я с самого начала знал, что это сообщение - пустышка, - негромко роняет он. - Все увечья были нанесены до смерти, иное показала бы экспертиза. Но Ланской был настойчив, и, как показали твои слова, - не зря. Ты скрыла важную информацию. Это не добавляет тебе очков, как понимаешь.
  Александр ждет какое-то время, но Сабина больше не произносит ни слова и не смотрит на него. Тогда он делает глубокий вдох и пересаживается рядом с ней на диван, откидываясь на спинку и сцепляя руки в замок. Чуть погодя, начинает говорить, словно бы ничего не случилось:
  - Когда тебя привели ко мне на освидетельствование, я первое время не знал, как к тебе подступиться. Ты была удивительно рассудительной для своего возраста, не плакала, рассказывая о случившемся, вообще не показывала переживаний. После я даже думал, что это потому, что их и нет - этих переживаний. Чувствовал себя одураченным. Злился.
  Сабина все же поворачивается к нему и просто смотрит, изучая уставшее лицо следователя.
  - Вы как-то сказали, что бросили практику из-за меня. Это правда? - она не знает, что почувствует, ответь он 'да'. Наверное, это станет одной из тех мыслей, что раньше мешали ей заснуть.
  Однако Александр качает головой:
  - Это было моим решением, никто не несет за него ответственности, кроме меня. Я не справился, да. Но хуже того, что не смог принять эту ошибку и жить с ней.
  Стоит ли ей задать больше вопросов? Почему-то кажется, что мужчина не станет на них отвечать. В прошлом ее даже не стали слушать, просто разорвали все связи. Ничего другого не приходит на ум, кроме как признаться:
  - Я была сегодня у матери.
  Александр возвращает к ней свой взгляд. Он тоже выглядит как человек, который не может подобрать нужных слов.
  - Как она?
  - Не очень хорошо, - Сабина первой отводит глаза. - У нее глиобластома.
  Ей словно нужно услышать от него то, что скажет именно он, пусть это и будет лишь тенью ее собственных переживаний.
  - Мне жаль, - голос следователя звучит так, как если бы он действительно был опечален, а не выражал подобающее в таких случаях соболезнование.
  - Здесь не о чем сожалеть. Такие вещи просто происходят вне зависимости от желания людей, - девушка не знает, говорит это Александру или самой себе. Мужчина только вновь качает головой.
  - Насчет того, о чем ты рассказала. Мне все это не нравится. Случаи слежки за тобой повторялись?
  - Кажется, нет.
  - Будь все равно внимательна, - следователь быстро печатает что-то, ловко перебирая большим пальцем по экрану смартфона. Вскоре после этого раздается сигнал, и мужчина вчитывается в полученное сообщение, после чего делается еще более смурым. - Да, еще кое-что.
  Следователь вытаскивает из кипы бумаг на соседнем столе папку и, пролистав ее, протягивает Сабине фотографию. На ней изображена чуть улыбающаяся девушка лет двадцати-двадцати пяти на фоне широкой, богато украшенной лестницы. Белая блузка и алый шарф с градиентом, скрепленный у шеи брошью в виде цветка белого анемона, а в руках букет красных лилий.
  - Ты ее узнаешь?
  Сабина внимательно вглядывается в лицо на фотографии, но не может вспомнить, чтобы когда-нибудь видела его прежде. Она качает головой и вопросительно смотрит на Александра, ожидая пояснения его интереса.
  - Она пропала в тот же день, что и твоя коллега. Я решил, что между вами так же может быть связь.
  Девушка еще раз приподнимает фотографию за уголок, теперь по-новому оценивая то, что видит.
  Красивая, - думает она про себя, разглядывая пропавшую. Теперь улыбка той кажется ей какой-то грустной.
  - Как ее зовут? - на мгновение Сабина ловит себя на том, что хочет сказать 'звали', но вовремя останавливается.
  - Лугатчина Олеся. Ее уже объявили в розыск по федеральному каналу.
  - Олеся... Я запомню.
  Беззаботное время в поместье отвлекло ее, заставило забыть об опасности. А ведь угроза продолжала жить на улицах города, ходила среди растерянных людей, выискивала новую жертву.
  Мог ли убийца использовать ее в своем ужасном спектакле лишь тот единственный раз, или у него на нее были другие планы? Он (или она), кто, вероятно, похищал и убивал женщин все последние несколько лет, кто писал кровью на телах убитых свое извращенное послание - тот ли он человек, чтобы оставить свое творение несовершенным, незаконченным?
  Сабина так не думала. А это значит, она должна быть готовой - возможно, им еще предстоит встретиться.
  
  ***
  
  Когда она покидает здание управления, Чиркен уже ждет ее на парковке, выйдя из машины и прислонившись к водительской двери. При виде девушки он сначала улыбается и салютует двумя зажатыми в руках бумажными стаканчиками, на которых виднеется эмблема популярной в городе кофейни, но приглядевшись к Сабине, темнеет лицом и, отставив напитки на капот, стремительно идет ей навстречу.
  - Что произошло? - мужчина осторожно приподнимает ее подбородок, всматриваясь в рассеченную губу, скользит взглядом к скуле и лбу.
  Девушка отворачивает голову, уходя от прикосновения. Чиркен тут же отпускает ее.
  - Недоразумение с коллегой, - недавняя встреча с Андреем до сих пор отзывается сжимающей плечи нервозностью, но ей не хочется обсуждать это со спутником. Сабина даже представлять не хотела, что он мог бы о ней подумать после устроенной почти что драки. Чиркен хорошо владел телом - это было заметно по выверенным движениям и уверенной осанке, и при случае явно мог постоять за себя, но производил впечатление человека, до конца сохраняющего самообладание. Почему-то кажется, что он осудил бы ее поведение. Ей давно не двенадцать, чтобы использовать кулаки вместо слов. Парень глубоко проживал потерю невесты, и это можно было понять, как и его подозрения, но вот какие оправдания есть у Сабины?
  К злости на Андрея тут же добавляется досада на саму себя, и это оказывается еще мучительнее.
  - Я бы хотела поскорее вернуться, если вы не против, - тихо говорит девушка, чуть отойдя.
  Мужчина молчит, рассматривая ее с неясным выражением на лице, но потом кивает:
  - Едем домой.
  Его слова после такого ужасного дня звучат просто чудесно. Только в машине Сабина понимает, что так и не рассказала Гаврилову об исчезающем сообщении с фотографией. Может, оно и к лучшему. У него и так слишком много поводов для подозрений в ее сторону, ни к чему добавлять еще один.
  Мысль о том, что поступает безрассудно, девушка привычно спрятала в самую глубину сознания.
  В дороге их застает настоящий ледяной ливень. Небо разбивают выстрелы молний, за ними следуют громовые раскаты. Потоки мелкого града спадают на окна внедорожника, и кажется, что стекла вот-вот прогнутся, лопнут под тяжестью стихии. Сабина не любила ненастье. Не любила то, как все темнело и выцветало вокруг, будто цветная кинолента вдруг теряло краски, не любила, как давились любые звуки кроме гудения ветра и дождя, и конечно же, не любила резкое, каждый раз неожиданное громыхание, словно кто-то с силой швыряет оземь тяжелый камень, и тот пылит, бухает, а затем, отскочив, валится в сторону.
  - Мы уже удаляемся от эпицентра бури, - успокаивает ее Чиркен, заметив скованность девушки, чье внимание было направлено за окно.
  - Как вы это поняли?
  - Промежуток между молнией и громом увеличивается. Скорость света быстрее скорости звука.
  Конечно, она могла бы и догадаться. Сабина считает про себя время от вспышки до грохота: раз, два, три, четыре, пять, шесть. Ей кажется, что это совсем близко. В какой-то момент ей начинает чудиться, что грохот не только снаружи, но и внутри машины, прокатывается по салону, отдается легким толчком в спину.
  Когда они возвращаются в поместье, грома почти не слышно, а вот град продолжает разбиваться о землю с прежней силой.
  - Возьми зонт, он был где-то здесь, - предлагает Чиркен и поворачивается в водительском кресле, протянув руку за сидение.
  - А как же вы?
  - Я переночую в мастерской, нужно поработать.
  Мужчина высаживает ее около входа в дом. Сабина бегом взбирается по ступенькам, чувствуя, как по тонкой ткани зонта стучат льдинки. Она успевает только приоткрыть дверь и споткнуться о вьющихся у ног псов, когда позади нее слышится ритмичный свист. Собаки срываются с места и, несмотря на непогоду, мчатся к машине, где их уже ждет Чиркен. Дождавшись, пока животные уместятся в салоне, он наконец уезжает, и девушка невольно провожает удаляющуюся машину взглядом, но порыв ветра бросает ей в лицо колючую изморозь. Поспешив спрятаться в доме, она как будто попадает в другой мир - внутри тихо, и мягко горит настенное бра. Зонтик, сложив, рефлекторно ставит в подставку-кольцо около ключницы, и там тут же натекает небольшая лужица. Девушка какое-то время бездумно смотрит на нее. В теплом свете дождевая вода отсвечивает багрянцем.
  Словно кровь.
  Сабина спешно достает зонт обратно и, раскрыв его, ставит неподалеку от входа, чтобы он просох. Позади нее раздается:
  - Вернулась? - про отца Тимур не говорит ни слова.
  Девушка, не поворачиваясь, снимает пальто и отряхивает потемневшую от налетевшей влаги шерсть:
  - Я сейчас приду, можешь пока переодеться.
  - Где отец?
  - Сказал, останется в мастерской.
  Повесив одежду на напольную вешалку и обернувшись, она замечает, что вновь одна. С запозданием Сабина понимает, что ее что-то насторожило в их с Тимуром коротком разговоре, но что именно?
  Направление звука. Звучало как-то непривычно для ее слуха, но она так и не смогла определить, в чем дело.
  Буря медленно начинала стихать.
  
  ***
  
  Тимур, привычно откинувшись спиной на подушки, мягко дотрагивается до ее разбитой губы, и это касание похоже на скольжение случайно упавшее на лицо капли воды, плавное, но стремительное. Сабина сидит рядом, и ее бедро ощущает тепло чужого тела.
  - Кто это сделал? - спрашивает юноша, и голос его звучит особенно низко, скрадываясь к концу фразы как лист бумаги, который поднесли слишком близко к открытому огню.
  Девушка отстраняется и принимается за привычные движения. Некоторое время она молчит, но Тимур продолжает требовательно смотреть на нее, в ожидании ответа, и не выдержав его пристального внимания, Сабина нехотя признается:
  - Этот человек недавно потерял свою невесту, к тому же ожидавшую их ребенка. Каждый проживает горе по-своему. Он вот злится и ищет виноватых.
  Сейчас, по прошествии некоторого времени, злость на Андрея в ней действительно утихла. Пусть Сабина не могла прожить с ним его боль, она понимала, что невозможность найти и наказать убийцу может быть для него самым главным якорем, не дающим отпустить отчаянные чувства.
  - При чем здесь ты? - Тимур хмурится, и две вытянутые к вискам брови сходятся на мгновение у переносицы, но во взгляде его нет того напряжения, которого можно было бы ожидать от человека, испытывающего искреннее недоумение. Девушка думает о том, что ее подопечный знает больше, чем показывает.
  - Я была той, кто нашла его подругу, - объясняет она, продолжая разминать ноги юноши. - И единственной свидетельницей.
  Юноша запрокидывает голову к потолку и пару секунд что-то обдумывает. Наконец он спрашивает:
  - А ты?
  - Что я?
  Рот Тимура кривится в нетерпении, он приподнимает шею, чтобы посмотреть на нее.
  - Ты сказала, каждый проживает горе по-своему. Ты горевала, когда ее убили? Эту девушку?
  Вопрос ставит Сабину в тупик. Горевала ли она? Перед внутренним взором как наяву встает бледная Любовь Григорьевна, хмурый взгляд Давида Тиграновича, опухшие от слез глаза Ангелины. Помертвевшее лицо Андрея. За чередой всех событий она даже не задумывалась над тем, что испытала в связи со смертью человека, которого знала, с кем вместе даже часто обедала. Ее мысли были поглощены напряжением из-за внимания к ней убийцы, а после - переменами в ее жизни, состоянием матери.
  Вспоминается сон в автобусе и долго не отпускавший тремор. Было ли ей действительно жаль, или это просто мимолетный укол тоски, который случается у случайных прохожих, стоит им узнать о чужом несчастье?
   Наконец она произносит:
  - Я никогда не желала ей смерти, - и это единственные слова, в которые Сабина может облечь сейчас свои чувства так, чтобы это не было ни лишенной искренности формальностью, ни глубоко личным признанием того, значения чего и сама не осознавала.
  - Но испытала ли ты сожаление, когда ее убили? - настаивает юноша, и девушка не понимает, что именно он хочет услышать.
  - Почему ты спрашиваешь?
  - Хочу лучше тебя узнать, - он пожимает плечами, но в глазах его какой-то особый блеск.
  Подумав, Сабина отвечает:
  - Мы не были особо близки, но часто пересекались по работе. Мне бы хотелось, чтобы она сейчас была живой.
  В образовавшейся тишине Тимур продолжает ее рассматривать. Его внимание оседает на ее коже, впитывается в волосы, одежду - во все, чего касается темный взгляд. Следующий вопрос юноши заставляет девушку замереть и выпрямиться:
  - Ты ведь ездила сегодня к матери?
  - Откуда ты знаешь? - Сабина поднимает на него глаза, чувствуя сцепившую рот скованность. Она не упоминала при нем, куда собирается.
  - Секрет, - Тимур насмешливо улыбается, наблюдая за ее открытым недоверием.
  - Ладно, - девушка решает обязательно выяснить этот вопрос позднее. - Раз знаешь, зачем спрашиваешь?
  - Мне интересно, каково это, - зрачки юноши, кажется, полностью заполняют радужку, и Сабина видит себя в этих черных провалах, как будто она смотрит на собственное отражение в окне, ведущем на ночную улицу, безлюдную и непроглядную.
  - Каково что?
  - Жить со знанием, что член твоей семьи убил кого-то?
  Девушка моргает, и незримая связь, протянувшаяся между их взглядами, лопается как перегретое стекло.
  - Мне не нравится этот разговор, - беспокойство и подавленность нарастают внутри нее.
  Но Тимур игнорирует ее слова, продолжая давить:
  - Перестаешь ли ты быть к нему привязан, пытаешься ли что-то сделать, чтобы он понес наказание? Как это было у тебя?
  Она встает с кровати и делает шаг к окну - на этот раз реальному. Напоминанием о прошедшей грозе осталось только серое скученное небо вдали и дышащая влагой земля, усеянная ледяной крошкой. Справа в ее ногу больно упирается угол письменного стола, и эта боль странным образом успокаивает.
  Ей редко задавали такие вопросы, даже в прошлом. Обычно это было что-то о том, как все случилось, или были ли какие-то знаки того, что ее мать способна на убийство. Смерть влечет людей, их манят истории о громких убийствах, о наказании, которое убийцы понесли или избежали, но их редко интересуют те, кто после убийства остался жить, будь то семья погибшего или семья убийцы, если только они сами не шли по стопам своего близкого. Так было и с Сабиной.
  В любой другой день она не стала бы отвечать парню, пусть привязанность между ними, такая ранняя и зыбкая поначалу, успела окрепнуть и стать чем-то неотъемлемым от нее. Но сегодня она пережила столько малопонятных, изнуряющих чувств, которые несли ее в своем водовороте как утлое суденышко в шквальной лавине, и не было видно края ясного неба или клочка суши, где можно было бы найти укрытие. Краткая встреча с матерью, невыносимая и приносящая пронзительное осознание реальности ее болезни. Недоверие и неуверенность, вызванные недомолвками Чиркена. Чужое горе и ярость, заставившие ее на мгновение вновь вернуться в ужасное время собственной беспомощности и страха.
  - Тогда... - слова все же срываются с ее губ, и кажется, что это говорит не она сама, а кто-то другой внутри нее, всегда отделенный непробиваемой стеной от сознания. - Это я была той, кто вызвала полицию. И я же была главным свидетелем обвинения против моей матери. Тогда... я ее ненавидела. Вот каково это было.
  Ее руку, безвольно обвисшую вдоль тела, цепляют теплые пальцы, обвивают вокруг запястья. Девушка ощущает биение своего пульса, отбивающего быстрый ритм о кожу юноши. Она знает - он тоже чувствует это.
  - Мне знакомо это чувство.
  Сабина догадывается, что парень говорит о своей матери. Она накрывает их сцепленные ладони свободной рукой, как если бы хотела отстранить, но так и застывает. Ее большой палец остается на лучевой артерии Тимура, и теперь они слушают ток крови друг друга. Время пропадает, и только тени за окном становятся все плотнее.
  - Расскажи историю, - привычно просит ее подопечный, разрывая молчание.
  - У меня сегодня нет новой, - признается Сабина. - Я могу почитать что-то из книг. Что бы тебе хотелось?
  - Не хочу из книг, хочу твою, - упрямится Тимур, глядя на нее из-под густых ресниц и чуть надавливая на бьющуюся жилку ее пульса.
  Сабина усаживается на краешек его постели.
  - Чем они тебе так нравятся?
  Юноша ослабляет хват на ее запястье и скользит кончиками пальцев вдоль ее предплечья, вызывая волну острых ощущений по загоревшейся мурашками коже. Ей не хочется прерывать это прикосновение.
  - В этих сказках ты вся как на ладони, - вполголоса отвечает он, завораживая ее шелковыми нотками и каким-то особенным грудным тоном. - Говоришь то, о чем в другое время молчишь. Давай ту, самую первую. Про сердце.
  Девушка чувствует себя как усыпляемая монотонной мелодией заклинателя змея. Стоит ли ей вспомнить о незавидной судьбе последней после того, как она позволит беде подойти слишком близко?
  - Итак, жил-был однажды мальчик, - начинает за нее Тимур, и Сабина послушно подхватывает:
  - 'Жил-был однажды мальчик. Был он не обычным ребенком, которых множество в любом городе и селении, какое ни возьми, а самым что ни на есть удивительным. Мальчик родился слепым и совсем ничего не видел. Тогда родители его, добрые отец и мать, попросили кукольника, жившего по соседству, придумать для их сына другие глаза. Кукольник долго думал, пробовал и так, и сяк, но в конце концов смастерил две стеклянных сферы, да только так ему хотелось сделать их самыми гладкими и ровными, что он не заметил, как поселилась в стекле трещина, по одной на каждую сферу. Так у мальчика появились стеклянные глаза, и в первый раз за свою жизнь он посмотрел на мир вокруг себя.
  Однако трещина изломала, извратила все, что было доступно его взгляду. Небо для него было словно расколотое молниями полотно шелка, а земля - исчерченная черными змеями-провалами пустошь. Мальчик поглядел на лицо матери и отца, а увидел только искаженные сломанные маски, уродливые и страшные, потому, дождавшись ночи, он убежал от них и отправился бродить по миру. Долго горевали его родители, и год стал для них за десять.
  Куда бы ни шел мальчик, везде он встречал не людей и животных, а чудовищ, и бежал от них все дальше и дальше, охваченный ужасом. Даже когда он закрывал свои стеклянные глаза, то не находил покоя, мучимый такими же расколотыми, как и явь, снами. Однажды по пути ему попался торговец на подводе, и из его повозки под ноги мальчику выскользнуло зеркало. Увидел мальчик себя в зеркале, всего с трещинами. Изломы тянулись по его рукам и ногам, словно вспухшие от крови пиявки, расчерчивали его лоб, покрывая его сеточкой борозд, разбивали стеклянный блеск глаз на множество ранящих его и других осколков. Но самая главная трещина пролегала у мальчика в груди, и, когда он посмотрел туда, то увидел собственное сердце. Мальчик испугался и прикрыл сердце руками, но трещина никуда не делась. Так долго мальчик всматривался в нее, что его тело в самом деле заболело, и рана на груди стала настоящей. Сердцу его теперь было холодно и неспокойно, воздух принялся иссушивать его день за днем. Мальчик изнывал от боли, но ничего не мог поделать. Так и жил он год за годом, не зная покоя.
  Однажды он повстречал старых уже мужчину и женщину. Они прожили очень долго, и лица их были покрыты таким количеством морщин, что трещины, которые видел мальчик, спрятались между ними и стали вовсе незаметными, а потому не испугали его. Узнав о беде мальчика, оба старика горько заплакали над ним. Слезы их, исполненные кровью, падали прямо в раскрытое, обнаженное от плоти сердце мальчика, и согрели его, напитали влагой. Когда сердце мальчика перестало болеть, старуха, а за ней и старик пали замертво - наполняя жизнью его сердце, они отдали всю свою. Мальчик узнал в старых лицах своих родителей, захотел заплакать, но ничего у него не вышло - его стеклянные глаза плакать не умели'.
  К концу истории ее подопечный уже спит. На прикроватной тумбе лежат оставленные им записи, сделанные на печатных листах карандашом. Почерк у него округлый и очень четкий, с буквами, смотрящими строго вверх. Сабина часто замечала его, выписывающим что-то с компьютера, и ей было интересно, что так поглощает внимание парня, но на ее расспросы тот лишь криво улыбался и закрывал ноутбук при ее появлении.
  Прежде чем уйти, она, не удержавшись, вглядывается в бумаги, не вчитываясь в текст, а больше изучая почерк. Опять что-то царапает ее сознание изнутри как зверь, скребущийся в дверь, просящий впустить его.
  Проверив, что Тимур точно спит, она осторожно берет записи. Если бы парень хотел спрятать написанное, он бы не оставил это у нее перед лицом, не так ли? Взгляд ее скользит по аккуратно выписанным строчкам. Она сама не знает, что ищет.
  На верхних листах идут записи шахматных партий с заметками. С шахматной нотацией Сабина была знакома весьма поверхностно, поэтому прочитанное ни о чем ей не говорит. А вот на самом нижнем листе ее взгляд цепляется за список из цифр и имена под каждой из них.
  '1897-99:
  Лаврентьев Игорь, промыш. Н.с. (в лесу)
  Нагайкин Христофор, ротм. Н.с. (в лесу)
  Марфа (?), кр. Застр. (в лесу)
  1913-17:
  Галушкина Надежда, кр. Задуш. (в лесу)
  Райкина Прасковья, кр. Задуш. (в лесу)
  Райкина Татьяна, кр. Задуш. (в лесу)
  Залепина Ольга, мещ. Задуш. (в лесу)
  38-42:
  Сем-во Кучкиных (м, ж, 4 д, мещ). Застр. (в собств.д.)
  Сем-во Залепиных (3 ст, ж, д, мещ). Застр. (в собств.д.)
  Курпатова Мария, уч, вд. Задуш. (в лесу) - ?
  Сем-во Дубко (ст, ж, 2 д, мещ). Застр. (в собств.д.)
  67-78:
  'Чертова г.'. 23 м (предпол. в лесу).
  89-98:
  ...'
  Цифры, вероятно, означали года, судя по всему, охватывающие период с конца девятнадцатого по конец двадцатого века. Сокращения, возможно, намекали на род деятельности - промышленник, ротмистр... мещане и крестьяне? Что могут подразумевать остальные буквы, девушка может предположить только условно. Заметки в конце каждой из строк рождают совсем уж мрачные догадки. 'Зад.' и 'застр.'... Неужели задушена? Тогда второе слово - застрелены? Задушена в лесу, застрелены... в собственном доме? Но что за 'Чертова г.'?
  И зачем Тимуру эти записи? Историей, насколько она заметила, он мало интересовался, но вот несколько книг по криминалистике у него на полке стояло. Так и не додумашись ни до чего конкретного, Сабина возвращает листы на прежнее место и покидает комнату, тихо прикрыв за собой дверь. Дом погружен в темноту, и каждый его коридор выстлан тишиной. Девушка не слышала возвращения Чиркена, и собак нигде не было видно. Проходя мимо хозяйских комнат, она замечает, что свет под дверьми тоже не горит. Может, мужчина решил остаться на ночь в мастерской, которая была оборудована в охотничьем домике?
  Со стороны лестницы раздается скрип. Вздрогнув, девушка делает пару шагов, чтобы увидеть лестничный пролет, но тот остается таким же безмолвным и пустым. Никого.
  Ей становится неуютно, и Сабина спешит скрыться в своей спальне. Дом живет своей жизнью - она поняла это еще в первый день приезда. То гудение ветра на секунду оборачивается звуком трубы, то шорох скребущего снаружи кустарника превращается в чьи-то шаги. Это стало одной из немногих вещей, к которым ей было сложно привыкнуть, но она все же сделала это. Тогда откуда это беспокойство?
  Чтобы успокоить себя, перед сном девушка проверяет окна и внутренний замок двери - с обеих сторон латунной ручки была встроена защелка, которая срабатывала только из одного положения. Лежа в постели, она вглядывается в тени на потолке, отбрасываемые облетевшими ветвями боярышника, росшего под ее окном. В них ей чудятся причудливые лица-маски то щерящиеся в улыбке, то искаженные в отчаянном крике.
  
  Глава 8.
  
  Посреди ночи, так и не сумев заснуть, Сабина спускается в библиотеку. Настенные бра вспыхивают мягким рассеянным светом, разгоняя ночную мглу, но оставляя ютиться по углам сумрак, расцвечивающий комнату в тени. От окна тянется присвист ветра, и этот тихий тоскливый вой холодом проходит по ногам, забирается под одежду, ластится к подернутой мурашками коже.
  Девушка плотнее натягивает капюшон худи, надетого прямо поверх пижамы, и проходит к столу. Она рассчитывала отвлечь себя каким-то чтением, но при взгляде на остро наточенные лезвия канцелярских ножей и груду черновой бумаги вдруг тянется за карандашом и чистым листом. В голове как шарики кинетического конструктора толкаются мысли. О матери, о Тимуре, Чиркене и его старшей дочери, о пропавшей девушке, об Александре и почему-то о мальчике из сочиненной сказки. Грифель бездумно водит по бумаге, оставляя легкие штрихи, складывающиеся в слова.
  'Увидел мальчик себя в зеркале, всего с трещинами'.
  Что видела она, когда смотрелась в зеркало? Была ли трещина в ней самой, ее глазах или зеркале? Зеркало можно починить, глаза вылечить, но что сделать с собой?
  Рука скользит почти незнакомо, как будто и не ее это рука, а чья-то еще. Костяшки отзываются тупой болью, когда кожа на них натягивается, тревожа оставшиеся после удара ссадины. Сознание качается на волнах накатившей полудремы, то погружаясь вглубь, то выныривая на поверхность.
  'Сердцу его теперь было холодно и неспокойно, воздух принялся иссушивать его день за днем'.
  Ее мать в тюрьме, пусть это и больница. Вот только Сабина тоже несвободна. Все это время она жила, не смея вдохнуть воздух полной грудью. Что изменилось?
  'Слезы их, исполненные кровью, падали прямо в раскрытое, обнаженное от плоти сердце мальчика, и согрели его, напитали влагой'.
  Кто должен согреть ее сердце? Разве не она сама?
  Девушка откладывает листок за листком, оставляя небрежные строки, до тех пор, пока не чувствует, что отдала бумаге все, что хотела. Под кожей плавится усталость, но вместе с ней приходит облегчение, как будто она долго плакала и наконец перестала.
  Сабина и забыла, как это бывает. Она выпускает карандаш из испачканных онемевших пальцев и, сложив руки на столе, обессилено опускает на них голову. Побыв так какое-то время, отдается волнам убаюкивающей дремоты, отпуская мысли и скользя по краю видений. Мягкие, нежные касания полузабытья обволакивают тело, наполняя его приятной тяжестью. Двигаться совершенно не хотелось, как и открывать глаза. Может, ей остаться прямо здесь?
  Девушка почти засыпает, когда отчетливый шум, донесшийся откуда-то из коридора, заставляет ее встрепенуться. Чиркен вернулся?
  Она встает из-за стола и выглядывает из комнаты, приоткрыв скрипнувшие створки дверей. Этот скрип наждаком проходится по сонному сознанию, и Сабина ежится. В передней никого нет. Шум повторяется, на этот раз он звучит как удар и доносится со стороны западного флигеля. Девушка замечает, что дверь туда приоткрыта и легко качается на сквозняке. Она стремительно проходит по коридору и останавливается возле двери в комнату Тимура. Прислушивается, донесется ли еще какой-то звук, но дом вновь стоит погруженным в тишину.
  Сабина аккуратно стучит костяшками пальцев по двери в спальню своего подопечного.
  - Тимур, - тихонько зовет она. - Все в порядке?
  Ответ с той стороны не приходит. Девушка какое-то время колеблется, положив ладонь на латунную ручку двери, не решаясь войти. Вдруг до нее доносится настоящий грохот, и идет он явно изнутри. Более не медля, она уже в полный голос предупреждает:
  - Я вхожу, - и дергает нагретую ее теплом латунь.
  Внутри так же темно, мрак разбавляет только тусклый свет, льющийся от незадернутого шторами оконного проема. Сабина видит распахнутое окно, створки которого под порывом крепкого ветра с очередным оглушающим громыханием бьются о раму, заставляя стекло слабо дребезжать. Она торопится закрыть его, чувствуя, как воздух с силой бьется о лицо, путая распущенные волосы и задувая под капюшон. Убедившись, что запор сработал как нужно, девушка пятится назад и спотыкается об оставленную у кровати коляску, в последнее мгновение успевая опереться на кровать. До нее не сразу доходит, что в постели никого нет.
  Тимур!
  Она спешит к выключателю, и пару секунд спустя комната озаряется кольнувшим глаза светом. Никого. Ванная отвечает такой же пустотой.
  Сабина сглатывает подступающую тревогу, ощущая, как слабость подбирается к кончикам пальцев. Она помнит рассказы Чиркена о том, как его сын уже не раз пытался сбегать из дома, и что последовало за одним из таких побегов.
  Ее взгляд притягивается к оставленной коляске. Как бы он смог сбежать, когда даже ходить не может?
  Девушка выбегает из комнаты и, проверив весь второй этаж, возвращается на первый. В доме абсолютно пусто. Забыв о том, что Чиркен решил остаться в охотничьем домике, она кидается к нему в спальню, ожидаемо не находя там ни мужчины, ни собак. Сабина наудачу пытается дозвониться, но вызов не проходит.
  Она быстро переодевается и когда оказывается снаружи дома, кромешная темнота слепит ее, заползая в глаза и сворачиваясь в расширенных до предела зрачках. В ее голове бьется единственная мысль, что Тимур не может быть далеко. Но как давно его на самом деле нет в комнате? Девушка включает на смартфоне фонарик и методично проходится вокруг дома и пристроек. Может парень быть где-то там? Она пробует дверь на одной из них, но она оказывается запертой, как и остальные. Ветер все больше крепчает, и ей в лицо прилетает облетевший лист, заставляя вздрогнуть от неожиданности - в какой-то момент ей показалось, что на нее летит птица. Становится резко неуютно, возникает ощущение чужого взгляда на ней. Стоя с фонариком, подсвечивающим ее силуэт, Сабина испытывает желание скорее скрыться обратно в дом, только бы не оставаться здесь, рядом с давящей громадой леса и окруженной беспроглядным мраком, из которого на нее, кажется, смотрят тысячи невидимых глаз. Однако сначала ей нужно убедиться, что Тимура действительно нет поблизости. Затем она попробует найти охотничий домик - могло ли быть так, что Чиркен забрал сына, не предупредив ее?
  Девушка принимает решение ненадолго вернуться, чтобы захватить с собой что-то в качестве оружия для собственного спокойствия, убеждая себя в том, что ей может повстречаться ночной хищник, и старательно гоня мысли о настоящей причине ее тревоги. Она уже разворачивается, когда очередной порыв ветра доносит до нее отдаленное рычание двигателя или чего-то, очень на него похожего. Все еще чувствуя настороженность, Сабина выключает фонарик и, отойдя за боярышник возле одной из пристроек, напряженно вслушивается, пытаясь разобрать посторонние звуки. Шоссе пролегало слишком далеко отсюда, чтобы услышать случайно проезжающую машину. Кто-то направлялся к поместью.
  Когда рокот становится отчетливым и более слышимым, он неожиданно стихает. Тучи расходятся, и лунный свет пробивается сквозь образовавшуюся брешь, позволяя девушке различить абрисы деревьев и даже серебристые блики луговой травы, блестящей от ночной росы. Она вглядывается в ту сторону, откуда тянется подъездная дорога и наконец обостренное восприятие ловит какое-то движение. Плечи сковывает железным обручем, ускоряя дыхание и пронзая позвоночник острой вспышкой адреналина. Силуэт не похож на человеческий, скорее, он принадлежит крупному зверю.
  Неужели медведь? - гадает Сабина, просчитывая свои дальнейшие действия. Она знала, что эти хищники могли быть очень быстрыми, у нее может не получиться добежать до входа в дом, если привлечет звериное внимание. Остаться на месте и не подавать признаков жизни, пока животное не уйдет? Тоже рискованно, но лучше, чем ничего.
  Однако, чем ближе приближается фигура, тем яснее становится, что это вовсе не медведь, а человек. За собой он катит мотоцикл, который и сбил девушку с толку, порождая во взбудораженном сознании образ зверя. На голове идущего мотоциклетный шлем, но ростом пришелец явно выше Чиркена. Он проходит, не останавливаясь, и отправляется дальше по дороге, уводящей за дом. Девушка, игнорируя боль в разбитой губе, закусывает согнутый палец, пытаясь решить, что делать дальше. С одной стороны, было бы разумнее остаться здесь и спрятаться внутри, с другой - незнакомец двигался в сторону гаража, где Чиркен обычно оставлял машину, а Тимура она так и не нашла.
  Глубоко вдохнув и медленно выдохнув, Сабина несколько успокаивает сумбурный поток мыслей. Мужчина - а это был, несомненно, мужчина - не знает о ней, но сам может представлять опасность - о визите гостей хозяин дома ее, по крайней мере, не извещал. Лучше, если она будет иметь представление о его действиях. Просто посмотрит издалека и, если что, успеет незаметно вернуться к дому.
  Направившись вслед мотоциклисту, девушка старается ступать как можно тише и держаться около кустарников и деревьев, чтобы при случае затеряться между них. Чтобы не споткнуться, она не отрывает мысок стопы от земли, мягко огибая попадающиеся камни и сухостой, из-за чего движется еще медленнее, к тому же влажную после грозы землю успело проморозить, и она местами покрылась ледяным настом. Когда Сабина выбирается к гаражу, посторонний заводит свой мотоцикл внутрь через проем приоткрытых роллетных ворот. Посторонний ли? Действия мужчины имели смысл, только если он сам был здесь хозяином, а не гостем. Почти сразу внутри загорается свет, освещая часть внутреннего убранства гаража и пробиваясь наружу широкой полосой. Девушке со своего места видно лишь нечеткую человеческую тень, то и дело изгибающуюся в причудливых искажениях.
  Детали происходящего складываются в ясное и очевидное объяснение, но догадка слишком обескураживающая, чтобы сразу принять ее на веру. Однако, когда пришелец выходит в поле видимости Сабины, мысль приобретает завершенность. Мотоциклетного шлема на нем уже нет, и девушка отчетливо видит пряди темных волос, спадающих на белеющую в свете ламп кожу, и знакомый профиль словно выточенного рукой скульптора лица.
  Это, без всякого сомнения, был ее подопечный, пропажу которого получасом ранее она обнаружила по чистой случайности. И он явно не испытывал сложностей с тем, чтобы свободно стоять и передвигаться.
  Сабина чувствует, как отпускает сжатая под ребрами пружина, но не торопится выходить к Тимуру. Хорошо, что это не какой-то случайный человек с неизвестными намерениями - возможно, недобрыми, однако вопросов становится только больше.
  Как давно он оправился? Почему скрывал, изображая больного? Как много раз до этой ночи уже незаметно покидал поместье, а она и не знала, спокойно видя сны в своей комнате? И совпадение ли, что его отец вместе с псами сегодня остался ночевать в другом месте, или парень специально выбирал такие дни, чтобы незаметно исчезать из дома? Ведь, будь в поместье Виз и Ареш, ему было бы непросто выбраться без шума.
  Тимур, между тем, выходит из гаража, держа в руках что-то, замотанное в плотный пластиковый мешок. Он выключает свет и что-то нажимает на боковой панели ворот. Роллет медленно задвигается обратно, закрываясь, а юноша идет в сторону Сабины. Она задерживает дыхание, пятясь назад, под укрытие кустарника, уже не казавшееся таким надежным. Неужели ее заметили?
  Однако, не доходя пары десятков метров до нее, Тимур сворачивает в перелесок. Дорогу себе он подсвечивает фонариком, чьей мощности хватает, чтобы осветить только ближайшие несколько метров. Поколебавшись, девушка решает отправиться следом. Должна быть причина его скрытности, и она предпочтет эту причину знать.
  Идти, ориентируясь только на подсвеченный в десятке метров силуэт, становится сложнее. В этой части леса деревья растут все более кучно, и плотные кроны пропускают совсем мало лунного света. В какой-то момент под ногой Сабины ломается ветка. Сердце ее замирает, а затем начинает дрожать в судорожном ритме, отдаваясь гулом крови в ушах. На подгибающихся ногах она спешно опускается к земле, прячась за кустом можжевельника, когда Тимур резко разворачивается, всматриваясь в темноту, оставленную позади. Тусклый луч фонарика мелькает у нее над головой, блеснув в глаза мимолетной вспышкой, и девушка прикрывает веки, вслушиваясь в образовавшуюся тишину, нарушаемую только шелестом листвы и отдаленным уханьем ночной птицы. В нос ударяет запах дымной смолы и чего-то древесного, и голова кружится, заставляя опереться ладонями об укрытую холодной хвоей землю. Впереди вновь раздаются шаги, и девушка открывает глаза, следя за удаляющейся спиной юноши. Она выдыхает и, осторожно поднявшись, двигается за ним. Что ее так испугало в возможности быть обнаруженной своим подопечным? Да, он многое от нее скрыл, но разве он может нести для нее угрозу? Ей трудно найти ответ на этот вопрос.
  К ее удаче, через несколько десятков метров Тимур, наконец, останавливается на небольшой прогалине и, опустившись на колени перед грудой каких-то сваленных веток, проталкивает мешок между прутьев внутрь. Сабина гадает, выбрал ли он случайное место, или же был какой-то ориентир, о котором она не знает.
  Девушка решает, как быть. Она могла бы дождаться, пока юноша уйдет и проверить, что он спрятал. Но как ей после этого возвращаться в дом, чтобы остаться незамеченной? Проклятая лестница на второй этаж вечно скрипит. Нет, она должна оказаться в спальне раньше, чем вернется Тимур. А путь сюда она попытается позже найти при свете дня.
  До дома она действительно добирается быстрее подопечного и, спешно стянув ботинки и пальто, под которым была все в той же пижаме и худи, спешит наверх. Когда Сабина уже закрывает дверь своей комнаты, то вспоминает, что оставила свет в библиотеке включенным, но спускаться обратно уже поздно - внизу слышится едва различимый стук. Она напряженно вслушивается в образовавшуюся после тишину, пытаясь различить шаги или что-то еще, но в доме оглушающее тихо. Скрип со стороны лестницы становится неожиданностью, он бьет по нервам, прокручивается в животе, завязываясь солнечном сплетении болезненным клубком. Девушка, пытаясь совладать с потерявшими чувствительность руками, кое-как прикрывает дверь и проскальзывает в холодную постель. Она едва успевает утихомирить сорванное дыхание, когда слышит, как дверная ручка медленно начинает проворачиваться. Щелк. Этот звук гладит наждаком разгоряченную кожу, пробуждая сомн мурашек, разбегающихся будоражащей волной.
  Кто-то заходит внутрь, Сабина понимает это только по чужому еле слышному дыханию. Ее собственное учащается, и она начинает отсчитывать про себя, чтобы успокоиться. Все вдруг кажется неправильным, нарочитым, и эти ее попытки притвориться спящей, и разлившееся незримой угрозой безмолвие.
  Матрас проседает под тяжестью опустившегося на него тела. Губы девушки пересыхают, и она с трудом подавляет потребность сглотнуть, чтобы избавиться от зарождающегося в скребущем горле зуда. Усилием Сабина заставляет грудь вздыматься мерно и редко, как у спящего человека, а лицо оставаться мягким и расслабленным, но с каждой секундой это становится все невыносимее - легкие разрываются от необходимости скорее сделать вдох, каждый волосок на теле будто бы превращается в высоковольтный оголенный провод.
  Еще немного, - уговаривает она про себя, ожидая, пока незваный гость покинет ее спальню. Однако тот не торопится. Она чувствует, как чужая рука касается ее волос, пропуская их через пальцы, вызывая натяжение у самых корней, расползающееся сладким ядом. Еще и еще, превращая секунды в бесконечное и тщетное ожидание, и, в конце концов, тело девушки устает прятать напряжение.
  Сабина не замечает, как, убаюканная легкими прикосновениями, погружается в сон.
  
  ***
  
  Она просыпается непривычно поздно для себя, голова тяжелая и неповоротливая, пока девушка с трудом поднимается с кровати. Контрастный душ помогает немного освежиться, и когда она спускается на первый этаж, почти ничто в ее облике не выдает сложной ночи. 'Преимущество молодости', как говорила в таких случаях Любовь Григорьевна.
  Сабина так и не навестила ее, когда была в городе, хотя до этого планировала. Все произошедшее навалилось так сумбурно, что это совершенно вылетело у нее из головы. При воспоминании о вчерашнем дне внутри вновь образовалось тянущее чувство, совершенно непереносимое. Ей нужно так много обдумать.
  Внизу стоит ароматный запах ванили и корицы, и девушка следует за ним как за белым кроликом.
  На кухне хозяйничает Чиркен. У входа разлеглись псы, забившие хвостами при ее появлении. Мужчина оборачивается на ее шаги и дарит приветливую улыбку, после чего возвращается к тому, чем занимался до ее прихода, - смазывает горячую, только вытащенную из все еще пышащей жаром духовки выпечку белым кремом. Его волосы, как и у нее, чуть влажные и зачесаны назад, оставляя чуть вьющиеся пряди у ушей. Сейчас, в дневном свете, становятся отчетливее видны обычно незаметные морщины на его лице, выдающие возраст, но это, пожалуй, только придает ему выразительности. Хотя они с Тимуром и не были родными по крови, было у них что-то общее, что проглядывало в повороте головы, мимике, жестах. Девушке нравилось бывать в музеях, и она, бывало, подолгу стояла перед картиной или скульптурой, изучая со всех сторон, находя скрытые детали. Всякий раз при взгляде на отца и сына у нее возникло такое же желание, будто было в них что-то, недоступное зрению сразу, что-то, что нужно было отыскать, проявить как изображение на фотопленке.
  - Вы недавно вернулись? - спрашивает Сабина, когда мужчина приглашает ее присесть за стол, пока он заканчивает заниматься завтраком. Она не знает, как еще начать разговор о том, свидетельницей чему стала.
  - Нет, я вернулся сюда вечером, просто лег раньше, чем вы с Тимуром закончили.
  Девушка чувствует, как заготовленные слова пропадают, растворяются в непонимании, потерянности, кода она слышит ответ Чиркена. Она точно знает, что его спальня была пуста этой ночью.
  Он лжет точно так же, как лгал и его сын. Зачем?
  Не успевает Сабина додумать появившуюся мысль, как слышится шуршание резины, и на кухню заезжает на коляске сам Тимур. Только тут ее догоняет осознание всех тех небольших деталей, которые она прежде понимала совершенно неверно. Якобы потеря чувствительности без возможных причин в анамнезе, прекрасная сохранность мышечного тонуса, отсутствие коморбидности... Все это время она подозревала, что проблема подопечного может быть психогенной природы, что он бессознательно просто не хочет вставать с инвалидного кресла. Однако совершенно упустила из виду возможность симуляции. Оставался главный вопрос - зачем? Тимур давно вырос из возраста, когда это могло быть просто прихотью трудного характера, да и не похож он на человека, который стал бы заниматься сущими глупостями.
  Юноша кивает отцу и посылает ей скупую улыбку. Он выглядит уставшим гораздо больше, чем она, под глазами залегли тени, склеру глаз разбавила тонкая сеточка лопнувших кровеносных сосудов, придавая его облику декадентскую изможденность. Чиркен придвигает ему с Сабиной блюдо с булочками и разливает по чашкам исходящий паром чай - кофе по утрам здесь пили редко. Обычное утро обычного дня. Стоит ли ей разбивать эту безмятежность?
  Мысли кипят внутри как в чане горячего масла, но никакой домысел, приходящий на ум, не в силах объяснить ей происходящего. Становится ясно только одно - ей не стоит спешить и выкладывать все, что видела этой ночью. Сабина вспоминает ловушки, которые Тимур расставлял для нее на шахматной доске, когда учил играть. Часто бывало так, что она не улавливала цели того или иного его действия до того самого момента, когда было поздно.
  'Если какой-то ход умелого противника кажется тебе лишенным смысла, значит, ты уже близка к поражению', - однажды сказал он, и девушка запомнила. Она не знает, что стоит за поведением домочадцев, но что мешает ей это выяснить?
  Какое-то время они молча завтракают. Сабина ест осторожно, отщипывая от булки по маленькому кусочку, так как ранка на губе все еще дает о себе знать. Язык загорается под пряностью корицы, но даже потрясающий вкус выпечки не дает ей отвлечься от погруженности в размышления. Ее подавленность замечает Чиркен.
  - Ты не против составить мне сегодня компанию? - он мягко улыбается, но глаза сохраняют сосредоточенное выражение. Кажется, что его тоже гложат какие-то тревоги.
  - В мастерской? - Сабина растерянно моргает. Напряженная ночь и растерянность от всего происходящего дает о себе знать, подтормаживая реакцию.
  Мужчина качает головой и бросает короткий взгляд на сына, сидевшего с опущенной головой и ни на кого не обращающий внимания.
  - Я же упоминал, что иногда охочусь?
  - Я не умею охотиться, - к ней трусит Виз и бухается возле ее стула. Он трет лапой сильно слезящийся глаз, шерсть на холке лежит неровно, как будто кто-то выдрал оттуда клок. Приглядевшись к Арешу, Сабина замечает, что он тоже выглядит как-то потрепанно. Она ни разу не видела, чтобы собаки враждовали между собой, наоборот, они спокойно ели из одной миски, не соперничали за внимание, вместе могли грызть игрушечную кость. Интересно, что с ними приключилось?
  - Это пока и не нужно, - возвращает ее внимание к разговору Чиркен. - Я подумал, что тебе бы понравилось немного пострелять. Хорошо прочищает голову от всего ненужного. У нас здесь неподалеку от гаража оборудовано что-то вроде стрельбища.
  Услышав про гараж, девушка тоже на мгновение обращает взгляд к продолжавшему сохранять молчание Тимуру, стараясь не выказать лишнего интереса. Быть может, она невзначай сможет отыскать место, послужившее ему схроном? Это было бы как нельзя кстати, но...
  - Стрелять я тоже не умею, только пару раз была в тире, очень давно, - признается Сабина. - Буду благодарна, если дадите пару уроков.
  Она говорит искренне. Какое бы замысловатое закулисье не развернулось в поместье между отцом и сыном, все это не могло сравниться с предшествующими событиями и тенью реальной угрозы, которая, возможно, все еще оставалась над ней дамокловым мечом. Если так, то научиться хоть как-то защищаться было бы к месту. Сабина не раздумывала над тем, сможет ли выстрелить в человека. Она и так догадывалась об ответе.
  - Отлично, - мужчина выглядит воодушевленным. Похоже, ему понравилась мысль о том, чтобы выступить в роли учителя для нее, и девушка думает о том, что он, должно быть, чувствовал себя одиноко здесь, в отдаленном поместье вместе с нелюдимым сыном. - Тогда переодевайся, а я пока подготовлю все, что понадобится.
  
  ***
  
  Ветер бросается в лицо ледяным дыханием наступившей зимы. На фоне серой хмари неба чернеют пики облетевших крон. Пахнет озоном и чем-то железистым, словно вместо льда земля напиталась кровью и теперь стонет, воет далеким гулом снежных метелей, которые обещают прийти на смену волглым туманам и суровым грозам.
  Сабина плотнее кутается в новую куртку, оставленную в очередном пакете для нее Чиркеном еще в конце прошлого месяца. Ее прежняя, тонкая и со сбившимся местами наполнителем, была слишком холодной для поздней осени, а продираться в длиннополом пальто сквозь образовавшийся после недавней непогоды валежник было бы, по меньшей мере, несообразно. Парка цвета хаки доходит ей почти до колен, длинная шерстинка, настойчиво выбивающаяся из меховой опушки, то и дело щекочет ей щеку, заставляя поправлять капюшон.
  Собак с ними нет. Когда они с хозяином покидали поместье, те оставались у двери Тимура, как было и вчера, когда предстояла поездка в город. Девушка нашла это странным, поскольку, как она уже замечала прежде, псы не отличались расположенностью к нему, и теперь не могла отделаться от мысли, что животным было наказано охранять юношу. Или следить?
  Мужчина идет по правую руку от нее, чуть впереди, но достаточно близко, чтобы успеть подстраховать, пока они пробираются через мерзлую хлябь, - в один момент под ногу Сабины подворачивается обомшелый камень. Она поскальзывается, но в последний момент успевает схватиться за вовремя протянутую руку спутника, затянутую в черную кожу перчатки. Прикосновение сильных пальцев несколько успокаивает натянутые нервы.
  - Осталось немного, - подбадривает ее Чиркен. Несмотря на плотно набитую торбу за плечами, сам он выглядит полным сил, когда дыхание девушки уже сбилось, вырываясь зыбким облаком. - В такую погоду, конечно, имело бы смысл выбрать место поближе, но там, куда мы направляемся, осталась тренировочная мишень, а на замену нужно время.
  - Вы тренируетесь в стрельбе помимо охоты? - спрашивает Сабина, гадая, зачем хозяину поместья мишень посреди леса. И не там ли расположен тайник, который она ищет.
  - Это помогает поддерживать навык, - соглашается мужчина. - Но мишень там не только для меня. Раньше на ней занимался Тимур. Мы даже устраивали соревнования между собой.
  Он коротко смеется при воспоминании о былых днях, но вскоре его лицо омрачается, и смех стихает.
  - Теперь, конечно, его не заманишь на улицу. Когда он впал в апатию после несчастного случая, я оборудовал стрельбище прямо возле дома, он ведь не потерял ловкости рук, и мог бы стрелять. Думал, любимое занятие его отвлечет, но он и слушать не захотел. Сказал, что хочет тишины и покоя. Прежде он был очень активным, много часов проводил на свежем воздухе. Вставал, не поверишь, раньше меня, а я ранняя пташка. Потом же, когда все приключилось, только и делал, что спал, я его почти не видел в течение дня, поесть даже иногда не выходил. Сейчас, к счастью, все переменилось, и думаю, за это стоит благодарить тебя.
  Чиркен смотрит на Сабину с теплотой и помогает ей отряхнуться от налипшей на спину невесть откуда взявшейся в декабре паутины. Девушка стоит, выпрямившись, под аккуратными похлопываниями. Щеки ее чуть окрашены в румянец, но неясно - из-за услышанной любезности или от холода.
  - Я ничего не делала, - ей становится не по себе. Правильно ли скрывать от мужчины то, что происходит с его сыном? То, что он солгал о том, где провел ночь, может быть его личным делом.
  И знакомство с твоей матерью тоже? - ядовито шепчет внутренний голос, заглушая сомнения. Нет, пока она не прояснит хоть что-то, ничего не станет говорить.
  Чиркен рассматривает ее пару мгновений с нечитаемым выражением лица, а затем качает головой:
  - Он стал выглядеть как человек, у которого наконец появилась цель, - сказанное сворачивается странным напряжением под ребрами, и Сабина сама не понимает, что заставило ее на миг испытать укол беспокойства. - Все, мы на месте.
  Они выходят к большой прогалине, и девушка отвлекается от собственных неясных переживаний. Под редким опадом, нанесенным ветром, проглядывает черная земля. В дальней части стоит металлическая конструкция, состоящая из вбитых в землю металлических жердей и протянутой между ними перекладины, с которой вниз на подвесе опускаются несколько стальных круглых щитов ярко-красного цвета. Неподалеку от места, где они вышли, располагаются пара чурбаков вокруг черного пятна кострища. Ничего похожего на тот вид, который открылся ей ночью.
  Чиркен сгружает ношу на один из пней и расчехляет короткое, но внушительного вида ружье.
  - Это карабин Тигр. На сильном морозе из него особо не постреляешь - амортизатор промерзает. Но сейчас самое оно, - к середине дня существенно похолодало, и дыхание Чиркена, как и ее собственное, оборачивается белым паром. - Готова?
  Сабина подкатывает слишком длинные рукава куртки и смотрит в сторону мишени. Она чувствует неуверенность при виде оружия, но кивает.
  Мужчина, коротко улыбнувшись ее сомнению, пускается в дальнейшие объяснения:
  - В этих местах удобнее охотиться в стойке стоя, хотя она и не самая лучшая по точности и стабильности, - древостой тут частый, видимость плохая, для выстрела из других позиций получается короткое расстояние. Ноги нужно поставить на ширине плеч, - Чиркен наблюдает, как его ученица с заминкой принимает нужную позицию, и, подойдя, мыском ноги разворачивает переднюю стопу в сторону мишени. - Один носок должен быть направлен на цель, это поможет твоему телу занять нужную позицию. Нужно держать вот так, - раздается тихое клацанье, когда он кладет на цевье винтовки руку, удерживая большим пальцем с одной стороны и четырьмя оставшимися - с другой. - Это уменьшит подвижность кисти при выстреле. Мушка должна быть в посередине прорези прицела, а ее верхняя часть на одном уровне с верхними краями. Не пытайся увидеть отчетливо и мушку, и прорезь, и цель, тебе нужно остановиться на чем-то одном, обычно это мушка.
  - Но если я не буду четко видеть цель, разве я смогу поразить ее? - раньше процесс прицеливания представлялся девушке иначе, впрочем, ее опыт ограничивался двумя походами в тир в детстве вместе с Александром. Тогда он еще не отвернулся от нее, напротив, делал все, чтобы получить над ней опеку. Так продолжалось до слушания по делу ее матери, когда все в жизни Сабины совершило очередной переворот, болезненный и опустошающий.
  Девушка с удивлением осознает, что давняя обида в это раз не ранит так, как прежде. Она успела прикипеть к Пашуковым, как если бы всегда была частью не просто их дома, а семьи. Да, оба ей не доверяли, как показал вчерашний день и ночь, и она сама не знала, может ли доверять хоть кому-то из них, но все же жизнь в этом месте, оторванном от остального мира, словно отделила ее от прошлого и от людей, которые в этом прошлом были.
  - Чтобы достичь того, что далеко, нужно сконцентрироваться на том, что близко, - Чиркен лукаво улыбается, будто зная о ее мыслях, и его ресницы чуть дрожат, затеняя блеск глаз. - Не зажмуривай левый глаз, для начала можешь его просто слегка прищурить. Тебе нужно сосредоточиться только на том, что ты видишь правым глазом, забудь об остальном. Давай.
  'Забудь об остальном'.
  Сабина ждет, пока ее зрение не перестроится и смело жмет на курок. Это оказывается неожиданно труднее, чем она себе представляла. Тогда она давит сильнее, и ружье разрывается оглушающим треском выстрела, больно ударяя в плечо и заставляя ослабить захват. Винтовка падает с онемевших рук, но мужчина вовремя подхватывает ее. Мишень осталась нетронутой, зато на почерневшей сосне в десятке метров позади нее облетает вспученная патроном кора, кружась в воздухе легкой пылью.
  - Ничего, с первого раза мало у кого выходит, - утешает девушку Чиркен и, поймав ее нетерпеливый взгляд, понимающе улыбается. - Еще?
  - Еще! - охотно соглашается Сабина, чувствуя непривычный азарт. Воздух морозит разгорячившиеся легкие, и тревоги действительно отступают, теряют краски в его холодной сладости.
  
  ***
  
  После нескольких часов, проведенных на самодельном стрельбище, девушка совсем не чувствует рук - ей пришлось бесчисленное количество раз поднимать и удерживать карабин, прежде чем стало получаться поражать цель. В детстве ей не довелось посвятить себя какому-то делу просто из искреннего интереса, даже рисование и то привлекало ее из-за возможности провести лишнее время с обычно уставшей и неприветливой матерью. Сейчас же она чувствовала небывалое воодушевление, будто ей открылось разом что-то, знакомое всем кругом, но непонятое, невыученное ею. Она делала что-то без оглядки, что ей действительно нравилось, и как же замечательно это было! Немалую роль в подогревании ее энтузиазма, впрочем, сыграло и то, что Чиркен не уставал хвалить ее за каждый верно сделанный выстрел и подбадривать при промахах. Под конец она почти забыла о своих подозрениях и недомолвках между ними.
  Когда солнце остается висеть на три пальца от горизонта, они пускаются в обратный путь. К этому времени воздух промерзает еще больше, и Сабина ежится, пряча лицо в меховой опушке капюшона, а вот ее спутник, пусть и одет был гораздо более легко, никакого неудобства не выказывает. Кажется, он много времени привык проводить на природе, хоть с первого взгляда так было и не сказать - его скорее можно было представить в деловом костюме, чем охотничьей парке.
  - Вы давно стали охотником? - интересуется она, думая о том, как вывести Чиркена на разговор о том, что на самом деле ее интересовало, когда мужчина останавливается и поднимает руку в ее сторону, призывая сделать то же самое. Какое-то время он всматривается в землю перед собой, затем прислушивается, прикрыв веки. Вдалеке раздается отчетливый треск.
  Сабина осторожно подходит ближе, стараясь не издавать шума, и ждет, осматриваясь по сторонам в поисках потревожившего звука. Животное? Или...
  - Возможно, нам удастся не только пострелять, но и добыть ужин, - негромко роняет Чиркен и поворачивается к ней. - Давай сделаем остановку.
  Он сгружает поклажу и вновь достает ружье из чехла, проверяя патронник.
  - О чем ты спросила? - мужчина продолжает говорить тихо, и Сабина отвечает так же:
  - Давно ли вы стали заниматься охотой, - совсем рядом с ними раскинулся густой можжевельник, и она бездумно срывает пару темно-синих ягод. Какая-то мысль, не успев оформиться в сознании, тут же исчезает.
  - Меня учил еще мой дед, это было единственным занятием, во время которого мы не ругались в пух и прах. Так что довольно давно.
  - Что вы чувствуете во время убийства?
  Ее вопрос звучит неожиданно даже для нее самой, и она гадает, то заставило ее задать его. Опять становится дурно. Ей хотелось спросить о другом, тогда зачем, откуда это вырвалось?
  Мужчина тоже кажется удивленным и долго смотрит на нее, прежде чем ответить. Взгляд его полон какой-то настороженности, впрочем, совершенно беззлобной. Сабина вообще редко видела его раздраженным. Казалось, вся ярость в их доме досталась Тимуру - вот кто не стеснялся в выражении собственных чувств. Возможно, поэтому она чувствовала большее родство с Чиркеном?
  Пауза тянется как лента Мебиуса, замыкаясь в неестественной, невозможной череде смыслов, выраженных без слов.
  Должно быть, он вспомнил про прошлое моей семьи, - про себя строит догадки Сабина, чувствуя зудящее огорчение и вновь мучая себя рефреном из 'зачем'. Разве вчерашнего дня не хватило в создании катастрофического образа?
  Возможно, где-то в глубине души ей и правда было любопытно. Хозяин поместья в ее представлении оставался миролюбивым, чутким, в чем-то даже чувствительным человеком, пусть и проскальзывала в нем порой какая-то нарочитость, да и лгал он с самым незамутненным видом, как ей недавно стало известно. Соединить его образ с охотой - занятием, требующим определенного хладнокровия, а возможно и жесткости, - получалось плохо. Вот Тимуру амплуа охотника было бы под стать.
  Чиркен, что-то, видимо, разглядев на ее лице, мягко отвечает:
  - Охотник занимается добычей зверя, а не его убийством. Воспринимай это так. Кто-то делает это для пропитания, кто-то - в качестве своего рода ритуала.
  - Ритуала? - Сабина чувствует облегчение, что он не стал спрашивать о причинах ее интереса.
  - Охота - самый древний ритуал из всех известных, - кивает мужчина, вновь к чему-то прислушиваясь, но больше треска не слышится, и он продолжает. - Многие ранние рисунки на скалах, петроглифы, изображают зверей и процесс их загона. Человек в те времена или становился охотником, или погибал. Охота несла жизнь через смерть, неудивительно, что она стала основой для многих верований и обрядов. Как и кровь.
  - Но ведь есть люди, которые промышляют охотой в качестве развлечения. Им нравится преследовать и убивать, - тихо произносит девушка, и ее голос падает почти до шепота под конец. Она думает о неизвестном убийце, оставившем для нее свое чудовищное послание. Чувствовал ли он себя подобно охотнику, вышедшему на след дичи, когда выслеживал и убивал свою жертву? Нет, чему эти мысли...
  - Ты права, - Чиркен подбирает слова для ответа, искоса рассматривая ее. Голова Сабины отвернута от него, и периферийным зрением девушка видит только смазанный силуэт, искаженные очертания дрожат, превращаясь в гротескные формы. - Они есть, и даже в этих угодьях случается так, что зверя просто бросают, подстреленного или убитого. Я занимаюсь тем, чтобы предотвращать подобные случаи, но не считаю тех людей за охотников.
  Он замолкает и вновь поднимает руку, взгляд его направлен куда-то в сторону. Проследив за ним, Сабина и сама замечает в сотне метров от них крупного русака, выглядывающего из-за буревала. Шерсть его местами успела сменить цвет на более светлый, а на бдительно стригущих ушах виднелись черные подпалины. Голова зайца повернута к рассохшейся ели, от которой доносится дробный стук обхаживающего шишки дятла. Сама бы девушка ни за что его не заметила.
  Мужчина протягивает ей ружье, не выпуская косого из поля зрения.
  - Медленно возьми, только без резких движений, и сними с предохранителя.
  Девушка сглатывает, чувствуя, как сухо становится во рту от волнения, поднявшегося внутри как муть со дна потревоженного озера.
  - Вы хотите, чтобы я в него выстрелила?
  Разве не она недавно думала о том, смогла бы выстрелить в убийцу, случись ей защищать свою жизнь? Но думать - это одно, а сделать...
  - Надо с чего-то начинать. Ты сможешь. Это проще, чем кажется.
  Одеревеневшими руками Сабина аккуратно перехватывает протянутый карабин и пристраивает его на плечо, продолжая неотрывно следить за зверем. Ее почти полностью скрывает куст можжевельника, и его запах, дурманящий и тревожащий, проникает в кровоток, подгоняя его как всполошенную псом дичь.
  Мир сужается до размытого пятна и черной точки мушки. Отрывистое биение сердца гулко отдается в ушах, словно она погрузилась под толщу воды, где все звуки искажаются в далеком преломлении глубины. Она смещает фокус зрения с мушки на зайца. Животное спокойно перебирает лапами, умывая мордочку, но уши продолжают чутко отслеживать лесные шумы. Сабине кажется, что она даже может рассмотреть бусинки заячьих глаз. Как бы это ощущалось, если эти глаза смотрели прямо в ее собственные, прежде чем навсегда замереть в стылой неподвижности?
  От этих мыслей к горлу подкатывает комок, и девушка вновь сосредотачивается на мушке. В руки пробирается предательская дрожь, удерживать ружье становится все сложнее. Она чувствует, как к ней наклоняется стоящий за спиной Чиркен. Он кладет ладони ей на плечи, легко сжимая, и опускает голову, слегка касаясь щекой ее виска. Она чувствует, как синхронизируется их дыхание. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Мужчина делает все более долгие и медленные вдохи, и девушка невольно следует за ним, успокаиваясь.
  Заяц делает прыжок в сторону, и винтовка в руках Сабины дергается. Палец, лежащий на курке, останавливается в последний момент перед нажатием.
  
  - Тише, - пальцы Чиркена опускаются на ствол оружия и мягко отводят его вниз. Мышцы, получившие передышку, наливаются легкостью, отпуская напряжение. - Еще раз.
  Девушка выдыхает и снова поднимает ружье, беря на мушку зверька. Левая рука обхватывает цевье. Щелк. Как только ее зрение размывается, оставляя только черную точку, она ощущает дрожь, прокатывающуюся по позвоночнику. Не давая себе времени на колебания, Сабина размещает палец на спусковом крючке. Щелк. Кожа подушечки указательного пальца чувствует врезающееся давление металла. Щелк.
  Она может уловить этот секундный миг, когда движение уже произошло, но слух и зрение еще не успели воспринять происходящее.
  Выстрел.
   Тело разворачивает вправо, вдавливая плечо в жесткий упор руки Чиркена. Запах пороха опускается дымовой завесой над можжевельником, смешиваясь со сладко-терпким ароматом, будто от кустарника во все стороны расходятся эфирные пары. Он забивается в ноздри, свивается змеей в гортани, выкручивая ее в спазме. Смог тонкими гребнями волн растворяется в воздухе, и Сабина, оглушенная и дезориентированная, больше не видит зверька на прежнем месте. Адреналин растекается по жилам, превращая ее в один пульсирующий комок плоти. Все накладывается одно на другое, теперь девушка узнает место и понимает, что уже была ровно на этом месте вчера, а значит, схрон где-то неподалеку.
  - Он... - начинает она и умолкает. Во рту поселяется кислый привкус.
  - Сейчас проверим, - мужчина ведет ее за собой.
  Зайца нигде нет, только следы крови на прелой листве. Чиркен поворачивается к девушке и достает из-за пояса нож с коротким изогнутым лезвием.
  - Золотое правило охоты - раненого зверя за собой оставлять нельзя, - он протягивает ей нож рукояткой вперед. Видя, что Сабина замешкалась, добавляет. - Он будет страдать, его необходимо найти. Хочешь, это сделаю я?
  Внутри все переворачивается, перемалывая всполошенные обрывки окровавленных образов в голове. Первое подсознательное желание - согласиться, но это она ранила животное, она и должна была избавить его от мучений. Поэтому, подумав, девушка мотает головой и, переняв нож, молча подается по следу подранка. Ее спутник, пряча улыбку, следует за ней, направляя и подсказывая, как поведет себя охваченная страхом и болью добыча. Сабина слушает его вполуха, сосредоточенная на теряющемся в разноцветье лесных запахов тихой сладко-соленой ноте крови. Иногда ей казалось, она могла бы учуять его как самая алчная гончая, лишь по одной капле, зависшей в воздухе. Конечно, это было не так, но разум все равно достраивал восприятие, обострял рецепторы, обнажая их чувствительность до острого спазма. В больнице ей постоянно приходилось иметь дело с кровью, пусть девушка и не была приписана к реанимации. Всякий раз запах разрывал память, высвобождая наружу болезненные вспышки спутанных картин, когда сильнее, когда слабее. Она привыкла терпеть эту боль, давить ее безжалостно, как насекомое, и в то же время стремилась к ней. Не единожды Сабине хотелось бросить все, больницу, постылую квартиру, город... Но, сама не зная почему, она оставалась и продолжала, продолжала выбирать то, что будет только изводить ее. Было ли это ее способом принести себе еще немного страдания?
  Проходит всего пара минут, прежде чем они находят скрывшегося зайца.
  Он лежит на валежнике возле канавы с головой, опущенной к наполненной водой рытвине. Его тельце судорожно вздрагивает от частого дыхания, задние лапы беспомощно скользят по земле, не находя опоры. Желтые глаза косят вбок, как если бы животное все еще могло следить за их приближением. Кровь медленно пропитывает светлую шерсть на брюшке. Девушка делает глубокий вдох, пытаясь побороть дурноту.
  - Осторожно с лапами, он все еще может нанести серьезные ранения, - предупреждает Чиркен, но более не вмешивается.
  Она осторожно протягивает руку и ласково гладит мордочку зверька, закрывает ее ладонью, перекрывая обзор. Смотрит на мужчину. Обычно подвижное лицо сейчас совершенно серьезно. Рот его приоткрывается, словно он хочет что-то сказать, но затем спутник просто качает головой и указывает на нож, который все еще зажат в ее ладони. В его взгляде, обращенном к ней, Сабине чудится почти неразличимый огонек.
  Ее глаза опускаются на блестящее лезвие, и внутри закручивается жерло мутного водоворота, в котором все рассудочные мысли тонут, и остается только одно желание. Бежать или остаться.
  Девушка присаживается рядом с агонизирующим зверьком и плотно закрывает саднящие веки, когда ослабевшие пальцы нащупывают тонкое горло животного. Второй рукой она обхватывает обе лапы, сжимая, но в них уже нет прежней силы, только остатки бесполезной инерции. Предсмертные хрипы толкаются в ее ладони вибрацией, когда одним быстрым движением Сабина оканчивает мучения дичи.
  
  Глава 9.
  
  - Сегодня у нас зайчатина в коньячно-ягодном соусе. Спасибо нашей меткой барышне, - Чиркен посылает учтиво-шутовской поклон в сторону Сабины, и та не в силах сдержать улыбку. Они привычно расположились в столовой. Так же как и в первый день ее приезда, стол сервирован особенно нарядно, и девушка гадает о поводе для подобной торжественности. Тимур не выглядит обескураженным, но она успевает заметить тень сомнения на его лице.
  - Вас не было весь день, - в голосе юноши скользит неприкрытая холодность.
  - Мы увлеклись и потеряли счет времени, - мужчина кажется полным энергии. Разложив мясо по тарелкам, он вспоминает. - Совсем забыл о сбитне! Он уже должен согреться.
  Он выходит, и Сабина остается со своим подопечным наедине.
  - Ненавижу, когда он такой довольный, - бормочет Тимур, начиная орудовать приборами и отправляя первый кусок в рот. Движения его отточены, даже изящны, и вновь девушка ловит себя на том, что ей сложно отвести от него глаза. Юноша замечает ее взгляд и перехватывает его своим, исполненным непонятного чувства. - Как впечатления?
  - Я еще не попробовала, - она отмирает и тоже берется за вилку.
  - Брось, ты поняла, о чем я.
  Это было так. Но отчего-то отвечать Тимуру не хотелось. Как будто это значило бы признаться самой себе, что на самом деле ей довелось испытать сегодня. Глубинное, отторгаемое всем ее существом чувство. Это не было страхом или стыдом, или расстройством. Что-то совершенно иное, знакомое отзвуком очень давних дней. Забытое.
  Она рассматривает нанизанное на вилку мясо, вспоминает момент выстрела, секунды перед движением ножа. Горячая волна бежит по позвоночнику, обволакивает сжавшееся спазмом горло, давит в легкие, как будто она вдыхает не воздух, а каменную крошку. На силу разомкнув губы, Сабина осторожно кладет в рот кусочек блюда. Уголок рта снова саднит, делая каждое движение болезненным.
  Видя, что она не торопится отвечать, Тимур хочет сказать что-то еще, но тут возвращается Чиркен. В руках у него обернутый в полотняную салфетку кувшин с темным напитком, от которого исходит ароматный пар.
  - Раньше отец тоже любил брать меня с собой на охоту. Но убивать животных совсем не весело, - смотрит сын на отца с ухмылкой. - Есть ведь более интересные варианты.
  Чиркен мрачнеет и одергивает его:
  - Тимур! Выбирай время и место для своих шуток. Ты напугаешь Сабину.
  - Разве я сказал что-то не то? - недобрая улыбка не сходит с лица юноши, пока он не сводит глаз с мужчины. Затем переводит взгляд на девушку, опустившую приборы и напряженно прислушивающуюся к разговору. - Да и ее не так уж легко испугать. Не так ли?
  Сабина видит мелькание белых точек, тонущих в отражении черных провалов его зрачков. Искры высокочастотного тока вспыхивают в солнечном сплетении, заставляя задержать дыхание. Тимур сегодня ведет себя более вызывающе, чем обычно.
  - Я бы так не сказала, - тихо отвечает она и возвращает внимание к содержимому своей тарелки. Внутри зудит от нетерпения - ей так и не довелось вернуться в запримеченное место. Теперь отправляться было уже поздно, да и подопечный не оставит ее наедине, судя по настрою - когда ему случалось быть на взводе, он становился крайне требовательным к ее присутствию, словно оно помогало ему успокоиться.
  - Оставь это, - еще более твердо повторяет Чиркен, но почти тут же лицо его теряет всякий след недовольства, и он улыбается. - Есть радостное событие, которым я хотел бы поделиться сегодня, - он делает выразительную паузу, прежде чем продолжить. - Думаю, совсем скоро наша семья воссоединится.
  Сначала Сабина не понимает, о чем говорит мужчина, но резко потемневшее лицо Тимура наводит ее на догадку:
  - Ваша старшая дочь все же согласилась приехать? - она больше не слышала о ней от обитателей дома после самого первого дня приезда, однако слова Гавришкина о визите Чиркена сделали все не столь однозначным. Сабина допускала, что приступ ее матери после того, как та увидела совместную фотографию его детей, мог быть не случаен. Что-то на фотографии - или кто-то - вызвал в ней настоящую панику, и это было еще одной загадкой, ответ на которую ей требовалось найти. Она решает воспользоваться подвернувшимся случаем. - Было бы интересно на нее посмотреть. Может, у вас есть ее фотография?
  Улыбка Чиркена чуть плывет, на миг теряя искренность.
  - К сожалению, нет, - Сабина не успевает разочароваться, когда следующие его слова заставляют ее вновь обратиться в слух. - Было одно случайное фото, но Тимур удалил его, как только увидел. Напомни, сынок, почему?
  В голосе мужчины лишь едва слышимое раздражение, на которое юноша отвечает, не сдерживая издевки:
  - Мне не понравилось, как я там получился, - и в тоне его насмешка мешается с отчаянной дерзостью.
  - Поэтому я хочу нарисовать семейный портрет, - продолжает Чиркен как ни в чем ни бывало, не обращая внимания на сыновью непочтительность. - Его не удалишь так просто.
  - Ты, кажется, принимаешь желаемое за действительное, - резко бросает Тимур в ответ на речи отца, и на его скулах как тина на глади воды проступают желваки, на коже загораются пунцовые пятна. Даже с трудом сдерживаемый гнев не способен обезобразить его, лишь привнося жизнь в неправдоподобно правильные черты лица, превращая эфемерный вымысел в реальность.
  В словах юноши вновь слышится тайное послание, предназначенное только Чиркену и никак не ей.
  - Ты что-то имеешь против? - сдержанно отвечает сыну мужчина, и уголки его губ устало опускаются вниз. - Мы ведь уже обо всем говорили. То, что наша семья станет больше, не значит, что ты будешь мне менее дорог.
  Тимур запрокидывает голову к потолку, несколько секунд рассматривая его, а затем начинает смеяться, сначала тихо, а затем все громче, пока смех не обрывается в один миг. Юноша, успокоившись, переводит недоверчивый взгляд обратно на отца. На губах его лишь тень от улыбки, злой и дикой.
  - Вот как ты все вывернул? Я просто ревную любимого папочку к родной дочке? Так что же ты не отпустишь меня на все четыре стороны, раз - как ты там говорил - есть настоящая наследница?
  Чиркен какое-то время смотрит в бокал со сбитнем, зажатый в побелевшей руке, затем поднимает глаза на сына и спокойно приказывает:
  - Выйди. Сейчас же.
  Это впервые на памяти Сабины, когда он выглядит действительно ожесточенно. Воздух в комнате становится тяжелым, и эта тяжесть обрушивается на плечи, ложится на кожу плотной паутиной.
  - С радостью, - вопреки словам, в тоне Тимура ни капли веселья, когда он, круто развернувшись в коляске, собирается покинуть комнату, но в дверях останавливается и, повернув голову, бросает девушке, оставшейся за столом. - Ты закончила?
  Сабина спешно промакивает губы салфеткой и настороженно смотрит на хозяина дома, не спеша подниматься. Тот качает головой и тихо говорит:
  - Иди к нему, я сам здесь закончу. Мне жаль, что тебе снова пришлось это слушать.
  Ей хочется сказать что-то, чтобы ослабить повисшее между отцом и сыном напряжение, захватившее и ее в свои тревожащие объятия, но нужные слова не идут на ум, только бессмысленная и нескладная ерунда.
  Скандалы похожи на плесень, - думает она, выходя вслед за Тимуром и оставляя позади затихшего Чиркена. - Даже если происходят между двумя, охватывают каждого, кто становится им свидетелем.
  
  ***
  
  Сабина оказывается права - весь остаток дня юноша не отпускает ее от себя ни на минуту, хотя сам остается молчалив и неприветлив. Вопросы кружат в ее голове подобно воронью, сторожащему издыхающую трапезу, напряжение множится случайно пойманными взглядами и вздохами. Она не знает, как подступиться к Тимуру, чтобы получить ответы, а тот ближе к ночи, наперекор прошлой угрюмости, становится вдруг весел без причины.
  - Мне понравилось, - как бы между прочим говорит он, когда они сидят за партией в шахматы. Ужин перед этим прошел в полном молчании и сумрачной обстановке, разворачивающейся между обитателями дома как промокшая бумага под потоком жара.
  - Что? - рассеянно спрашивает Сабина, размышляя, как побыстрее завершить игру, не подавая виду. Завтра для ее планов лучше подняться рано, а значит, имеет смысл поторопиться с отходом ко сну.
  - Ты слишком много внимания уделяешь защите и трясешься над каждой фигурой. Не бойся жертвовать ими, чтобы получить преимущество, - делает ей замечание юноша, прежде чем продолжить предыдущую мысль. - Видел наброски твоей новой истории.
  Девушка тут же поднимает голову, отвлекаясь от доски.
  - Наброски?
  С некоторым запозданием до нее доходит, о каких набросках речь, и холодок вгрызается в позвоночник, заставляя невольно выпрямиться. Вчера она оставила в библиотеке не только свет, но и черновые листы с очередной сказкой. Когда он их нашел? Если сразу по приходу, то догадался ли о том, что она тоже не спала этой ночью?
  И что с того, - возражает Сабина сама себе. - Ты все равно хотела выяснить суть происходящего. Почему бы не спросить прямо?
  - Днем лежали здесь, на подоконнике, - юноша отъезжает и разворачивается на коляске. Из-за портьеры на одном из окон действительно достает те самые записи, сделанные ею ночью. Они выглядят немного примятыми. Странно, она думала, что оставила наброски на столе.
  Будь что будет, но она не может больше молчать.
  - Твой отец знает? - решается девушка на откровенный разговор, невольно понижая тон.
  - Знает что? - юноша чуть склоняет голову к плечу, рассматривая ее с новым интересом. Он тоже начинает говорить тише.
  Что ты ходишь, - звучит внутри нее вопрос, пока она неотрывно наблюдает за ним. Ладони сжимают подлокотники кресла, и мягкая обивка морщится под тонкими пальцами.
  Улыбка Тимура полна смысла, и кажется, что происходящее доставляет ему ни с чем не сравнимое удовольствие, но Сабина знает - это напускное, лживое. В темных глазах звериная настороженность и предупреждение - а может, даже угроза. Он догадывается, о чем его спрашивают, и ему это не нравится.
  Она медленно выдыхает, чувствуя, как скованность понемногу покидает ее тело. Вся ее сущность не могла успокоиться рядом с Тимуром, что-то бередило ее, дергало из стороны в сторону как игрушку под острыми зубами Виза и Ареша. Девушка решает перевести тему, неуверенная, впрочем, что это хорошая мысль:
  - То, о чем говорил твой отец за обедом... У тебя со сводной сестрой сложные отношения?
  Вопреки ее опасениям, юношу ее вопрос успокаивает, и он отвечает благожелательно, будто его позабавил ее интерес.
  - Я сам узнал о ней не так давно, - он ставит локоть на стол и подпирает ладонью подбородок, не отводя от нее поблескивающих в мягком свете ламп глаз. Они такие темные, что сейчас кажутся и вовсе черными провалами на белоснежном лице. Она никогда не видела такой светлой кожи, и каждый раз при взгляде на Тимура ее колет ощущение нереальности. Будто попала в черно-белое кино, и главный герой сидит прямо перед ней. Или все же главной героиней была она сама? Тогда было бы интересно узнать, какая судьба ей прописана в сценарии. - До того мы и не виделись ни разу.
  - Вот как, - Сабина подбирает слова для следующего вопроса, но Тимур мягко ее останавливает:
  - Я устал. У тебя тоже выдались насыщенные несколько дней.
  Девушка закусывает губу, но кивает. Юноша прослеживает взглядом ее движение, и сразу же отводит глаза. Сабина задерживает дыхание, пытаясь справиться с теснотой в груди:
  - Мне приходить к тебе?
  Подопечный вновь улыбается, но теперь его улыбка свободна от неспокойной тьмы надвигающейся бури.
  - Зачем спрашиваешь?
  - Сегодня день укола, помнишь? - она следит за мельчайшим движением его ресниц, отбрасывающих косую тень на белую кожу. Ей любопытно, как он поведет себя. И что делать Сабине, если он открыто признает бесполезность инъекций? Ведь он не знает, что в одной из ампул будет нейролептик. Неужели все же придется говорить с Чиркеном раньше времени, не успев ни в чем разобраться? Или...
   - Помню, - юноша отвечает ровно, продолжая рассматривать что-то в стороне. - Я приготовил твою сумку, она в серванте.
  Сабина чувствует настороженность при его словах, но послушно поднимается и идет к застекленному шкафу. Она ясно помнила, что в прошлый раз оставила чемоданчик с препаратами в своей комнате. Решив проверить содержимое, девушка молчит какое-то время, а затем, не поворачиваясь, тихо спрашивает:
  - Что в ампулах?
  - Физраствор, - по голосу слышно, что Тимур забавляется.
  - И как давно ты поменял содержимое?
  - Вообще-то первым это сделал отец, - ответ подопечного почти не вызывает у нее удивления. - Чтобы ты не задавала лишних вопросов, так понимаю. Там была дурь, уж не знаю, какая, но после нее я даже думать нормально не мог.
  - Зачем это твоему отцу? - на самом деле этим вопросом она задавалась уже давно.
  - Это всегда одно и то же - контроль. Чтобы я не мог покинуть поместье. Не может же он вечно держать меня в карцере.
  Сабина не слышит шагов, но спустя несколько мгновений чувствует, как спину обволакивает жар сильного тела. Прикосновение теплого дыхания к ее уху отдается острым разрядом по всему телу, заставляя замереть, и чужой шепот вбивается в сознание подобно десятку жал:
  - Ты знаешь, что меня не было здесь прошлой ночью. Расскажешь отцу об этом - и кто-то пострадает. Про укол доложишь ему, что все сделала. Не вздумай хитрить, я узнаю.
  Девушка некоторое время молчит, пытаясь осознать услышанное. Угроза - вот, что было в его словах. Они оставили игры в стороне?
  - Как ты понял, что я тебя видела? - ее губы еле шевелятся, роняя бессмысленные слова. Она ощущает улыбку на его губах собственной кожей, загоревшейся тянущей жаждой.
  - Твое пальто было ледяным, когда я убирал в шкаф куртку. Ты притворилась, что спишь, а у самой волосы пропахли ночью и лесом. И окно в мое комнате оказалось закрытым.
  Сабина прикрывает отяжелевшие веки, почти наслаждаясь чувством, рябью расходящимся по каждой клеточке ее тела. Он все еще не может знать, что она следила за ним.
  - И что теперь? - она не знала, о чем именно спрашивает. Мысли путались как нити, небрежно сброшенные в одну коробку.
  - Просто наблюдай, и ты увидишь.
  Когда она поворачивается, в комнате нет ни Тимура, ни его коляски.
  
  ***
  
  Ночью начинается первый снег - непривычно поздно для их мест.
  В предрассветных сумерках снежная пушина растворяется в протянувшемся синем мареве, куда бы ни падал взгляд. Все кругом обволакивает тишина, крупные снежинки медленно скользят в сухом, колючем воздухе будто в замедленной съемке, обжигающими уколами жалят кожу, растворяясь морозным воспоминанием.
  Бывают такие дни, часто пасмурные и ненастные, когда сон и бодрствование мешаются меж собой, путая границы реальности зыбким облаком миражей. Человек открывает глаза поутру, что-то делает, говорит с кем-то, но в глазах его остается мутная пелена неоставленного, незаконченного сна. Он будто сам пропитывается серостью, и мысли текут нераздельно, одна за другой, как крутящаяся пластинка на патифоне, пока борозды на виниле не закончатся, оборвутся слова и звуки, и все перейдет в бесконечный потрескивающий фон.
  Этот день случается и для Сабины. Быть может, она могла бы вспомнить, что и до того таких дней в ее жизни была бесчисленная череда, но именно сегодня кажется ей особенно важным, чтобы прочувствовать всю свою оторванность от реальности.
  Она поднимается еще до рассвета. Решимость отыскать тайник Тимура становится только крепче после вчерашнего дня, остаток которого она провела в тревожных размышлениях. Теперь все поведение подопечного напоминало издевательскую маску, которая, чуть тронь, - сползет, обнажая острый оскал. Неужели она обманулась ангельским лицом и беседами по душам?
  'Расскажешь отцу об этом - и кто-то пострадает'.
  Он избавился от всех предыдущих медсестер, - вспоминает девушка слова Чиркена. Как самонадеянно с ее стороны было решить, что она - исключение. Или дело в том, что и другие работницы тоже узнали что-то, что он стремился скрыть, поэтому юноша поспешил удалить их из поместья? Ведь они исчезали в один день, даже не попросив расчета. Могло ли это быть ответом на угрозы мнимого 'больного'? Ей нужно понимать картину целиком, чтобы предпринимать дальнейшие действия, будь то разговор с Чиркеном или сохранение молчания. Юноша был ее подопечным, и девушка косвенно несла ответственность за то, что с ним происходило, даже если ему и в самом деле не требовались ее забота и уход как пациенту.
  Однако тень сомнения не оставляла Сабину, жалила встревоженное сознание хлесткими щелчками. Исподволь нашептывала, что она просто не готова оставить это место, а именно так и произойдет, если отцу станет известно, что его сын здоров, ведь ее нахождение в поместье как медсестры больше не будет иметь смысла. Противоречивость собственных стремлений изматывала ее не хуже бессонницы, будоража назойливые мысли, вибрируя, как задетая небрежной рукой струна.
  Ей просто не нужно торопиться. Она примет необходимое решение, но позже. Позже хотя бы еще на один день, полный спокойного добродушия Чиркена, мягкой шерсти ласковых псов под руками и даже скрытого, но неотступного внимания Тимура, от которого сжималось что-то прямо под сердцем и которое он сам, кажется, до конца не осознавал.
  Одно Сабина знала точно, чувствовала это всем своим перекрученным тревогами нутром, - юноша был серьезен, произнося вчерашние слова. Они были не пустой угрозой, а самым настоящим предупреждением о том, что произойдет, случись ей пойти ему наперекор. Когда она услышала их, ей стало по-настоящему страшно, потому как сразу поняла - все так и будет, как сказал Тимур, но это не значило, что девушка собиралась идти у него на поводу. Она сделает по-своему, и будь что будет.
  Главным препятствием в том, чтобы остаться незамеченной на пути из дома, были псы. Весь вчерашний день они оставались вялыми против обычного, нехотя переползали из комнаты в комнату за хозяином как сонные мухи. На ночь собаки тяжело свалились у лестницы на втором этаже, где у них была оборудована большая лежанка, и почти не реагировали ни на какие раздражители. Однако девушка не могла знать, как Виз и Ареш поведут себя, вздумай она спускаться вниз через лестницу, к тому же принимавшуюся старательно скрипеть всякий раз, как по ней проходили. Один из них, скорее всего, Виз, мог подать голос - из двоих он выглядел более здоровым и активным. У Чиркена же сон был весьма чуток, что она неоднократно испытывала на себе - когда с ней случалась бессонница, как накануне, мужчина часто присоединялся к ней в ночном бодрствовании, стоило ей только спуститься вниз, чтобы занять себя чем-то. Менее всего Сабине хотелось объясняться, зачем ей затемно понадобилось на прогулку, когда погода ничуть не располагает. Тимур знал, что девушка его видела, и ей нужно было спешить, если она не хотела остаться ни с чем.
  В итоге она выбралась через балкончик, примыкавший к ее комнате - до земли было всего ничего, но Сабина все равно ободрала кожу на ладонях, когда соскользнула по обледеневшему металлу балясин. Она хотела вернуться до того, как снегопад бы закончился, чтобы следы ее вылазки остались незамеченными, и теперь спешила найти в круговерти только-только начавшей редеть мглы нужное место. Снег искажал видимость, луч фонарика на телефоне и вовсе превращал знакомые очертания во что-то фантасмагорическое, словно девушка оказалась заперта в театре теней, где образы, рождаемые сознанием, обманчивы и недостижимы. Хорошо, что накануне она отказалась от мысли запоминать дорогу по ориентирам и постаралась запечатлеть в памяти само направление - теперь земля, деревья и кустарники все одно были укрыты инеем, стиравшим различия и оборачивающим все в единое полотно голубых в сумерках заносов.
  Наконец, когда небо окрашивается лучами уже по-зимнему холодного солнца, ей удается отыскать запримеченную прогалину. Ноги промерзли в кроссовках насквозь - ботинки, как и куртка с пальто, остались у главного входа, и Сабине пришлось надеть запасную пару. Худи, надетое на футболку и свитер, грело чуть больше, но даже так девушка чувствовала цепкий холод, пробирающийся в легкие и вгрызающийся до самого нутра.
  Ей не сразу удается понять, какой из сугробов та самая груда веток, послужившая Тимуру схроном, и пальцы немеют в тонких перчатках, пропитавшихся снегом, когда она нащупывает искомое под очередным похожим завалом. Пакет из очень плотного пластика покрыт каплями растаявшего снега и сначала кажется Сабине абсолютно пустым. Неужели ее подопечный успел забрать спрятанное? Но когда? Вчера, пока они с Чиркеном были на стрельбище, или позже, ночью, сразу после того, как они легли спать?
  Она разворачивает жесткую оболочку и смотрит ее на просвет, только теперь замечая маленький черный прямоугольник в одном из углов пакета. Вытряхнув его себе на руку, девушка понимает, что это карта памяти. Поспешив достать спрятанный было телефон, она проверяет слот на нем, и, к ее облегчению, они одинакового формата. Тем не менее, оказывается, что старый смартфон отказывается видеть находку, и Сабине приходится еще несколько раз вынуть и вставить маленький пластик обратно, прежде чем устройство считывает информацию.
  Объем носителя заполнен наполовину, и большую часть составляют видео и фотографии, самые старые почти годичной давности. Девушка понимает, что памяти ее телефона не хватит, чтобы перенести все, тогда она выбирает те, что сделаны за последние четыре месяца - тяжелых видео среди них оказывается совсем немного в отличие от фотографий. Сабина чувствует все больше недоумения. Если съемка велась самим Тимуром, значит, он мог передвигаться как минимум все это время, и никаких осложнений после травм у него не наблюдалось вовсе. Зачем ему было притворяться так долго?
  Девушку гложет искушение изучить часть материалов сейчас, но пальцы рук и ног уже практически не чувствуются - тем более, что ей пришлось снять перчатки на время переноса файлов. Она возвращает карту обратно в пакет, постаравшись разместить его на то же самое место, откуда достала, и торопится в поместье. Еще не было и девяти, но собаки уже могли разбудить Чиркена, чтобы он выпустил их на утреннюю прогулку.
  На удачу Сабины, когда она подходит к дому, тот стоит абсолютно безмолвен. Под ее ногами пороша вздымается поземкой под порывами крепчающего ветра. Она аккуратно дергает ручку входной двери, решив раздеться внутри и, оставив все в гардеробе, дождаться подъема домочадцев в библиотеке. Однако ее ожидает неприятный сюрприз - дверь оказывается заперта. Прежде двери на ночь запирались, только когда Чиркен оставался в охотничьем домике, что случалось редко, - не было смысла, так как даже если бы какой незнакомец и объявился в их глуши, Виз и Ареш не дали бы ему остаться незамеченным. Поэтому теперь девушка гадает, почему хозяин дома решил изменить привычке.
  На такой случай она продумала запасной вариант, и, обогнув флигель, оказывается у окон в библиотеку. На внутренней фрамуге располагалась особая латунная защелка в виде стержня, провернув который, можно было открыть окно. С вечера Сабина предусмотрительно вытащила ручку из крепления, поэтому теперь ей было достаточно просто энергичного толчка, чтобы створка распахнулась.
  Оказавшись внутри, она торопится снять промокшее мерзлое худи и кроссовки, внешний вид которых теперь был плачевнее некуда и предполагал разве что выбросить прохудившуюся пару в мусорку. Девушка снимает и носки, пытаясь отогреть побелевшие стопы растертыми ладонями, когда со стороны коридора слышится шум чужих шагов и цокот когтей по паркету. Сабина спешно заворачивает кроссовки в худи и прячет получившийся ком за портьеру. К счастью, волосы, укрытые капюшоном не промокли, а на мягкой ткани черных леггинсов, надетых на ней, влажные следы снега были не видны, поэтому, когда двери отворяются, и в библиотеку заходит Чиркен с трусящими позади псами, ничто в облике девушки не выдает недавней прогулки.
  Мужчина погружен в свои мысли и останавливается в удивлении, когда замечает присутствие в комнате Сабины.
  - Доброе утро, - решает она первой начать разговор, размышляя, какая вероятность ей слечь с жаром в самые ближайшие дни. Конечности только начали отогреваться в тепле, и теперь кожу на них невыносимо жгло, заставляя поджимать пальцы ног. Ее невольное движение подмечает Чиркен - он вообще был внимателен к мелочам, особенно в отношении Сабины, как будто где-то внутри него был встроен радар, настроенный на нее.
  - Не стоит разгуливать босиком, полы старые и быстро промерзают, - тут же беспокоится он и только затем добавляет. - Ты сегодня рано.
  - Проснулась засветло и не смогла больше уснуть. Хотела что-то почитать, пока вы не встали. Надеюсь, не разбудила вас раньше обычного, я старалась тихо, - она понимает, что стала вдруг чересчур словоохотливой и насилу заставляет себя умолкнуть.
  Будь естественней, - думает девушка про себя.
  - Ты прошла тихо как мышка, я тебя не услышал, - качает мужчина головой и гладит псов двумя руками. - Эти бормоглоты тоже, так вымотались накануне. Я тогда пока сделаю на нас завтрак, а ты иди и надень тапочки.
  Он уходит в сторону кухни и Сабина, схватив ком одежды с подоконника и прижав его к животу, стремительно поднимается наверх.
  В комнате первым делом она решает просмотреть фотографии. К ее удивлению, они оказались сделаны явно тайно, на расстоянии и почти на всех был Чиркен. Вот мужчина сидит в известной кофейне у самого окна, вот заходит в какое-то здание, вот разговаривает с... Сабиной. Пролистав еще несколько фото, она видит себя, тоже в разных ракурсах и разных местах. Ступеньки больницы, улица по дороге с работы домой, какая-то скамейка в парке - девушка даже не смогла вспомнить, когда была там, но судя по легкой одежде и яркой зелени вокруг, это было еще лето, возможно, самое начало августа - он случился очень теплым. Была фотография, на которой Сабина разговаривала с Гавришкиным - день, когда они с Чиркеном ездили в город, но большая часть относилась ко времени, когда девушка еще не приехала в поместье. Ее продрала нервная дрожь от мысли, что за ней наблюдали, незаметно, исподтишка, а она даже не знала, не подозревала... Оставался главный вопрос - зачем?
  Торопливо отыскав в сумке проводные наушники, девушка включает первое видео, гадая, что может быть запечатлено на нем. Вновь Чиркен - мужчина в их городском драматическом театре, расположился в центральной ложе. Съемка ведется откуда-то сверху, но видимость очень хорошая. Действие происходит то ли в антракт, то ли во время до начала представления - слышатся недружные звуки инструментов на разогреве из оркестровой ямы. Бархатная занавесь колеблется, и в ложу заходят две молодые женщины, знакомые между собой - они оживленно переговариваются о чем-то, пока усаживаются на свои места. Одна из них оказывается соседкой Чиркена, и мужчина галантно встает, пока она располагается в кресле, за что получает кокетливую улыбку. Какое-то время спутницы продолжают свой разговор, а Чиркен сосредоточен на изучении программки, которую держит в руках. Его соседка вдруг прерывает свою подругу и что-то у него спрашивает, даря очередную улыбку. Мужчина смущенно улыбается в ответ и, отложив программку на парапет ложи перед собой, поддерживает начатую беседу. Кадр приближается, и в его центре оказывается лицо женщины. Мимика той очень живая, и Сабине сложно уловить какие-то черты, поэтому она останавливает видео, пытаясь определить, что заставило ее насторожиться. Присмотревшись внимательнее, понимает - брошь в виде анемона, удерживающая алый с градиентом шарф на шее. Теперь она вспоминает - Олеся! Девушка, объявленная в розыск совсем недавно, фотографию которой ей показывал Гаврилов в последнюю их встречу.
  Еще несколько видео запечатлевают того же Чиркена во время его визитов в город, а вот самое последнее отличается от предыдущих. Съемка ведется вечером и сложно что-то разобрать, кроме частного дома старой постройки и мужчины, входящего через ворота внутрь дворика. Когда он оборачивается, чтобы прикрыть калитку за собой, смазанный свет уличного фонаря на мгновение выхватывает его лицо.
  Андрей? - Сабина чувствует все большее недоумение, пытаясь связать воедино то, что увидела. Она еще раз просматривает короткую запись, но кроме ординатора, заходящего в дом, на ней больше ничего нет.
  Непросмотренными остаются то ли фотографии, то ли скриншоты какого-то текста, но девушка не успевает даже приступить к ним, когда раздается стук в дверь. Телефон выскальзывает из ее рук, и она успевает поймать его у самого пола, пытаясь привести в порядок сбившееся дыхание.
  - Да? - ей самой ее голос сейчас кажется чужим.
  В комнату, оглянувшись через плечо, заходит Чиркен и бесшумно притворяет за собой дверь. Сабина, успев убрать телефон с наушниками под одеяло, встает при его появлении. В ногах остается неприятная слабость.
  - Извини за вторжение, - взгляд у мужчины потемневший и неспокойный, неясное выражение на его лице вызывает у девушки чувство подспудной тревоги.
  - Что-то случилось?
  - Приехали следователи, - в тоне Чиркена безошибочно читается свивающее кольца напряжение. - Просят тебя.
  Его слова звучат набатом в ее голове. Сабина, секунду помедлив, идет к окну и отодвигает занавески. Неосознанно начинает заламывать пальцы, чувствуя, как кровь приливает к лицу, и в затылке начинают бить молоточки. Внизу действительно расположились два темных седана - она пропустила их приезд, пока смотрела видео. Что такого срочного произошло, что потребовало приехать к ней лично? Ведь она была в управлении совсем недавно...
  Ее окликает Чиркен, и девушка понимает, как редко слышала собственное имя в его устах. Она оборачивается и ждет, пока он подходит к ней, и вскоре ощущает тяжесть его ладоней у себя на плечах, давящую, скручивающую мышцы в попытке не согнуться, остаться на месте.
  - Есть что-то, о чем мне стоит знать? - спрашивает мужчина, вперив в нее темные глаза, сейчас кажущиеся двумя углями на смуглом лице.
  - Я не знаю, зачем они здесь, - Сабина с трудом выдерживает на себе чужой взгляд. Хочется стряхнуть его, как случайно прицепившийся к коже волос. - Правда.
  Сила мужских рук ослабевает, и давление, вынуждающее ее тело сжиматься, больше не чувствуется так явно.
  - Хорошо, - Чиркен успокаивается и снова становится похожим на самого себя. Его мягкость и забота как нагретый песок в руках и теплое солнце на коже. - Тогда ничего не бойся. Это и твой дом тоже, а они здесь - нежеланные гости. Ты не останешься одна.
  Подозрение свербит в голове, теснит мысли, и Сабина хочет спросить, но...
  'Ты не останешься одна'.
  Глаза вскипают горячей влагой, что-то острое пронзает их насквозь до самого нерва, прямо в голову, в растерянные и жалкие мысли. Пока они вместе спускаются вниз, она не может выдавить ни слова, буравя взглядом спину идущего впереди нее мужчины.
  
  
  
  
Оценка: 10.00*3  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"