Первые лучи солнца нехотя прорезали серое, как тротуар, небо. Отразившись в осенних лужах, солнечный свет растворился в грязной воде, разбившись на миллионы радужных пятен. Деревья потянулись сухими ветвями к небу, на котором к тому времени кофейная гуща облаков уже достигла грязного шершавого тротуара, и полилась густой приторной патокой.
Извилистая парковая аллея, с ее дорожками и тропинками, преображалась: густые зеленые лужайки, засыпанные опавшими желто-красными кленовыми листьями, оживали - приходили в движение, бурление, чуть постанывая спросонок. Где-то вдалеке послышался хруст досок - это заборы хрустнули под давлением нового дня. Доски выдержали. Лишь слегка дрогнула табачная дымка, стелющаяся по земле глухих смрадных подворотен. Запрыгали тени. Взвизгнула кошка в помойном баке. Эхо подхватило звук и унесло.
Тишина.
"Динь-динь-динь", - неуверенно залепетали позолоченные бубенчики и смолкли. "Динь-динь-динь", - неуверенно раздалось снова. В ответ зашелестели вчерашние обрывки газет. Вспыхнул фонарь, зафыркав лампой. В его тусклом свете переломились тени.
"Динь-динь-динь", - донеслось снова. Перепачканный грязью и кровью шутовской колпак нервно подрагивает, звеня золотыми бубенцами. Маскарадный костюм изорван. Покрытые струпьями пальцы впились в сырую землю. Изломанная женская фигура приподнялась, и, шатаясь, направилась к фонарю. Из рваных ран на женском теле, ручейками потек темно-желтый гной. Комья земли хлебными крошками посыпались на землю из пустых глазниц. В тусклом электрическом свете, на изрезанном бритвой лице, заблестели кровавые слезы. Тело дрогнуло в судороге и свалилось на землю, по-паучьи заерзав в конвульсиях. Фонарь треснул, и потух.
Залаяли собаки. Запищали кролики. Алая плоть обнажила себя под натиском клыков, разлетелись ошметки шерсти, пролилась кровь. Кошка взвизгнула в помойном баке, и все стихло. Лишь гул мотора слышался вдалеке.
Вдалеке, мимо железной парковой изгороди, пронесся автомобиль.
В салоне душно. А за окном монотонно тянутся перекошенные белые дома, да ржавые торговые домики жадно скалятся беззубыми ртами разбитых витрин. Ольга отвернулась от окна и уставилась перед собой. Впереди была спинка водительского кресла, а чуть дальше, за лобовым стеклом, тянулась безликая дорога. Вдоль по обочине причудливо изогнулись фонари, и их фиолетовые, лиловые, красные, желтые, бардовые и оранжевые огни мелькают перед глазами. Дорога незаметно закручивается в спираль, и уходит нитью к горизонту. Туда, где небо уже начало приобретать грязно-желтый оттенок. А дома все больше и больше кренятся к земле, напоминая горбунов в замызганных белых одеждах.
Водитель молчит.
Из приемника льется музыка на FM-волнах - тихо и незатейливо. Диезы и бемоли оседают на стеклах. Пейзаж рвется на куски. Душно.
Скрип тормозов. Ольга осторожно выбирается из машины. Захлопывает дверь. Машина срывается с места. Визг тормозов. Тишина. Дорожная пыль скрипит под сапогами. Платья не было, а был малиновый плащ. Вместо туфель - черные лакированные сапоги. И кружева заменила белоснежная блузка. Брюки.
Благородные холодные аристократичные черты лица не выражают эмоций. Рыжие волосы немного спутались, но не беда. Сердце бьется учащенно. Зрачки слегка расширены. Эйфория.
На дороге мертвая лиса. Разложившийся труп кишит разными формами жизни. Лису подхватил поток и унес неизвестно куда. Огни. Метрополитен. Прохладно и пусто. Одинокие пассажиры ютятся в промозглом вагоне, кутаются в теплые пальто и жакеты. На полу слякоть. Стены исписаны базарной руганью, а окно разбито. Из окна дует. Ошметки черных перьев летят в лицо вперемешку с песком. Слякоть. Снег. Душно. Впереди бал.
На пороге стоят мрачные security в строгих черных костюмах.
Пышное готическое убранство, дамы потрясают своими нарядами. Тут и латекс, и шелк, и кожа. Эпохи перемешались! Винтажные наряды двадцатых годов двадцатого века соседствуют с пышными платьями времен Екатерины Великой и пикантной униформой разнообразных покроев. Запахи духов перемешались в один терпкий неразличимый аромат. Во рту ощущается привкус алкоголя.
Столик. На столике стоит лампа. Рядом стоит искусная ваза с одной красной розой. Тут же расположился поднос с закусками. Недопитый бокал мартини стоит на самом краю стола. Воздух пропитан сладковатым сигаретным дымом. Слышится звук дождя. Мужчины и женщины в маскарадных костюмах весело кружатся в танце. На пол нечаянно выплескивается содержимое бокалов. Веселые разноцветные зонтики вертолетами кружат в воздухе. Конфетти хрустит под ногами. Об пол звякают ненароком опрокинутые бокалы. И, кажется, веселью нет предела. Толпа не гудит - ревет в едином порыве веселья. В этом неукротимом водовороте все смешалось. На лицах многочисленных гостей красивые венецианские маски. Тут присутствовали и Баута, и Венецианская дама, и Доктор Чумы, и Вольто, и даже Кот. Судьи-заики, глупые слуги, хвастливые вояки, Изабеллы и Коломбины лились безудержным потоком навстречу. Полный dell'arte.
Бокалы в руках танцующих на глазах меняют форму. И уже отдаленно напоминают те стандартные бокалы и фужеры, что пылятся на барной стойке. Это уже не те штамповки из стекла, что жеманно вертятся в руках скучающих барменов-корсиканцев. Нет, это настоящие произведения искусства.
Высокие потолки выгнулись в дугу. Лак на столешницах зловеще поблескивает, будто это и не лак вовсе - фактура лака подобна змеиным чешуйкам. Мистическая феерия вокруг.
Напротив, на большом просторном кожаном диване с низкой спинкой, расположилась женщина лет двадцати пяти. На ней надет эффектный красный корсет и длинная юбка-карандаш, на ногах - красные туфли на высоком каблуке.
- Вы задремали. Я не хотела вас беспокоить. Как вам бал? Устали и решили вздремнуть? - дама засмеялась.
- Да, пожалуй.
- Одолели кавалеры?
- Да, пожалуй.
- Вы часто бываете на балах?
- Нет.
- Я тут впервые.
- Какое совпадение.
- А как Вы позиционируете себя?
- Потом, все потом...
-На свете не было, нет и не будет никогда более великой и прекрасной для людей власти, чем власть императора Тиверия! - хрипло прокричал пронизывающий ветер, невесть откуда налетевший.
Хруст позвонков, и застывший в удивлении взгляд не задавшейся молодой любовницы. Красное платье растеклось желе.
- Что у вас тут?
- Захмелела. Уснула.
- Позвольте Вашу руку?
- Позволю.
- А ваша подруга не будет против вашего маневра?
- А мы ей не скажем. Ведите, о мой Вергилий!
Ольга схватила его за руку. И они пошли. Через короткий коридор, в большую залу, где веселился народ, и играла музыка. Миновав танцпол, они проскочили мимо барной стойки, за которой сидели растрепанные и взъерошенные мужчины и женщины. Концентрация никотина в радиусе метра была близка к критической отметке. Кинув на них беглый взгляд, пара направились к дверям, что укромно укрылись в самом дальнем углу заведения. Там за дверью, в уютном квадратном холле, скрывалась две просторные светлые комнаты. В комнатах царила чистота и порядок. В воздухе витал запах хвои, кафель ослеплял своей белизной, а огромное зеркало во всю стену делало помещение нереальным.
Жаркие поцелуи. Узкая кабинка. Нож. Удар. Еще удар. Сдавленные хрипы. Кровь хлынула из горла, оросив белую рубашку едким малиновым цветом. Труп застыл в нелепой позе пьяного моряка отплясывающего брейк-дэнс. Отмотав значительный моток перфорированной двухслойной туалетной бумаги, Ольга принялась оттирать с рук и ножа кровь. Затирать кровоподтеки на плаще. Вытерев с блестящего лезвия кровь, Ольга вышла прочь.
В глазах двоится. Неожиданно низ живота прорезала резкая боль и согнула ее пополам. Сердце - бешеный мотор, с троекратным усилием принялось разгонять к телу кровь то, ускоряя то, замедляя свой ход. Учащенное хриплое дыхание. Минута. Другая. Белый коридор. Прохлада.
- С Вами все в порядке? Может врача позвать? Женщина, Вы слышите меня?
- Да - прохрипела Ольга.
Ольга открыла глаза. Обнаружилась, что она сидит на полу, прислонившись к узкому куску стены между дверными проемами. Когда удалось сфокусировать взгляд, она увидела, что над ней склонилась миловидная женщина в очках. На вид ей было лет тридцать-тридцать пять. Может, сорок. Жидкое каре красноватых волос смотрелось нелепо, подчеркивая скрытую вульгарность. Ольга пришла в голову мысль, что если с незнакомки снять очки, то тогда она будет вульгарна и вся ее миловидность растает как дым.
По белым стенам стекает черная патока. Кафель забрызган кровью. Разбитые очки. Нож. Хрипы. Труп женщины подхватил поток и унес в неизвестном направлении. Сквозняк. Разбитое окно. Трамвай. Холод. Разбитое стекло. Улица. Нож. Разноцветные огни. Ошметки шерсти. Лязг. Вой сирен. Разноцветные огни. Дорога. Мимо проплывают перекошенные дома, ржавые ларьки и разбитая посуда. Снег, и никто не найдет нас в этом снегу, никто не найдет тебя в этом снегу - наш покой охранять будут снежные барсы...
Небо озарило северное сияние - это отблески пожарища затеяли игру с ночным звездным небом. Удушливо пахнет горелой резиной. Мимо проезжает запоздалый рейсовый автобус. Автобусы давно не ходят, да и метро закрыто в столь поздний час.
Вот он останавливается и тяжело отворяет свои двери перед Ольгой.. Зеленая краска на бортах облупилась, а номер маршрута скрыла копоть на окнах. Внутри спящие пассажиры встречают Ольгу молчанием. Проводят ее взглядом. Кашель. Шепот. Сип мотора. За окном снова поплыл пейзаж: белые дома сменили деревья, по левую сторону непроглядная чаща, по правую - блестит река, отражая надкусанную пятнистую луну. По стеклу проходит одинокая трещина. Сквозь него видно, как по речной глади плывут разложившиеся куски человеческих тел, распластанные тушки птиц и мышей.
Напротив сидит дряхлый седобородый старик. На нем надето изъеденное молью пальто цвета прокисшего молока, дырявые брюки, такие же башмаки, изношенные до предела. На широкополой вытертой шляпе осел прах вечности. По ней плывут века кровавой кашей: сменяются эпохи, одни тираны свергают других, танки едут по аллеям и площадям, и вскоре время опять уходит на новый виток развития, меняя только лица и места действий.
Старик спит. Его угнетенное сознание мечется по телу, не зная, как ему быть. Внутренние органы наполняются кровью, но, увы, уже неравномерно. Красно-белые кровяные свертки заполняют сосуды. Давления нет. Сознания нет. Кровь застывает в жилах и холодеет.
Остановка.
Ольга встает со своего места и выходит прочь. Сонные пассажиры провожают ее взглядом. Дряхлый старик напротив - спит.
Автобус подхватывает поток и уносит.
На улице ни души. Только изломанные причудливые тени водят на каменных стенах свой хоровод.
***
Молния прорезала черную массу туч, разорвав небосвод подобно фотографии. На землю хлынул малиновый дождь. Гром, словно взрывная волна, выбил все стекла и двери. Сочные спелые капли ударились об асфальт. Порвали осторожные шепчущие листья, растоптали входы, разметали мусор по округе. Шквалистый ветер хрустел и чавкал сухими ветками. Под ногами хлюпал асфальт, превращаясь в топкую кашу, затягивающую в свои недра все и вся.. Трава пожухла и побагровела.
Очередной раскат грома сотряс землю.
Прибитые дождем обрывки газет беспомощно лежали, наблюдая с земли, как небо распростерлось над их головами.
Небо опускалось все ниже и ниже, и вот оно уже не так призрачно и далеко, как раньше. Достаточно протянуть руку, и вот она - пуховая поверхность облаков. Но нет сил поднять руку. Нет желания смахнуть назойливые капли с бледного лица или просто отвести взгляд в сторону. И зрачки так быстро перестали быть зелеными, а стали голубыми. А потом пожелтели, а потом почернели, а потом стали оранжевыми и застыли. И нет возможности отвернуться. Поэтому безжалостные дождевые капли истязают и ранят глаза. Дождь холодной рукой заползают в волосы, проникая в черепную коробку, замыкая нервные окончания, разъедая кровеносные сосуды своим ядом.
Ольга неподвижно лежала на траве - вся промокшая, озябшая, а дождь все лил и лил, выдавая бесконечную порцию осадков. Монотонный шум дождя упрямо нагонял сон. Тело было словно чужое - инородное. Мигрень жжет виски, силясь выжать из ран последние остатки мозгового вещества. Руки и ноги будто набиты ватой, грудная клетка вся сжалась и сломалась, обнажив неподвижное сердце.
Липкое сновидение встало комом в горле. Перед глазами проплывают трупы мертвых котят. Их уносит в никуда - вдаль по измерениям, и будто не было их, разбившихся о промокшие крыши домов. И Ольге становится спокойнее. Вдалеке слышно, как промчался автомобиль... В салоне душно...
II Второй день осени
Ветер налетел неожиданно. Солнце скрылось за тучи, и первый осенний гром прорезал теплый воздух. Голуби вспорхнули в испуге ввысь, все дальше и дальше удаляясь от неприветливой городской романтики в сторону теплых стран. Хотя наступающая осень была слабым оправданием для вынужденной эмиграции, но все же, кто не успел - тот опоздал, а кто торопился - обрел временный покой на одном из лобовых стекол мчащегося автомобиля.
Воздух был пропитан сырой полуразложившейся палой листвой и разнообразными атмосферными выбросами, что незатейливо оседали масляными разводами на городских постройках из стекла и бетона. И чем ближе к центру - тем меньше бетона, и тем больше стекла, как Маркес заказывал.
Лужи отражали в себе стеклянное великолепие небоскребов, перевирая и искажая действительность. Жирные бензиновые пятна на дороге переливались всеми цветами радуги, разбавляя водную гладь луж на асфальте. Вот еще одно овальное зеркало Сведенборга хрустнуло под ногой и печально зачавкало. Тишину и безмолвие сменила медная труха духовых труб, что обильно сыпалась в воздух заунывной монотонной похоронной мелодией.
Процессия мрачно следовала по узкой сырой улочке, шаг за шагом приближаясь к своей цели. Впереди, как водится, несли тело усопшего. Четверо голубоглазых здоровяков несли на своих уставших жилистых руках неподъемный монолит дубового гроба. Покойный слегка покачивался в своем ложе, не выражая каких бы то ни было эмоций к происходящему. Гримаса смертной муки, падающая тенью на лицо трупа, скорее выражала презрение к минувшей жизни, нежели умиротворение. Даже пышущий жаром начищенный военный мундир сидел как-то нелепо.
Следом шел духовой оркестр, наигрывая себе под нос что-то невнятное и тягучее. С почерневшими трубами наперевес они шли отрешенно вперед. Музыканты, все как один, были одеты в черные парадные фраки. То тут, то там, на фраках жемчужинами поблескивали дождевые капли.
За оркестром несуразно ковыляла толпа карликов в разноцветных костюмчиках. По их раскрасневшимся лицам текли слезы. Они нервно сжимали в своих маленьких ручках большие кумачовые подушки, на которых возлежали ордена, медали, сковородки, вилки и ножи. Позади хаотичной толпы карликов, на лафете, словно охапками роз, были набросаны разноцветные знамена. Далее шла конница.
Взмыленные лошади привычно гарцевали, раскачивая в седле седоков - щуплых сонных парней в выцветшей дореволюционной униформе не по размеру, и не по уставу. Наездники, скалясь, прижимали к сердцу проржавевшие винтовки Мосина, готовые в любую минуту пустить их в ход против бесноватой толпы. Толпа же в свою очередь робко выглядывала из-за оцеплений безликой серой зареванной кашей.
Застигнутая врасплох тысячами объективов кинокамер, толпа металась из угла в угол загнанным зверем, сминая то себя, то отряды ОМОНа, то черные траурные флажки. Под ногами чавкала грязь, хрустели разбитые стекла очков и чьи-то кости. С каждой минутой грязь багровела, монотонно размазывая по асфальту кишки. Куски теплой дымящейся плоти смешивались с размокшей дорожной пылью, бензином и слезами, чтобы через полметра размазаться на подошвах сапог и туфель.
Молниями вспыхивали фотовспышки. Свет софитов ослеплял и манил. На матрицах фотоаппаратов застывали люди в несуразных позах, а на пленке растекалось небо с молоком. Журналисты были верны себе и выискивали в толпе добычу. За добычей дело не стояло, поэтому, снова и снова сотни алчных рук разрывали очередное мясное тело на сотни тысяч кусков и осколков.
Над всем этим горела звезда, одиноко запутавшись в проводах. Ее тусклый свет еле-еле пробивался сквозь густую гарь мегаполиса, едва касаясь острия пятиконечной звезды Кремля. Чуть ниже петлей изогнулась река, где в мутном смрадном вареве смешались изъеденные опарышами человеческие останки...
За окном лил первый осенний дождь.
Разлетелись кто куда герои-любовники - коты, оставив своих недавних подруг в гордом одиночестве. Исчезла детвора. Лишь одинокий велосипед мок возле дверей подъезда. Брошенный и никому ненужный, он являлся одним из свидетельств того, что лето уже прошло. А на его смену детворе пришел тугой гранитный ранец, что могильной плитой лег на плечи сегодняшних первоклашек. Вот они как раз бегут растрепанные домой. Из портфелей птицами вылетают учебники и тетрадки. Ручки и линейки звонко ударяются об асфальт. Звонкие смеющиеся голоса школьников подхватывает ветер. И вот уже тишина. На улице безлюдно, только размокшие книжки и тетрадки пузырятся в лужах.
На подоконнике стоит чашка ароматного кофе. Аромат кофе разносится по квартире, и кажется что весь мир - сон. Хочется сделать глоток горячей черной жидкости, чтобы вновь вернуться в реальность. Но хочется еще на минутку остаться во сне, и насладиться последними уходящими моментами.
Ольга взяла кружку, и направилась из кухни в комнату.
В полутемной комнате на столе, работал старенький телевизор. На черно-белом экране демонстрировали очередную жертву моды. Через пару минут приговор будет вынесен, и приведен в исполнение в зале суда на потеху зрителям. Потом будет беседа о хлебе, а следом зрелища, на которые так падок электорат. Еще одна ненужная человеческая жизнь будет публично загублена. Осталось только элегантно выбить табуретку из-под ног. И вот уже задрались лацканы, по ногам течет жарким потоком моча, а тело отплясывает в воздухе жигу - совсем не долго, но как зажигательно и артистично. А потом тело отправят на помойку, где в овраге, под грудой таких же изуродованных и окровавленных женских тел, будет покоиться и это тело. Братскую яму любовно засыплет бульдозер, при этом расплющив пару-тройку черепов.
Рекламная пауза.
В воздухе нарастает гул. Летят искры. Экран подрагивает, мерцая. По экрану пробегают помехи и шум.
За окном сверкнула молния. Раздался гром. Электрические лампы моргнули в ответ и все стихло.
Тем временем на экране телевизора ведущий со скорбным видом объявляет о кончине самодержца. То ли совесть не выдержала, то ли сердце, то ли в приступе чревоугодия подавился огурцом или вареником с черной икрой. Камеры беспристрастно фиксируют рыдающих людей. Минута молчания. Но через минуту молчание не проходит. Наоборот - гаснет экран. А по стенам волнами расходятся помехи и шум. В комнате пасмурно. Пахнет сыростью из подвалов.
Кофе остыл. Чашка покрылась плесенью, а внутренности чашки поросли тиной. На столешнице растрескался черный лак, дерево стола сгнило и расслоилось, лопнуло и раскололось на куски. Телевизор с шумом ударился об пол и разбился.
Над головой зажглась лампочка Ильича, как бы напоминая собой обо всех несбывшихся планах прошлого. А потом в ней что-то надрывно сломалось. Все выгорело и растеклось ртутью по колбе.
С улицы эхом доносятся голоса. И вот снова: "камень на камень, кирпич на кирпич"... И к полуночи Германа не будет - он будет там, где и все в эту минуту. Пока все, кто не поверил, пытаются заново взять Зимний дворец штурмом, а заодно и Останкинскую телебашню, раз пошло такое дело. Все равно она пылает зажженной спичкой. И седьмого неба не видно за этим пожарищем.
Старики и старухи устроили крестный ход. Они идут сквозь дерущуюся толпу повстанцев и призывают к покаянию. Пока кухонные Че Гевары насилуют санитарок на баррикадах.
Тысячи паломников организованно направились к месту захоронения отдать последний долг покойнику. Правда те, кто был должен деньгами - решили ограничиться комом земли и нечетным количеством хризантем.
Тем временем гроб торжественно внесли в Кремль. Два могильщика уже опохмелились и начали активно рыть кирками и лопатами последнее пристанище для тела. Вгрызаясь кирками в гранит, разрывая ковровую дорожку - дело спорилось.
Четыре крепких архаровца стояли у могилы, продолжая держать гроб на онемевших руках. Вены на руках давно вздулись, а сами руки побагровели и пошли язвами. Оркестр играл туш. А карлики побросали кумачовые подушки наземь и устроили клоунаду. Ордена и знамена затерялись под ногами скорбящих. В лица людей летела гранитная крошка с землей.
С каждой минутой могила становилась все глубже и глубже. И народ уже замер в нетерпении. Когда же начнут опускать тело? А тело все не опускали в яму. Вместо этого люди выстроились очередью к гробу, и каждый хотел проститься со своим кумиром, облобызать в омертвевшие уста, вкусить плоти и крови, как хлеба и вина. И Герман там - он тоже хочет проститься. Но ему не дает очередь. Попеременно в очереди возникают мелкие потасовки. Постепенно доходит до поножовщины. Кто-то неосторожный промахивается мимо обидчика, и лезвие протыкает грудь Германа. Он отшатывается. Кричит от боли. Кидается в самую гущу людей. Прорывается сквозь людской поток, чтобы упасть на колени перед гробом, да так и замереть. Да так и сгинуть под ногами аккредитованных кремлевских служак. Лишь по пиджаку можно узнать Германа: лицо треснуло как дыня, борода растрепалась, очки хрустнули и вдавились в глаза, рубашка порвалась, и из-под нее хлынуло малиновое исподнее. Руки оторвались как у куклы, а ноги сломались пару раз подряд. Глаза стекли по лицу. Герман сжался калачиком и замер. Но его все продолжали остервенело трамбовать ногами, пока, наконец, не лопнула черепная коробка, и мозговое вещество не забрызгало итальянские лакированные ботинки собравшихся участников траурной процессии.
По старой доброй традиции, уронили гроб. Тело в мундире глухо ударилось о дно могилы. Но никому до этого уже не было дела. Все забыли о покойном, и никого не трогала его нелепая поза на дне ямы, заляпанный грязью мундир и изодранные кумачовые подушки с орденами...
Ольга облокотилась на перила и уставилась на Москву-реку. Ночной город заблестел в воде тысячами разноцветных огней. Мимо проплыл полосатый пиджак. Через минуту он скрылся в темной пучине. А по реке продолжали плыть, воняя тихо, трупы, завернутые в шубы, пиджаки и манто.
На той стороне реки карлики бежали шумной стаей, распугивая бродячих собак. Один из карликов неистово колотил в барабан, его коллега нес красное знамя, а карлик, замыкающий длинную цепочку карликов, что есть силы дул в горн.
На землю упала снежинка. Она упала на мокрый асфальт и растаяла. Следом за ней упала вторая снежинка, третья... Ольга закуталась потеплее в плащ. Отойдя от перил, она направилась на кухню заварить себе чашечку крепкого ароматного кофе. Запах кофе всегда бодрит. Хочется сделать жадный глоток обжигающего напитка. Пускай на часах полночь, все равно сна нет. И Герман придет едва ли.
По стеклу, зажатому в оконной раме, паутиной дрожали помехи и шум. За окном шел снег. Лето безвозвратно ушло, а на дворе стоял второй день осени.
III Прогулка
Резкий порыв ветра с шумом распахнул форточку. Ночная сонная идиллия разбилась на куски, как ваза, которая только что находилась перед форточкой на подоконнике. Теперь это груда плавающих в воде черепков. Желтые лилии, подрагивая, беспомощно распластались на полу. Разлившаяся по полу вода в темноте была похожа на большое нефтяное пятно, оставшееся от ушедшего на дно танкера в бездонном океане.
В углу зашуршала большая жирная крыса. Ее красные глаза-бусинки внимательно уставились на дрожащие от сквозняка желтые лепестки. Крыса осторожно вынырнула из своего убежища, чтобы повнимательнее ознакомиться с интересной находкой. Резво перебирая лапками, крыса подбежала к разбитой вазе. Мохнатая длиннохвостая тушка привстала на задние лапки и принялась с энтузиазмом изучать цветок: рассматривать его, нюхать, трогать когтистой сморщенной лапкой. Горьковатый приторный запах растревожил обоняние и одурманил. Желтый цветок расплылся в кошачьей улыбке. Вода под лапками крысы незаметно загустела и стала липкой. Цветок начал покрываться радужной оболочкой, пока узкая щель зрачка зловеще не уставилась на крысу.
Еле слышно хрустнули позвонки. Сквозняк подхватил сдавленный писк и унес в темноту. Пушистое тело пару раз дернулось и обмякло. Крыса выпустила изо рта струйку крови и печально уставилась в пустоту красными глазами-бусинками.
Старый кот с любопытством посмотрел на маленькую лужицу крови своим единственным глазом. (Второй глаз чернел пыльной пустотой, а пушистую морду пересекал уродливый шрам, с гордостью пронесенный котом почти через всю сознательную жизнь.) Повел изодранным ухом и еще крепче сжал в клыках пушистый беспомощный труп.
За окном раздались шаркающие шаги.
Затрещала усталая трещотка в руках. Заскрипел песок на подошве: "Хрусть, шарк, хрусть", - миллионы песчинок взвизгнули хором, а потом еще и еще. Стыдливо прикрыв малосимпатичную обвисшую грудь материей, женщина прошла мимо окна одного из покосившихся дачных домиков. Следом за ней влачился грязный истрепанный шлейф разноцветной ткани.
Вдоль дачных домиков тянулся длинный железный забор, аккуратно покрашенный жителями в темно-зеленый цвет. То тут, то там, в кустах рядом с забором, раздавались шорохи. Умиротворяюще стрекотали сверчки. Хрипло каркали вороны откуда-то с вышины. Мимо проплыла щербатая луна, озаряя желтым светом себе дорогу. Звездное варево над ее головой старательно перемешивал ногами щуплый старик, облаченный в белую простыню. На ногах старика зияли багровые язвы - из них сочился гной. От каждого его удара ступней о черную поверхность небосвода звезды брызгами летели на землю.
Вот и сейчас одна из звезд, блеснув монетой, направилась к земле. С каждой минутой она становилась все больше и больше. И вот, это уже не монета, а огненный шар. Еще немного, и слышно как она потрескивает жарким угольком. А потом звезда начинает гудеть, и гул с каждой секундой все сильнее и сильнее. Вот уже кровля домов содрогнулась от оглушающей вибрации.
В окно дачного домика ударил яркий свет.
Кот поднял голову и увидел в ослепляющем ярком потоке вереницы мышей, лис, хомяков, песцов и одинокую ондатру. Оконное стекло треснуло, и в морду коту ударила едкая звездная пыль. Стена над окном пошла паутиной и затрещала. На кота посыпались осколки стекла, вперемешку с щепками и штукатуркой. Тело пронзила боль. Боль была невыносимой, и хотелось выть, но крик, вырвавшийся из пасти, натолкнулся на не успевшее остыть маленькое пушистое тельце и рассыпался какофонией. А потом стало все безразлично и тепло. А затем холод неожиданно прошелся по телу мягкой расческой. И прохладой пахнуло в лицо. Лапы в какой-то момент ухватились за звездную кашу, и их обжег нестерпимый жар. Грудную клетку сдавило...
...кости захрустели, сердце взорвалось радужными брызгами и потекло к желудку, который к тому времени уже успел разделить надвое жесткий ремень безопасности. Кабину наполнил металлический запах крови. И горячие брызги дождем полились на приборную панель. Штурвал проломил грудь. Рвотные массы хлынули из ноздрей пилота. Потом резкий толчок откинул его назад, и позвонки разлетелись в разные стороны.
Кот грустно посмотрел единственным глазом на пилота, сквозь мутное стекло кабины. Крыса все еще была зажата крепко в клыках.
Пилот посмотрел на кота... и замер.
По стеклу стекала бурая жижа, и кот становился все длиннее, и длиннее, пока не коснулся горячей обшивки, чтобы в последний раз зашипеть...
Ольга открыла глаза. Неровная побелка волнами размазалась по потолку как крем-брюле, а люстра повисла виноградной гроздью в центре. Хрустальные виноградины разбросали добрую сотню солнечных зайчиков по стенам и полу. И каждый из солнечных созданий решил затеять друг с другом игру в лапту.
Ольга повернулась на правый бок и уставилась на книжный шкаф, что мрачно стоял в противоположном конце комнаты, у стены. Шкаф вальяжно облокотился на обшарпанные стены, оклеенные отвратительными советскими обоями в цветочек. Из его нутра выглядывали корешки зачитанных книг. Русская классика подобно снобам-англичанам смотрела на мир свысока, и только Чехов смотрел на мир, улыбаясь самопальным корешком синего цвета. Остальные были мрачны - особенно Лев Николаевич Толстой, в обнимку с располосованным телом Анны Карениной. Его густая борода порозовела, а взгляд сделался каменным. В ногах Толстого лежал князь Болконский, любовно обнявший изъеденный молью красный флаг. На его мундире зияли черные дыры, а на погонах рубинами горели пятиугольные звезды. Поодаль сидел Пьер Безухов в кругу масонов и жадно ел шашлык. Масоны поочередно затягивались трубкой мира, и запах трав ласково разносился по округе.
Неподалеку, в луже, лежал изуродованный труп Раскольникова - его черепную коробку раскроил топор. А над ним возвышалась дама печального образа, в крепдешиновом платье - в левой руке она держала подсвечник с четырьмя оплывшими воском свечами из свиного сала, а в правой - грубый окровавленный топор. Мимо проезжали экипажи с людьми. В одном из экипажей, съежившись, сидел Достоевский. В его руке был зажат граненый стакан, в который его попутчик, доктор Борменталь, лил из железной фляги чистый спирт.
Ольга на мгновение прикрыла глаза, а потом откинула теплое одеяло и встала с кровати. Постояв с минуту в раздумье, она направилась к окну.
За окном лил дождь. Тускло светили лампы на высоких фонарных столбах. Угрюмые черные авто по лужам мчались в даль. Автобусы, набитые людьми, не хуже, чем консервные банки килькой, - проделывали свой привычным маршрут. По тротуару, журча, лилась вода. Канализационные люки, забитые мусором и оптоволокном, вырисовывались силуэтом на всем протяжении водного потока.
Ольга нашарила на подоконнике пачку сигарет. Обычную пачку, с незамысловатой надписью и не хитрой этикеткой. Достав из пачки сигарету, Ольга немного покрутила ее в руке и направилась на кухню за спичками.
На кухне привычно тарахтел шестидесятилетний холодильник. В раковине укоризненно поглядывала груда немытой посуды. По кухонному столу ползали пруссаки-тараканы. Рассохшаяся тумбочка раззявила свой беззубый перекошенный рот. На полуистлевшем диване спал кот. А возле дивана на полу валялся коробок спичек.
Ольга подняла коробок, достала спичку, и пару раз чиркнув спичку о красноватый шершавый чиркаш, высекла крохотный язычок пламени. Тонкий брусок дерева начал быстро чернеть, съедаемый пламенем. Ольга прикурила сигарету и отправила огарок спички покоиться на дно раковины.
Горький сигаретный дым поплыл по кухне.
Чашка кофе на завтрак. Ванна с ржавым душем и оббитым голубым кафелем. Объятия махрового полотенца. Платяной шкаф. Запах нафталина. Черные сапоги, брюки, блузка, плащ. Очки куда-то затерялись. Терпкий аромат одеколона. Входная дверь, обитая дерматином. Заблеванная лестничная клетка, облупившаяся желтая краска на стенах. Обитая железом дверь напротив. Лестничные проемы, уходящие вниз. Под ногами хрустят использованные шприцы с кровоподтеками. Ступени усеяны окурками. На стенах неуверенной рукой школьников нацарапана базарная брань, свастики и анархии. Кто-то высокохудожественно вывел поверх утверждения, что Цой, конечно же, жив, печать Бафомета.
Воздух пропитан подвальной сыростью.
Там в подвале, среди извилистых труб, покрытых зеленой краской, осколков бутылок, смятых пивных банок, плавающих в мутной зловонной жиже мертвых крыс и мышей, кошачьих экскрементов и трупа собаки со вспоротым брюхом, одиноко забившимся в темный угол, - больной промозглый воздух несет по этажам этот адский коктейль, оседая на грязных перилах и дверных ручках.
Ольга быстрыми шагами спускается по лестнице, отворяет массивную железную парадную дверь и выходит на улицу.
Дождь стих. Кругом лужи. В самой большой луже посередине двора, распластав крылья, лежит мертвая ворона. В луже неподалеку плескаются воробьи. По двору вереща, бегают неухоженные многоконфессиональные дети. Некрасивые прыщавые женщины с лицами грызунов толкают перед собой коляски, полные наивных пухлых грудничков. У женщин помоложе - в руках пиво и пресловутый Jaguar, с привкусом жженого полиэтилена, у женщин постарше - книга или журнал-глянец.
Аллея. Проезжая часть. Лотки с подгнившими арбузами и дынями под присмотром смуглого потного толстяка в засаленном спортивном костюме. По его небритой щеке стекают капли пота. В черных очах отражается холодное высокомерие и злость. На руке поблескивает китайский Rolex. Неподалеку стоит сгнивший Mercedes грязно-желтого цвета. Серые торговые лотки, крытые железом торговые помещения, с неприветливыми смуглыми торговцами в полосатых свитерах, таких же брюках и с нечищеными лакированными ботинками. Кругом антисанитария и слякоть под ногами. Запах овощной гнили бьет в ноздри. Заспанный краснолицый старик без определенного места жительства пьяно лыбится. От него смердит алкоголем и мочой. По одежде тошнотворно ползают паразиты.
Ближе к торговому центру автомобилей становится больше. Тайные знаки нумерологии на белых железных полосках повествуют нам о профессии их обладателей: ФСО, ФСБ, УРБ, МЧС, мент, бандит, священник, актер, многонациональный гость, ФСО, УРБ, МЧС. На встречу идут люди разной степени смуглости, с кривыми носами, изъеденными оспой лицами и гнилыми зубами. Между ними протискиваются широкоплечие русоволосые бородачи - в их руках зажаты секиры, а на головах рогатые шлемы. Кожаные доспехи покрыты болотной тиной, а на ногах изодранные noname-кроссовки. Огрубевшие от просоленного морского ветра лица испещрены шрамами. В глазах пустота.
Автомобиль на высокой скорости пронесся мимо, чуть не сбив Ольгу. Из тонированного салона, эхом сгинувших в Лете веков донеслась первобытная нотная энтропия. Следом промчался закутанный в черно-лиловый плащ всадник. Его лошадь - ночной кошмар. На асфальте от мощных ударов высекаются искры. Его приветствует трелью красный трамвай. Высокий долговязый кондуктор с лихо закрученными усами приветливо машет ему рукой. Всадник останавливается и машет рукой в ответ.