Аннотация: Весь роман одним файлом - удобно скачать, удобно читать. Оценки и комментарии теперь можно нести сюда :) **********Аудиокнигу можно скачать ЗДЕСЬ
ИВАН-ЦАРЕВИЧ И С. ВОЛК
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Ха-ха-ха! Конь на обед - молодец на ужин!
Комар.
Ближе к полудню, когда косматое горячее солнце добралось почти до самого зенита, Иван подъехал к развилке двух дорог. Прямо посередине, на обочине, самодовольно развалился на солнцепеке большой валун. Даже не слезая с коня, царевич мог разглядеть, что на поверхности его было что-то высечено. Причем высечено было наверно очень давно, потому что от времени и погоды надпись поистерлась, и кроме того, что она существовала, различить с коня было более ничего невозможно.
- Это он! - радостно, как при виде давно пропавшего и внезапно нашедшегося родственника, воскликнул Иванушка, - Я читал! Здесь должно быть сказано, куда ехать дальше, и что на каждой из дорог должно случиться! В "Приключениях лукоморских витязей" королевич Елисей встретил как раз такой же в шестнадцатой главе, когда он поскакал в Караканское ханство чтобы спасти королевну Хвалиславу из лап хана Чучума!..
И он осторожно сполз с седла чтобы подойти поближе и прочитать надпись, вместе с тем довольный в глубине души, что нашелся наконец более или менее благовидный предлог для того, чтобы хоть на минутку снова почувствовать под ногами твердую землю.
Переступая так, как будто седло все еще оставалось у него между ногами, царевич подошел вплотную к камню, бережно, ладонью, стер колючую придорожную пыль и, прищурившись, постарался разобрать то, что было там написано.
Он был еще слишком молодым и неопытным путешественником, а в книгах и свитках этого, конечно никогда не упоминалось, так что Иван не мог знать всемирного закона, касающегося того, что люди пишут, писали и будут писать во все времена и во всех мирах мелом на заборах, краской на стенах или, при отсутствии таковых, зубилом на булыжниках, и что лишь отдаленно можно было внести в рукописное произведение как указание направления движения и последствия оного. При других обстоятельствах ученый царевич мог бы с удовольствием припомнить словечко "эвфемизм", но сейчас он смог только густо покраснеть и попятиться назад, часто-часто моргая белесыми ресницами.
"Но это же неправильно!" - смущенно недоумевал бедный Иванушка, тщетно стараясь изгнать из памяти прочитанное и беспомощно чувствуя, что теперь начинают пылать не только щеки, но и уши.
Во всех историях о героях и приключениях, которыми он зачитывался при свете лучины под одеялом (его наставник относился к ним неодобрительно и всегда говорил, навивая на палец при этом жиденькие усишки, что благонравному отроку царской фамилии не пристало читать праздные опусы, мда-с, пустое бумагомарательство, доложу я вам) все без исключения витязи на распутье на этом самом распутье всегда находили большой камень (с этим было все в порядке), а на камне том (и тут начинались расхождения) были указания герою куда двигаться дальше.
Хотя, в принципе, если абстрагироваться от конкретики - любимое выражение историка и путешественника из Стеллы Геопода, тщательно запомненное царевичем, имевшим слабость до малопонятных иностранных слов - были и они.
Может быть, в настоящей жизни не всегда все бывает так, как написано в книгах?..
Но нет, такая крамольная мысль не могла прийти в голову нашему царевичу.
По крайней мере, не сейчас.
Неуклюже и тяжело взгромоздился Иван на равнодушно пожевывавшего удила Бердыша, снова и снова вспоминая заученные с детства в немом восхищении строки из "Приключений лукоморских витязей": "... и прочел Елисей-царевич на камне таковы слова: "Направо поедешь - убитому быть, налево поедешь - коня потеряешь...", но все без пользы. Хулиганские рифмовки не желали уходить прочь из головы, а жар смущения заглушал даже боль в, пардон, определенном месте, порожденную четырьмя часами езды в непривычном жестком седле на непривычном тряском коне по непривычной колдобистой дороге.
Вообще-то, непривычно было все: слишком горячее солнце, слишком тяжелый меч, слишком широкая спина коня, слишком однообразная дорога, в то время, как у остальных витязей, пустившихся в дальнее опасное странствие приключения начинались сразу с третьей страницы, самое позднее, с первого абзаца четвертой. Ни о боли в перенапряженной спине, ни о мозолях на уже упоминавшемся месте, ни о раскаленной кольчуге, немилосердно обжигавшей при малейшем прикосновении щеки и подбородок, ни о забитых густой дорожной пылью легких в "Приключениях" не говорилось, а о том, что делать, если на развилке дорог не окажется указателя, даже и не упоминалось. Казалось, такая возможность просто не приходила в голову автору этих "Приключений", а также в равной степени авторам всех других "приключений", "одиссей", "похождений" и прочих "путешествий", когда-либо побывавших в Ваниных руках.
Иван достал из переметной сумы любимую книгу, нашел нужную главу, и с гравюры на соседней странице на него самоуверенно глянул розовощекий здоровяк в блестящей кольчуге и замысловато изукрашенном шеломе - королевич Елисей, о приключениях которого и повествовалось на четырех тысячах страниц этого фолианта.
"Уж он-то бы знал, как поступить," - безнадежно подумал Иван, бережно сдул с картинки конский волос, закрыл книгу и осмотрелся кругом.
Дорога, ведущая направо, терялась в степи и, насколько хватало глаз, редкие пучки ковыля покрывали все пространство в той стороне от края до края. Другая дорога, попетляв среди холмов, скрывалась в лесу в полуверсте от перепутья. Никакого преимущества одного направления перед другим царевич не находил.
Кроме одного.
Лес обещал некоторое разнообразие и прохладу по сравнению с выжженной солнцем скучной пыльной степью.
Это и оказалось решающим.
Царевич сурово нахмурился, сделал и оставил попытку выпрямиться, вместо этого подбоченился и резко пришпорил коня, как Елисей делал это раз по пять на каждой странице.
Флегматичный Бердыш, разморенный жарой и неподвижностью, и не ожидавший столь внезапного пробуждения от своих лошадиных грез, с места взял в карьер. Он понесся стрелой, поднимая за собой тучи пыли, которые долго еще не оседали и после того, как конь и вцепившийся ему смертной хваткой в гриву всадник, явно не предвидевший такой бурной реакции на свое, казалось ему, безобидное телодвижение, скрылись в стене леса.
Через полверсты конь успокоился, природное миролюбие взяло верх, и он снова перешел на размеренную трусцу. Иван выровнял себя в седле, морщась и вздрагивая от боли в натруженных ягодицах. Постепенно ему становилось ясно, что час-полтора в седле при конных прогулках с матушкой вокруг дворца ("Нет-нет, мальчики, Ванечка с вами на охоту не поедет, вы просто не понимаете, какой он слабенький, с его здоровьем себя нужно беречь, а вы уезжаете слишком далеко и надолго...") при подготовке к настоящему путешествию просто ни во что не идут. Конечно, он и раньше подозревал об этом, но говорить на эту тему с маменькой у него просто не было никаких сил. Поначалу он, конечно, пытался, и даже настаивал, чтобы ему позволялось скакать на коне, рубить лозу, метать копье и обучаться фехтованию вместе со старшими братьями, но после первых синяков, рассеченной брови и вывихнутой лодыжки (все это случилось в один день и, естественно, самый первый) все разговоры с царицей на эту тему заканчивались одинаково. Она со слезами на прекрасных грустных глазах, заламывая руки, говорила ему, что он не любит свою мать, что он хочет, чтобы она зачахла от горя, если с ним что-нибудь случится, что с ним просто не может ничего не случиться, так как он родился восьмимесячным, всегда в детстве болел, что он гораздо слабее своих братьев, и вообще он все еще ребенок. Конечно, Иванушка не хотел, чтобы его, славного наследника лукоморских витязей, до пятнадцати лет называли ребенком, но еще больше он не хотел, чтобы его матушка умирала от горя. Но, так как тайком заниматься ратным делом у него не получилось (нескрываемая шишка на лбу, перелом ребра и материнская истерика в 10 баллов по шкале Цугцвангера), после заступничества отца сошлись на недолгих прогулках верхом на самой смирной лошади в царских конюшнях и на еще более коротких уроках фехтования один раз в месяц. В оставшееся время младший царевич находил себе утешение в библиотеке дворца в обществе летописей, записок путешественников и книг о захватывающих дух приключениях и опасных походах.
С тех пор прошло два года, за которые решимость Ивана испытать себя в настоящем деле росла прямо пропорционально количеству запретов и ограничений, налагаемых на младшенького заботливой царицей Ефросиньей, и когда таинственный супостат повадился портить золотые яблоки (червонное золото, высшая проба, шли прямо на монетный двор) в царском саду, Иван просто не мог не выследить вредителя. А когда царь Симеон решил послать своих сыновей на поиски жар-птицы, Иванушка решительно поставил родителей в известность, что в понятие "сыновья" он входит тоже, и что нет, никакого дядьки ему в попутчики не надо, и охраны тоже, и дружина пусть займется своим делом, а я сам все знаю и умею, я читал.
И на следующий день, не ожидая окончания бури материнской истерики, изрядно опасаясь, что выслушивая те ужасные упреки, которые бросала ему пригоршнями безутешная мать, решимость его растает, он с братьями поутру покинул дворец.
Распрощавшись с ними на первом перепутье, сопровождаемый братскими последними советами и наставлениями (среди которых был и вернуться, пока не поздно, Ванюша, это не трусость, это здравый смысл, ну сам подумай...), Иванушка вдруг понял, что впервые в жизни оказался совсем один в незнакомом месте, и действительно почувствовал себя маленьким заблудившимся ребенком, и как страшно и одиноко сразу стало ему! И только звеневшее еще в ушах "Вань, ей-богу, вернись, мы сами справимся" не дало ему тут же развернуть коня и помчаться во весь дух обратно во дворец. А потом первый испуг прошел, и, подбоченясь и горделиво озирая разворачивающийся перед ним пейзаж, Иванушка почувствовал себя сразу королевичем Елисеем, Рыцарем в Слоновой Шкуре и путешественником Геоподом в одном лице. И ему сразу стало немного лучше.
"Я ее обязательно найду, - сосредоточенно рассуждал Иван под мерный шаг Бердыша. - Третий и младший сын царя обязательно возвращается домой победителем, об этом везде говорится, а ведь люди, писавшие книги, наверняка в этом кое-что смыслят. Конечно, Дмитрий и Василий сильней, ловчей и опытней меня, но что в этом деле считается, так это удача. Так все пишут. А повезет обязательно мне. Я это чувствую. Не знаю как, но я ее обязательно разыщу, сколько бы времени и сил у меня это бы ни отняло. Я докажу, что я не ребенок! Деточка!.. Я тоже кой-чего стою, между прочим!!! Надо просто придумать какой-нибудь план. Да. Точно. Во всех книгах главный герой всегда придумывает какой-нибудь план. Например, надо начать расспрашивать людей, кто-нибудь, да знает, не может же быть так, чтобы никто и никогда о ней больше не слышал! Хотя людей-то как раз вокруг и не слишком много... Чтобы не сказать, мало... То есть, совсем никого... Но наверняка эта дорога ведет в какой-нибудь город, или даже другое государство... Да, точно, государство, вспомнил, мы его с наставником Олигархием проходили в прошлом году. Господи, как же оно называется, а? Я еще все время забывал его название. На "ланд" как-то заканчивается, это точно. Тамерланд? Патерланд? Диснейланд? А, вспомнил!!! Вон..."
Если бы поводья не были намотаны на руки царевича, он был бы навзничь сброшен на землю взвившимся вдруг Бердышом.
Ошалевший, ничего не понимающий Иван вдруг повис между небом и землей, не успев даже испугаться. Под ногами у скакуна мелькнула и пропала серая тень, Бердыш с места рванулся в карьер, не разбирая дороги, и понесся в сторону, противоположную той, откуда выскочил волк, волоча Иванушку за собой.
Словно обезумевший, перескакивал он поваленные деревья, ломился напролом через кусты, давил муравейники и ломал нависавшие сучья, и, казалось, даже не чувствовал веса поверженного всадника. Оглушенный, избитый о коряги царевич не мог даже крикнуть, чтобы остановить коня. Небо, деревья, земля слились перед глазами, закружились в бешеной карусели, замелькали, как будто захотели поменяться местами, но не могли остановиться. В разорванном платье, с разбитой головой и разодранным в кровь лицом, Иванушка зажмурился и обмяк, даже не пытаясь уже освободить руки...
Если собрать в единое целое осколки (вернее, обломки) мыслей и ощущений Ивана в тот момент, то после тщательной и продолжительной судебно-медицинской экспертизы можно было бы с изрядной долей вероятности предположить следующее: "Лучше бы он затоптал меня на дороге."
Милосердное беспамятство охватило Ванюшу задолго до того, как не выдержали очередного рывка и лопнули поводья, и взбесившийся иноходец унесся в лесную глушь, оставив беспомощного неподвижного хозяина на произвол леса.
* * *
Больно.
Как больно!
Почему так больно?..
И холод.
Где я?
Что случилось?
Мама!
Что со мной?
Мама!..
Мама. Мама здесь.
Мама! Почему так сыро кругом?!
Что это?!
На лоб приложили мокрое полотенце. Мама? Почему оно такое холодное? И скользкое? Мама!..
Тяжелым прыжком компресс переместился со лба на грудь.
Царевич с усилием разлепил веки, или ему только показалось, что он это сделал, и обнаружил, что глядит прямо в глаза огромной лягушке. На голове у лягушки что-то блестело.
- Иван? - строго спросила лягушка.
- Иван, - скорее подумал, чем выговорил, царевич.
- Царевич? - продолжила допрос лягушка.
- Царевич, - как завороженный подтвердил он.
- А стрела где? - не отставала лягушка.
- Во дворце Стрела. У меня Бердыш был.
Казалось, лягушка засомневалась.
- Это что еще за новая мода? Стрела должна быть, как испокон веков заведено. Ну, ничего, я еще изменю эти клоунские порядки в вашем царстве!
Несмотря на всю нелепость положения, Ивану представил лягушку авторитетно насаждающей свои земноводные правила в Лукоморье наперекор отчаянным протестам папеньки с маменькой, и ему невольно стало смешно.
Пересохшие губы сами собой растянулись в ухмылке.
Какой дурацкий сон!..
Иванова улыбка лягушку рассердила.
- Ишь, лыбится! - недовольно проговорила она. - Под венец пойдем, я посмотрю, как ты лыбиться будешь!
- Под какой венец? - не поняв, переспросил Иван, все еще блаженно улыбаясь.
- Не крути, не крути! Свадьба наша на завтра должна быть назначена, я все знаю!
- Какая свадьба? - улыбка медленно сползла с лица царевича.
- Известно какая. Вставай, женишок, - безапелляционно скомандовала лягушка, и Иван почувствовал, как вопреки его воле руки и ноги его зашевелились, предпринимая попытки оторвать от земли и все остальное, несмотря на мгновенно проснувшуюся снова боль во всем изломанном теле. - Пошли во дворец. Батюшка, поди, нас уж заждался.
- Какая свадьба?! - гудящая голова царевича соображала плохо, но тревожные огоньки где-то в глубине его сознания уже начинали зажигаться. Сон явно выходил из-под контроля.
- Лягушки не могут... То есть, у лягушек не бывает... То есть, с лягушками нельзя... - но все это не представлялось Иванушке достаточно увесистым оправданием перед наглой амфибией.
- Несовершеннолетний я! - выпалил он наконец.
- Как - несовершеннолетний? - не поверила лягушка.
- Никак! - радостно доложил Иван. - Совсем никак не совершеннолетний! И поэтому мне замуж... тьфу, то есть жениться на лягушках нельзя!
Лягушка подозрительно прищурилась.
- Что-то ты хитришь, Иван-царевич, - покачала она головой. - Ведь ты точно Иван? - как будто что-то вспомнив, спохватилась она.
- Иван.
- Царевич?
- Царевич. Да ведь ты уже спрашивала.
- А какой державы?
- Лукоморья.
- Как - Лукоморья? А разве не царства Переельского?
- Нет. Мы соседи с ними. Но это не я! - поспешно добавил он.
- Надо же, как вышло, - покачала головой лягушка и, Иван мог бы поклясться, хлопнула себя лапками по бокам. - Ну, извиняй, Иванушка, обознатушки получились, - тон лягушки сразу сменился на смущенный, и она сокрушенно развела наманикюреными перепончатыми лапками. - Эко, сама виновата, не спросила сразу, да и бердыш вместо стрелы тоже... А как тебя потрепало-то, сердешный ты мой... - неожиданно переменила она тему, как бы пытаясь загладить произведенное неблагоприятное впечатление, и жалостиво запричитала:
- Да страдалец ты наш страстотерпный, соколик ты мой разнесчастненький, солнышко красное... Ну ничего, Василиса тебе сейчас поможет, бедненькому, потерпи, миленький, потерпи, сейчас легче будет, - и лягушка начала делать в воздухе замысловатые пассы передними лапками и что-то бормотать еле слышно себе под нос. Черные влажные очи ее, казалось, заглядывали в самое нутро Иванова черепа и еще глубже.
Все поплыло перед глазами Иванушки, завертелось, закружилось, он почувствовал, что проваливается в какую-то мягкую, теплую, бездонную пропасть и все вдруг пропало.
Пришло забытье.
* * *
Иван проснулся, и еще не открывая глаз, счастливо улыбнулся.
Какой хороший был сон!..
Что же снилось?
Вот ведь, е-мое, забыл!
Но что-то доброе, веселое, чудесное...
И вдруг воспоминания прошедшего дня как ведро холодной воды выплеснулись на него - и побег из дома, и развилка с камнем, и волк, и сумасшедшая скачка по лесу, и... и... что было потом?
Царевич рывком сел.
Падение, боль, удар, а потом... потом...
На этом воспоминания как топором отрубало. Как Иван ни силился, никакого "потом" в памяти найти не мог.
Пусто.
Пустое место.
Провал.
Пожав плечами, Иван потянулся и осмотрелся.
Под ним было ложе из сухого мха. Под головой, вместо подушки - большая куча листьев. Меч и кольчуга лежали рядом, а от всего Иванова платья исходил тонкий аромат чистоты и лаванды. Бегло осмотрев себя, Иван, несмотря на холодящие кровь короткие воспоминания о гонке по лесу на животе (а потом и на боках и спине) не обнаружил на одежде ни единой дырочки, ни одного, пусть даже самого крошечного, пятнышка. Прислушавшись к своим ощущениям, он пришел к выводу, что никогда в жизни не чувствовал себя лучше. И это, наконец, привело его в полнейший тупик и там и оставило.
Воспоминания о семи - восьми сломанных ребрах и паре-тройке вывихов у него, несмотря ни на что, сохранились вполне явственно, и если чистоту одежды можно было при изрядной доле выдумки объяснить таинственной лесной прачкой-альтруистом или феей-белошвейкой (эк, какое загнул-то!), то отсутствие тяжких телесных повреждений никаким объяснениям не поддавалось.
Точка.
Перестав тогда мучить голову попытками объяснить необъяснимое и нашедши небольшое успокоение в том, что на странице семьсот сорок шесть "Приключений лукоморских витязей" королевич Елисей испытал нечто похожее, попав в чертог русалок-весталок, Иван встал, пристегнул меч, надел кольчугу и осмотрелся по сторонам.
Лесная постель его находилась под густым ореховым кустом. Справа насвистывал, нашептывал и раскатывался барабанной дробью старательных дятлов лес, слева, шагах в пятнадцати от орешины, начиналось болото, довольно уютное и симпатичное, покрытое широкими мясистыми листьями кувшинок и роскошными белыми цветами водяных лилий. Болото как болото, пожал плечами царевич, вот только разве что кроме...
Иван быстро подошел к воде и поднял с листа ближайшей кувшинки заинтересовавший его предмет.
Стрела.
Что-то глубоко скрытое и неясное тихонько дзенькнуло в глубине памяти и тут же пропало, Иван даже не успел уловить его присутствие.
Непонятно.
Еще раз пожав плечами, Иван бросил стрелу обратно на лист и зашагал к лесу.
После трех часов блуждания по овражкам, ручьям, перепрыгивания через поваленные деревья и продирания через колючие кусты походка Ивана стала несколько менее уверенной. Солнце клонилось к закату, и в лесу быстро темнело.
С каждым шагом сомнения в том, что он заблудился, таяли. Зато сомнения в том, что следовало предпринимать при подобного рода оказиях, росли и крепли.
Кричать?
Что?
Да и не к лицу это витязю Лукоморья - при первых же крошечных затруднениях начинать вопить как малому дитяти.
Посмотреть на солнце, чтобы определить, где какая сторона света находится?
Но солнца видно уже почти не было, да и что с этим знанием было делать, царевич не представлял, даже при условии, что он сможет вспомнить, как эти стороны называются и сколько их всего.
Разбить бивуак прямо на том месте, где он сейчас стоял?
Но, во-первых, он не был уверен, что почти метровый муравейник был таким уж подходящим местом (правда, заросли крапивы и поросший мухоморами овражек с гнилой водой на дне устраивали его еще меньше), а во-вторых, огниво, плащ, шатер, складная мебель, переносная русская печка и съестные припасы находились в переметных сумах на Бердыше, а Бердыш...
Царевич отогнал от себя горькие мысли о своем первом и, вполне возможно, последнем приключении перед тем, как умрет от голода и истощения под ракитовым кустом (все герои делали это исключительно под ракитовыми кустами, и Иванушка не видел причины, по которой он мог бы быть исключением. Оправданием не являлось даже полное отсутствие ракиты как вида в этом отдельно взятом лесу), и печальный ворон разнесет по свету весть о его славной
(гм) кончине (вместе с героическими косточками, но об этом в книжках почему-то, как правило, не упоминалось)...
Поразмыслив над этой возможностью, Иван пришел к выводу, что, пожалуй, мысль о крике о помощи была не такой уж и плохой.
Но не такой уж и хорошей, понял он через двадцать минут усердного ора.
Другие возможности Иван решил обдумывать на ходу и тронулся дальше в путь, осторожно выбирая дорогу в сгущающихся сумерках и зарослях малины.
"Следуя генеральной тенденции, - изо всех рук отмахиваясь от вездесущих комаров, размышлял он, - вряд ли я в данном конкретном случае должен стать каким-то исключением из правил. К королевичу Елисею, например, на странице двести семьдесят один в таком же точно положении явился старичок-лесовичок и проводил его до Соснового Посада, где его уже поджидала душа-Услада, младая княжна, которая потом окажется его сестрой, которую украли и подменили в младенчестве... или подменили и украли?.. или наоборот?.. короче, которая потом попадет в рабство к душегубу Кощею, у которого ее за сто бочонков золота выкупит обманом эмир Тарханский, потому что ему его звездочет, который окажется внучатым племянником свекра двенадцатой лучшей подруги его семьсот шестнадцатой младшей сестры, которого он заточил в каменный мешок на дне самого глубокого ущелья, признался под страхом вивисекции, что он, то есть, она, нет, не она, а эмир, нет, то есть, звездочет..."
Огонь!
Костер!!
Люди!!!
Не разбирая более дороги, спотыкаясь, падая, и снова вставая помчался он по направлению к слабому огоньку, мерцающему впереди среди деревьев.
Иван боялся поверить своим глазам, боялся оторвать от огонька взгляд - а вдруг он исчезнет, и больше не появится?
Перелетев через очередную коряжину, Иван обнаружил у себя в голове две чрезвычайно полезные и интересные мысли, хотя и не мог взять в толк, откуда они там появились.
Мысль первая: а не снять ли мне шпоры?
Мысль вторая: а если там разбойники?
Так, со шпорами в руках и мыслью номер два в голове, подкрался он неслышно (если бы в лесу были гроза, пожар и землетрясение одновременно) к тому месту, где должен быть костер. Между ним и огнем оставалась еще пара елок и густой куст шиповника.
"Ну почему все, что растет в этом дурацком лесу, должно обязательно быть таким колючим?!" - взмолился безмолвно царевич, отчаянно размахивая в воздухе проколотыми в попытке раздвинуть ветки шиповника пальцами.
По очереди приседая и вытягивая шею, привстав на цыпочки, Иван безуспешно старался разглядеть, кто же там был у костра.
Огонь был невелик. Он неровно горел, отбрасывая слишком много теней во все стороны маленькой - шагов в пять - прогалины, а услужливое воображение дорисовывало все подробности, которые глаза отказывались ему предоставить. И уж лучше бы оно взяло себе выходной на этот вечер!..
В мерцающем свете костра ему мерещились то гигантские угрюмые фигуры с черными плащами на покатых плечах, угрожающе привстающие с земли, то оскаленные пасти готовых к прыжку отвратительных чудовищ, то просто нечто черное, бесформенное, извивающееся, злобное медленно подплывало к тому месту, где царевич укрылся, просачивалось между веток исподтишка, обволакивая, обтекая, заглатывая неподвижную одинокую человеческую фигурку, чтобы...
"Хватит!" - царевич изо всех сил захлопнул себе ладонью рот, чтоб не взвыть от ужаса. - "Или я прямо сейчас выйду туда, к костру, или..."
Отсеченное продолжение этой мысли гласило: "Или я сейчас отсюда ТАК побегу!.."
И он одной недрогнувшей рукой раздвинул шиповник, а другой потянулся к рукояти меча. И рука его застыла в воздухе, потому что в эту секунду он осознал, что третьей рукой он все еще зажимает себе рот.
Мгновенно проведя инвентаризацию всех своих частей тела, Иван обнаружил, что рука у рта была не его, и еще в процессе нашлось нечто холодное и острое, уткнувшееся ему прямо в шею, что спокойствия ему отнюдь не добавило.
Предпринять какую-нибудь глупость царевич не успел, потому что в этот же самый момент кто-то (предположительно, хозяин неучтенной руки и холодного оружия) жарко дыхнул ему в ухо:
- Иди вперед и не трепыхайся. Дернешься - отрежу голову.
Неестественно прямо, изо всех сил стараясь не делать лишних движений (он даже глазами повести боялся), Иван попер прямо через кусты на полянку к костру.
- Стой! - скомандовал тот же голос, - Сколько вас здесь, говори!
- Кого? - попытался скосить глаза Иван.
- Дурака не валяй, - с угрозой предупредил голос, и Иван вдруг подумал, что маньяк с кинжалом, кажется, едва ли старше его. Это придало ему некоторой смелости, и он почти недрожащим и неиспуганным голосом вдруг почему-то прошептал:
- Я один. Я заблудился. Я на огонь пошел. Я ничего плохого не сделал. Я только перночевать, то есть, переночевать, хотел попроситься.
Давление кинжала заметно ослабло.
- Да, ты и впрямь не из них, - задумчиво проговорил голос. - Может, ты и вправду заплутал. Тебя как зовут?
- Иван. Царевич. Из Лукоморья я.
Было слышно, как кинжал скользнул в свои ножны.
- Да повернись уже, - буркнул голос.
Иван повиновался.
Прямо перед ним стоял то ли юноша, то ли еще мальчик, в неопределенного в темноте цвета холщовой рубахе, подпоясанной ремнем, на котором и висели ножны с устрашающих размеров кинжалом, больше похожим на короткий меч, по всей видимости, тем самым, который еще несколько секунд назад царапал шею царевичу. Темные штаны были заправлены в стоптанные (это было видно даже в темноте) сапоги, из голенищ которых торчало еще по одной рукоятке. Темно-русые, до плеч, волосы были перехвачены узким кожаным ремешком. Ничто не указывало на то, кем бы мог быть Иванов новый знакомец.
- А ты кто? - закончив осмотр, спросил Иван.
- Отрок Сергий, - степенно ответил подросток. - А прозвание мое - Волк. Но меня обычно Серым кличут, так что я привык. Ты тоже можешь меня так звать.
- Серый Волк, - попытался пошутить царевич, и тут же подумал, что, наверное, каждый, кому Сергий представляется, всегда говорит одно и то же, и ему стало немного неловко.
- Ничего, - как будто уловив его мысли, Серый поспешил успокоить Ивана. - Не ты первый, не ты последний. Что само на язык просится, то и сказать не грех. А за прием неласковый ты уж прости меня. Не хотел я никого пугать...
- А я и не испугался! - вскинулся Иван.
- ...просто народец тут всякий ходит, - не прерываясь, продолжал Серый, - что не поостережешься - сам без головы останешься. Ну, да ладно, чего там говорить, садись давай, вон, мясо поспело, наверно.
На костре, насаженное на прутики вперемежку с грибами, действительно поджаривалось мясо, нарезанное ("Тем самым ножом, наверное", - подумал царевич) большими бесформенными кусками.
- Оленина? - спросил Иванушка, больше для поддержания разговора, чем из любопытства.
- Конина, - бросил через плечо отрок, протыкая куски одним из засапожных ножей. - Нарежь пока хлеба, вон там, в суме возьми, - и ткнул ножом себе за спину.
Переметная сума лежала рядом с седлом.
С трехглавым лукоморским орлом.
А под седлом лежало нечто, завернутое в плащ, по форме похожее на большое блюдо.
При виде его догадка Ивана переросла в уверенность, и кровь бросилась в лицо.
Но только когда на глаза Ивану попался огромный том, раскрытый посередине, обратив к черному беззвездному небу неровные гребешки выдранных страниц (с триста сорок второй по триста сорок седьмую, невольно обратил он внимание), он, не помня себя от ярости, вырвал из ножен меч, размахнулся, и с диким воплем опустил его на спину Волка.
Вернее, на то место где определенно только что находилась спина Волка - паренек перекатился и вскочил на ноги почти мгновенно, и как по волшебству, в руках у него оказался кинжал. И когда царевич сделал второй выпад, сталь зазвенела о сталь, кинжал Волка сделал неуловимое для глаз (царевича) движение, и меч, как живой, вырвался из руки Ивана и отлетел в кусты. Иван, стараясь сохранить равновесие, сделал шаг назад, споткнулся обо что-то, и навзничь упал. Волк тут же прыгнул ему на грудь и приставил кинжал к горлу, прижимая свободной рукой руки царевича к земле.
Иван отвернулся и зажмурился.
- Так это был ТВОЙ конь, - голос Волка прозвучал неожиданно мягко. - Я должен был сразу догадаться. По шпорамnbsp;. И по тому, что только у такого витязя, как ты... - Сергий не закончил фразы, но и так было вполне понятно, что он имел в виду.
Иван рванулся было, но Волк крепко держал его.
- Ты зачем его убил? - с гневом выкрикнул царевич, не оставляя попыток освободиться от железного захвата Волка.
- Чтоб не мучился. Когда я его нашел, он бился на боку со сломанной ногой. В нору попал, скорее всего. Я тоже люблю лошадей, не думай, что я душегуб там какой, но для него больше ничего было сделать нельзя. Ну а поскольку хозяина не было и следа, то что нашел - то мое. Ну и не пропадать же такой горе свежего мяса, - пожал плечами Сергий. - Сейчас, если хочешь, я верну тебе кое-что из того, что было с конем, мы переночуем у костра, а утром ты сможешь вернуться в свое Лукоморье, отсюда это не так уж и далеко, бодрым шагом за день доберешься. Успокоился?
Иван ничего не ответил, лишь отвернул голову, чтобы не глядеть Волку в глаза.
- Ну, мир, вставай, - и Сергий прыжком очутился на ногах и протянул царевичу руку.
Иван подумал, и неожиданно для самого себя руку принял. Волк рывком поднял его и хлопнул по плечу.
- Не расстраивайся, царевич, супротив меня и не такие бойцы, как ты, устоять не могли. Мои учителя получше твоих, видать, были, - улыбнулся он, снимая мясо с огня. - Да и к чему это тебе? Ты - царевич, тебе надо книжки читать, править учиться, а не палицей махать, - продолжал разглагольствовать он, отрезая толстые ломти от каравая и раскладывая их на рушнике, в который хлеб был завернут. - Да и вообще, если разобраться, какая нелегкая тебя сюда занесла, из Лукоморья-то, без дядьев, без охраны, без прислуги? Не каждый ведь день в глухом лесу царевичей встречаешь, тем более, таких...- Серый замялся, но уточнения не последовало, - как ты.
Иван на "таких, как ты" хотел обидеться, но подумал, и не стал.
Волк говорил правду.
Кто упустил коня? Кто заблудился в лесу? Кому два раза за пять минут приставляли нож к горлу? С кем какой-то бродяга разделался одним махом и теперь говорит так, как будто это он, Иван, мальчишка-недоросток?.. И драгоценная книга пошла на разжигание костра... Что сказал бы на это королевич Елисей!.. А предстоящее возвращение домой в объятия торжествующе-заботливой матушки - жалким, побежденным, растрепанным, без коня, без всего - "я же говорила, сыночка..."
Нет, это уже было больше, чем могло вынести разбитое сердце Ивана.
И он заплакал.
Серый бросил еду, обхватил Ивана за плечи и стал заглядывать ему в лицо.
- Ты чего? Ты чего? Что с тобой? Что случилось? Что такое? - тревожно, с неподдельным участием вопрошал он, и Иван не выдержал, и в промежутках между всхлипываниями и сморканиями рассказал все. Всю свою короткую невезучую жизнь, обо всех своих мечтах и надеждах, о жар-птице, о маменьке, о братьях, и даже о королевиче Елисее и других витязях Лукоморья - все выложил, как на духу, внимательно слушавшему Волку...
Закончив, Иван почувствовал, что немного успокоился, и ему стало обжигающе стыдно за слезы, не приличествующие мужчине и члену царской фамилии, и за сбивчивую, но слишком откровенную исповедь не к месту перед каким-то незнакомым мальчишкой.
Он почувствовал, что краснеет, и отвернулся, злясь на самого себя и на этого разбойника Волка.
- Так значит, ты даже и не знаешь, где тебе эту птичку искать, - полуутвердительно, задумчиво повторил Волк, не обращая внимания на нахохлившегося Ивана. - Ну, что ж, помогу я тебе. Утром сведу тебя к одному человечку, который если и не знает, то разузнать может. Как раз не очень далеко отсюда, за полдня доберемся. Тебе хоть будет с чего начать, а мне все равно в ту сторону идти. Так что, не горюй, Иван-царевич, лучше поешь да ложись спать, утро вечера мудренее. Нат-ко, откушай, - и протянул царевичу прут с кониной и кусок хлеба.
Иван, хоть и был голоден, как волк (не в обиду Серому будет сказано), от мяса решительно отказался, взял лишь хлеб, нашел в суме сыр, и молча поужинал, запивая все сладким вином из своей же фляжки, которым Серый любезно поделился. Потом, так же ни слова не говоря, завернулся в плащ и растянулся на траве, подложив под голову седло. Он читал в книгах, что так делают все, кому приходится ночевать под открытым небом.
Но, повертевшись с боку на бок и со спины на живот в течение двух часов несмотря на страшную усталость, вдруг навалившуюся на него, он пришел к выводу, что или бессовестным сочинителям надо впредь указать, чтобы они в трудах своих честно писали, что земля до неприличия жесткая, что найти хотя бы один ровный квадратный сантиметр на поверхности не представляется возможным и за тысячу лет, и что заснуть, поджариваясь с одной стороны и обледеневая с другой практически невозможно, или что господа сочинители сами весьма туманно представляют то, о чем они пишут.
Так, размышляя об этом и о не ценимых прежде прелестях ровной кровати, бездонной перины и толстого одеяла, а так же о трагизме утраты своего бивуачного снаряжения (по-видимому, еще до того, как Волк нашел Бердыша), Иванушка в конце концов незаметно для себя уснул.
* * *
Проснулся Иван поздним утром, когда солнце было уже довольно высоко, и всю их крошечную полянку было видно во всех подробностях.
Она была круглой, шагов семь-восемь в поперечнике, и со всех сторон ее обступали толстые разлапистые ели.
Посредине догорал костерок.
Неподалеку, рядом с двумя разновеликими кучами добра, стоял Волк, оценивающе их разглядывая.
Услышав, что Иванушка пошевелился, он поднял взгляд и широко улыбнулся.
- С добрым утром, царевич, - проговорил он. - Здоров же ты поспать, однако. А я тут тем временем за нас обоих работаю, барахлишко распределяю по справедливости, чтоб никому не обидно было, да и польза нам обоим чтоб была. Что тебе в дорогу надо, то тебе, безо всяку разговору, причитается, - и он ткнул пальцем в кучку поменьше. - Ну а что в пути витязю без надобности, то уж мое будет. Я рухлядь эту опосля продам, а за твое здоровье непременно стаканчик винца доброго пропущу. Все по чести, по совести, можешь сам посмотреть, - и он небрежно ткнул уже в кучку значительно побольше.
Царевич поднялся.
Вернее, сделал первую попытку подняться.
О том, что после ночевки на голой земле разогнуться в течение первых десяти-пятнадцати минут практически невозможно, ни в одной книге написано также не было.
- Послушай, Сергий, да ведь это же грабеж среди бела дня! - выпалил он, растирая и разминая затекшие члены, сидя на траве.
Говорить такое Волку, памятуя о приключениях прошлой ночью, ему было, прямо скажем, страшновато, но все поколения витязей Лукоморья во главе с королевичем Елисеем возопили об отмщении при виде творящегося произвола, и Иван просто обязан был возразить. - Какое ты вообще имеешь право рыться в моих вещах?! Я запрещаю тебе это! Немедленно сложи все так, как было, и я тебя еще могу простить, - закончил царевич также убедительно, но в глубине души уже слегка сожалея о собственной смелости.
Реальное положение вещей было таково, что это он находился здесь на милости Серого, а не на оборот. И победить в открытом бою разбойника он не мог, и он очень сильно сомневался, что смог бы его перехитрить.
Было видно, что Волк это тоже прекрасно понимал, и что нахальство Ивана он оценил. И одобрил.
Ибо он улыбнулся еще шире и сделал шаг по направлению к царевичу.
- Ну, сам посуди, Иван-царевич, ну зачем тебе в долгом и опасном пути серебряный прибор из семнадцати предметов? Чашки, ложки и кубка вполне достаточно на все случаи жизни, хотя кружка, конечно, была бы еще лучше. Но не будем о роскоши. А вот этот пятитомник Геопода? Зачем он тебе в пути? Мне за него дадут хорошую цену, а тебе за глаза хватит "Витязей Лукоморья", если приспичит развести костер. А куда тебе пять кафтанов, десять рубах, три пары сапог (тут Иван обратил внимание, что одна из них уже уютно пристроилась на ногах Серого), четверо портков, три рушника, две кольчуги... Ты ведь пешком пойдешь,
тебе все это на себе тащить придется, а кольчуга, щит, меч, шелом - они ведь тоже чего-то весят! И продукты. Кстати, все, кроме одного каравая и одной головки сыра я тебе оставил. Ну, теперь видишь, что все по справедливости было сделано? Тебе же лучше и вышло!
Царевич, хоть и понимал, что творится сейчас с ним величайшая несправедливость, был вынужден признать, что в какой-то степени (и степень эта была гораздо больше, чем Ивану хотелось бы допустить) Серый прав. Даже то, что было оставлено, могло утомить царевича, непривычного к пешим переходам (да и к конным тоже, откровенно говоря), и особенно с поклажей, очень быстро.
И ему пришлось сдаться.
- Ну, вот и договорились, - довольный Волк отвернулся к своей куче и стал деловито упихивать вещи в одну из переметных сум размером с добрый мешок. - Мяса я тебе не оставил, хлеб с сыром вон там лежат нарезанные, рушником от насекомости всякой прикрытые, там же лук, огурцы и яйца вареные - я угощаю. Если хочешь умыться - вон там, шагах в пятидесяти, ручей бежит, - и Серый указал трофейным сапогом вправо. - Умоешься, поешь, соберешься - и я тебя к знающему человеку сведу, отсюда недалеко, там про птичку свою и спросишь.
Царевич не знал, что и сказать в ответ. Хотелось и благодарить и ругаться одновременно. Этот мальчишка-грабитель два раза чуть не зарезал его, съел его коня, порвал его любимую книгу, прибрал к рукам его вещи, но в то же время Иван против своей воли чувствовал, что Серый начинает ему нравиться. Это был не человек, а бездна обаяния, шального лукавства и расторопности, и Иван с каждой минутой общения с Серым проваливался в эту бездну все быстрее и быстрее.
После краткого раздумья Иванушка сначала, несмотря на все правила этикета, вколоченные в него дядькой и маменькой, умял завтрак, а уж только потом направился к ручью для совершения утреннего туалета.
- Дорогу примечай! - крикнул ему вдогонку Волк.
Царевич принял совет за чистую монету, и на всем пути старательно запоминал: "Куст шиповника, через восемь шагов - сухая елка, потом через двенадцать шагов береза с развилкой, потом еще через десять - поваленное дерево неизвестной породы, затем через пятнадцать шагов малинник..." Так и добрался до ручейка. По его подсчетам оказалось ровно пятьдесят шагов.
"И откуда он все знает?", - восхищенно-ревниво думал о Сером Иван, плеща себе в лицо холодной прозрачной водой. "И на мечах вон как дерется, и хватка железная, и не задается, как я бы на его месте... Ну, может, конечно, и нет. Но гордился бы. Да, хорошо бы такого друга иметь. Если бы он со мной пошел... Я бы в первую очередь попросил бы его меня на мечах так биться научить. Так, наверно, даже Василий с Дмитрием не умеют... Как это он меня - раз-раз - и готово, я и понять ничего не успел! А что вещи мое прибрал, так может, у него детство было трудное и жизнь тяжелая. Вот и разбойничает. Да и сам я умник - куда столько понабрал, и вправду? А душа у него хорошая. Добрая... Да только как его попросить со мной пойти... Да и не пойдет он. Зачем это ему? Никакого дела ему до меня нет... Кто я ему такой?.. Витязь лукоморский..."
Волк был всем, чем когда-либо, в тихие часы своих грез, хотел быть Иван.
Волк был сильным, смелым, умным, ловким, веселым и слегка (и даже более) нахальным. Он превосходно умел фехтовать, умел разбить лагерь в гуще леса, умел не заблудиться даже в самой чаще, мог выследить и незаметно подкрасться к добыче, и у него не дрогнула рука оборвать жизнь раненного коня, в то время, как царевичу, несмотря на свои воинственные мечты, было до слез жалко даже мышей в мышеловке...
Словом, Волк стал его идеалом, явившимся невесть откуда, воплотившимся в поворотливом юнце и потеснившим со сверкающего беломраморного пьедестала даже королевича Елисея.
Но, как и всякий идеал, отрок Сергий намеревался исчезнуть из его жизни навсегда гораздо скорее, чем этого хотелось бы. И предотвратить это было абсолютно невозможно. Никак.
Так, в раздумьях о новом знакомом, царевич закончил умывание и, отметив про себя, что рубашку надо было снять до того, как она была промочена насквозь, утерся рушником и пустился в обратный путь, тщательно припоминая заученные приметы - "если я в довершение всего еще и заблужусь в пятидесяти шагах от лагеря, я этого не переживу."
Дойдя до березы с развилкой, царевич вдруг услышал со стороны полянки звуки борьбы, несвязные выкрики и звон оружия. "Это Волк! На нас напали! А у меня даже ножа с собой нет!" - в отчаянии он захлопал себя по карманам, в то же время лихорадочно оглядываясь по сторонам в поисках чего-нибудь подходящего на роль оружия, но ничего не нашел и, вспомнив как это делал на странице тысяча сто шестьдесят первой королевич Елисей, когда посредством колдовства оказался в диком лесу один, и из одежды на нем была только кольчуга, и тоже вдруг он услышал доносящийся до него...
Короче, Иван решил для начала скрытно подобраться к полянке и посмотреть. Может, особо беспокоиться было и не о чем. Или, памятуя ратное искусство Серого, беспокоиться нужно было за его противника.
Звуки сражения, доносящиеся с прогалины, покрывали даже старания царевича подобраться бесшумно.
Подкравшись к ставшему уже знакомым кусту шиповника, Иван осторожно выглянул из своего укрытия.
Открывшееся ему зрелище превзошло все ожидания.
Верткий Волк отчаянно рубился с тремя бородатыми верзилами. Один из нападавших, неестественно изогнувшись, уже растянулся на другом конце поляны. Хоть здоровяки и наседали, шансы у бойцов были приблизительно равные, оценил царевич, обратив внимание на окровавленный рукав одного и голову другого.
Но перелом в сражении произошел в одно мгновение, и предотвратить его было невозможно.
При отражении очередного выпада тяжелым мечом неповрежденного пока верзилы длинный кинжал Серого сломался вершках в двух от рукояти, лезвие со свистом улетело в кусты, спина Серого прижалась к березе, и в грудь ему уперся длинный меч его противника.
