# Турнир альтернативных историков

Аноним А_И

Два коротких рассказа по мотивам мира "Все способные держать оружие" А.Лазарчука. НЕкоммерческий "фанфикшен", авторские права не нарушены.

***(с) Panzer.


... А лагерь у немцев был - лучше не вспоминать.

Из такого лагеря надо

было уходить - или сдохнуть на этом заметаемом снегом и огороженном колючей

проволокой прямоугольнике под стылым осенним небом.

А уж он-то точно подох бы

- с фамилией Гартман и именем Иван. Если бы не Хрипатый Соловей, который взял

его в похоронную команду, он бы точно подох в этом Лодейном Поле, о котором даже

и не знал никогда до войны. Настоящая фамилия Соловья была Соловейчик, но у него

было за спиной четыре ходки и два кореша, и ни одна сука даже не пыталась

вякнуть о нем гансам. Четвертого похоронщика, москвича, которого все так и звали

- Москва, а имени его Иван не запомнил, нашли утром у палатки. Он лежал уже

присыпанный легким снежком, его левая рука была подвернута под спину. Ботинки

его уже кто-то снял. Одна штрипка от кальсон трепыхалась на ветру, и эту штрипку

Иван запомнил, а вот имени Москвы, как не пытался, так и не мог выскрести из

памяти. Помнилось только что Москва здорово шпрехал и как-то раз божился, что

был студентом университета. Соловей подошел к Ивану и сказал - пошли - и они

взяли носилки, с которых последние следы цемента были давно уже вытерты спинами

унесенных за колючку, и понесли Москву к воротам...

... - Послушайте, Гартман,

кто же вы на самом деле - немец или еврей? - громко шептал беззубым ртом в ухо

Ивану бывший полковник Родригес.

- А какая разница, полковник? Вот вы

испанец, вы семь лет и всю вашу оставшуюся жизнь отдали этой стране - а какая

разница, если ваш следователь на допросе напевает "от Севильи до Гренады" и

говорит вам, что вы перешли со своей частью фронт на Эмбе как немецкий шпион? -

Иван прикрыл глаза и подумал о Керчи, о той Керчи, в которую ему уже никогда не

попасть, и о том, какая летом выгоревшая трава на горе Митридат...

... Лысый как

всегда громко сопел, когда они тащили ганса от дороги. "Худой, а тяжелый, сука,

худой, а тяжелый" - все время повторял он.

Самое лучшее у этого немецкого

связиста были варежки из серой шерсти - домашней вязки, с указательным пальцем,

и кисет - с вышитыми на нем целующимися голубками и именем "Катя". Они сидели у

костерка, бумага из немецкой записной книжки совсем не годилась для самокрутки,

но табак был ничего - по крайней мере, лучше, чем совсем без курева. Леша Кацап

опять заспорил с Соловьем, он почему-то хотел идти на север, к Архангельску. Он

все говорил, что у него есть конкретная параша, что в Архангельске навалом

англичан и полная воля, но у Соловья под Валдаем была верная маруха...

...

Полковника увели сразу заполночь, он видно почувствовал что-то, и быстро сунул в

руки Ивану рваный с мясом клапан кармана френча, и Иван долго смотрел на этот

клапан, выгоревший от солнца - полковника взяли еще в июне, на учениях. На

обратной стороне клапана было что-то написано, но Иван не знал испанского и с

трудом разобрал в каракулях чернильного карандаша только "Bella R." и "Tomsk,

1949"...

... Кацап умер по дороге, он умирал долго, и Соловей отдал ему кисет

немецкого связиста. Он лежал на каких-то горелых досках, хрипел и кашлял и все

прижимал к себе этот кисет. Втроем они обложили его теми же досками и закидали

снегом возле того же сарая, где он внезапно вытянулся в свой немалый рост и

перестал хрипеть. Соловья сдал гансам Лысый, его самого перехватили в облаве на

рынке. Иван был у соседки, когда увидел, как подкатил к Клавкиному дому

грузовик. Из кузова высыпал десяток солдат, и двое последних выволокли оттуда же

Лысого, и почти сразу же зазвенело стекло и Соловей начал бить короткими

очередями, экономя патроны...

... Это были документы фольксдойча, они обошлись

ему недешево, но теперь он мог не бояться облавы. На вокзале в Курске стоял

поезд, и он шел на Крым, но у выхода на платформу какой-то человек вдруг

задергался, когда немецкая овчарка зарычала на него, а потом бросился бежать,

очередь опрокинула его, и клочья ваты из подкладки серого пиджака торчали из

дыр...

... Его перевели через границу - если это можно было назвать границей - у

Тургая, а еще через год он стал грузчиком на рыбном складе в Томске. Его и взяли

прямо там же, на складе, когда они с Кузьмой Ильичом, Светкой и Маруськой в обед

играли в домино, расставив пустые ящики вокруг бочки и застелив ее "Томскими

новостями". Когда вошли те трое и сказали все положенные слова, Маруська как-то

дернулась, прижав руку к груди и уронив все свои костяшки, а Кузьма Ильич резко

снял свои очки в железной оправе, и видно, тут же захотел одеть их снова, но его

рука только вслепую шарила рядом с ними, между костяшкой "дупель-пусто" и

коробкой спичек, из под которой был виден заголовок передовицы "Сила великого

народа Сибири - в его единении", да чуть выглядывала дата - 27 сентября 1949

года...


"...- Я не русский, - сказал я. - Я полуполяк, полуиспанец. У меня мама -

Родригес...

... это тебе, сказала тетя Белла, ой, как красиво, сказал я...

...

Другой дед был испанский офицер, он воевал за Гитлера, потом со своей частью

перешел на сторону Сибири. В сорок девятом его расстреляли возрожденцы..."


Сознательно оставил судьбу Ивана Гартмана открытой -


у нас ведь все-таки первый опыт дуэли - до первой крови, а не до самой

смерти.


=================================================================


"От судьбы не уйдёшь" (с) Нико Лаич


*****

Пришла ранняя весна сорок первого года. В первых числах марта всех

курсантов второго курса собрали в актовом зале. В президиуме сидел начальник

училища, его заместители и незнакомый дивизионный комиссар. Первым к трибуне

подошёл генерал Донченко. Начальником училища он был уже третий год, и многое

успел сделать для усовершенствования учебного процесса, и что не мало важно

улучшения бытовых условий курсантов. Был он строг, но справедлив, и мы его очень

уважали, за глаза называя "Доней".

- Товарищи курсанты! В виду сложной

международной обстановки руководством партии и правительством принято решение о

проведении досрочного выпуска из военных училищ. В связи с этим начало курсовых

экзаменов переносится на конец марта, а выпускные экзамены начнутся уже в

апреле.

Генерал сделал паузу и продолжил:


- А, сейчас, с докладом по этому вопросу перед Вами выступит

представитель Главного Политического Управления дивизионный комиссар

Магомедов.


На трибуну поднялся молодцеватый, слегка склонный к полноте,

дивизионный комиссар с модными усиками щёточкой. На его груди алел орден

Красного Знамени, рядышком на колодке висела медаль "ХХ лет РККА". Он занял

удобное положение, взявшись обеими руками за края трибуны и начал

доклад:

- Товарищи командиры и курсанты! В этот сложный исторический

момент, когда весь советский народ...


Честно говоря, докладчика никто и не слушал, разве что первые ряды

были вынуждены изображать внимание, да, и там, в основном сидели командиры.

Курсанты же, сохраняя внешне признаки полного внимания к важной речи,

возбуждённо обсуждали ошеломительную новость.

Я глазами "пожирая

начальство" переговаривался с Сергеем Шароновым, соседом слева, и Андреем

Мурзиным, соседом справа:

- Ребята, здорово! В конце апреля - начале мая

уже лейтенантами будем!

- Это хорошо, - рассудительно соглашался

Шаронов, - уже в мае я получу подъёмные, денежное довольствие, командирский

паёк. Так, значит с тёткой смогу рассчитаться за долги уже в июне.

Серёга,

полез за записной книжкой и начал сверяясь с записями в ней делать какие-то

арифметические расчёты. Я на Серёгу, не обижался. Он был один из немногих

"женатиков" на курсе, и к тому же уже папашей.

- Эх, Серёга,

приземлённый ты человек. Надо было тебе идти на интенданта учиться.

Я

переключился на Мурзина. Андрей Иванович был совершенно замечательный человек:

писал стихи, занимался спортом - играл за сборную училища и в футбол и в

волейбол, вёл большую общественную работу - был секретарём курсового бюро

ВЛКСМ.

- Андрюха! Скажи-ка, новость, так новость! В мае уже будем в

войсках... а там глядишь какой-нибудь освободительный поход или даже

война!

Мурзин снисходительно ухмыльнулся:

- Эх, салаги, вам только в

"казаки-разбойники" деревянными саблями играть. Война, поход... ты сперва по

полигонам помотайся, да солдат политграмоте обучи. Вот когда научишься

подчинёнными руководить, тогда и рвись их в бой вести. А по большёму счёту, я с

тобой согласен. Выпуститься пораньше это здорово...

Мурзин был постарше многих

нас годами и смотрел на жизнь немного "по-старчески" - стараясь казаться

взрослее нас. И тут он отличился, нашёл чем остудить мою излишне радостную

весёлость:

- Ты, знаешь, Вань? А ведь под это дело могут и отпуска

упразднить. Отправят после выпуска сразу в войска, и всё прощай отпуск до

зимы.

Я сразу расстроился:

- Да, ну, тебя Мурзин, вечно что-нибудь

накаркаешь... типун тебе на язык!

И я переключился на сидевшего впереди Сергея

Калинина, с тем общаться было приятнее. Калинин был таким же романтиком, как и

я, и разговор у нас был обоюдно заинтересованный.


*****

В конце апреля состоялся выпуск. Предсказание Мурзина на половину

состоялось. Отпуск нам предоставили, но частично - всего лишь на семь дней, не

считая дороги.

Расставаться было грустно. Мы ходили, хвастая друг перед

другом и постоянным персоналом училища, своим новым обличием. В новенькой

командирской форме с красными большими звёздами на рукавах, сверкая хромовыми

сапогами и скрипя кожаными ещё неразработанными портупеями, каждый раз как бы

невзначай поправляя кобуру с пистолетом или подходя к зеркалу, чтобы оправится,

а на самом деле, чтобы ещё раз взглянуть на два "кубаря" в петлицах. Вообщем

сплошное мальчишество.

После парадной строевой части, нас собрали в актом

зале, в котором были накрыты столы для последнего торжественного ужина. Немного

странно было себя ощущать полноправными членами общества командиров и

политработников. Наши начальники, ещё вчера распекавшие нас как мальчишек,

смотрели сегодня на нас как на взрослых - равных себе товарищей.

Первым тост

сказал начальник училища:

- Дорогие друзья! Сегодня мы провожаем Вас -

наших выпускников - учеников, вставших сегодня на самостоятельный и трудный

путь. Может быть уже завтра, Вам выпадет большая честь - защищать с оружием в

руках первое в мире рабоче-крестьянское государство. Так будьте мужественны и

достойны Вашей Родины!

Генерал Донченко, может и говорил нескладно,

особенно по сравнению со своим заместителем - полковым комиссаром Айзеншписом,

но его речь брала за душу. Все встали и выпили стоя.

Я махнул водку

залпом и чуть не поперхнулся. Весь опыт пития у меня сводился к нескольким

случайным распитиям бутылки водки в компании семи-восьми курсантов. Мой сосед -

он же мой друг Сергей Калинин, по прозвищу "Калиша" постучал меня по спине и

подал кусок яблока. Я закусил и мне стало полегче. Вторая и третья рюмка пошли

без всяких проблем.

Выступали после Дони, и Айзеншпис, и представитель

обкома партии, и представитель штаба военного округа, и другие командиры и

политработники. Но для меня вечер закончился очень быстро, к началу танцев я был

уже "тёпленьким" и после того, когда все стали танцевать, я пошёл искать

начальника вещевого склада старшину сверхсрочной службы Киселёва (который когда

меня обидел своим обращением), чтобы разобраться с ним.

Очнулся я

утром на своей койке в казарме. Рядом с кроватью сидел на табуретке мой друг

Калиша и неистово начищал звезду на пряжке портупеи.

- Ну, что,

пьянчуга, проснулся!

Мне было нехорошо и очень стыдно.

- Помнишь,

хоть что-нибудь?

- Нет.

- Счастливый.

- А, я что-то

натворил?

- Что-то? Да, ты, братишка, такое отчебучил, что надолго в

истории училища останешься.

Мне стало ещё хуже.

- Да, ладно, не

переживай. Всего-то ничего - загнал бедного Кису на дерево и стал бросать в него

палками и камнями, чтобы согнать вниз "на честный бой". Хорошо, что Мурзин и

Шаронов поблизости были, увели тебя в казарму проспаться. Между прочим, Васька

рассказывал, что был рядом с Доней, когда к нему Киса прибежал жаловаться, так

генерал его отправил в санчасть и порекомендовал впредь быть поосторожнее с

курсантами. Вот такие вот дела!

Я застонал.

- Что, братишка,

плохо?

- Да, нет, больше стыдно.

Калиша достал из своей тумбочки

бутылку с мутноватой жидкостью и предложил мне:

- Держи, поправь

здоровье.

- Не-а! Я пить не буду!

- Да, не боись. Это рассол

огуречный, вчера специально у бабы Нюры выпросил. Для себя берёг... но, что для

братишки не пожалеешь.

Я отнекивался, но Серёга упёрся, и в конце концов

заставил меня выпить рассол. Мне действительно полегчало.

- Ну, давай

мойся-бройся, как говорит наш старшина, и пора в штаб - документы получать и всё

остальное, - и  Калиша недвусмысленно похлопал себя по карману.

После

обеда мы с ним уже прощались с ним на вокзале:

- Ну, давай, братишка,

приедешь к месту службы, сразу пиши моим родителям.

- Хорошо, и ты тоже

не затягивай, сразу сестре моей письмо отправь, а она уже мне

перешлёт...

- Ну, прощай, братишка! Удачи тебе!

- И ты, бывай

здоров! Не лезь на рожон, знаю я тебя...

Мы крепко обнялись на прощанье. На

глаза наворачивались слёзы. Но мы сдержали их. Я запрыгнул в уже отправляющийся

поезд и успел несколько раз махнуть Серёге на прощанье, прежде чем проводник

закрыл дверь. Больше с Серёгой нам не суждено было увидеться.


*****


В штабе округа я получил назначение в 902-й стрелковый полк,

расквартированный в небольшом провинциальном городке Задольске. К вечеру я

добрался до Задольска, и уже часов в семнадцать представился командиру

полка  и его заместителям. С заместителем командира по политической части

батальонным комиссаром Покотиловым я проговорил около часа. Точнее говорил в

основном он, а я слушал, или по его изречению "внимал".

- Внимай,

товарищ младший политрук. Мы с командиром вопрос твоего назначения

обсудили,

будет сложно тебе, но и он, и я, и партактив тоже, поможем. Командиром

пулемётной роты сейчас товарищ Клячин - старший лейтенант, орденоносец,

отличился и на Халхин-Голе, и в финскую на Карельском перешейке. Парень

геройский, но очень тяжёлый в общении. Скандалист, да ещё вдобавок склонен к

этому делу... - батальонный комиссар профессионально пощёлкал себя по горлу. -

Командир его терпит, а бы давно бы на него управу нашёл. Так что имей ввиду.

Старайся не попасть под его влияние. В работе опирайся на помощника политрука

товарища Белова и секретаря комсомольской организации товарища Селина. Селин

сержант, командир отделения. Из командиров взводов посоветовал бы лейтенанта

Ласковского, остальные к сожалению полностью находятся под влиянием Клячина. По

всем вопросам обращайтесь или прямо ко мне, или к парторгу полка старшему

политруку Козлову. Секретарь комсомольской организации и начальник клуба сейчас

в отпуске, но ты потом с ними познакомитесь.

Покотилов сделал паузу, и

внимательно посмотрел мне в глаза:

- Тебе, всё понятно, младший

политрук?!

Я подскочил и принял строевую стойку:

- Так точно, товарищ

батальонный комиссар!

Покотилов тоже поднялся:

- Значит, так. Внимай.

Сейчас отправляйся в командирское общежитие, дежурная в курсе. Поселишься пока в

седьмом номере, а завтра уже решим. В восемь тридцать построение полка, командир

будет тебя представлять личному составу полка. Так что... Ты понял?!

- Так

точно, товарищ батальонный комиссар!

Покотилов пожал руку и многозначительно

предупредил:

- Мы политработники, должны быть примером во всём, и для

всех.

Молодцевато отдав честь, я лихо развернулся на каблуках и вышел из

кабинета. На выходе из штаба я спросил у дежурного по части, как пройти к

общежитию. И он, проявив понимание, выделил мне посыльного, поставив ему задачу:

"сдать товарища младшего политрука лично в руки тёти Зины".


*****

Быстро определившись с бытовыми вопросами, в решении которых

большая заслуга принадлежала конечно тёте Зине, добродушной пожилой женщине,

бывшей по совместительству и дежурной, и кастеляншей, я собрался пораньше лечь и

отоспаться перед завтрашним днём. Буквально мгновенно, едва успев лечь в постель

и укрыться одеялом, я уснул.

Проснулся я от того, что меня будили. Причём

будили самым беспардонным образом, с силой, и при чём немалой, тормоша меня за

плечо. Открыв глаза, я увидел незнакомого мне старшего лейтенанта. Увидев, что

он достигнул желаемого результата, старший лейтенант выпрямился, и изобразив

движением руки отдание чести, насмешливо представился:

- Товарищ младший

политрук, командир ввереной Вам пулемётной роты - старший лейтенант Клячин, - и

протянув руку для рукопожатия, добавил, - Михаил.

Я был немного ошарашен

таким необычным способом знакомства, и пожав руку,

пролепетал: - Ваня. -

Затем я опомнился, вскочил и встав по стойке "смирно"

представился:

- Товарищ старший лейтенант! Младший политрук Гартман!

Прибыл в полк для дальнейшего прохождения службы и назначен политруком

пулемётной роты!

- Ну, ладно, Комиссар, не кричи. Мы, всё-таки не на

плацу. Давай одевайся, пойдём сейчас к одному товарищу в гости, там поближе

познакомимся.

Я заподозрил, что поход в гости будет связан с употреблением

спиртных напитков, и вспомнив предупреждения батальонного комиссара, начал робко

отказываться:

- Товарищ старший лейтенант, извините, не могу. Да, и

завтра на разводе, меня должны представить личному составу полка.

- Не

дрейфь, Комиссар, всё будет нормально. Мне тоже завтра на развод, а я из

командировки приехал полчаса назад. Одевайся, одевайся, никаких отговорок я не

приму.

Мне оставалось, только подчиниться. Я начал быстро

одеваться.

- Не торопись, а то успеем.

- Есть, товарищ старший

лейтенант!

- Товарищ старший лейтенант я для тебя на службе, а вне

службы - просто Михаил.

- Понял, товари... понял Михаил.

Пока я

одевался, Клячин беспрерывно ходил по комнате. Поначалу мне показалось это

проявлением нервозности, но впоследствии я понял, что это его постоянная

привычка.

- Твоя девушка? - Клячин кивнул на фотографию, выставленную

мной на тумбочку. На этой фотографии, сделанной летом прошлого года, мы снялись

втроём с Клавой и Ваней, моими лучшими школьными друзьями и даже больше, чем

просто друзьями.

- Да, моя! - с вызовом ответил я.

- Красивая...

- несколько задумчиво произнёс Клячин, не заметив моего вызова, - а как

зовут?

- Клава, - уже спокойно ответил я, и добавил, - Клавдия Павловна...

Светлова.

- Красивая Клавдия Павловна, прямо киноактриса. Где она

сейчас, дома? Ждать обещала? - думая о чём-то своём, спросил меня

Клячин.

- Не знаю... - ответил я.

И это было правдой. В кармане моей

гимнастёрки лежало письмо от Клавы, даже не письмо, а так записка - клочок серой

бумаги, неизвестно какими правдами и неправдами отправленный из Владимирской

пересыльной тюрьмы. Записку неделю назад отдала мне Клавина мама, сильно

постаревшая с тех пор, как арестовали Клаву.

Клочок серой бумаги был исписан

мелким почерком: "Ваня милый! Любимый мой! Случилось страшное - я невинно

осуждена. Я ни в чём, не перед кем не виновата. Я тебя очень люблю, (дальше

несколько слов зачёркнуто) но не хочу быть помехой в жизни. Я (несколько слов

снова зачёркнуто) освобождаю тебя от всех обещаний и клятв, будь свободен! Ваня

милый! У тебя всё впереди и ты найдёшь (снова несколько слов зачёркнуто) свою

судьбу. Прощай! Будь счастлив (много слов зачёркнуто). Клава."

- Клаву

арестовали и осудили по пятьдесят восьмой статье, вся её вина состояла только в

том, что она в ответ на оскорбительно пошлые приставания комсомольского вожак

школы, надавала ему по морде. Этот подлец оказался вдобавок сотрудником НКВД,

делу дали ход и... исправить я уже ничего не мог. Находясь в отпуске, я никому

ничего не говоря, подкараулил в последнюю ночь этого мерзавца возле дома одной

женщины, к которой он любил захаживать, и сильно избил. Когда он начал взывать о

пощаде, пытаясь ухватить меня за ноги, я ещё больше рассвирепел, и не мог

остановиться даже, когда он затих. Окровавленную одежду и парусиновые туфли я

сжёг на огороде, а утром попрощавшись с родными уехал на вокзал. Что сталось с

подонком я не знал, да и не хотел знать.

Одевшись, я побрызгался "тройным"

одеколоном, и надев фуражку по-залихватски набекрень, доложил

ротному:

- Я готов!

Клячин, всё это время расхаживая по комнате,

развернулся ко мне и улыбнулся:

- Орёл! Да, и только. Закрывай свою хату

и пошли.

Мы вышли на улицу. Уже начинало темнеть.

- Михаил. А мы к

кому идём?

- К кому надо, к тому идём! К моему хорошему товарищу -

вместе на Халхин-Голе загорали.

- А, Вы, орден за Халхин-Гол

получили?

- Хватит, выкать!

И не отвечая на мой вопрос, Клячин

переменил тему разговора:

- А что за лётчик на твоей фотографии? Друг

или родственник?

Мне пришлось отвечать самому:

- Друг детства.

Сметанин Иван. С первого класса вместе, на одной улице жили.

Ейское лётное

училище в прошлом году закончил, сейчас в Одесском военном округе служит. В

начале марта писал, что командиром звена должны назначить.

- Завидую я

лётчикам! Денег получают не чета нашим, паёк вообще царский, девчонки вообще с

ума по ним сходят... короче говоря служат они как "как сыры в масле катаются", -

тут Клячин прикурил папиросу, и сделав несколько сильных затяжек, махнул рукой в

сторону двухэтажного дома из красного кирпича, - почти пришли.

Зайдя в

крайний подъезд, мы поднялись на второй этаж и Клячин постучался в дверь,

свежевыкрашеную синей краской. Дверь открыл невысокого роста мужчина с

небольшими залысинами на рано поседевшей голове, одетый в галифе и домашние

тапочки. Клячин с ходу представил нас друг другу:

- Это мой старый

товарищ - Семёнов Гавриил Львович.

- А это, Львович, мой Комиссар -

Гартман Иван. Прошу любить и жаловать!

Мы обменялись с Семёновым

рукопожатиями.

- Проходите, проходите, товарищи! Не стойте в дверях!

Михаил, давай командуй своим комиссаром, а то стоит он, как красная девица. -

Семёнов был доброжелателен и немного суетлив.

Через пару минут мы уже сидели

за столом на кухне и смотрели, как хозяин разливает по рюмкам водку. Делал он

это очень аккуратно и очень точно, чувствовалась опытная рука.

Клячин поднял

бокал:

- Ну, что, Гавриил Львович, сколько твоей дочурке сегодня

исполнилось?

- Три годика.

- Давайте выпьем, за здоровье

Анастасии Гаврииловны!

Мы чокнулись и дружно выпили, я поторопился закусить,

благо было чем. По курсантским взглядам, стол вообще ломился от

еды.

- Смотри, Львович. Через пятнадцать лет Настюха уже взрослой

девушкой будет, а наш Ваня как раз полкового комиссара получит - чем не

пара?

Я покраснел, а Семёнов и Клячин, глядя на меня, рассмеялись. Семёнов

похлопал меня по плечу и сказал:

- Как говорят хохлы: нэ журысь хлопче!

Шутит Михаил. Кстати, получил сегодня письмо от моего старшенького, фотокарточку

прислал, сейчас покажу.

Семёнов стремительно убежал в комнату за фотографией,

и быстро вернулся бережно неся её в руках. На фотокарточке был снят молоденький

лейтенант - мой ровесник, с десантными эмблемами в петлицах, чем-то похожий на

Львовича. Мы с Клячиным внимательно рассмотрели снимок.

- Что-то он

худой! Львович, не заботишься о сыне, а надо бы его подкормить... Слушай-ка,

Львович, а сколько тебе лет? Не больше тридцати, верно?

- Да, верно! В

марте тридцатилетие отмечали.

- А сыну твоему старшему

сколько?

- Двадцать лет в апреле было.

Клячин заразительно

рассмеялся:

- Так чего-то я Львович не пойму, ты во сколько лет его

"заделал"? В девять что ли?

- Ну, почему в девять? Паша - сын моего

старшего брата Егора. Мне семнадцать было, когда Егор погиб. Жена его Катя

осталась с двумя пацанами: Пашке было семь и Васятке - четыре. Мы с дедом думу

подумали и порешили, чтобы я на Кате женился. Баба она справная. Не скажу, что

любовь какая-то была, против воли старших я не пошёл. А когда она от меня в

первый раз понесла, сломалось во мне что-то и полюбил я её по настоящему...

Я

не удержался и спросил:

- Гавриил Львович, а сколько же у Вас

детей?

- Семеро. Шесть пацанов и дочка - Настюха, самая младшенькая,

самая любименькая, знает это чертовка и верёвки из меня вьёт.

По-видимому,

чтобы внести ясность, Семёнов добавил:

- Братовых Пашку и Васятку я

усыновил. И в обиду никогда не давал. Младшим - от меня которые, больше

доставалось. Жена - Катюха, даже упрекала не раз, мол слишком строг с младшими,

братовых любишь больше, чем своих. А как не любить, родная кровь.

Чтобы

сменить тему, Михаил предложил:

- Ну, за Катюху давай выпьем. Молодец,

он у тебя! Не был бы я принципиальным холостяком, отбил бы Львович у тебя

Катюху! Вон, Ваня, не даст соврать.

И Клячин подмигнул правым глазом. Семёнов

быстренько налил рюмки и выпили за здоровье его жены.

Третий тост Клячин

провозгласил за Рабоче-Крестьянскую Красную Армию. Когда мы выпили, он оставил

мою рюмку в сторонку и твёрдо сказал:

- Комиссару хватит, Львович. Ему

завтра полку представляться, а вот мне ты можешь налить.

Я попробовал

повозмущаться несправедливостью, но ротный глянул на меня так, что я заткнулся.

После этого Клячин с Семёновым выпили ещё по несколько рюмок, и посудачив о

полковых делах, мне пока незнакомых, стали прибирать со стола. Мою помощь они

дружно отвергли и не зря, усаживаясь обратно за стол я чуть не побил рюмки.


Попрощавшись с гостеприимным хозяином мы двинулись в сторону общежития.


По дороге я стал приставать к ротному с разными вопросами.

- Михаил,

а Львович, он кто?

- Как кто? Интендант второго ранга, помощник

командира полка по тылу.

Я чуть не поперхнулся.

- А что ж ты сразу

не предупредил?

- А зачем, чтобы ты к нему по званию обращался? Нэ

журысь, хлопче! Львович, нормальный мужик! Он на Халхин-Гол из запаса попал, а

до этого районной торговлей у себя в Томске руководил.

- А почему

Львович? Отчество, какое-то не крестьянское?

- А он и не из крестьян. Он

по материнской линии из купцов Семёновых. А отец у него был чистокровный еврей,

за революционную деятельность был в те места сослан. Умер перед революцией от

чахотки.

За разговорами мы быстро дошли до общежития. Ротный лично меня

проводил до комнаты, и пожелав спокойного сна, отправился к себе.


*****

Глава, в которой 3 мая нацистская Германия без объявления войны

нападает на Советский Союз. 902-й стрелковый полк в составе дивизии убывает на

Западный фронт. Выгружаясь из эшелонов под бомбёжкой полк несёт большие потери.

В первый бой мы вступаем уже в составе сводного батальона: Клячин командир, я

комиссар. Под Смоленском наш полк вступает бой и участвует в обороне города. К

новой линии фронта прорываются остатки полка. Клячин в течение двух недель боёв

несколько раз буквально чудом избегает смерти. Он частенько приговаривает: "Мне

цыганка нагадала, что меня смерть не от железа ждёт!"


*****

Глава, в которой мы прорываемся через линию фронта. Я попадаю с

тяжелым ранением в госпиталь, Семёнов получает новое назначение на Северный

Кавказ, а Клячин сдав командование полком полковнику, преподавателю из академии

Генерального Штаба, идёт под трибунал за мордобитие особиста и получает высшую

меру наказания, с заменой на штрафную роту. Меня отправляют в тыловой госпиталь,

а Клячина на передовую - искупать вину кровью.


*****

Глава, в которой я попадаю в военный госпиталь в Томске и слежу за

крушением советского фронта: танковая группа Гудериана прорывается в направлении

Омска (так у Лазарчука, моё мнение к Челябинску и то круто), а 3-я Сибирская

Добровольческая армия наносит опасный для немцев удар с севера через Котлас на

Нижний Новгород (так у Лазарчука). Клава успевает мне послать письмо, о том что

она освобождена и сражается в рядах этой армии. Прорыв Гудериана удаётся

ликвидировать и пленных немцев меняют на остатки 3-й СДА. На протяжении всего

фронта Красную Армию преследуют неудачи. В ноябре 1942 года немцы начинают новое

наступление, заканчивающиеся разгромом южных фронтов Красной Армии. Сталин,

эвакуировавшийся со всем госаппаратом в Куйбышев подписывает мирный договор с

немцами, по которому все советские территории, расположенные к Западу от Волги

отдаются Германии. В Куйбышеве происходит военный переворот. Инициатор и душа

заговора - Жуков, номинальный лидер - Тимошенко. Сталин, Молотов, Ворошилов и

Берия казнены через повешение, как немецкие шпионы. Жуков погибает при

совершении заговора. Председателем Временного Правительства становится

Тимошенко.


*****

Глава, в которой я находясь в госпитале узнаю от одного раненого

лётчика о судьбе своего друга детства - Сметанине Иване Терентьевиче, что якобы

после катастрофы фронта, Иван, а с ним ещё двадцать лётчиков пытались угнать

дальний бомбардировщик, чтобы улететь в Иран к англичанам, но были сбиты

фашистскими "мессершмитами". Кроме этого описываются события в Москве -

назначение председателем совета министров оккупированных русских территорий

Деникина Фёдор Фёдоровича, который не родственник и даже не однофамилец Антону

Ивановичу. В США создаётся заграничный Комитет Граждан России, который

возглавляет тот самый Антон Иванович Деникин, бывший главком ВСЮР. КГР

осуществляет организацию всяческой помощи Временному Правительству. На свободных

территориях тоже неспокойно: властные полномочия всевозможных обкомов и райкомов

резко ограниченна, и вся полнота власти принадлежит военным комендантам.

Коммунисты организуют попытку военного путча и ставку делают на генерала

Ерёменко. Путчисты разгромлены, все руководители казнены. Компартия официально

лишается своей руководящей роли, вводится многопартийная система. Правительство

переезжает в Томск. Одновременно я узнаю,  что в Томске начинает процветать

торговая фирма "Семёнов и сыновья" владельцем которой является, мой бывший

знакомец и однополчанин Гавриил Львович.


*****

Глава, в которой меня находит в госпитале Михаил Клячин, капитан в

отставке, работающий теперь руководителем службы безопасности Торгового Дома

"Семёнов и сыновья". Он укоряет меня за то, что я не обратился к Семёнову и

приезжают на следующий день в госпиталь с ним вместе. С тех пор в нашем

госпитале не переводится продукция ТД "Семёнов и сыновья". Несколько раз Клячин

приезжает ко мне поцарапанный и растрёпанный, приходится отбивать налёты

новоявленных налётчиков, судьба бережёт его, хотя рядом гибнут и охранники, и

налётчики. Частенько Клячин жалуется, что эта работа не по нему, хотя получает

сказочные деньги.


*****

Глава, в которой Клячин приходит ко мне повеселевший и говорит,

что скоро он вернётся в армию. Оказывается старший сын Семёнова - Павел, капитан

ВДВ и бывший адъютант военного министра генерала Петрова, приступает к

организации частей специального назначения, предназначенных для выполнения

разведывательно-диверсионных задач в глубоком тылу врага. Формально разрешение

уже получено, осталось только пройти военно-медицинскую комиссию. Через

несколько дней Клячин приезжает ко мне в красивой офицерской форме, шитой на

заказ, с вновь введенными недавно погонами. "Разрешите представиться

штабс-капитан воздушно-десантных войск Клячин!" Михаил радуется как ребёнок. Мы

договариваемся с ним встретиться с ним через два дня, но он не приходит.


А на другой день за мной заезжает Семёнов-старший и предлагает ехать на

похороны.

- Львович, какие похороны, я не знаю здесь

никого!

- Мишины похороны, Ваня.

- Какие Мишины, ты, что

Львович?

- Мишу Клячина сегодня хороним. Погиб позавчера...

- Как

погиб, что с ним. Разбился, застрелили, зарезали...? Что с ним, Львович?

Я не

заметил, как перешёл на крик.

- Нет... отравился угарным газом. Заснул с

папиросой в руке, загорелся матрац... так и умер во сне.

Я уронил костыли и

рухнул на пол.

О боже... какая нелепая смерть... человек прошёл Халхин-Гол,

финскую, на последней войне не раз под смертью ходил. Я вспомнил любимую Мишкину

присказку: "Мне цыганка нагадала, что меня смерть не от железа ждёт!"


По всей видимости это конец рассказа. Прошу прощения у достопочтенной


публики за своё бумагомарательство, к сожалению я не Лев Толстой и даже


не Алексей. Да и по времени я был сильно ограничен.