Нда... вперёд-назад, вперёд-назад... я качаюсь на качелях, притормаживая ногами и производя нечеловеческий скрип. Ветер пробирает до костей, задница практически обледенела. Ёбаный холод! Нет, так долго не просидишь. Даже мамаши с детями разбежались греться, а в смёрзшейся песочнице одиноко ковыряется вальяжная ворона, подозрительно кося в мою сторону круглым глазом.
Вдоль нашего длиннющего дома вот уже полчаса ползёт совершенно немыслимая, похожая на насекомого мутанта, бабка, вооружённая разнокалиберными палками и палочками. Это ж надо постараться, чтобы реинкарнироваться в таком виде! У нас в доме ошивается столько бабок, словно тут отрабатывает плохую карму сборная команда мучителей и злодеев во главе с Калигулой - почётно, но не слишком эстетично. Впрочем, ерунда это всё.
- Скр-р-ри! - соглашаются качели.
- Ещё качнусь пару разиков, и поеду, - лениво думаю я. - Сашка небось заждался.
И в эту минуту представляю, как бабка оступается на льду, взмахивает костылями по сторонам и со всего немереного веса шмякается об асфальт. Яснее всего я слышу стук её головы, слегка приглушённый тёплым платком.... И какой-то странный, тихонький такой треск... Брр!
Обернувшись так резко, что едва не соскакиваю с слишком узких качелей, я вижу низенького сухонького дедка в сереньком одутловатом пальтеце и пузыристых брючках над старательно вычищенными ботинками. Из тех, кого называют "бедно, но чистенько одетыми". Вид у него, однако, вполне просветлённый, то есть на мой взгляд: глазки буравчиками, голова и подбородок покрыты серебристой щетиной. Из-под чахлого нитяного шарфика выглядывает странно молодая шея с твёрдым подвижным кадыком.
- Оно ничего, можно! - заискивающе улыбается старик. - Эта бабка - она... неахти бабка. Её очень даже можно об асфальт! Даже необходимо в некотором смысле.
- Почему это? - мрачно спрашиваю я, успевая решить, что будет попросит рубль - не дам!
На самом деле дам. Я всегда даю, если просят прямо в лицо.
- Что вы, что вы! Денег мне не надо, - заверяет старик. - Однако разрешите представиться - как вы правильно заметили, Просветлённый.
- Ничего себе, так прямо и называть? То есть я не против, но как-то...
- Называть вовсе не обязательно! Наименования каждый понимает по-своему, только расхождения в терминологии происходят. Я исключительно для легкости привычного общения-с.
- А! Тогда ладно, тем более я вечно забываю имена. Просто ужас! Пожалуй, и представляться не буду в таком случае.
- Скр-р-р-рип... - вставляют качели.
- А вам это без надобности, голубчик! - лебезит старик. - Кто ж просит представиться апокалипсового всадника?!
- Это вы в каком смысле? - ласково улыбаюсь я.
- В наипрямейшем. Вам доводилось читать про всадников апокалипса?
- Кое-что. Только подробностей не помню.
Старик смотрит на меня, поёживаясь от ветра. Может, не такой уж и старик? Кто его знает, сколько ему лет.... Кожа туго обтягивает череп, не образуя ни единой морщинки. Ну и здоровенные глаза! Даже не глаза, а именно глазные яблоки. Точно у кузнечика. Череп для них явно мал, вот-вот кожистая упаковка лопнет, и они плюхнутся в снег. Чёрные точки зрачков кажутся выпуклыми на зеленоватом, отливающем в оранжевый фоне, испещрённом белыми ниточками сосудов.
- Что-то да помните! - настаивает он. - По телику ужастики смотрите?! Там часто апокалипс показывают. А вам, между прочим, в особенности следует про апокалипсовых всадников знать, потому что именно это вы и есть.
Конечно, просветление штука хорошая, только дед явно чокнутый. Я опускаю глаза на его слишком гладкие, почти женские руки. Пальцы какие-то длинные... и дёргаются.
- Напрасно сомневаетесь, - обижается Просветлённый. - С разумом у нас не хуже прочих!
Он извлекает из кармана толстый бычок, закуривает и солидно продолжает:
- Про конец света, как, впрочем, и про начало, думают разное. Но если взять примеры жизни... никак случилось что? - обрывает он сам себя.
Голоса. Ровный гул, перерезанный истерическим визгом, как бритвой. Народ подтягивается к тёмной куче на тротуаре. Шмякнулась-таки бабка! Даже за угол свернуть не успела. Уткнулась лицом в мокрый асфальт. Костыли на снегу беспомощны, словно конечности дохлого паука. Ядовито-зелёный платок режет глаза...
2
'
- Так чё там с примерами жизни апокалипсовых всадников? - спрашиваю я.
Мы с Просветлённым плетёмся к трамвайной остановке, купая ботинки в снежной каше. С психами гораздо безопасней разговаривать в людных местах, кроме того, я действительно опаздываю к Сашке.
- Был некогда путешественник, немец вроде англичанина, - отвечает Просветлённый. - Решил он сознание расширить, и ни то грибов поганых наелся, ни то кактусов... знаете, деточка, некоторые кактусы...
- Как же, читали! Стойкий бред, понос, рвота, в случае передозировки возможен летальный исход. Точная доза не установлена. Кайф!
- Кактус - штука сложная, её и мыши не всякие едят. А те, что едят, плачут нещадными слезами!
- А зачем едят?
Просветлённый вздыхает:
- Одно слово - мыши! В общем расширил путешественник сознание до невозможности, и явились ему прыткие бестелелесные сущности, вроде пара. Будто видны, а их нет. "Может, я сдуру на голодных духов налетел?" - поморщился путешественник. "Никак нет этого", - ответили сущности. - "Мы - твои мысли". "Так это я вас создал!" - обрадовался путешественник. "Нет, мы создали тебя" - ответили сущности.
- И что?
- Да что всегда-с: мысли обернулись голодными духами и съели путешественника. Интересуетесь, какова мораль? Во-первых, думать вредно. А во-вторых, мысли - тоже вещь непростая. Никогда не замечали, как часто они воплощаются? Особенно страхи! Возьмём для примера самолеты: быстро, удобно, но я вам категорически не советую ими пользоваться, потому что даже если не принимать в расчет многочисленные кино про их крушения, как минимум половина пассажиров в салоне рисует в воображении катастрофу... на самом деле гораздо больше половины. Нет человека, у которого хоть слегка не убыстрился бы пульс во время взлёта этого чуда техники. А ещё удивляются, почему это у них падают самолёты! Страх, тем более коллективный, давно пора причислить к пресловутому фактору риска, потому как он - самое сильное, что дано человеку в ощущения. Он свободен от сомнений, неверия и колебаний, не нуждаясь в доводах разума. Ясное дело, страхи сбываются в наипервейшую очередь!
Останавливаюсь и пересчитываю сигареты. Вот уже год, как я стараюсь курить не больше полпачки в день). Нда, до вечера далеко, а осталось только шесть штук. Придётся растягивать. Лизнув сигаретный ствол, огонёк прячется в зажигалке.
- В нашем лифте тоже многие боятся ездить, - замечаю я, глотая дым. - Он так трещит, будто рыгает на каждом этаже, дверями лязгает... и ничё, пока не упал.
- Подавляющее большинство людей обладают минимальной мысленной силой, - возражает Просветлённый. - Даже испугаться как следует не могут, потому что не в состоянии сосредоточиться на предмете. Так что лифт пойдёт на металлолом прежде, чем совместного страха ваших домашних трусов накопится достаточно для нарушения его равновесия относительно троса... или как он там работает. О вас же, деточка, разговор особый. Вернёмся к примерам из жизни: вот старушка только что упала. Ничего в этом странного не заметили?
- А при чём тут я? Поскользнуться каждый может, особенно если лёд поливать жидкостью от замерзания!
- Конечно, конечно! Однако ничего, ходют, не падают-с. А если и падают, то далеко не всегда виском о бордюр да насмерть. А старушка упала! И всёёёёё... нету её теперя.
- Вы что, пытаетесь намекнуть, что она боялась упасть?!
- Вот неприятная у вас манера - перебивать собеседника! - кривится Просветлённый. - Очень возможно, что боялась. Но все процессы (в том числе и страхи) проистекали в ней настолько вяло, что она ещё лет сто проковылять могла. На их, бабок етих, даже радиация не действует по причине замедленного метаболизма. НО! - он многозначительно поднимает палец с длинным жёлтым ногтем. - НО! Кое-кто ей помог. Странным образом идея падения и смерти обрела надлежащую для воплощения силу. Хотите знать, как она её обрела?
- Как? - машинально спрашиваю я.
Губы Просветлённого растягиваются в улыбке, открывая неожиданно ровные и белые зубы. Насекомый глаз подмигивает почти игриво, но второй смотрит пусто и холодно, зрачок в нём сужается по-кошачьи, дрейфуя в золотисто-зелёной ртути под тонкой кожицей века.
- Твоя это работа, извините-с за грубость! Деточка, о чём вы думали, качаясь на качельках?! То-то. Слабый, возможно, неосознанный, образ, посетивший чье-либо сознание, воспринимается вами и возвращается к своему создателю достаточно усиленным, чтобы творить реальность - таков дар всадника.
- Ну да, значит я - апокалипсовый всадник, и типа мне положено устраивать концы света?
- В общем и целом, - кивает Просветлённый. - Понимаю, сейчас это кажется вам несколько странным...
- Да ни в коем разе! - успокаиваю его я, отходя пару шагов назад. - Только мне сейчас немного некогда. Давайте лучше завтра об этом поговорим. Вы мне позвоните!
И я выпаливаю первую пришедшую на ум комбинацию цифр. Имея большой опыт общения с разными психами, я никогда не отказываюсь дать телефон или адрес. Зачем обижать человека, если и то, и другое легко придумать?!
"Раньше надо было сваливать!" - ругаюсь я про себя, плавно отступая в сторону остановки, где толпится народ. - "А то он сейчас в припадке биться начнёт или голубей есть! Наш школьный дворник тоже облака руками разгоняет, чтобы мы маялись физкультурой на улице, хотя по мне корявые тельца и прыщавые лбы наших девок - зрелище не слишком аппетитное. Горластые создания с отвислыми задами и прыгучими сиськами. Одна трясет свои увесистые тыквы в раздевалке и орет: "Лена в детстве много капусты ела!". Полный пиздец".
Я оборачиваюсь к Просветлённому, и.... Бля! У него ж полон рот пуха!!!! Невозможно поверить, что кто-то прямо так, среди бела дня, способен пожирать живого голубя! Да я не то, что есть, я даже близко.... Один придурок как-то пнул в меня такой тварью - они настолько тормозные, что даже улететь не могут! Ох, мерзость какая! Я не убегаю, потому что блюю... что-то мне эта фраза напоминает...
- Если ты, козёл старый, ко мне подойдешь... - задыхаясь, ору я. - Блядь!!! Я тебя кирпичом урою!
Откушенная голубиная голова валяется в снегу с удивленным выражением на лице. Просветлённый, давясь пухом, отплёвывается и выковыривает из зубов птичьи когти. Перед его пальто заляпан кровью и грязными перьями, как грудь преступного кота.
- Козёл! - обиженно бормочет он. - Меня ж этой падалью накормили... а у его, небось, педикуле-е-е-з и самовар заразы... и я же козёл! Тьфу! Вот вам детское воображение! Видел я, как мальчики лет семи... тьфу... веревочки между кустиков напутывали... тьфу... чтоб эти крысы летучие самоудавливались и лапы себе отрывали... фы.... Невинные соз-да-а-а-ния!
3
Из-за угла неторопливо выползает полосато-красное туловище трамвая. Вытираю перчаткой губы и бросаюсь через дорогу к остановке, привычно уворачиваясь от набегающих машин. Двери захлопываются за моей спиной. Ухитрившись заглянуть в окно сквозь плотно утрамбованные тела пассажиров, я надеюсь убедиться, что псих всё ещё дожёвывает своего голубя у фонарного столба, однако не тут-то было.
- Два билетика, пожалуйста! - доносится его голос откуда-то сбоку. - Спасибо!
- Э-э-э... - отвечает обалдевшая кондукторша, стараясь не запачкаться об окровавленное пальто Просветлённого в ошмётках вырванных с мясом перьев. Сложная задача при такой давке!
Успел-таки просочиться, зараза! Не отвяжется, подойду у метро к первому попавшемуся менту и скажу, что ко мне пристаёт маниакальный бомж. Мигом загребут!
Между тем трамвай ползёт мимо кладбища. Ничего особенного, там давно уже не хоронят. Правда какой-то любитель "мементо мори" установил вдоль него аж два светофора, чтобы публике хватило времени полюбоваться интересными колористическими экспериментами кладбищенского начальства. Они начались года два назад с того, что мою любимую ржавую решетку покрасили в мерзко-зеленый цвет, после чего снесли и установили глухой забор. С тех пор во что только его не красили! Может, у них скидки на краски, особенно красную и жёлтую?! Вдобавок забор пользуется популярностью исполнителей ублюдочного жанра, расклеивающих на нём свои афиши.
- Да... - вздыхает тётка слева от меня. - Семьдесят восемь ему было. Скоропостижно скончался после тяжёлой и продолжительной... Мог бы пожить, мог. Конечно, правая рука у него отнялась, а ноги...
- И заговаривался, - сочувственно вставляет другая, уткнувшись многокилограмовым бюстом в мои рёбра. - А ещё что давно и не с ним было, помнил прекрасно, если не путал, а вот насчёт вчера - ни в какую. Впрочем, говорить-то он всё равно не мог. Зато слышал. Правда, вряд ли чего понимал. Особенно последние десять лет.
- На память он всегда жаловался, - кивает первая. - Но зрение имел хоть куда - всякому бы такое в его возрасте. Жалко только, что читать не мог, забывал начало страницы, не дойдя до середины. Ну да остальное-то здоровое было, только сердчишко барахлило, печень пошаливала, с костями проблемы (как-то они там рассыхались), да в мозгу опухало. От этого он и глотать разучился, приходилось искусственно кормить. Но и не с таким люди живут!
- Сын его, конечно, молодец! - отвечает вторая тётка, стараясь придать моему телу выгнутую форму при помощи своего живота и двух кошёлок. - Если б не сын, старикан давно бы спокойно помер. Да сынок не дал - пятнадцать лет за ним, как за дитёй малой, ходил: с ложки кормил, уколы делал, лекарства доставал. Чуть старик изготовится на тот свет, как он ему укол, и другой, и капельницу, а потом таблетками дожмёт. Глядишь, через месяц папаша как новенький, пузыри пускает да простыни пачкает. Всем бы нам таких детей!
"Жизнеутверждающе" - думаю я.
Люблю подслушивать разговоры! Главное - не подавать виду, хотя посмотреть на говорящих всегда так и тянет.
- Восемьдесят! Мыслимое ли дело! Мне что восемьдесят, что восемьсот - совершенно одинаково, - скрипит, передёргивая жухлым кадыком, дедок, полускрытый шапкой из меха дикого парика. Он то и дело роняет то газету, то авоську, беспомощно нашаривая их трясущейся рукой... немного вперед... Упс! Авоська снова на полу. Ну, еще чуть-чуть... ага! Теперь газета упала... прямо в грязь. Упакованная в мёртвый мех голова напоминает ебучий маятник, раскачиваясь на щуплой шейке. - Как же, доживешь тут! Здоровья никакого, пенсия маленькая.... Вот в Японии, говорят, поголовно до девяноста живут, и даже до ста.
- Главное, было бы здоровье... а так отчего не пожить?! - замечает некрупная бабка в дутом пальто, сидящая напротив старика.
"Интересно, чем бы он тут восемьсот лет занимался?" - наливаюсь злостью я.
Мне десяти хватило. А потом надоело. Постоянно приходится придумывать что-нибудь новенькое, чтоб поразвлечься, причём с каждым разом это становится трудней. К восьмидесяти кошек начну резать по подъездам. Со скуки.
Морщинистый студень. Я думаю о голове деда и представляю морщинистый студень. Теперь воображаемой рукой запихиваю в его мозг вопрос: "Неужели вам до сих пор не надоело жить? Всё-таки странно: пенсия маленькая, авоську в руках удержать не можете...
Ощущение чего-то скользкого и холодного на кончиках пальцев. Старик нерешительно оглядывается по сторонам, но, очевидно решив, что вопрос исходит от бабки-визави, отвечает:
- Что за чепуха! Как вы могли такое сказать!!!! Всю жизнь жил, работал... всегда чего-то счастливого впереди ждал! В армии отслужил, на завод устроился. Весело жили, не то, что теперь. Новый год, к примеру, как отмечали! Ещё за месяц праздник какой-то на душе был. Сейчас, вроде, и холодильник полон, а нет того праздника. Радость ушла куда-то. Бывало, в метро едешь, а люди кругом улыбаются, говорят в голос, теперь-то хмурый народ такой, суровый. Друг на дружку не глядят... Женился, родился сын, квартиру получили, потом купили мебель. Потом машину купил, выделили нам участок под дачу. Потом сын женился, двое деток у него. Копили сыну на квартиру. Потом жена заболела, лечили, всё ждали - вот-вот поправится. Померла жена.... Вот теперь жду - старшая внучка замуж собирается, может, и на правнуков посмотреть успею.
- И что? - спрашиваю я. - Ну, поглядите! И на праправнуков поглядите. Только зачем?
Рука глубже проваливается в вязкую массу. Мои мысли фиолетовыми струйками сбегают по ней в мозг старика, мешаясь с его золотисто-серым наполнением. Тепло поднимается от пальцев к плечам.
Дед вздрагивает, на секунду его глаза стекленеют, он встряхивается и срывается на крик, по прежнему обращаясь к ни в чём неповинной бабке.
- Нельзя так! Что значит - зачем? Я живу, и в детях, внуках своих буду продолжать жить.
- Но зачем? - уточняю я. - А если бы вы начали с начала, неужели опять женились бы, детей там, квартиру и всё такое?
На лице старика показываются капельки пота. Шапка съезжает набок.
- Дурацкий вопрос! А что, спрашивается, вы от меня хотите? - довольно резко отвечает он, пытаясь вернуть шапку в правильное положение.
Я мысленно пожимаю плечами:
- Ну, мне например интересно, что будет после того, как я умру. Здесь мне давно надоело, особенно люди. Потому что у них по две ноги и руки, они рождаются, учатся, работают, плодятся и умирают. Тягомотина! Я сказки люблю, когда людей крадут инопланетяне, или они превращаются в вампиров-оборотней... в общем, когда становятся чем-то другим. Мне даже казалось, что меня тоже скоро украдут или превратят, и начнётся самое интересное. Только я живу и живу, а оно всё не начинается и не начинается... а теперь мне уже столько лет, что ничего и не произойдёт, так что придётся расти дальше, поступать в институт, работать, заводить семью и умирать. Может, хоть за гробом будет что-нибудь новенькое?!
Горячая слизь покрывает мои руки почти до локтей. Становится жарко...
- Да ничего там нет! - отшатывается старик, его лицо приобретает малиновый оттенок, как в бане. - Перестаньте, пожалуйста! Откуда только этот вздор у вас в голове?!
- Ну и отлично, если нет! - фыркаю я, стараясь не обращать внимание на жжение в руках. - В таком случае вы ничем не рискуете в смысле загробных пиздюлей, вдобавок ни тебе старости, ни болезней... А пенсия вообще не понадобится!
Дед переходит на шёпот:
- Так ведь вообще ничего не будет. И хорошего тоже.
- Ну, некоторые считают, что удовольствие относительно, а неприятности конкретны, - отвечаю я. - Так что ради отсутствия неприятностей стоит пренебречь удовольствием. Выходит, ваш материализм даже удобен: пусть вам и не светит рай, но зато не угрожают загробные пиздюли, о которых, кстати, известно гораздо больше, чем о рае. Короче, вечный покой и никаких проблем... неужели не соблазнительно?!
Мозг старика под моими пальцами превращается в раскалённый кисель, жар которого невозможно выносить.
- А может, вы не столько хотите жить, сколько боитесь смерти? - интересуюсь я.
- Умирать каждому страшно, но я люблю жизнь! Мне бы только здоровья... жил бы и жил.
- А как насчет начать с начала?
- С детского возраста, пожалуй, и не стоит, а вот лет сорок долой было бы в самый раз. Столько теперь у молодых возможностей! Правда, и забот побольше. Мы-то были уверенны в завтрашнем дне....
- Не понимаю, вы что, снова устроились бы на работу, женились, детей завели и всё такое?
- Да, сейчас и молодому нелегко заработать, но таки можно. А жениться.... Ну, здоровому молодому мужику баба требуется, а дети - уж как получится.
- Но зачем?! - ужасаюсь я. - Неужели вам мало проработать шестьдесят лет?
- Что плохого в работе? Машину бы купил, да и дом обветшал маленько, силы-то уж не те.
- Блин, этого же у вас и так было, как говна! Хочется того же самого да на восемьсот лет? И ничего другого вам не надо?! Вы боитесь, вам действительно это нравиться или вы просто ничего кроме придумать не можете?
Горячо.... Как горячо! Не могу больше! Резко выдёргиваю обожжённые руки из стариковского мозга. Мелькает испуганное старушечье лицо, стянутое платком.
- Ох, батюшки! Да что с вами?! Помогите, человеку плохо!
Старик как-то вдруг оседает в своём кресле со странно неподвижным выражением на багровом в синеву лице.
Поднимается возня. Люди в салоне перешёптываются, стараясь протолкнуться поближе к месту происшествия. Какой-то парень встряхивает несколько раз обмякшие стариковские плечи и довольно сильно хлопает его по щекам, видимо, стараясь привести в чувство.
- Очнись, дед! - вопит парень на весь трамвай. - Откройте окно, дайте человеку вздохнуть!
- Не хлопайте так, ему ж больно!!! - верещит тётка с животом.
Меня отпихивают, я с трудом успеваю ухватиться за поручни, чтобы не упасть.
- То-то я смотрю, сам с собой разговаривает! - делится впечатлениями бабка-визави. - На меня вроде смотрит, а не видит. И глаза мутные. А потом вдруг замолк, назад откинулся....
Хихикающий шепоток над ухом: "Ну что, убедились?!". Просветлённый хватает меня за рукав и тянет к распахнувшейся двери.
Упавшая шапка под ногами, как свернувшийся в клубочек мёртвый зверек. Струйка молока сочится из разбитой бутылки, впадая в грязь. Больно наступают на ногу. В просвете между телами я вижу застиранный голубой глаз, перетянутый кровяными жилками.
4
Только выскочив из трамвая я вспоминаю, как мне жарко. Кисти рук красные и горят, словно их держали в кипятке.
Трамвай застыл напротив кладбища. В его распахнутые двери со всевозможной поспешностью выскакивают люди. Никому неохота находиться рядом с трупом. Трупов никто не любит. Даже водитель покинул кабину и нервно курит в сторонке. Вороны лениво облетают с кладбищенских деревьев. Ядовитые пластмассовые цветы прорастают сквозь кроватные спинки могильных оград.
- Что случилось? - интересуется подошедший мужичок.
Я прячу обожжённые руки в карманы, испуганно глядя на него. Нормальный мужик - тренировочные штаники в пузырях, грязная куртка. На голове - вязанная лыжная шапочка.
- Пенсионеру плохо сделалось, - объясняет Просветлённый.
- Бывает.... Вот и у меня - смерили давление - 210... Вот. Ну, в больницу... Ну и вот потом так вот давление мучило и мучило без конца, особенно как вот расстроюсь чего... у меня поднимается. Но сейчас я ничего не чувствую, вот, ни давления, ни вообще ничего....
Почему-то не могу рассмотреть его лица, оно словно растекается под взглядом. Сутулая фигура бледнеет прямо на глазах, и ветерок уносит её клочки в сторону кладбища, к цветам и воронам.
- Это что, призрак был? - шёпотом спрашиваю я Просветлённого.
- Вроде того, - отвечает тот. - Кладбище, знаете ли, рядом, а это для призраков первое дело. Вам же всегда хотелось призрака посмотреть?! И знаете, этих призраков станет гораздо больше, если вы не отнесётесь серьёзно к моим словам и не начнёте хоть немного следить за своими мыслями. Ну скажите, зачем вам понадобилось превращать мозги старичка в кисель?
- Только не говорите, что он боялся помереть от размягчения мозгов и, с моей помощью, ему удалось! - огрызаюсь я.
Просветлённый мерзко ухмыляется:
- Это даже разжижением назвать можно - в морге придётся мозги через соломинку в банку переливать, ежили не успеют загустеть при перевозке. Да и то прежняя форма навряд восстановится, так что докторам будет, чему удивляться.
- А что, мозги в буквальном смысле расплавились?
- Коли интересуетесь, давайте до моргу прогуляемся, - предлагает Просветлённый. - С научной точки зрения познавательно. Только придётся пешком идти, а то трамваи таперича не скоро пойдут. Пока скорая с милицией не приедут.
Я качаю головой:
- Мне правда некогда! Честное слово. Мы с одним человеком договорились встретиться...
- Не знаю, - замечает Просветлённый. - Если бы мне кто-то сказал, что я апокалипсовый всадник, я...
- Вызвали бы ментов и скорую, - подсказываю я. - Кстати, они скоро здесь появятся.
- Мне кажется, у вас нет оснований сомневаться в моих словах! Сначала старушка, потом старичок... а как я голубятинкой закусил, забыли-с?!
- Извините! - смущаюсь я. - Похоже, со мной действительно что-то не так. Может, вы затем и пожаловали, чтобы надавать мне загробных пиздюлей? Пока я ещё кого-нибудь не замочу?!
Просветлённый гордо вскидывает профиль:
- Такими делами не занимаемся! Я скорей наоборот к вам "пожаловал", то есть по специальности. Вы будете смеяться, но я как раз сейчас организую нечто вроде конца света, для чего требуется участие четырёх апокалипсовых всадников. Решил начать с вас.
- Знаете, если бы не все эти истории... особенно последняя, потому что в две предыдущие я всё-таки не до конца верю.... Короче, мне следовало бы вас, извините, послать, и ехать по своим делам...
- Знаю я ваши дела, - перебивает Просветлённый. - Вы же Сашеньку едете убивать?!
5
Август очень много месяцев и ещё больше дней назад. Дача.
Воздух гудит от жары и кузнечиков. Остриженные ветки малины свалены кучкой возле некрашеного забора. Из-за кустов виднеется черепичная крыша нашего домика. В моей левой ладони - спичечный коробок.
- Ну! - говорит Саша.
Руки совсем влажные. "Спички намокнут, и тогда их не зажжёшь", - проносится в голове. В отчаянии я ударяю спичкой по коробку, и она немедленно ломается аж на три части.
- Давайте кинем лягух! - предлагает Максим. - А то потом обожжёмся.
Достав из пакета упитанную лягушку, он зачем-то встряхивает её несколько раз и бросает в кастрюлю. Дёрнув в воздухе жирными ляжками, лягушка скрывается в воде. Под кастрюлькой разложены всё те же малиновые ветки с не успевшими засохнуть листьями. По одной из них неторопливо ползёт гусеница.
- Дурак, вынь сейчас же! - орёт Саша. Он забирает у Максима пакет, вылавливает из кастрюли лягушку и возвращает назад, к одиннадцати (по четыре на брата) товаркам.
Максим распускает губы, готовясь зареветь.
- Только попробуй! - предупреждает Саша. - Можешь сразу валить к мамочке. Нам нюни ни к чему.
И, повернувшись ко мне:
- Ну? Они так от старости передохнут!
Саша старше меня на шесть лет, месяц назад ему исполнилось четырнадцать. Дикие очки в толстой чёрной оправе делают его похожим на фотографию мёртвого инопланетянина, пойманного в газете американцами. Любая одежда болтается на нём, как на палке, хотя он целыми днями что-то жуёт. Наверняка все калории тратятся на удлинение костей, жидкое мясо обтягивает их, как жвачка чайную ложечку. Чтобы перестать расти, Саша курит самые дешёвые и крепкие сигареты, причём совершенно безрезультатно. Нам не разрешают с ним дружить, потому что у него "умственное отставание", и он учится в специальной школе для "отсталых детей". Подозревая, что "отставанием" и очками можно заразиться, я стараюсь до Саши не дотрагиваться, но вообще-то его дружба мне льстит. Главное, он сильно меня старше. Кроме того он читал книги, которых у нас нет, знает кучу страшных историй и всегда придумывает, чем заняться. Вдобавок я его побаиваюсь.
Лихорадочно чиркаю снова, стараясь не глядеть на свои руки. Коробок летит в одну сторону, спичка - в другую. Дело в том, что я боюсь зажигать спички. Папа несколько раз пытался меня заставить, но я не могу позволить огню находиться слишком близко к своим пальцам.
- Дети! - презрительно фыркает Саша, смакуя моё стеснение и страх. - От вас нету никакого толку! Кто вчера додумался запустить ляг в питьевую бочку? Мамаша утром сунулась, а там они! Пол дня потеряли, пока новых наловили, да и то самые отборные были в прошлый раз.
- Са-а-ш, а почему они утонули? - спрашивает Максим. - Они же водоплавуют!
Максим - маленький. Младший меня на целых два года плакса, приставала и ябеда. Мы с Сашкой давно б его прогнали, но мама считает, что раз он мой брат, надо всюду таскать его с собой. Почему?!
- Заткнись, придурок! - рявкает Саша. - От усталости. Ничего, я вас научу спички зажигать!
Он вытирает очки о майку и нашаривает в траве подмокший коробок. Огонёк неразличим в раскалённом воздухе. Спичка то склоняет, то поднимает головку, уверенно схваченная за самый кончик. Пламя доползает почти до Сашиных ногтей, и только тогда безжалостно задувается. Чёрная скрюченная веточка пепла, в живых остался лишь крошечный кончик.
- Ну!
Коробок опять в моих руках.
- Ты сейчас же зажжёшь ёбанную спичку! - шипит Саша.
Коричневая головка вспыхивает, пламя моментально слизывает палочку, и я с воем отбрасываю её как можно дальше. Прямо в кастрюлю. В этот момент я впервые произношу слово "блядь".
Источая презрение каждой порой своего длинного тела, Саша молча забирает у меня коробок и нарочито медленно разводит костёр, поглядывая на меня из-под своих уродских очков.
Я ненавижу его. Я ненавижу весь мир. Если бы хоть капля моей ненависти упала на землю, на месте планеты тут же образовалась бы чёрная дыра.
Неожиданно огонь взмывает вверх, на какой-то момент скрывая собой кастрюлю. Сашка едва успевает отшатнуться в сторону.
- Ни хуя себе! - выдыхает он. - Первый раз такую штуку вижу, точно бензином кто плеснул!
- А у нас соседи облили диван бензином, выставили в коридор и подожгли! - радостно сообщает Максим. - Это они клопиков травили! А потом пожарная машина приехала и всех вывели на лестницу, потому что был дым и у нас котёнок чуть не задохся.
От страха моя злость почему-то улетучивается, и я с любопытством слежу, как на поверхности воды появляются первые пузырьки, гадая, удастся ли отмыть почерневшую кастрюлю.
- Пора, - авторитетным тоном говорит Саша. - Варить надо в кипятке, тогда витамины сохранятся.
Первая лягушка шлёпается в воду и тут же всплывает брюхом вверх.
Я качаю головой:
- Надо было кишки вытащить и жабры. И ещё мама говорит, что главное - удалить жёлчный пузырь, а то мясо будет горьким.
- Чепуха! - отмахивается Саша. - Чтоб не горчили, надо посолить и перцу сыпануть побольше. А если тебя так плющит, на вот, вычищай кишки! - и он бросает очередную лягушку мне на колени.
"Нет уж, спасибо!" - думаю я, кидая лягу в кипяток.
Саша вытряхивает туда же остальных.
- А сколько их надо варить? - интересуюсь я.
Саша немного озадачен:
- Хуй знает! Наверно, как пельмени - пока не всплывут.
- Они уже всплыли! - радуется Максим.
- Нормально, - одобрительно кивает Саша. - Ещё немного покипят для дезинфекции, и можно есть. Макс, гони соль и перец!
Максим старательно разглядывает носки своих сандалет, хотя в них нет ничего интересного.
- А я забыл пакетик на столе, - шепчет он.
- Урод! - взрывается Саша. - Так иди в дом и принеси!
Опозоренный Максим бежит к дому, а я разваливаюсь на травке, наблюдая, как Саша помешивает палочкой ляг.
- Не то прилипнут, - приговаривает он.
Саша увлекается готовкой еды, рыцарскими романами и гибелью пионеров-героев. Романы он таскает из бабушкиной библиотеки. Так как она преподаёт литературу в самом университете, романы у неё не какие-нибудь вроде детских книжек с картинками и польскими сказками. Нет! Это настоящие старинные романы, очень интересные, но читать их совершенно невозможно, потому что написали их старинным языком. Только Саша перечитал их все. Наверно потому, что умственно отсталый и никто не хочет с ним гулять, так что зимой он сидит дома, читая романы и страшные истории про пионеров-героев. А летом его привозят на дачу и он пересказывает всё это нам с Максимом, когда готовит еду. У него очень здорово получается, то есть пересказывать, от его рассказов в наших головах жуткая каша из отравленных пионерок, повешенных партизанок и сэра Тристрама Лионского (Сашиного любимого рыцаря). С едой дело намного сложней. Во-первых мы не умеем её готовить, а во-вторых её у нас постоянно отнимают. Недавно мы спёрли в деревне курицу, привязали к колышку и попытались закидать камнями, чтобы сделать мясо в глине по способу древних викингов, но Сашина бабка нас поймала и разогнала. И так всегда! Только раз у нас действительно получилось вино из ягод "пьяницы", которую нам запрещают есть. Кстати, совершенно зря - она очень вкусная и совсем неядовитая, но от нашего вина мы почему-то все отравились, и нас увезли в город. Саша потом сказал, что потому что мы готовили грязными руками.
- Саш, а сэр Тристрам жрал лягушек? - спрашиваю я.
- Захуем? - удивляется Саша. - Ему было, чем заняться! Мне не раз случалось сопровождать его, когда гнался он за жирным оленем в лесах под стенами замка Веселой Стражи. Тогда сэр Тристрам уже не ездил на охоту безоружным, опасаясь сэра Брюса Безжалостного.... Ну нет тут оленей, а лягушки тоже французские. Типа они конечно наши, но едят их французы. Это тебе не котлета!
- Слушай, - робко начинаю я. - Почему ты всё время говоришь, как будто Сэр Тристрам на самом деле есть? А его и раньше не было, это же как сказка. Вот пионеры, те были.
- Ага, - фыркает Саша. - Старый мудак, к которому меня таскает бабка развивать мою недоразвитую личность, гонит такую же хуйню и советует "почитать что-нибудь более соответствующее возрасту". Козёл! - Саша закуривает самую вонючую на свете сигарету и продолжает. - Ничего они не понимают! Просто я умею попадать в коридор. А там с тобой случается то, чего ты хочешь... я видел зелёную равнину, и стояло на ней множество шатров и палаток, и высился посреди прекрасный замок, а вокруг дым клубился, и слышался великий шум. Вокруг же замка на высоких деревьях висели повешенные рыцари в полном облачении, и щиты у них на шее, и мечи на поясе, и золоченые шпоры на пятках. Так висело там на позорище чуть не сорок рыцарей в полных доспехах...
- А что такое коридор? - перебиваю я, пока Сашку опять не занесло в рыцарские дебри. - И как туда попадают?
Саша обмеряет меня презрительным взглядом:
- Туда все попадают, как сдохнут. Знаешь, что бывает, когда люди сдыхают?
- Знаю! - киваю я. - Нас с Максимом в прошлом году брали на поминки. Когда люди умирают, их зарывают в землю и там их съедают червяки, а память о них живёт в друзьях и книжках, если кто напишет. И в кино...
- Хуйня! На самом деле человек типа гандона с водой. Гандон - это тело, и его реально зарывают. А вода - душа...
- Душу старые люди придумали из страха перед силами природы, - замечаю я.
- Хуйня! - повторяет Саша. - Ты кому больше веришь - мне или тупым училкам?!
- Тебе!
- Тогда слушай: коридор - это путь, по которому вода попадает в гондоны... то есть души в тела! А после смерти они возвращаются назад, в самую большую лужу в мире...
- Это которая на небе?
- Почему на небе? - удивляется Саша.
- Ну, в сказках тот свет всегда находится на небе... или под землёй!
- Чушь! Нет никакого загробного мира, есть просто тело, и когда оно умирает, всё вокруг меняется, потому что меняешься ты. Вот тогда некоторые встречаются с умершими родственниками, или их пытают, или яблоками кормят, но они полные козлы - на самом деле легко найти занятие поинтересней. Представляешь, едва подумав, ты можешь попасть в любое, какое пожелаешь, место, быстрее, чем успеешь почесать задницу. Можешь просочиться сквозь скалы, холмы и всё такое... ну там ещё раздваиваться или парить, скрестив ноги.... Там это за нехуй делать! Или охотиться с сэром Тристрамом.... А потом какая-нибудь пизда надумывает рожать, - Саша поёживается, как от холода. - И перед тобой возникает глубокая нора из голубовато-жёлтого света, и тебя в неё засасывает. Ты сопротивляешься, как можешь, но потом устаёшь, и.... Наверно именно так чувствует вода, когда её вычёрпывают из реки, заливая в гандон. Мерзкое ощущение!
- А что потом?
- Потом мудак в белом халате хватает тебя за голову щипцами и тащит из пизды. И начинается геморрой: в четыре ме-е-сяца норма-альный ребенок самостоятельно держит головку, следит за игрушками.... Дерьмо! Ебал я их игрушки! Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое. Мне больше нравится в коридоре, потому что только там можно делать, что хочешь. Попробуй-ка в теле полетай! А я летать люблю.
- Это что, все так рождаются? - ужасаюсь я.
- Ну да! Думаешь, почему младенцы всё время орут? Потому что им хуёво! Ну прикинь, только ты избавляешься от тела, как вдруг хвать тебя за ушки, да замуровывают в другое! И снова-здорово живи. И умирай. А потом опять. И опять. Тут заорёшь!
- Не знаю... А я ничего такого не помню...
- На самом деле помнишь! Все всё помнят, - уверенно говорит Саша. - Просто стараются об этом не думать, иначе им придётся попрыгать с крыш в виде протеста, а они боятся.
- А ты?
- А я прыгаю, - заявляет Саша. -Знаешь, сколько раз я уже рождался? Просто бесчисленное число раз! Первое время, пока младенец, я всё нормально понимаю и даже могу выходить из тела, пока оно спит. Потом тело разрастается, у него начинают думать мозги, а от мыслей поднимается такой шмон, что я на некоторое время становлюсь, как все, и ничего не помню. Но годам к двенадцати или около того мне удаётся с мозгами разобраться, вот тогда я всё вспоминаю и прыгаю. Или топлюсь... По разному бывает. Ну и меня снова рождают. Честно говоря, задолбало.
- Здорово! А кем ты рождался? - спрашиваю я как можно вежливей.
- Правду сказать, я всегда рождаюсь слабоумным. Я же сопротивляюсь рождению, и либо у меня родовая травма происходит, либо я просто даун... или олигофрен. А очень часто - аутист. По-твоему, откуда берутся идиоты? Они получаются, когда душа не хочет рождаться, а когда это всё-таки случается, отказывается иметь дело со своим так называемым телом, и оно от этого вырастает какое-нибудь кривое. По моей слабоумной школе бродят толпы мешочков плоти с запертыми внутри душами, ждущими вырваться на волю. Раньше было проще - слабоумных детей не кормили, и они быстро умирали. А сейчас нас воспитывают да обучают. Интересно только, зачем? Блин, ты вообще мне веришь?!
- Ну... - в семь лет я ещё не умею врать.
- Ладно уж, я и сам бы себе не поверил, если б не знал точно, что так оно и есть. Могу показать.
- Что?
- Коридор конечно, что же ещё?
- Но ведь туда попадают только помершие! - вздрагиваю я.
- Не обязательно. Главное - отключить мозги. Когда мозги не работают, мигом оказываешься в коридоре, но живым их надолго выключать нельзя. Совсем без мозгов телу кранты! Короче, если хочешь попасть в коридор, найди какую-нибудь щель, чтобы сосредоточиться. Можно между досками, или замочная скважина тоже сойдёт. Садись, смотри и ни о чём не думай, даже о том, чтобы туда пройти. Ни о чём! Пусть для тебя станет невозможным не пройти. Тогда ты почувствуешь, как мозг сжимается до размеров точки, а потом распахивается в обратную сторону, прямо в коридор, и ты несёшься по нему с дикой скоростью. Там нет стен, пола или потолка. У коридора нет формы. Он состоит из света, содержащего все цвета. Если присмотреться, начинаешь их различать, но в коридоре очень трудно остановиться, даже на секунду, чтобы куда-нибудь не попасть. Вообще стоит что-нибудь представить, как оно немедленно произойдёт...
- Что угодно?
- Ну, это зависит только от тебя.
- А как вернуться назад? Неужели рождаться?!
- Рождаются те, кто помер! А живому достаточно захотеть вернуться... только ты наверняка раньше вернёшься, чем захочешь. Люди не могут подолгу находиться в коридоре, из-за мозгов. Кстати, о дебильных детях: вон твой недоёбанный братец прётся вместе с вашей мамашей! Видно, она его засекла за стыриванием соли, он и раскололся, сука, насчёт ляг.
Решив, что его место за забором, Саша исчезает в кустах малины. Ничейный зелёный попугайчик садится на мою ладонь.
6
Чтобы не поскользнуться на гололёде, надо идти, как бы катясь на коньках. Отталкиваюсь правой ногой... потом левой.... Если бы меня не выгнали из школы фигурного катания, иметь бы мне кучу медалей... по телику бы показали... у меня талант! С таким талантом добраться до метро пара пустяков.
Возле кладбища уже образовалась очередь замерших трамваев. Нас с Просветлённым то и дело обгоняют бывшие пассажиры, как и я, желающие попасть в метро. Люди старательно смотрят под ноги, балансируя при ходьбе сумками и пакетами. До метро ещё остановки три. Две длинные и одна короткая.
- Ну как, попали вы в коридор? - спрашивает Просветлённый, шлёпая сзади меня по ледяным лужам.
- По-моему вы и так знаете, - замечаю я.
- Могу знать, - спокойно признаёт Просветлённый. - Только зачем, если можно культурно спросить?
- Спасибо. Не люблю, когда лазают в голове.
Просветлённый вопросительно вскидывает брови:
- И многие лазают?
- Сашка, кто ж ещё - видите ли ему проще общаться напрямую! Как же он меня достал! Через неделю после лягушек он насмерть упал с крыши. Мы хотели поймать ворона, намазали гудроном крышу его дома и накрошили сверху хлеба. Только заместо ворона прилипло дохуя голубей. Ну, Сашкина бабка заявила, чтобы мы их немедленно ободрали и не мучали. Сашка полез, а голуби эти в гудроне присохли, и пока он палкой их отковыривал, сам нечаянно с крыши наебнулся. Башкой о камень. Максим даже жвачку проглотил от удивления, и нас на дачу больше не возили. Мама её продала, чтобы у нас шок не сделался. А про коридор она сказала, что это "следствие расстроенного воображения больного мальчика", и запретила мне пробовать туда попасть, пригрозив, что тогда меня тоже будут учить в слабоумной школе и не примут в институт.
Но у меня вдруг само получилось. Во сне. Точно так, как говорил Саша, но это было не летание сквозь горы и не охота с сэром Тристрамом, а меня перенесло на пять лет назад. То есть иду я по дороге к нашему дому и вижу себя в три года, как мама качает меня на качелях. Мне что-то стрёмно сделалось, и сон кончился. А состояние, как попасть в коридор, запомнилось. С тех пор я часто туда попадаю, только наверно этот коридор для каждого свой: кто-то родственников видит, кто-то свет в тоннеле, а я - свои жизни. Прошлые или будущие. Как будто со стороны. Например, вчера ночью это был студент врача. Какой-то очкастый задохлик, который первый раз в жизни готовился разрезать труп и думал, что куриная кожа очень похожа на человеческую, типа это кератин. Вообще видеть жизни ужасно противно! Получается, будто с тобой всё уже было. А тут ещё Сашка! Вскоре после моего первого прохода в коридор он объявился в виде духа и заявил, что родился снова, и типа мне надо его замочить, чтобы он освободился.
![[]](/img/a/atman_z/1_durackajaknizka/x.jpg)
'