Багдерина Светлана Анатольевна: другие произведения.

Иван-Царевич и С.Волк - 1

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Оценка: 7.68*31  Ваша оценка:
  • Аннотация:
      Ха-ха-ха! Конь - на обед, молодец - на ужин!!! (Комар) Однажды добрый мальчик из хорошей семьи сбежал из дому, связался с сомнительными личностями, попал в такое количество головоломных историй, что не пересчитать и на пальцах рук и ног его и сомнительной личности вместе взятых, но, в конце концов, всё кончилось хорошо... Или не очень? Или совсем не так, как должны кончаться подобные истории? А вот это уж как посмотреть...
    счетчик посещений
Бесплатные счётчики
  

ИВАН-ЦАРЕВИЧ И С. ВОЛК

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

  
   Ха-ха-ха! Конь на обед - молодец на ужин!
  
   Комар.
  
   []
  
  
   Ближе к полудню, когда косматое горячее солнце добралось почти до самого зенита, Иван подъехал к развилке двух дорог. Прямо посередине, на обочине, самодовольно развалился на солнцепеке большой валун. Даже не слезая с коня, царевич мог разглядеть, что на поверхности его было что-то высечено. Причем высечено было наверно очень давно, потому что от времени и погоды надпись поистерлась, и кроме того, что она существовала, различить с коня было более ничего невозможно.
   - Это он! - радостно, как при виде давно пропавшего и внезапно нашедшегося родственника, воскликнул Иванушка, - Я читал! Здесь должно быть сказано, куда ехать дальше, и что на каждой из дорог должно случиться! В "Приключениях лукоморских витязей" королевич Елисей встретил как раз такой же в шестнадцатой главе, когда он поскакал в Караканское ханство чтобы спасти королевну Хвалиславу из лап хана Чучума!..
   И он осторожно сполз с седла чтобы подойти поближе и прочитать надпись, вместе с тем довольный в глубине души, что нашелся наконец более или менее благовидный предлог для того, чтобы хоть на минутку снова почувствовать под ногами твердую землю.
   Переступая так, как будто седло все еще оставалось у него между ногами, царевич подошел вплотную к камню, бережно, ладонью, стер колючую придорожную пыль и, прищурившись, постарался разобрать то, что было там написано.
   Он был еще слишком молодым и неопытным путешественником, а в книгах и свитках этого, конечно никогда не упоминалось, так что Иван не мог знать всемирного закона, касающегося того, что люди пишут, писали и будут писать во все времена и во всех мирах мелом на заборах, краской на стенах или, при отсутствии таковых, зубилом на булыжниках, и что лишь отдаленно можно было внести в рукописное произведение как указание направления движения и последствия оного. При других обстоятельствах ученый царевич мог бы с удовольствием припомнить словечко "эвфемизм", но сейчас он смог только густо покраснеть и попятиться назад, часто-часто моргая белесыми ресницами.
   "Но это же неправильно!" - смущенно недоумевал бедный Иванушка, тщетно стараясь изгнать из памяти прочитанное и беспомощно чувствуя, что теперь начинают пылать не только щеки, но и уши.
   А начиналось всё именно так и именно здесь... []
   Во всех историях о героях и приключениях, которыми он зачитывался при свете лучины под одеялом (его наставник относился к ним неодобрительно и всегда говорил, навивая на палец при этом жиденькие усишки, что благонравному отроку царской фамилии не пристало читать праздные опусы, мда-с, пустое бумагомарательство, доложу я вам) все без исключения витязи на распутье на этом самом распутье всегда находили большой камень (с этим было все в порядке), а на камне том (и тут начинались расхождения) были указания герою куда двигаться дальше.
   Иваново детство:
   Хотя, в принципе, если абстрагироваться от конкретики - любимое выражение историка и путешественника из Стеллы Геопода, тщательно запомненное царевичем, имевшим слабость до малопонятных иностранных слов - были и они.
   Может быть, в настоящей жизни не всегда все бывает так, как написано в книгах?..
   Но нет, такая крамольная мысль не могла прийти в голову нашему царевичу.
   По крайней мере, не сейчас.
   Неуклюже и тяжело взгромоздился Иван на равнодушно пожевывавшего удила Бердыша, снова и снова вспоминая заученные с детства в немом восхищении строки из "Приключений лукоморских витязей": "... и прочел Елисей-царевич на камне таковы слова: "Направо поедешь - убитому быть, налево поедешь - коня потеряешь...", но все без пользы. Хулиганские рифмовки не желали уходить прочь из головы, а жар смущения заглушал даже боль в, пардон, определенном месте, порожденную четырьмя часами езды в непривычном жестком седле на непривычном тряском коне по непривычной колдобистой дороге.
   Вообще-то, непривычно было все: слишком горячее солнце, слишком тяжелый меч, слишком широкая спина коня, слишком однообразная дорога, в то время, как у остальных витязей, пустившихся в дальнее опасное странствие приключения начинались сразу с третьей страницы, самое позднее, с первого абзаца четвертой. Ни о боли в перенапряженной спине, ни о мозолях на уже упоминавшемся месте, ни о раскаленной кольчуге, немилосердно обжигавшей при малейшем прикосновении щеки и подбородок, ни о забитых густой дорожной пылью легких в "Приключениях" не говорилось, а о том, что делать, если на развилке дорог не окажется указателя, даже и не упоминалось. Казалось, такая возможность просто не приходила в голову автору этих "Приключений", а также в равной степени авторам всех других "приключений", "одиссей", "похождений" и прочих "путешествий", когда-либо побывавших в Ваниных руках.
   Иван достал из переметной сумы любимую книгу, нашел нужную главу, и с гравюры на соседней странице на него самоуверенно глянул розовощекий здоровяк в блестящей кольчуге и замысловато изукрашенном шеломе - королевич Елисей, о приключениях которого и повествовалось на четырех тысячах страниц этого фолианта.
   "Уж он-то бы знал, как поступить," - безнадежно подумал Иван, бережно сдул с картинки конский волос, закрыл книгу и осмотрелся кругом. Иван-царевич []
   Дорога, ведущая направо, терялась в степи и, насколько хватало глаз, редкие пучки ковыля покрывали все пространство в той стороне от края до края. Другая дорога, попетляв среди холмов, скрывалась в лесу в полуверсте от перепутья. Никакого преимущества одного направления перед другим царевич не находил.
   Кроме одного.
   Лес обещал некоторое разнообразие и прохладу по сравнению с выжженной солнцем скучной пыльной степью.
   Это и оказалось решающим.
   Царевич сурово нахмурился, сделал и оставил попытку выпрямиться, вместо этого подбоченился и резко пришпорил коня, как Елисей делал это раз по пять на каждой странице.
   Флегматичный Бердыш, разморенный жарой и неподвижностью, и не ожидавший столь внезапного пробуждения от своих лошадиных грез, с места взял в карьер. Он понесся стрелой, поднимая за собой тучи пыли, которые долго еще не оседали и после того, как конь и вцепившийся ему смертной хваткой в гриву всадник, явно не предвидевший такой бурной реакции на свое, казалось ему, безобидное телодвижение, скрылись в стене леса.
   Через полверсты конь успокоился, природное миролюбие взяло верх, и он снова перешел на размеренную трусцу. Иван выровнял себя в седле, морщась и вздрагивая от боли в натруженных ягодицах. Постепенно ему становилось ясно, что час-полтора в седле при конных прогулках с матушкой вокруг дворца ("Нет-нет, мальчики, Ванечка с вами на охоту не поедет, вы просто не понимаете, какой он слабенький, с его здоровьем себя нужно беречь, а вы уезжаете слишком далеко и надолго...") при подготовке к настоящему путешествию просто ни во что не идут. Конечно, он и раньше подозревал об этом, но говорить на эту тему с маменькой у него просто не было никаких сил. Поначалу он, конечно, пытался, и даже настаивал, чтобы ему позволялось скакать на коне, рубить лозу, метать копье и обучаться фехтованию вместе со старшими братьями, но после первых синяков, рассеченной брови и вывихнутой лодыжки (все это случилось в один день и, естественно, самый первый) все разговоры с царицей на эту тему заканчивались одинаково. Она со слезами на прекрасных грустных глазах, заламывая руки, говорила ему, что он не любит свою мать, что он хочет, чтобы она зачахла от горя, если с ним что-нибудь случится, что с ним просто не может ничего не случиться, так как он родился восьмимесячным, всегда в детстве болел, что он гораздо слабее своих братьев, и вообще он все еще ребенок. Конечно, Иванушка не хотел, чтобы его, славного наследника лукоморских витязей, до пятнадцати лет называли ребенком, но еще больше он не хотел, чтобы его матушка умирала от горя. Но, так как тайком заниматься ратным делом у него не получилось (нескрываемая шишка на лбу, перелом ребра и материнская истерика в 10 баллов по шкале Цугцвангера), после заступничества отца сошлись на недолгих прогулках верхом на самой смирной лошади в царских конюшнях и на еще более коротких уроках фехтования один раз в месяц. В оставшееся время младший царевич находил себе утешение в библиотеке дворца в обществе летописей, записок путешественников и книг о захватывающих дух приключениях и опасных походах.
   Царица Ефросинья - мать Ивана []
   С тех пор прошло два года, за которые решимость Ивана испытать себя в настоящем деле росла прямо пропорционально количеству запретов и ограничений, налагаемых на младшенького заботливой царицей Ефросиньей, и когда таинственный супостат повадился портить золотые яблоки (червонное золото, высшая проба, шли прямо на монетный двор) в царском саду, Иван просто не мог не выследить вредителя. А когда царь Симеон решил послать своих сыновей на поиски жар-птицы, Иванушка решительно поставил родителей в известность, что в понятие "сыновья" он входит тоже, и что нет, никакого дядьки ему в попутчики не надо, и охраны тоже, и дружина пусть займется своим делом, а я сам все знаю и умею, я читал.
   Василий, старший брат []
   И на следующий день, не ожидая окончания бури материнской истерики, изрядно опасаясь, что выслушивая те ужасные упреки, которые бросала ему пригоршнями безутешная мать, решимость его растает, он с братьями поутру покинул дворец.
   Дмитрий-царевич, средний брат []
   Распрощавшись с ними на первом перепутье, сопровождаемый братскими последними советами и наставлениями (среди которых был и вернуться, пока не поздно, Ванюша, это не трусость, это здравый смысл, ну сам подумай...), Иванушка вдруг понял, что впервые в жизни оказался совсем один в незнакомом месте, и действительно почувствовал себя маленьким заблудившимся ребенком, и как страшно и одиноко сразу стало ему! И только звеневшее еще в ушах "Вань, ей-богу, вернись, мы сами справимся" не дало ему тут же развернуть коня и помчаться во весь дух обратно во дворец. А потом первый испуг прошел, и, подбоченясь и горделиво озирая разворачивающийся перед ним пейзаж, Иванушка почувствовал себя сразу королевичем Елисеем, Рыцарем в Слоновой Шкуре и путешественником Геоподом в одном лице. И ему сразу стало немного лучше.
   "Я ее обязательно найду, - сосредоточенно рассуждал Иван под мерный шаг Бердыша. - Третий и младший сын царя обязательно возвращается домой победителем, об этом везде говорится, а ведь люди, писавшие книги, наверняка в этом кое-что смыслят. Конечно, Дмитрий и Василий сильней, ловчей и опытней меня, но что в этом деле считается, так это удача. Так все пишут. А повезет обязательно мне. Я это чувствую. Не знаю как, но я ее обязательно разыщу, сколько бы времени и сил у меня это бы ни отняло. Я докажу, что я не ребенок! Деточка!.. Я тоже кой-чего стою, между прочим!!! Надо просто придумать какой-нибудь план. Да. Точно. Во всех книгах главный герой всегда придумывает какой-нибудь план. Например, надо начать расспрашивать людей, кто-нибудь, да знает, не может же быть так, чтобы никто и никогда о ней больше не слышал! Хотя людей-то как раз вокруг и не слишком много... Чтобы не сказать, мало... То есть, совсем никого... Но наверняка эта дорога ведет в какой-нибудь город, или даже другое государство... Да, точно, государство, вспомнил, мы его с наставником Олигархием проходили в прошлом году. Господи, как же оно называется, а? Я еще все время забывал его название. На "ланд" как-то заканчивается, это точно. Тамерланд? Патерланд? Диснейланд? А, вспомнил!!! Вон..."
   Если бы поводья не были намотаны на руки царевича, он был бы навзничь сброшен на землю взвившимся вдруг Бердышом.
   Ошалевший, ничего не понимающий Иван вдруг повис между небом и землей, не успев даже испугаться. Под ногами у скакуна мелькнула и пропала серая тень, Бердыш с места рванулся в карьер, не разбирая дороги, и понесся в сторону, противоположную той, откуда выскочил волк, волоча Иванушку за собой.
   Словно обезумевший, перескакивал он поваленные деревья, ломился напролом через кусты, давил муравейники и ломал нависавшие сучья, и, казалось, даже не чувствовал веса поверженного всадника. Оглушенный, избитый о коряги царевич не мог даже крикнуть, чтобы остановить коня. Небо, деревья, земля слились перед глазами, закружились в бешеной карусели, замелькали, как будто захотели поменяться местами, но не могли остановиться. В разорванном платье, с разбитой головой и разодранным в кровь лицом, Иванушка зажмурился и обмяк, даже не пытаясь уже освободить руки...
   Если собрать в единое целое осколки (вернее, обломки) мыслей и ощущений Ивана в тот момент, то после тщательной и продолжительной судебно-медицинской экспертизы можно было бы с изрядной долей вероятности предположить следующее: "Лучше бы он затоптал меня на дороге."
   Милосердное беспамятство охватило Ванюшу задолго до того, как не выдержали очередного рывка и лопнули поводья, и взбесившийся иноходец унесся в лесную глушь, оставив беспомощного неподвижного хозяина на произвол леса.
  
  
   * * *
  
  
   Больно.
   Как больно!
   Почему так больно?..
   И холод.
   Где я?
   Что случилось?
   Мама!
   Что со мной?
   Мама!..
   Мама. Мама здесь.
   Мама! Почему так сыро кругом?!
   Что это?!
   На лоб приложили мокрое полотенце. Мама? Почему оно такое холодное? И скользкое? Мама!..
   Тяжелым прыжком компресс переместился со лба на грудь.
   Царевич с усилием разлепил веки, или ему только показалось, что он это сделал, и обнаружил, что глядит прямо в глаза огромной лягушке. На голове у лягушки что-то блестело.
   - Иван? - строго спросила лягушка.
   - Иван, - скорее подумал, чем выговорил, царевич.
   - Царевич? - продолжила допрос лягушка.
   - Царевич, - как завороженный подтвердил он.
   - А стрела где? - не отставала лягушка.
   - Во дворце Стрела. У меня Бердыш был.
   Казалось, лягушка засомневалась.
   - Это что еще за новая мода? Стрела должна быть, как испокон веков заведено. Ну, ничего, я еще изменю эти клоунские порядки в вашем царстве!
   Несмотря на всю нелепость положения, Ивану представил лягушку авторитетно насаждающей свои земноводные правила в Лукоморье наперекор отчаянным протестам папеньки с маменькой, и ему невольно стало смешно.
   Пересохшие губы сами собой растянулись в ухмылке.
   Какой дурацкий сон!..
   Иванова улыбка лягушку рассердила.
   - Ишь, лыбится! - недовольно проговорила она. - Под венец пойдем, я посмотрю, как ты лыбиться будешь!
   - Под какой венец? - не поняв, переспросил Иван, все еще блаженно улыбаясь.
   - Не крути, не крути! Свадьба наша на завтра должна быть назначена, я все знаю!
   - Какая свадьба? - улыбка медленно сползла с лица царевича.
   - Известно какая. Вставай, женишок, - безапелляционно скомандовала лягушка, и Иван почувствовал, как вопреки его воле руки и ноги его зашевелились, предпринимая попытки оторвать от земли и все остальное, несмотря на мгновенно проснувшуюся снова боль во всем изломанном теле. - Пошли во дворец. Батюшка, поди, нас уж заждался.
   - Какая свадьба?! - гудящая голова царевича соображала плохо, но тревожные огоньки где-то в глубине его сознания уже начинали зажигаться. Сон явно выходил из-под контроля.
   - Лягушки не могут... То есть, у лягушек не бывает... То есть, с лягушками нельзя... - но все это не представлялось Иванушке достаточно увесистым оправданием перед наглой амфибией.
   - Несовершеннолетний я! - выпалил он наконец.
   - Как - несовершеннолетний? - не поверила лягушка.
   - Никак! - радостно доложил Иван. - Совсем никак не совершеннолетний! И поэтому мне замуж... тьфу, то есть жениться на лягушках нельзя!
   Лягушка подозрительно прищурилась.
   - Что-то ты хитришь, Иван-царевич, - покачала она головой. - Ведь ты точно Иван? - как будто что-то вспомнив, спохватилась она.
   - Иван.
   - Царевич?
   - Царевич. Да ведь ты уже спрашивала.
   - А какой державы?
   - Лукоморья.
   - Как - Лукоморья? А разве не царства Переельского?
   - Нет. Мы соседи с ними. Но это не я! - поспешно добавил он.
   - Надо же, как вышло, - покачала головой лягушка и, Иван мог бы поклясться, хлопнула себя лапками по бокам. - Ну, извиняй, Иванушка, обознатушки получились, - тон лягушки сразу сменился на смущенный, и она сокрушенно развела наманикюреными перепончатыми лапками. - Эко, сама виновата, не спросила сразу, да и бердыш вместо стрелы тоже... А как тебя потрепало-то, сердешный ты мой... - неожиданно переменила она тему, как бы пытаясь загладить произведенное неблагоприятное впечатление, и жалостиво запричитала:
   - Да страдалец ты наш страстотерпный, соколик ты мой разнесчастненький, солнышко красное... Ну ничего, Василиса тебе сейчас поможет, бедненькому, потерпи, миленький, потерпи, сейчас легче будет, - и лягушка начала делать в воздухе замысловатые пассы передними лапками и что-то бормотать еле слышно себе под нос. Черные влажные очи ее, казалось, заглядывали в самое нутро Иванова черепа и еще глубже.
   Все поплыло перед глазами Иванушки, завертелось, закружилось, он почувствовал, что проваливается в какую-то мягкую, теплую, бездонную пропасть и все вдруг пропало.
   Пришло забытье.
  
  
   * * *
  
  
   Иван проснулся, и еще не открывая глаз, счастливо улыбнулся.
   Какой хороший был сон!..
   Что же снилось?
   Вот ведь, е-мое, забыл!
   Но что-то доброе, веселое, чудесное...
   И вдруг воспоминания прошедшего дня как ведро холодной воды выплеснулись на него - и побег из дома, и развилка с камнем, и волк, и сумасшедшая скачка по лесу, и... и... что было потом?
   Царевич рывком сел.
   Падение, боль, удар, а потом... потом...
   На этом воспоминания как топором отрубало. Как Иван ни силился, никакого "потом" в памяти найти не мог.
   Пусто.
   Пустое место.
   Провал.
   Пожав плечами, Иван потянулся и осмотрелся.
   Под ним было ложе из сухого мха. Под головой, вместо подушки - большая куча листьев. Меч и кольчуга лежали рядом, а от всего Иванова платья исходил тонкий аромат чистоты и лаванды. Бегло осмотрев себя, Иван, несмотря на холодящие кровь короткие воспоминания о гонке по лесу на животе (а потом и на боках и спине) не обнаружил на одежде ни единой дырочки, ни одного, пусть даже самого крошечного, пятнышка. Прислушавшись к своим ощущениям, он пришел к выводу, что никогда в жизни не чувствовал себя лучше. И это, наконец, привело его в полнейший тупик и там и оставило.
   Воспоминания о семи - восьми сломанных ребрах и паре-тройке вывихов у него, несмотря ни на что, сохранились вполне явственно, и если чистоту одежды можно было при изрядной доле выдумки объяснить таинственной лесной прачкой-альтруистом или феей-белошвейкой (эк, какое загнул-то!), то отсутствие тяжких телесных повреждений никаким объяснениям не поддавалось.
   Точка.
   Перестав тогда мучить голову попытками объяснить необъяснимое и нашедши небольшое успокоение в том, что на странице семьсот сорок шесть "Приключений лукоморских витязей" королевич Елисей испытал нечто похожее, попав в чертог русалок-весталок, Иван встал, пристегнул меч, надел кольчугу и осмотрелся по сторонам.
   Лесная постель его находилась под густым ореховым кустом. Справа насвистывал, нашептывал и раскатывался барабанной дробью старательных дятлов лес, слева, шагах в пятнадцати от орешины, начиналось болото, довольно уютное и симпатичное, покрытое широкими мясистыми листьями кувшинок и роскошными белыми цветами водяных лилий. Болото как болото, пожал плечами царевич, вот только разве что кроме...
   Иван быстро подошел к воде и поднял с листа ближайшей кувшинки заинтересовавший его предмет.
   Стрела.
   Что-то глубоко скрытое и неясное тихонько дзенькнуло в глубине памяти и тут же пропало, Иван даже не успел уловить его присутствие.
   Непонятно.
   Еще раз пожав плечами, Иван бросил стрелу обратно на лист и зашагал к лесу.
  
  
  
   После трех часов блуждания по овражкам, ручьям, перепрыгивания через поваленные деревья и продирания через колючие кусты походка Ивана стала несколько менее уверенной. Солнце клонилось к закату, и в лесу быстро темнело.
   С каждым шагом сомнения в том, что он заблудился, таяли. Зато сомнения в том, что следовало предпринимать при подобного рода оказиях, росли и крепли.
   Кричать?
   Что?
   Да и не к лицу это витязю Лукоморья - при первых же крошечных затруднениях начинать вопить как малому дитяти.
   Посмотреть на солнце, чтобы определить, где какая сторона света находится?
   Но солнца видно уже почти не было, да и что с этим знанием было делать, царевич не представлял, даже при условии, что он сможет вспомнить, как эти стороны называются и сколько их всего.
   Разбить бивуак прямо на том месте, где он сейчас стоял?
   Но, во-первых, он не был уверен, что почти метровый муравейник был таким уж подходящим местом (правда, заросли крапивы и поросший мухоморами овражек с гнилой водой на дне устраивали его еще меньше), а во-вторых, огниво, плащ, шатер, складная мебель, переносная русская печка и съестные припасы находились в переметных сумах на Бердыше, а Бердыш...
   Царевич отогнал от себя горькие мысли о своем первом и, вполне возможно, последнем приключении перед тем, как умрет от голода и истощения под ракитовым кустом (все герои делали это исключительно под ракитовыми кустами, и Иванушка не видел причины, по которой он мог бы быть исключением. Оправданием не являлось даже полное отсутствие ракиты как вида в этом отдельно взятом лесу), и печальный ворон разнесет по свету весть о его славной
   (гм) кончине (вместе с героическими косточками, но об этом в книжках почему-то, как правило, не упоминалось)...
   Поразмыслив над этой возможностью, Иван пришел к выводу, что, пожалуй, мысль о крике о помощи была не такой уж и плохой.
   Но не такой уж и хорошей, понял он через двадцать минут усердного ора.
   Другие возможности Иван решил обдумывать на ходу и тронулся дальше в путь, осторожно выбирая дорогу в сгущающихся сумерках и зарослях малины.
   "Следуя генеральной тенденции, - изо всех рук отмахиваясь от вездесущих комаров, размышлял он, - вряд ли я в данном конкретном случае должен стать каким-то исключением из правил. К королевичу Елисею, например, на странице двести семьдесят один в таком же точно положении явился старичок-лесовичок и проводил его до Соснового Посада, где его уже поджидала душа-Услада, младая княжна, которая потом окажется его сестрой, которую украли и подменили в младенчестве... или подменили и украли?.. или наоборот?.. короче, которая потом попадет в рабство к душегубу Кощею, у которого ее за сто бочонков золота выкупит обманом эмир Тарханский, потому что ему его звездочет, который окажется внучатым племянником свекра двенадцатой лучшей подруги его семьсот шестнадцатой младшей сестры, которого он заточил в каменный мешок на дне самого глубокого ущелья, признался под страхом вивисекции, что он, то есть, она, нет, не она, а эмир, нет, то есть, звездочет..."
   Огонь!
   Костер!!
   Люди!!!
   Не разбирая более дороги, спотыкаясь, падая, и снова вставая помчался он по направлению к слабому огоньку, мерцающему впереди среди деревьев.
   Иван боялся поверить своим глазам, боялся оторвать от огонька взгляд - а вдруг он исчезнет, и больше не появится?
   Перелетев через очередную коряжину, Иван обнаружил у себя в голове две чрезвычайно полезные и интересные мысли, хотя и не мог взять в толк, откуда они там появились.
   Мысль первая: а не снять ли мне шпоры?
   Мысль вторая: а если там разбойники?
  
  
  
   Так, со шпорами в руках и мыслью номер два в голове, подкрался он неслышно (если бы в лесу были гроза, пожар и землетрясение одновременно) к тому месту, где должен быть костер. Между ним и огнем оставалась еще пара елок и густой куст шиповника.
   "Ну почему все, что растет в этом дурацком лесу, должно обязательно быть таким колючим?!" - взмолился безмолвно царевич, отчаянно размахивая в воздухе проколотыми в попытке раздвинуть ветки шиповника пальцами.
   По очереди приседая и вытягивая шею, привстав на цыпочки, Иван безуспешно старался разглядеть, кто же там был у костра.
   Огонь был невелик. Он неровно горел, отбрасывая слишком много теней во все стороны маленькой - шагов в пять - прогалины, а услужливое воображение дорисовывало все подробности, которые глаза отказывались ему предоставить. И уж лучше бы оно взяло себе выходной на этот вечер!..
   В мерцающем свете костра ему мерещились то гигантские угрюмые фигуры с черными плащами на покатых плечах, угрожающе привстающие с земли, то оскаленные пасти готовых к прыжку отвратительных чудовищ, то просто нечто черное, бесформенное, извивающееся, злобное медленно подплывало к тому месту, где царевич укрылся, просачивалось между веток исподтишка, обволакивая, обтекая, заглатывая неподвижную одинокую человеческую фигурку, чтобы...
   "Хватит!" - царевич изо всех сил захлопнул себе ладонью рот, чтоб не взвыть от ужаса. - "Или я прямо сейчас выйду туда, к костру, или..."
   Отсеченное продолжение этой мысли гласило: "Или я сейчас отсюда ТАК побегу!.."
   И он одной недрогнувшей рукой раздвинул шиповник, а другой потянулся к рукояти меча. И рука его застыла в воздухе, потому что в эту секунду он осознал, что третьей рукой он все еще зажимает себе рот.
   Мгновенно проведя инвентаризацию всех своих частей тела, Иван обнаружил, что рука у рта была не его, и еще в процессе нашлось нечто холодное и острое, уткнувшееся ему прямо в шею, что спокойствия ему отнюдь не добавило.
   Предпринять какую-нибудь глупость царевич не успел, потому что в этот же самый момент кто-то (предположительно, хозяин неучтенной руки и холодного оружия) жарко дыхнул ему в ухо:
   - Иди вперед и не трепыхайся. Дернешься - отрежу голову.
   Неестественно прямо, изо всех сил стараясь не делать лишних движений (он даже глазами повести боялся), Иван попер прямо через кусты на полянку к костру.
   - Стой! - скомандовал тот же голос, - Сколько вас здесь, говори!
   - Кого? - попытался скосить глаза Иван.
   - Дурака не валяй, - с угрозой предупредил голос, и Иван вдруг подумал, что маньяк с кинжалом, кажется, едва ли старше его. Это придало ему некоторой смелости, и он почти недрожащим и неиспуганным голосом вдруг почему-то прошептал:
   - Я один. Я заблудился. Я на огонь пошел. Я ничего плохого не сделал. Я только перночевать, то есть, переночевать, хотел попроситься.
   Давление кинжала заметно ослабло.
   - Да, ты и впрямь не из них, - задумчиво проговорил голос. - Может, ты и вправду заплутал. Тебя как зовут?
   - Иван. Царевич. Из Лукоморья я.
   Было слышно, как кинжал скользнул в свои ножны.
   - Да повернись уже, - буркнул голос.
   Иван повиновался.
   Прямо перед ним стоял то ли юноша, то ли еще мальчик, в неопределенного в темноте цвета холщовой рубахе, подпоясанной ремнем, на котором и висели ножны с устрашающих размеров кинжалом, больше похожим на короткий меч, по всей видимости, тем самым, который еще несколько секунд назад царапал шею царевичу. Темные штаны были заправлены в стоптанные (это было видно даже в темноте) сапоги, из голенищ которых торчало еще по одной рукоятке. Темно-русые, до плеч, волосы были перехвачены узким кожаным ремешком. Ничто не указывало на то, кем бы мог быть Иванов новый знакомец.
   - А ты кто? - закончив осмотр, спросил Иван.
   - Отрок Сергий, - степенно ответил подросток. - А прозвание мое - Волк. Но меня обычно Серым кличут, так что я привык. Ты тоже можешь меня так звать.
   - Серый Волк, - попытался пошутить царевич, и тут же подумал, что, наверное, каждый, кому Сергий представляется, всегда говорит одно и то же, и ему стало немного неловко.
   - Ничего, - как будто уловив его мысли, Серый поспешил успокоить Ивана. - Не ты первый, не ты последний. Что само на язык просится, то и сказать не грех. А за прием неласковый ты уж прости меня. Не хотел я никого пугать...
   - А я и не испугался! - вскинулся Иван.
   - ...просто народец тут всякий ходит, - не прерываясь, продолжал Серый, - что не поостережешься - сам без головы останешься. Ну, да ладно, чего там говорить, садись давай, вон, мясо поспело, наверно.
   На костре, насаженное на прутики вперемежку с грибами, действительно поджаривалось мясо, нарезанное ("Тем самым ножом, наверное", - подумал царевич) большими бесформенными кусками.
   - Оленина? - спросил Иванушка, больше для поддержания разговора, чем из любопытства.
   - Конина, - бросил через плечо отрок, протыкая куски одним из засапожных ножей. - Нарежь пока хлеба, вон там, в суме возьми, - и ткнул ножом себе за спину.
   Переметная сума лежала рядом с седлом.
   С трехглавым лукоморским орлом.
   А под седлом лежало нечто, завернутое в плащ, по форме похожее на большое блюдо.
   При виде его догадка Ивана переросла в уверенность, и кровь бросилась в лицо.
   Но только когда на глаза Ивану попался огромный том, раскрытый посередине, обратив к черному беззвездному небу неровные гребешки выдранных страниц (с триста сорок второй по триста сорок седьмую, невольно обратил он внимание), он, не помня себя от ярости, вырвал из ножен меч, размахнулся, и с диким воплем опустил его на спину Волка.
   Вернее, на то место где определенно только что находилась спина Волка - паренек перекатился и вскочил на ноги почти мгновенно, и как по волшебству, в руках у него оказался кинжал. И когда царевич сделал второй выпад, сталь зазвенела о сталь, кинжал Волка сделал неуловимое для глаз (царевича) движение, и меч, как живой, вырвался из руки Ивана и отлетел в кусты. Иван, стараясь сохранить равновесие, сделал шаг назад, споткнулся обо что-то, и навзничь упал. Волк тут же прыгнул ему на грудь и приставил кинжал к горлу, прижимая свободной рукой руки царевича к земле.
   Иван отвернулся и зажмурился.
   - Так это был ТВОЙ конь, - голос Волка прозвучал неожиданно мягко. - Я должен был сразу догадаться. По шпорам. И по тому, что только у такого витязя, как ты... - Сергий не закончил фразы, но и так было вполне понятно, что он имел в виду.
   Иван рванулся было, но Волк крепко держал его.
   - Ты зачем его убил? - с гневом выкрикнул царевич, не оставляя попыток освободиться от железного захвата Волка.
   - Чтоб не мучился. Когда я его нашел, он бился на боку со сломанной ногой. В нору попал, скорее всего. Я тоже люблю лошадей, не думай, что я душегуб там какой, но для него больше ничего было сделать нельзя. Ну а поскольку хозяина не было и следа, то что нашел - то мое. Ну и не пропадать же такой горе свежего мяса, - пожал плечами Сергий. - Сейчас, если хочешь, я верну тебе кое-что из того, что было с конем, мы переночуем у костра, а утром ты сможешь вернуться в свое Лукоморье, отсюда это не так уж и далеко, бодрым шагом за день доберешься. Успокоился?
   Иван ничего не ответил, лишь отвернул голову, чтобы не глядеть Волку в глаза.
   - Ну, мир, вставай, - и Сергий прыжком очутился на ногах и протянул царевичу руку.
   Иван подумал, и неожиданно для самого себя руку принял. Волк рывком поднял его и хлопнул по плечу.
   - Не расстраивайся, царевич, супротив меня и не такие бойцы, как ты, устоять не могли. Мои учителя получше твоих, видать, были, - улыбнулся он, снимая мясо с огня. - Да и к чему это тебе? Ты - царевич, тебе надо книжки читать, править учиться, а не палицей махать, - продолжал разглагольствовать он, отрезая толстые ломти от каравая и раскладывая их на рушнике, в который хлеб был завернут. - Да и вообще, если разобраться, какая нелегкая тебя сюда занесла, из Лукоморья-то, без дядьев, без охраны, без прислуги? Не каждый ведь день в глухом лесу царевичей встречаешь, тем более, таких...- Серый замялся, но уточнения не последовало, - как ты.
   Иван на "таких, как ты" хотел обидеться, но подумал, и не стал.
   Волк говорил правду.
   Кто упустил коня? Кто заблудился в лесу? Кому два раза за пять минут приставляли нож к горлу? С кем какой-то бродяга разделался одним махом и теперь говорит так, как будто это он, Иван, мальчишка-недоросток?.. И драгоценная книга пошла на разжигание костра... Что сказал бы на это королевич Елисей!.. А предстоящее возвращение домой в объятия торжествующе-заботливой матушки - жалким, побежденным, растрепанным, без коня, без всего - "я же говорила, сыночка..."
   Нет, это уже было больше, чем могло вынести разбитое сердце Ивана.
   И он заплакал.
   Серый бросил еду, обхватил Ивана за плечи и стал заглядывать ему в лицо.
   - Ты чего? Ты чего? Что с тобой? Что случилось? Что такое? - тревожно, с неподдельным участием вопрошал он, и Иван не выдержал, и в промежутках между всхлипываниями и сморканиями рассказал все. Всю свою короткую невезучую жизнь, обо всех своих мечтах и надеждах, о жар-птице, о маменьке, о братьях, и даже о королевиче Елисее и других витязях Лукоморья - все выложил, как на духу, внимательно слушавшему Волку...
   Закончив, Иван почувствовал, что немного успокоился, и ему стало обжигающе стыдно за слезы, не приличествующие мужчине и члену царской фамилии, и за сбивчивую, но слишком откровенную исповедь не к месту перед каким-то незнакомым мальчишкой.
   Он почувствовал, что краснеет, и отвернулся, злясь на самого себя и на этого разбойника Волка.
   - Так значит, ты даже и не знаешь, где тебе эту птичку искать, - полуутвердительно, задумчиво повторил Волк, не обращая внимания на нахохлившегося Ивана. - Ну, что ж, помогу я тебе. Утром сведу тебя к одному человечку, который если и не знает, то разузнать может. Как раз не очень далеко отсюда, за полдня доберемся. Тебе хоть будет с чего начать, а мне все равно в ту сторону идти. Так что, не горюй, Иван-царевич, лучше поешь да ложись спать, утро вечера мудренее. Нат-ко, откушай, - и протянул царевичу прут с кониной и кусок хлеба.
   Иван, хоть и был голоден, как волк (не в обиду Серому будет сказано), от мяса решительно отказался, взял лишь хлеб, нашел в суме сыр, и молча поужинал, запивая все сладким вином из своей же фляжки, которым Серый любезно поделился. Потом, так же ни слова не говоря, завернулся в плащ и растянулся на траве, подложив под голову седло. Он читал в книгах, что так делают все, кому приходится ночевать под открытым небом.
   Но, повертевшись с боку на бок и со спины на живот в течение двух часов несмотря на страшную усталость, вдруг навалившуюся на него, он пришел к выводу, что или бессовестным сочинителям надо впредь указать, чтобы они в трудах своих честно писали, что земля до неприличия жесткая, что найти хотя бы один ровный квадратный сантиметр на поверхности не представляется возможным и за тысячу лет, и что заснуть, поджариваясь с одной стороны и обледеневая с другой практически невозможно, или что господа сочинители сами весьма туманно представляют то, о чем они пишут.
   Так, размышляя об этом и о не ценимых прежде прелестях ровной кровати, бездонной перины и толстого одеяла, а так же о трагизме утраты своего бивуачного снаряжения (по-видимому, еще до того, как Волк нашел Бердыша), Иванушка в конце концов незаметно для себя уснул.
  
  
   * * *
  
  
   Проснулся Иван поздним утром, когда солнце было уже довольно высоко, и всю их крошечную полянку было видно во всех подробностях.
   Она была круглой, шагов семь-восемь в поперечнике, и со всех сторон ее обступали толстые разлапистые ели.
   Посредине догорал костерок.
   Неподалеку, рядом с двумя разновеликими кучами добра, стоял Волк, оценивающе их разглядывая.
   Услышав, что Иванушка пошевелился, он поднял взгляд и широко улыбнулся.
   - С добрым утром, царевич, - проговорил он. - Здоров же ты поспать, однако. А я тут тем временем за нас обоих работаю, барахлишко распределяю по справедливости, чтоб никому не обидно было, да и польза нам обоим чтоб была. Что тебе в дорогу надо, то тебе, безо всяку разговору, причитается, - и он ткнул пальцем в кучку поменьше. - Ну а что в пути витязю без надобности, то уж мое будет. Я рухлядь эту опосля продам, а за твое здоровье непременно стаканчик винца доброго пропущу. Все по чести, по совести, можешь сам посмотреть, - и он небрежно ткнул уже в кучку значительно побольше.
   Царевич поднялся.
   Вернее, сделал первую попытку подняться.
   О том, что после ночевки на голой земле разогнуться в течение первых десяти-пятнадцати минут практически невозможно, ни в одной книге написано также не было.
   - Послушай, Сергий, да ведь это же грабеж среди бела дня! - выпалил он, растирая и разминая затекшие члены, сидя на траве.
   Говорить такое Волку, памятуя о приключениях прошлой ночью, ему было, прямо скажем, страшновато, но все поколения витязей Лукоморья во главе с королевичем Елисеем возопили об отмщении при виде творящегося произвола, и Иван просто обязан был возразить. - Какое ты вообще имеешь право рыться в моих вещах?! Я запрещаю тебе это! Немедленно сложи все так, как было, и я тебя еще могу простить, - закончил царевич также убедительно, но в глубине души уже слегка сожалея о собственной смелости.
   Реальное положение вещей было таково, что это он находился здесь на милости Серого, а не на оборот. И победить в открытом бою разбойника он не мог, и он очень сильно сомневался, что смог бы его перехитрить.
   Было видно, что Волк это тоже прекрасно понимал, и что нахальство Ивана он оценил. И одобрил.
   Ибо он улыбнулся еще шире и сделал шаг по направлению к царевичу.
   - Ну, сам посуди, Иван-царевич, ну зачем тебе в долгом и опасном пути серебряный прибор из семнадцати предметов? Чашки, ложки и кубка вполне достаточно на все случаи жизни, хотя кружка, конечно, была бы еще лучше. Но не будем о роскоши. А вот этот пятитомник Геопода? Зачем он тебе в пути? Мне за него дадут хорошую цену, а тебе за глаза хватит "Витязей Лукоморья", если приспичит развести костер. А куда тебе пять кафтанов, десять рубах, три пары сапог (тут Иван обратил внимание, что одна из них уже уютно пристроилась на ногах Серого), четверо портков, три рушника, две кольчуги... Ты ведь пешком пойдешь,
   тебе все это на себе тащить придется, а кольчуга, щит, меч, шелом - они ведь тоже чего-то весят! И продукты. Кстати, все, кроме одного каравая и одной головки сыра я тебе оставил. Ну, теперь видишь, что все по справедливости было сделано? Тебе же лучше и вышло!
   Царевич, хоть и понимал, что творится сейчас с ним величайшая несправедливость, был вынужден признать, что в какой-то степени (и степень эта была гораздо больше, чем Ивану хотелось бы допустить) Серый прав. Даже то, что было оставлено, могло утомить царевича, непривычного к пешим переходам (да и к конным тоже, откровенно говоря), и особенно с поклажей, очень быстро.
   И ему пришлось сдаться.
   - Ну, вот и договорились, - довольный Волк отвернулся к своей куче и стал деловито упихивать вещи в одну из переметных сум размером с добрый мешок. - Мяса я тебе не оставил, хлеб с сыром вон там лежат нарезанные, рушником от насекомости всякой прикрытые, там же лук, огурцы и яйца вареные - я угощаю. Если хочешь умыться - вон там, шагах в пятидесяти, ручей бежит, - и Серый указал трофейным сапогом вправо. - Умоешься, поешь, соберешься - и я тебя к знающему человеку сведу, отсюда недалеко, там про птичку свою и спросишь.
   Царевич не знал, что и сказать в ответ. Хотелось и благодарить и ругаться одновременно. Этот мальчишка-грабитель два раза чуть не зарезал его, съел его коня, порвал его любимую книгу, прибрал к рукам его вещи, но в то же время Иван против своей воли чувствовал, что Серый начинает ему нравиться. Это был не человек, а бездна обаяния, шального лукавства и расторопности, и Иван с каждой минутой общения с Серым проваливался в эту бездну все быстрее и быстрее.
   После краткого раздумья Иванушка сначала, несмотря на все правила этикета, вколоченные в него дядькой и маменькой, умял завтрак, а уж только потом направился к ручью для совершения утреннего туалета.
   - Дорогу примечай! - крикнул ему вдогонку Волк.
   Царевич принял совет за чистую монету, и на всем пути старательно запоминал: "Куст шиповника, через восемь шагов - сухая елка, потом через двенадцать шагов береза с развилкой, потом еще через десять - поваленное дерево неизвестной породы, затем через пятнадцать шагов малинник..." Так и добрался до ручейка. По его подсчетам оказалось ровно пятьдесят шагов.
   "И откуда он все знает?", - восхищенно-ревниво думал о Сером Иван, плеща себе в лицо холодной прозрачной водой. "И на мечах вон как дерется, и хватка железная, и не задается, как я бы на его месте... Ну, может, конечно, и нет. Но гордился бы. Да, хорошо бы такого друга иметь. Если бы он со мной пошел... Я бы в первую очередь попросил бы его меня на мечах так биться научить. Так, наверно, даже Василий с Дмитрием не умеют... Как это он меня - раз-раз - и готово, я и понять ничего не успел! А что вещи мое прибрал, так может, у него детство было трудное и жизнь тяжелая. Вот и разбойничает. Да и сам я умник - куда столько понабрал, и вправду? А душа у него хорошая. Добрая... Да только как его попросить со мной пойти... Да и не пойдет он. Зачем это ему? Никакого дела ему до меня нет... Кто я ему такой?.. Витязь лукоморский..."
   Волк был всем, чем когда-либо, в тихие часы своих грез, хотел быть Иван.
   Волк был сильным, смелым, умным, ловким, веселым и слегка (и даже более) нахальным. Он превосходно умел фехтовать, умел разбить лагерь в гуще леса, умел не заблудиться даже в самой чаще, мог выследить и незаметно подкрасться к добыче, и у него не дрогнула рука оборвать жизнь раненного коня, в то время, как царевичу, несмотря на свои воинственные мечты, было до слез жалко даже мышей в мышеловке...
   Словом, Волк стал его идеалом, явившимся невесть откуда, воплотившимся в поворотливом юнце и потеснившим со сверкающего беломраморного пьедестала даже королевича Елисея.
   Но, как и всякий идеал, отрок Сергий намеревался исчезнуть из его жизни навсегда гораздо скорее, чем этого хотелось бы. И предотвратить это было абсолютно невозможно. Никак.
   Так, в раздумьях о новом знакомом, царевич закончил умывание и, отметив про себя, что рубашку надо было снять до того, как она была промочена насквозь, утерся рушником и пустился в обратный путь, тщательно припоминая заученные приметы - "если я в довершение всего еще и заблужусь в пятидесяти шагах от лагеря, я этого не переживу."
   Дойдя до березы с развилкой, царевич вдруг услышал со стороны полянки звуки борьбы, несвязные выкрики и звон оружия. "Это Волк! На нас напали! А у меня даже ножа с собой нет!" - в отчаянии он захлопал себя по карманам, в то же время лихорадочно оглядываясь по сторонам в поисках чего-нибудь подходящего на роль оружия, но ничего не нашел и, вспомнив как это делал на странице тысяча сто шестьдесят первой королевич Елисей, когда посредством колдовства оказался в диком лесу один, и из одежды на нем была только кольчуга, и тоже вдруг он услышал доносящийся до него...
   Короче, Иван решил для начала скрытно подобраться к полянке и посмотреть. Может, особо беспокоиться было и не о чем. Или, памятуя ратное искусство Серого, беспокоиться нужно было за его противника.
   Звуки сражения, доносящиеся с прогалины, покрывали даже старания царевича подобраться бесшумно.
   Подкравшись к ставшему уже знакомым кусту шиповника, Иван осторожно выглянул из своего укрытия.
   Открывшееся ему зрелище превзошло все ожидания.
   Верткий Волк отчаянно рубился с тремя бородатыми верзилами. Один из нападавших, неестественно изогнувшись, уже растянулся на другом конце поляны. Хоть здоровяки и наседали, шансы у бойцов были приблизительно равные, оценил царевич, обратив внимание на окровавленный рукав одного и голову другого.
   Но перелом в сражении произошел в одно мгновение, и предотвратить его было невозможно.
   При отражении очередного выпада тяжелым мечом неповрежденного пока верзилы длинный кинжал Серого сломался вершках в двух от рукояти, лезвие со свистом улетело в кусты, спина Серого прижалась к березе, и в грудь ему уперся длинный меч его противника.
   Все разом стихло, и до Ивана доносилось только тяжелое прерывистое дыхание поединщиков.
   Раненые разбойники, побросав оружие, ринулись к уже упакованным сумам и стали методично выбрасывать из них вещь за вещью, предварительно тщательно перетряхнув и осмотрев каждую. Чем ближе ко дну они были, тем яростнее и дальше выкидывали они содержимое мешков, очевидно, не представлявшее для них никакой ценности (пока?).
   Вот на ветвях ели повисли рубахи царевича, куст шиповника принакрылся парчовым кафтаном, а под ноги Ивану, страдальчески взмахнув страницами, шлепнулись "Лукоморские витязи".
   Все.
   Оба мешка были пусты.
   Серый, откинув голову на белый гладкий ствол, бесстрастно наблюдал за происходящим.
   Разочарованные и разозленные еще больше (если это только было возможно) разбойники угрожающе шагнули к мальчишке.
   - Ты, пес смердячий, - злобно выдохнул один из них, тот, что с раненой рукой, - куда золотое яблоко дел, говори!
   - Волк.
   - Что? - не понял разбойник.
   - Волк. Не пес.
   - Ах, ты еще над нами издеваться будешь, - кинулся к нему второй и обеими руками вцепился в ворот рубахи. - Немедленно говори, где яблоко, а то на кусочки изрежем, а узнаем!
   - Сведем его к атаману, тот с ним по-свойски потолкует!
   - Ты нас еще умолять будешь, чтобы мы позволили тебе сказать, где ты его спрятал, - зловеще произнес первый явно подслушанную где-то фразу, поднеся под нос Серого огромный грязный кулак.
   - Ты еще пожалеешь, что ватаге Хорька дорожку перебежал!
   - Сказывай, где яблоко!
   - Сгноим!
   - С живого шкуру спустим!
   - Говори, пока цел!
   Бледный, дрожащий от страха - "это я за Волка!" - царевич затравленно оглянулся, но поблизости не было ничего, кроме смятого кубка, кафтана и многострадальной книги.
   Книга.
   Через пару секунд все пятнадцать кило боевой славы лукоморского воинства с размаху опустились на голову разбойника с мечом.
   В районе шеи у него что-то влажно хрустнуло, верзила повалился как подкошенный, и недоумение навечно застыло у него на лице.
   Совладав с инерцией, Иван едва успел подставить фолиант под сокрушительный удар шестопером ("и откуда он его взял, Господи?!..."), и тут же второй ватажник, дико воя, налетел на него с кулаками, повалил на землю, схватил за горло, сдавил что было мочи и... обмяк, придавив царевича своей огромной немытой тушей. Тут же рядом с ним, мгновение спустя, рухнул кто-то еще.
   По запаху царевич догадался, что это был последний громила.
   Оставлять Волка без внимания у себя за спиной было не лучшим решением в их жизни.
  
  
  
   В полуобморочном состоянии ("это я от вони!") Иван был извлечен, почищен и посажен спиной к дереву. Через некоторое время на ветерке в голове у него прояснилось, и он смог встать, покачиваясь и потирая побаливавшую все-таки шею. Серый молча заканчивал упаковку их багажа. Убитых не было видно, но под знаменитым шиповниковым кустом вырос большой холм из лапника.
   И не только, догадался царевич.
   На шорох Волк обернулся, увидел, что Иван уже на ногах, и физиономия его расплылась в широчайшей улыбке. Он шагнул к царевичу, протянул ему руку, но, не дожидаясь ответной реакции, облапил его и стиснул изо всех сил.
   - Спасибо, Иванко, ой, спасибо, - от полноты чувств мял он царевича и хлопал по спине так, что Иван стал серьезно опасаться за целостность своих ребер. - Как это ты его - раз-раз - и готово, я и понять ничего не успел! Ай, силен богатырь! И надо же было додуматься - и чем! - книжицей прибил такого лиходея! Вот уж - "не думал, не гадал он..."... Ай, молодец! Ну, просто герой!
   Иван насилу вырвался из лап Серого, весь красный, жаркий, то ли от объятий отрока, то ли от похвалы.
   - Знал бы ты, как я испугался, - неожиданно для самого себя, потупив взор, признался он: природная честность царевича яростно восстала против распотешившегося самолюбия. Сказал он так, и голову повесил, ожидая от Волка укора или насмешки, на которую он бывал так скор. И ушам своим не поверил, когда в ответ услышал:
   - А уж я-то как...
   - Что?
   - Я говорю, знал бы ты как Я испугался! Думал, ну, все, конец тебе, Волченька, пришел. Допрыгался, милок. Так что, спасибо, тебе, Иван-царевич, выйдет из тебя настоящий лукоморский витязь, - и он, лукаво подмигнув, кивнул на громадный том, оставшийся последним на траве.
   Немного помявшись, Иван откашлялся и решился:
   - Сергий?
   - Что, царевич?
   - А про какое яблоко разбойники тебя пытали? - и тут же быстро добавил: - Но если это секрет, ты не говори. Я не обижусь.
   - Да никакого секрета теперь уже нет, - пожал плечами Волк. - Вот, смотри, - и он, отступив на пару шагов в лес, тут же вернулся назад с кожаным мешочком, размером с большое яблоко, в руках. Развязав тесемки, он и вытряхнул на ладонь большое яблоко.
   Самое настоящее большущее румяное яблочко.
   Или нет?
   Или не совсем настоящее?
   Или совсем не настоящее?
   Настоящим оно только казалось при первом, поверхностном взгляде. Но стоило посмотреть на него более внимательно, как сразу становилось ясно, как поначалу его можно было принять за настоящее. Более искусной работы Иван не видел за всю свою (правда, короткую и бедную событиями и новыми впечатлениями, но зато все-таки царскую) жизнь. Его можно было сравнить разве что с золотыми яблоками со знаменитой батюшкиной яблони, но они были полностью золотыми, а у этого один бочок сверкал рубином, черешок - черненное золото, а листик был изумрудным, тонким, прозрачным, и все прожилочки были видны, как на живом.
   - Ах, красота-то какая!.. - восторженно выдохнул царевич и, не сводя с яблочка глаз, медленно, как во сне, протянул к нему руку, но тут же вскинул вопрошающий взгляд на Волка:
   - Можно?
   - Бери, бери, - добродушно кивнул Серый.
   Яблоко было холодным и тяжелым. Налюбовавшись вволю, Иван осторожно опустил яблочко обратно в мешочек, затянул тесемки и отдал Сергию.
   - Откуда оно у тебя?
   - Это не мое. Это Ярославны. Разбойники сперли его у нее, а я вернуть подрядился.
   - Те самые?... - царевич не закончил вопроса, но Серый и так понял, о ком шла речь.
   - Те самые. И еще атаман, Хорек этот. Только сам-то он в личности не смог за мной прийти, - и Волк хитро ухмыльнулся.
   - А-а, - понимающе протянул царевич. - А кто такая эта Ярославна?
   - А она и есть тот самый знающий человек, который нам поможет отыскать твою жар-птицу. А приходится она мне сестрой. До ее...
   - Нам? - переспросил Иван, боясь поверить в эту оговорку.
   - Ну да, нам, - подтвердил, не моргнув глазом, Сергий. - Ведь если я пойду с тобой, ты меня не прогонишь?
   - Да что ты! Что ты! Конечно нет! Это очень хорошо, что ты со мной пойдешь! Я наоборот очень хотел, но не знал, как попросить... То есть... Ну, я думал, что ты...
   - Ну, вот. А меня, оказалось, и просить не надо. Сам напросился. Видишь, как все ладненько вышло, - и, широко улыбаясь, Сергий хлопнул Ивана по плечу. - Ну, давай, царевич, пакуй свое оружие, - и он снова кивнул на фолиант, - да пойдем. До вечера мы до Ярославны добраться должны, а то не хочется мне по этакой чаще в потемках пробираться, не знаю, как тебе.
  
  
   В потемках пробираться им все же пришлось, так как с такой поклажей (а Волк не захотел оставлять ничего, собираясь в ближайшем городе или деревне получить за Ивановы вещи неплохой барыш), да через лес, даже по тропе, быстро передвигаться оказалось просто невозможно. Поэтому к избушке Ярославны они прибыли уже далеко затемно.
   Несколько раз, когда заросли становились еще более густыми и непроходимыми и царевич переставал ощущать тропинку под ногами, ему казалось, что они заблудились, и тогда он предлагал Сергию сделать привал до утра, но каждый раз Волк, молвив что-то вроде "не боись, не пропадем" выводил их маленький отряд на новую дорожку, и Ивану оставалось только стараться держаться к Серому как можно ближе, чтобы не остаться в кромешной тьме совсем одному.
   Маленький Ярославнин домик находился на опушке леса и был со всех сторон обнесен плетнем. На штакетинах сушились пузатые корчаги. За домом виднелась какая-то сарайка. Больше при свете луны, выглянувшей на пару минут из своего укрытия в облаках, разобрать ничего не получилось, да и, откровенно говоря, Ивану, уставшему и измученному, было далеко все равно. Теперь, поскольку они добрались до человеческого жилья, задачей номер один перед Иваном стало определение местонахождения какого-нибудь тихого (даже не обязательно теплого и мягкого) уголка, где можно было бы упасть и не вставать до завтра. Желательно, до вечера. Царевич чувствовал, что если такое место не будет срочно найдено, то, несмотря на все свое старание не ударить в грязь лицом перед Волком (это была единственная движущая сила, остававшаяся еще в распоряжении Иванушки), он рухнет и заснет прямо вот здесь, под корчагами.
   Ярославна встретила их на пороге, и от неяркого, но неожиданного света из распахнувшейся вдруг двери они на мгновение ослепли. Иван покачнулся, но чьи-то невидимые руки поддержали его и быстро избавили от мешков и оружия, и Ярославна, отпустив слуг, широким жестом пригласила путников войти в дом.
   Переступив через низкий порожек, друзья оказались прямо в горнице, лицом к лицу с коренастым столом, плотно уставленным невероятным количеством снеди. В ушате со льдом охлаждалась пятилитровая бутыль кваса. У печки томился антикварный самовар. Из чугунков, сковородок и утятниц исходил умопомрачительный дух, а заморские блюда - салаты - казалось, просто умоляли: "Съешь нас!".
   Ничем иным, кроме умопомрачения, царевич не мог объяснить полную потерю памяти на определенном отрезке времени, а когда она вернулась, он обнаружил себя бессильно откинувшимся на спинку стула перед столом, заваленным грудой пустых чашек, тарелок, блюдец, кружек и кубков. Как неприступная ледяная вершина надо всем над этим сверкала при свете... ("Господи, да откуда тут свет берется, что-то в толк я не возьму?.."), короче, сверкала пустая бутыль. Рядом, с чувством исполненного долга, расположился самовар. И какая-то неопознанная ребристая бутылка зеленого стекла. Вытянув шею, у противоположного подножия посудной горы он разглядел блаженно улыбавшегося Серого, развалившегося точно в такой же позе. Позади него стояла Ярославна, прислонившись спиной к печке и скрестив руки на груди. С лукавой добродушной улыбкой она поглядывала на гостей. Ей на вид было лет двадцать пять - тридцать, и она была красива той спокойной лукоморской красотой, которая не бросается в глаза, но если запоминается - то на всю жизнь. Ярославна []
   Причем что-то в глазах Ярославны говорило, что жизнь эта будет полна опасностей и непредсказуемо коротка.
   Царевичу внезапно стало стыдно, так как он не мог вспомнить, поздоровался ли он, и был ли представлен сестре Сергия. Многолетняя привычка дворцового воспитания требовала отдать дань простым правилам вежливости и этикета, но при этом Иван боялся оказаться в дурацком положении, повторяя то же самое второй раз.
   Было похоже, что хитрая Ярославна угадывала его душевные муки, но отнюдь не торопилась прийти на помощь.
   Но пока царевич раздумывал, как ему поступить (хоть и скорость протекания его мыслительных процессов была настолько мала, что ей можно было со спокойной совестью пренебречь), проблема решилась сама собой.
   Если бы Иван знал, что заснул, ему было бы стыднее раз в десять.
   Ну или в восемь с половиной, это наверняка.
   Но он не знал об этом, а просто и безмятежно посапывал себе в обе дырки, наплевав в конце концов на воспитание, этикет и даже простые правила вежливости. И во сне к нему пришла Ярославна и сказала, что это - самое верное решение, какое он только мог принять.
   Но царевич ее не понял - ведь он не знал, что спит...
  
  
  
   Проснулся Иван потому, что спать ему больше было не в куда.
   Сознание его включилось, и на все попытки снова уплыть в блаженное море снов отвечало решительным отказом. Более того, оно в резкой форме потребовало от Ивана немедленно вспомнить все, что произошло с ним накануне, где он находится и почему он чувствует себя так, как будто вчера весь день он занимался тяжелой физической работой. Недолго покопавшись в не проснувшейся еще памяти и окинув одним едва приоткрытым глазом окрестности, Иван пришел к выводу, что находится он в доме сестры отрока Сергия, что лежит он на полу на медвежьей шкуре, а чувствует он себя так, как будто накануне занимался тяжелой физической работой потому, что накануне он занимался тяжелой физической работой. А иначе их марш-бросок по сильно пересеченной местности с тяжеленными мешками на плечах нетренированному, изнеженному (пусть даже и против своей собственной воли) царевичу назвать было нельзя. И пусть Иван всеми фибрами своей семнадцатилетней души ненавидел эту нетренированность и изнеженность и собирался покончить с ними при первом же удобном случае, результат в виде ноющей спины и несгибающихся ног от этого не менялся.
   В доме было тихо.
   Иван с трудом поднялся на ноги, разогнул, растирая кулаком позвоночник, спину, распахнул дверь и, зажмурившись от яркого солнечного света сделал шаг вперед.
   "Ну, ничего. Вот королевич Елисей на странице три тысячи двести тридцать первой..."
   И полетел.
   Дивное, неповторимое чувство полета продолжалось совсем недолго.
   Честно говоря, гораздо меньше, чем хотелось бы царевичу.
   Оно было прервано внезапно и жестко.
   Немного позже Иванушка обнаружил, что это была единственная ступенька крыльца.
   Оказывается, пока он спал, какой-то идиот поднял домик Ярославны на сваи. Причем и расположены они были как-то по-дурацки - не четыре по углам, а две в середине, и по виду они больше всего напоминали...
   Птичьи ноги.
   Сердце царевича пропустило удар. Взгляд рассеяно скользнул по корчагам на заборе...
   И остановился на елке между двумя столбами.
   Чтобы не возвращаться к первой корчаге и не приближаться ко второй.
   Потому что глаза Ивана сообщили ему, что уж больно эти горшки похожи на человеческие головы.
   И причина этого сходства была слишком очевидной.
   Чьи-то сильные руки поставили на ноги потрясенного до глубины души царевича и заботливо отряхнули ему платье. Иван обернулся, чтобы поблагодарить, но никого не увидел. Никого и ничего, кроме двух пар кистей мозолистых загорелых человеческих рук. На безымянном пальце одной из них даже было надето кольцо.
   "Очевидно, "нехватка рабочих рук" - это не про сестру Серого", - откуда-то со стороны пришло в голову царевичу. - "А головы, наверное, занимаются приемом посетителей и планированием работ по хозяйству. Каждая для своей пары рук."
   Несмотря на ясность мышления, царевич чувствовал, что еще одна, самая маленькая капля в чашу его рассудка - и он за последствия не отвечает.
   И вряд ли когда-нибудь снова будет.
   - Если бы я знала, что у Серого бывают такие впечатлительные друзья, я бы тебя хоть предупредила, - раздался сзади голос.
   Иван неестественно медленно повернул голову и украдкой выглянул из-за плеча.
   Откуда-то появилась Ярославна и легким жестом отослала руки прочь.
   Иван обдумал сказанное.
   "У моей избушки куриные ноги, на колья в заборе насажены человеческие головы, во дворе работают руки без всего остального, а сама я - Баба-Яга."
   Хм. Может для кого-то это и прозвучало бы успокоительно...
   На свой счет Иван сильно сомневался.
   - Вы - Баба-Яга, - для простого вопроса это прозвучало очень уж обреченно.
   - Во-первых, Иванушка, мне и тридцати еще нет, какая ж я тебе "баба"...
   - Извините, - смутился Иван.
   - ...А во-вторых, не Яга, а Ярославна; хоть ты и не помнишь, а Серый нас друг другу представил.
   При этих словах царевич смутился еще больше, если только это было возможно.
   - Когда-то давно и в самом деле была такая особа - Ядвига Пантелеевна Ягодайкина, баба Яга для своих, - не обращая внимания на смущение царевича, или не показывая виду, что обратила, продолжала Ярославна.
   - Нраву была вздорного, характера скверного, неуравновешенного, но получилось так, что попала в довольно известные истории, и после этого ее имя стало нарицательным, а все, что она когда-либо делала или говорила, стали приписывать нам всем. И совершенно напрасно, должна я тебе сказать. Это все равно, как если бы всех младших сыновей царей называли Иванами, и говорили, что за чем бы в поход этот Иван не отправился, он обязательно преуспеет только потому, что он - младший. Да, и вот только потому, что эта самая Яга проходящих кормила-поила, парила в бане, укладывала спать, а утром отправляла дальше по своим делам, а те после всем об этом рассказывали, составилось превратное мнение, что наши жилища - это что-то вроде пансиона, скрещенного с банно-прачечным комбинатом, и кто попало в любое время может завалиться туда как к себе домой. И все это только потому, что те, кого после баньки она по ИХ делам НЕ отправляла (или по крайней мере не в том виде и составе, в котором они к ней пришли) никому об этом не рассказывали. И вот, пожалуйста, налицо испорченная необъективной информацией репутация - из-за одного человека страдают все, отбиваясь от толп различного рода авантюристов и искателей приключений на свою... - Ярославна благовоспитанно не закончила предложение.
   После довольно продолжительных поисков Иван нашел в себе силы спросить:
   - А что обычно делаете ВЫ с теми, кто к вам попадает?
   - По-моему, ты уже все видел, - Ярославна пожала плечами.
   Потом, показалось, какая-то неожиданная мысль пришла ей в голову, и она даже переменилась в лице. - Уж не думаешь ли ты, что я правила для всех распространяю на друзей моего брата? Ей-Богу, царевич, я ведь так и обидеться могу!..
   Иван, которому шестое чувство коротко шепнуло, чем Ярославнина обида может выразиться, тут же с бессовестно преувеличенной горячностью заверил хозяйку, что ничего подобного ему и в голову прийти не могло, и Ярославна, удовлетворенно хмыкнув, пригласила его позавтракать в летнюю кухню, где уже поджидал его Серый Волк.
  
  
  
   После завтрака они все втроем вернулись в домик, благополучно к тому времени пристроившийся на старом месте, поджав по себя кокетливо куриные ножки. Ярославна провела рукой над столом, и на нем, откуда ни возьмись, появилась массивная зеленая тарелка изрядных размеров, можно даже было сказать, блюдо. Из воздуха Ярославна ловким жестом заправского фокусника выхватила золотое яблочко с рубиновым бочком ("То самое!") и, как мастер-крупье единственного, но подпольного казино Лукоморья, куда однажды он увязался тайком за старшими братьями, покатила его по тарелке.
   К слабому удивлению царевича (после утренней прогулки по двору немало усилий надо было приложить, чтобы удивить его сильно) оно продолжало кататься по краешку блюда и через минуту, и через пять, и дальше...
   Волк сидел, поглядывая на приготовления с неподдельным равнодушием, из чего царевич заключил, что все это ему видеть далеко не впервой. И тщательно принял такой же скучающе-безразличный вид.
   - Ну, рассказывай, Иванушка, что найти ты хочешь, - обратилась к нему Ярославна.
   - Жар-птицу, - осторожно ответил царевич.
   - Где обитает, страна, город какой и тому подобное - знаешь?
   Иван отрицательно покачал головой.
   - Ничего, и так найдем, - весело подмигнула Ярославна. - Память хорошая?
   - Хорошая, - подтвердил царевич.
   - Вот и хорошо. Смотри и запоминай. Второго раза может не быть - вещица это капризная.
   И она, поводя руками над зеленой тарелкой, начала приговаривать:
   "Солнце садится, день степенится, свет убывает, ночь наступает, а я к окну подойду, занавесь руками разведу. На севере - Урион-звезда, на западе - Скалион-звезда, на юге - Малахит-звезда, на востоке - Сателлит-звезда. Как Сателлит-звезда по небу катится, на землю глядит, так и я в зеленое блюдо гляжу, увижу там все, что скажу. Покажи мне, блюдечко, Жар-птицу. Тамам!" - почти выкрикнула ведьма последнее слово, и в тот же миг дно тарелки просветлело, стало прозрачным, как будто облака рассеялись, и на нем показался глаз.
   Глаз был круглый, черный, блестящий и смотрел прямо на царевича не мигая.
   Точно так же, круглыми немигающими глазами, только еще и открыв рот, таращился Иван на это явление.
   Ярославна, кажется, сделала какое-то движение, потому что глаз стал уменьшаться, и тарелка показала, что он принадлежал ослепительно-красивой (и просто ослепительно-ослепительной) птице. По ее золотому оперению то и дело пробегали белые, голубые, рубиновые и зеленые искры, сталкиваясь, смешиваясь и снова разбегаясь, как играет бриллиант на ярком солнце, и от нее исходил свет, как будто были зажжены тысячи свечей (царевич быстро прикинул уровень освещенности, интенсивность свечения, и по формуле вышло - восемнадцать тысяч четыреста девяносто две и семь огарочков).
   Жар-птица [onelegend.ru]
   Изображение все уменьшалось, и теперь можно было хорошо разглядеть и точеную стройную шейку невиданной птицы, и изумрудный хохолок на маленькой головке, и невероятный у такого миниатюрного существа огромный хвост-опахало, каждое перо которого как будто заканчивалось драгоценным камнем чистейшей воды, который переливался и сверкал каждой своей гранью от блеска самой птицы.
   - Вот это да-а-а!!! - вырвалось у кого-то, и что-то с грохотом упало, и наверное, даже разбилось, но Иван не повернул головы - настолько невозможно было для него оторвать глаз от открывшегося его взору чуда, и даже бившаяся где-то в глубине мозга мыслишка: "Приключения лукоморских витязей", страница две тысячи четыреста девятнадцатая, королевич Елисей и деревья-людоеды..." не смогла в этот раз завладеть его вниманием.
   Боковым зрением он снова поймал какое-то движение, и картинка стала уменьшаться еще больше. Теперь стали видны диковинные деревья, каменные стены с причудливой росписью, стрельчатые окна с витыми решетками...
   И только сейчас Иван осознал, что все это время в избушке довольно громко бубнил чей-то гнусавый бесстрастный голос, и одновременно другой - тихий, но выразительный - нараспев выговаривал непонятные слова.
   -...и с тех пор Жар-птица находилась в садах королевской фамилии Мюхенвальд постоянно, под неусыпной охраной, дабы не искушать более похитителей. Через три года его королевское величество Шарлемань Семнадцатый приказал вместо старых тесных клеток сделать новую, из чистого золота, и изукрасить ее драгоценными камнями в местах соединения прутьев, чтобы была она достойна той, для кого предназначалась, и куда чудо-птица могла бы укрыться при наступлении ночи или непогоды. На изготовление этой клетки ушло одиннадцать месяцев, пятьдесят килограммов чистого золота, двести девяносто шесть драгоценных камней из фамильной сокровищницы Мюхенвальдов и шестьдесят пять мастеров...
   Вдруг дно тарелки засветилось голубоватым светом, голоса резко оборвались, зазвучала и тут же умолкла музыка, и показалось мордастое лицо мужчины неопределенного возраста с приклеенной пеньковой бородой, одетого в костюм лукоморского крестьянина (вернее, в то, что он, наверное, считал костюмом лукоморского крестьянина - красную рубаху навыпуск, подвязанную веревкой, штаны в мелкую красно-зеленую полосочку, красные сапоги и красную же шапку с отворотами. Сразу было видно, что к Лукоморью он никогда не подъезжал и близко, по крайней мере, последние шестьдесят лет - а иначе бы знал, что после того, как лукоморские купцы проложили Великий Муаровый Путь в Вамаяси и Шатт-аль-Шейх, костюмом лукоморского крестьянина стали вышитые туфли без пяток, но с загнутыми носами, черные муаровые кимоно до щиколоток, с золотыми драконами, и конусообразные соломенные шляпы/чалмы - по выбору деревенского старосты. На полевые работы надевались полосатые стеганые ватные халаты, гэта и тюбетейки.).
   Ряженый, масляно улыбнувшись и заговорщицки подмигнув, обратился прямо к Ивану: "Наша продукция производится из экологически чистого материала! Это ручная работа!" - руки он при этом демонстративно прятал за спиной. - "Она дешева и удобна в носке! Наши традиции и передаваемые от отца к деду секреты мастерства делают ее единственной в своем роде! Надев ее, вы поймете, что такое истинное удовольствие! Угадайте, что это?" - и, не дав озадаченному Ивану ни единого шанса, сунул ему что-то, что раньше держалось за спиной, чуть ли не под нос.
   - "Лапти мягкие, деревенские! В них выросло все Лукоморье!"
   Не успел ошарашенный царевич опомниться, как назойливый мужичок пропал. Вместо него на дне тарелки появились две худосочные девицы в сарафанах и кокошниках, густо нарумяненные свеклой и с бровями, подведенными угольком (свекла тушилась тут же, на угольках). У одной девы была сковородка с коричневой ручкой, у другой - с красной. Масло вперемежку со свекольным соком яростно шкворчало и брызгалось в разные стороны, обильно орошая поварих с ног до головы. В следующую секунду сковородки пропали, а красны (уже в буквальном смысле этого слова) девицы с негодованием взирали на свои испорченные наряды и прически. "Опять эти пятна!!! А посмотрите, на что стали похожи мои волосы!!!" - синхронно-патетически начали они срывать с себя уборы.
   Недоумение Иванушки резко сменилось глубоким интересом, шея вытянулась, глаза округлились, рот приоткрылся.
   - Ах, чтоб тебя! - с сердцем выдохнула Ярославна и махнула над тарелкой рукой.
   Дно погасло.
   Видения пропали.
   Иван почувствовал, что краснеет.
   - А-а... это... м-м... когда.. Что это было?.. После птицы?
   Ярославна пожала плечами.
   - Одни говорят, что эта модель несовершенна, и поэтому заданное изображение сбивается на то, что, может, в этот момент запрашивают другие. Василиса утверждает, что это просто помехи. А я считаю, что при определенных условиях тарелка просто ловит отражение других миров. Но ни у кого нет никаких доказательств, и поэтому каждый волен думать, что он хочет. Но в любом случае, эта дребедень зарядила до самого вечера, а может и на всю ночь. Ты успел понять, где находится Жар-птица? И не забыл ли? - ведьма насмешливо стрельнула на царевича глазами.
   - Нет, - Иван был занят разглядыванием с попутным выковыриванием чрезвычайно интересного сучка в столешнице, но мог бы почувствовать этот взгляд и на другом конце леса.
   Ярославна позаботилась бы об этом.
   - Что - "нет"?
   - Не усп... То есть, не забыл. Успел. Ну, конечно же я знаю, где это! Абсолютно. Точно. Это в М-м... Нет, в П-п... Нет, в Стр... Нет же!.. Тьфу ты, опять запамятовал... Да как же там его... Тамерланд... Патерланд... Диснейланд... А, вспомнил!!! Вондерланд! Это рядом с нашей западной границей. Если ехать все дальше по той дороге, по которой я ехал сначала, то туда можно добраться через десять дней. Это государство к столице Лукоморья находится ближе всех. То есть, это Лукоморск находится к нему ближе всего. То есть, нет. В смысле, они... это... Мы его в прошлом году с наставником Олигархием проходили. То есть, и его тоже. А еще... - Иванушка вдруг смутился своего неестественного многословия.
   Вернее будет сказать, смутился еще больше.
   - Ну, это, наверно, неинтересно вам будет... Это, наверно, все знают... Про язык там... Про правителя... Обычаи... А то, что мы видели - это знаменитые висячие сады Мюхенвальда - первый этаж был построен Шарлеманем Первым, это у них традиция такая - всех кронпринцев называть Шарлеманями, и каждый последующий Шарлемань пристраивает теперь по этажу к уже существующему саду, это тоже традиция, и поэтому там уже накопилось... - Иван наморщил лоб и со страдальческим видом начал шевелить губами, углубляясь в вычисления.
   - Семнадцать этажей, - ласково подсказала Ярославна.
   "Точно, ведьма", - затряс головой царевич.
   - Вот, и еще там собраны семнадцать тысяч четыреста девяносто два вида известных растений со всего мира и шестьсот три неизвестных. Там даже есть... есть... этот, как его... ну, этот... А, опять забыл. Я его все время забываю. Просто когда королевич Елисей на странице две тысячи двести первой попадает в такой сад, занесенный туда ураганом вместе со своим дворцом, и...
   - Выходим завтра утром, - подытожил Сергий.
   - Вылетаем, - поправила его Ярославна.
   - Как, и вы тоже?.. - испугался царевич, уже привыкающий обращать внимание на окончания.
   - Я вас только провожу. До первой деревни, где вы сможете купить лошадей.
   При слове "лошадь" царевич болезненно вздрогнул и украдкой дотронулся до пониже спины.
   Несмотря на лесное волшебство, воспоминания о прелестях продолжительной верховой езды были живы в нем как никогда.
   Но выбора не было, со вздохом вынужден был признать Иванушка. Или они едут верхом, или им до этого Вондерланда...
   И тут до озабоченного предстоящей дорогой сознания царевича пробился смысл только что услышанного.
   - ВЫЛЕТАЕМ?!...
  
  
  
   * * *
  
  
   Когда царевич проснулся, продрал глаза и очень осмотрительно вышел из избушки (ее ножки были покорно поджаты), проворные Руки уже ловко укладывали их багаж в огромное корыто, а ближайшая пара Голов начальственно на них покрикивала. При появлении Иванушки одна из Рук приветственно ему помахала, а первая слева голова оповестила:
   - Ярославна с брательником на куфне вас завтракать ждуть, оне велели вам умыться и тудыть подходить, - и занялась дальше отдачей распоряжений, перекидываясь с первой головой справа грубоватыми шутками.
   - П-понял, - не сводя на всякий случай с голов взгляда, подтвердил царевич и боком двинулся к умывальнику, но тут же обо что-то споткнулся и вытянулся на траве во весь рост. Падая, он успел заметить, как под избушку быстро втянулось нечто желтое, морщинистое, бревноподобное.
   Подножка!
   Отряхиваясь и бормоча что-то не совсем лестное о курицыных детях, царевич, не оборачиваясь более, поспешил на кухню, и не мог видеть реакцию Ярославниных слуг.
   Да, может, оно и к лучшему.
  
  
  
   Когда с завтраком было покончено, грузо-пассажирская эскадрилья Ярославны в полной готовности к отлету была построена на дворе перед избушкой. На правом фланге горделиво красовалась добротная вместительная ступа с прислоненным лохматым помелом. Далее следовали два внушительного вида бочонка, распространявшие вокруг себя неповторимый запах свежеструганного дерева и, наконец, два корыта большой грузоподъемности с накрепко принайтованным имуществом Ивана замыкали построение.
   На открытом чемпионате Лукоморья по высшему пилотажу Ярославна в молодости держала первое место сто семь лет подряд []
   Иван остановился и вопросительно взглянул на Ярославну.
   - Твоя бочка вторая от ступы, - неправильно истолковав его заминку, подсказала та.
   - Н-нет, я просто хотел... Ну, да, конечно... Нет, то есть, я хотел спросить - это что, все полетит? В смысле, я знаю, что бабки-ежки... То есть, ведьмы, я хотел сказать, извините, летают на помеле. Или в ступах. Про это я читал. И в "Приключениях лукоморских витязей" на странице пятьсот седьмой, когда Елисей... - перехватив выразительный взгляд Серого, Иван осекся и быстро закончил: -... но корыто?!
   - А что тебя смущает? - поинтересовалась Ярославна. - Заклинание полета всегда одно, хоть для ступы, хоть для бочки, хоть для стакана. Если вылетает группа, ведомая одним человеком, оно слегка изменяется, вот и все. А что касается нашего обоза, - и она кивнула на выставку домашней утвари на дворе, - У тебя во дворце ведь тоже, наверняка, есть и скакун-иноходец, и ломовой коняга, и кляча водовоза. И все они хороши для своих целей. И, кстати, - вспомнив о чем-то, она выудила из кармана кулек из промасленного пергамента и подала его Ивану, - Вот, держи, не теряй.
   - Это еще зачем? - искренне не понял тот.
   - Взлетим - может, поймешь, - ухмыльнулся Серый, - А не поймешь - твое счастье.
   - Ты не смущай вьюношу, - вмешалась ведьма. - Это если нехорошо тебе будет. На лету до меня ведь не докричишься, остановки только на обед и ужин со сном, так что, не стесняйся. Ты в первый раз летишь, и ничего постыдного здесь нет. В воздухе ведь всякое бывает - вон, по земле ездишь - и то порой приключений не оберешься, а тут...
   Иван явно стал на оттенок бледнее.
   - Не боись, царевич, - сверкнув белозубой улыбкой, Серый дружелюбно хлопнул Ивана по плечу.
   Иванушка взвился, как ужаленный.
   Так Серый считает, что он испугался!!!
   Да как он может!!!
   Я!!!
   Царевич!!!
   Лукоморский витязь!!!
   Чудо-богатырь!!!
   Испугался!!!
   Ну, подумаешь, чуть-чуть.
   Ну, даже если и не чуть-чуть, если честно-то.
   Ну и что?!
   Неужели это так заметно?...
   И совсем не обязательно было об этом говорить вслух.
   А Серый уже деловито проверил ремни, которыми вещи были привязаны и ловко запрыгнул в один из бочонков.
   Царевич демонстративно распрямил плечи, выпятил грудь, выставил подбородок вперед и сделал то же самое.
   С пятого захода ему удалось добиться того, что бочка при этом не падала.
   С шестнадцатого - чтоб бочка не падала при попытке перевернуться с головы на ноги.
   Красный как рак от смущения и злости, потный и растрепанный, мысленно проклиная самыми страшными известными ему словами ("гнусные, мерзкие, отвратительные...") все бочки, Ярославну, Серого, Жар-птицу, прадеда, которому пришла в голову идиотская мысль посадить в дворцовом саду эту дурацкую яблоню с золотыми яблоками, а также себя самого, Иван высунулся из бочки чтобы глотнуть немного свежего воздуха и украдкой скосил глаза на Ярославну и Волка.
   Удивительно, но они так, казалось, были увлечены разговором друг с другом, что даже не обращали не малейшего внимания на его экзерсисы.
   Даже слишком увлечены.
   И в глубине сконфуженной, готовой к яростному отпору при тени малейшей насмешки души царевича шевельнулась робкая признательность. И вместо наглой, глупой, вызывающей фразы, зародившейся в его голове во время позорного кувыркания как возможный ответ на вероятную издевку, у него вырвалось нерешительное:
   - Ну, я готов...
  
  
  
   Длился второй час полета.
   Позади осталась полянка с избушкой Ярославны, энергичные руки помахали им вслед и занялись прополкой грядок с морковкой, нахлынула и потихоньку уползла куда-то в район солнечного сплетения тошнота, бесконечные верхушки деревьев, одинаковые сверху (впрочем, и снизу тоже; для Ивана все деревья делились на три породы - елка, береза и ни то, ни другое) успели надоесть в первые десять минут, и теперь царевич сидел нахохлившись на дне бочки и страдал от невозможности вытянуть ноги.
   "В принципе, если сравнивать с путешествием верхом или даже пешком, полет - не такой уж и плохой способ передвижения, особенно на большие расстояния," - рассуждал Иван, напрочь забыв, что еще пару часов назад он был также твердо убежден совершенно в обратном, - "Но только теперь мне становится понятным, почему он не получил широкого распространения среди людей. Конечно, нам, лукоморским витязям, не привыкать, мы и не такое видали, мы привыкли смеяться трудностям и опасностям прямо в лицо, но простые люди - это другое дело, хотя для путешествий по Лукоморью или в другие страны, например, для купцов, или послов, или... ну, или там для еще кого, лучше и не придумаешь... Это ж в три раза быстрее получается! Вот если я бы был царем, ну или хотя бы наследником престола, я бы тогда, пожалуй, приказал придумать что-нибудь такое же, но только посовершеннее. Ну, во-первых, попросторнее. Значительно. И чтобы летать там могли несколько человек, чтобы было с кем поговорить в дороге. И чтобы на полу подушки лежали. А еще лучше, диваны стояли. Или кресла. И чтобы навес какой-нибудь был, на случай дождя."
   Но потом ему пришло в голову, что дождь может быть и косой, и он мысленно добавил: "А окошки застекленные."
   Потом свое мнение высказал желудок, решивший что, пожалуй, съеденного завтрака до обеда не хватит, и Иван продолжал: "А также при пассажирах должен бы был состоять челядинец специальный, который бы их пирожками обносил. В смысле, кормил. И поил тоже." Но остывшие после долгого пути пирожки и холодный чай заголодавшему царевичу не показались достаточно привлекательной перспективой, и он тут же к мысленному проекту решительно добавил переносную русскую печь и повариху к ней.
   Несколько больше сомнений вызвало возможное наличие нужного чуланчика, который все-таки был принят, в конце концов, с той поправкой, что при перелете над населенными пунктами он будет закрываться челядинцем-разносчиком.
   "А все же, если целый день лететь, а то и несколько, то скучновато может быть," - нашел царевич новый изъян в своем детище. - "Пожалуй, надо там будет держать скоморохов команду, песельников и сказителя с гуслями. И запас продуктов и для них тоже. Тогда клети нужны будут, хоть как крути... И людская. Хм, тогда места еще побольше надо. Да это у меня уже целая изба получается! Хотя, ну и что, что изба. Очень даже и хорошо это. И назову я ее тогда... Назову я ее... Как бы это ее половчее назвать... Чевой-то не придумывается. Ну, да ладно. Потом придумаю."
   Но тут сомнение закралось в голову Ивана, и он встревожено и озабоченно заскреб в затылке.
   "А если волшебство откажет в воздухе? Тогда что? Ага! Придумал! Надо управляющему повыше летать приказать, а всем пассажирам метлы выдавать, как у бабок-ежек, перед началом полета, чтобы в случае чего они на них сели - и пошел через дверь по одному!"
   Услужливое воображение Ивана нарисовало ему самого себя с помелом промеж ног на пороге стремительно несущегося книзу его неопознанного летающего объекта, а рядом - необъятного как Родина, бледного, с выпученными глазами боярина Бориса, старейшего Думы, с метлой и супругой своей Федосеею в вытянутых трясущихся руках...
   Нет.
   Что-то во всем этом было неправильно, и царевич с раздражением вымарал эту картину из мыслей.
   "Не будем об этом. Подумаем лучше, как же я все-таки ее назову. "Летающий дом"? "Изба летающая"? "Летный дворец"? Во! Есть! Назову-ка я ее "Изба самолетная"! Такое даже королевичу Елисею не снилось, хотя, если быть справедливым, то на странице тысяча четыреста пятнадцатой... А вообще-то, нет. Все равно не то. Вот. А делать такие, окромя как царским казенным заводам, запретить, а за полет золотом платить. Тем, кто согласится."
   И, поразмыслив над этим предложением, честный Иван со вздохом добавил: "Да только какой же дурак по своей воле туда полезет. Ну, разве только мы, витязи Лукоморья..."
  
  
   * * *
  
  
   На закате караван приземлился на лесной полянке, заложив предварительно такой вираж, что расслабившийся и ничего не подозревающий царевич едва не вылетел из ненавистной бочкотары головой вниз. Впрочем, сама посадка прошла на удивление мягко, и о том, что они уже сели Иван догадался только тогда, когда через край заглянула слегка взлохмаченная голова Серого и изрекла: "Приехали. Конечная."
   Радостного события не смогла испортить даже привычно перевернувшаяся бочка, и Иван с наслаждением растянулся на восхитительно мягкой и душистой траве во весь рост, обняв руками земной шар. "А снится нам трава, трава у до-ома..." - в экстазе зазвучали в голове с детства знакомые строки, внезапно приобретшие совершенно новое, глубокое значение, а блаженная (идиотская) улыбка, расплывшись, заняла все доступное место на измученном угрозами приближения морской болезни лице Ивана.
   Идиллическая картина возвращения блудного сына к матери-земле была прозаически нарушена воткнувшимся у самого царского носа топором.
   Вслед за топором к царевичу вразвалку приблизились его новые сапоги.
   Иван обижено поднял вопрошающий взгляд.
   - Я иду на охоту, Ярославна готовит ужин, а тебе остается хворост, - изложил суть дела Волк. - Возражения, поправки есть?
   Было ли это из-за наступающих сумерек, или на самом деле, но Ивану показалось, что цвет лица Волка тоже несколько далек от идеального. Возможно, это объясняло и необычную краткость отрока.
   Иван подумал, отрицательно качнул головой и стал медленно и осторожно принимать положение "на четвереньках", и только после этого - "стоя вертикально, плюс-минус десять градусов в любой данный промежуток времени".
   Минут через пять, после того, как он уже смог твердо занять позицию под углом в девяносто градусов к поверхности земли, он рискнул наклониться, подобрал топор и неестественно твердым шагом направился в лес.
   В лесу было тихо и прохладно, пахло грибами и сыростью, а зарождающиеся из ниоткуда молочные клубы тумана придавали всему оттенок нереальности. Понятия пространства и времени теряли здесь свои традиционные значения, растекаясь и перемешиваясь с туманом.
   "Как во сне," - подумалось царевичу, - "когда хочешь рассмотреть поподробнее что-нибудь, но стоит приглядеться, как все расплывается перед глазами, ускользает, и видишь, что на самом деле там ничего нет, и не было..."
   Что такое хворост, царский сын представлял весьма смутно, но у него создавалось такое впечатление, что это каким-то образом имеет отношение к деревьям, а раз ему был выдан топор, то значит этот хворост или очень большой, и его придется измельчать прежде чем собрать, или это все-таки какая-то часть дерева, и его придется сперва от него отделить. И в том, и в другом случае этот хворост должен был быть чем-то специфическим, а иначе его просто нарубили (насобирали?) бы прямо у полянки.
   Оставалось только вычислить, что же это именно такое, где его берут, и приступить к выполнению задачи - отошедший от дневных полетных испытаний желудок вежливо, но настойчиво стал напоминать, что вообще-то сейчас уже время ужина.
   Иван продолжал двигаться вперед, раздвигая перед собой жиденькую поросль и туман, доходившие ему до пояса, и беспомощно окидывая взглядом окружающий его лес.
   Ничего такого, при виде чего сразу стало бы понятно, что это именно хворост, и ни что иное, на глаза по-прежнему не попадалось. И несмотря на титанические усилия припомнить что-либо подобное из приключений лукоморских витязей, на ум ничего адекватного не приходило.
   Каждый раз, когда королевичу Елисею случалось ночевать одному в лесу, ему или попадалась избушка (с разбойниками, с Бабой-Ягой, с красной девицей, с тремя поросятами и так далее), или на весьма удобной (без признаков сырости и тумана) полянке уже горел готовый костер, разожженный предусмотрительными путниками (разбойниками, Бабой-Ягой, красной девицей, тремя поросятами).
   В принципе, разбойник, Баба-Яга (она же красна девица) и три поросенка (в багаже) были в наличии, но все равно так, как у Елисея, почему-то никак не получалось.
   Несколько раз Иван пробовал начинать что-то рубить или на ощупь собирать под ногами, но каждый раз перед ним вставал неразрешимый вопрос - а хворост ли это?, и он в растерянности прекращал всякую деятельность.
   Так прошло еще полчаса. И царевич наконец решился. Отчаянно размахивая топором, он обрубил все ветки на высоте человеческого роста на первой попавшейся не-елке и не-березе за какие-то сорок минут, сгреб их в охапку, развернулся и направился к лагерю.
   Быстро темнело.
   Туман густел с каждым шагом, становясь все материальнее, и по плотности уже напоминая взбитые сливки или воздушный крем.
   "Откуда же он берется?" - размышлял Иван, безуспешно стараясь отвлечься от мыслей о том, что Ярославна приготовит на ужин.
   Насколько хорошей была успеваемость юного наследника престола по литературе, истории и географии, настолько жалкими были его познания в естественных науках. Они не казались ему такими же увлекательными, как его любимые дисциплины, а практического применения умению отличать липу от осины или знакомству с анатомией майского жука лукоморский витязь Иван не находил, и поэтому вызубренные по принципу "сдать и забыть" знания не задерживались в монаршей голове надолго.
  
  
  
   Вообще-то, Ванюша был никогда не против подпитать свою эрудицию чем-нибудь интересным или полезным, но не такой ценой.
   Теперь он понял, откуда берется туман.
   Туман берется из реки, которая на данный момент неторопливо просачивалась в его сапоги.
   Когда он уходил из лагеря, никакой воды, кроме как в глиняном кувшине в багаже, поблизости не было.
   Значит, он заблудился.
   Опять.
   Сейчас молочно-белые и такие же прозрачные клубы тумана поднялись еще выше и накрыли царевича с головой. Недолго думая, он начал звать на помощь, но с таким же успехом он мог кричать в подушку - звук затухал еще при выходе изо рта, и Ивану начинало казаться, что он попросту оглох.
   "Главное - не паниковать," - приказал он сам себе, нащупывая на всякий случай за поясом рукоятку топора.
   Хоть он оказался там, где и должен быть.
   Медленно ступая задом наперед, царевич выбрался из воды на берег и остановился. Немного подумав, он бросил охапку веток на землю, сложил ладони рупором и снова заорал: "А-уууууууууу!".
   И в этот раз ему почудилось, что откуда-то издалека (или не очень?) до него долетел ответный крик.
   Иван не поверил своим ушам, набрал полную грудь воздуха пополам с туманом и взревел: "Сергий!!! Ярославна!!!"
   В реке что-то испуганно булькнуло, а справа тут же донесся ровный сильный женский голос. Слов было не разобрать, и из-за тумана было даже похоже, что женщина как будто пела, но Ванюша сразу понял, что это Ярославна его ищет и, не разбирая дороги (не то чтобы эта дорога вообще была, или имелась возможность ее разобрать), он бросился в направлении голоса. Из головы его вылетели все мысли, как будто их там и сроду не было, а осталась одно только непреодолимое желание как можно скорее добраться до источника этого божественного голоса в тумане, туда, где его ждало спасение, блаженство, радость... счастье... забвение... забвение... забвение...
   Голова его кружилась, и он уже не понимал, где он находится, где вода, земля, небо, лес, туман - да и какая разница! - он летел на крыльях восторга, в голове у него был такой же туман, и он ощущал себя одним целым с ним, с ночью, с рекой, - он был счастлив, и счастье переполняло его, и ему хотелось срочно поделится им с кем-нибудь, пока оно не разорвало его на кусочки, но и тогда он бы был счастлив как никогда в своей короткой жизни, потому что он слышал этот неземной голос и приближался к нему с каждым взмахом крыльев.
   О-го-го-го-го-го-го!
   Я лечу-у-у-у!!!
   Смотрите все - я лечу!!!
   ЛЕЧУ!!!
   Смотрите!
   Скорее смотрите - Ярославна, Серый, я л...
   Чьи-то сильные руки обхватили его вокруг талии, волшебный голос умолк, очарование мгновенно растаяло, и Иванушка с ужасом обнаружил, что стоит по пояс в холодной воде, а от человека, прижимающего его к себе, исходит мощный запах водорослей и рыбы.
  
  
  
   Ночь. Заводи. Луна. Русалка. Нет близко Сергия. А жалко... []
  
   Царевич внезапно почувствовал, что желудок его превратился в огромный комок льда, а сердце, пропустив удар, оторвалось от насиженного места и пребольно ухнуло в правую пятку.
   Русалка.
   Иван вспомнил все. Русалки - зеленые женщины с рыбьими хвостами, которые пением заманивают по ночам одиноких глупых доверчивых путников в воду и там их топят.
   Или душат?
   Или обгладывают заживо?
   Или все и одновременно?...
   Стоп.
   Я знаю, что делать.
   На странице девяносто восьмой, где королевич Елисей вот также ночью встретился с кровавой водяницей на проклятом болоте один на один, он смог спастись, орудуя...
   Как будто прочитав мысли царевича, или саму книгу, русалка одним плавным скользящим движением вынула топор из-за кушака своей добычи и рассеяно кинула куда-то себе за спину. Звука падения Иван так и не услышал.
   Или туман поглотил его, или топор улетел так далеко...
   Первая версия нравилась ему гораздо больше.
   - Милана, плыви сюда, я с поклевкой, - когда русалка не пела, голос ее был властным, низким и с хрипотцой.
   Значит, их было двое. Как минимум.
   - Кто попался? - донесся откуда-то справа похожий голос, но понежнее.
   - Лопух, - русалка пожала плечами. - Добыча моя, значит, тебе разделывать. Как договаривались.
   - А я и не спорю, - обладательница второго голоса выступила из тумана по пояс в воде. Смутные очертания женской фигуры проступили лишь когда она приблизилась к ним почти вплотную, и снова в ноздри ударил резкий запах водорослей и рыбы.
   Вторая русалка провела холодной рукой Ивану по лицу.
   -Какой хорошенький...
   Иван тихо порадовался, что сейчас ночь, причем туманная, и не видно, как он дико покраснел.
   - Только не проси меня его оставить, - голос первой русалки звучал ворчливо, но непреклонно.
   - Ну почему, Русана, пусть немножко поживет у нас, я буду за ним смотреть и...
   - Нет-нет, и не упрашивай, - отрезала та, кого называли Русаной. - В прошлый раз ты так же говорила, обещала за ним ухаживать, убираться, а в итоге все пришлось делать мне, и в конце концов он все равно объелся червями и сдох. Только добро переводишь. Поплыли.
   Все это время в душе царевича за доминирующую позицию боролись ужас и изумление. И теперь, пока они все еще были заняты, мутузя друг друга, на первый план, откуда ни возьмись, выскользнул здравый смысл и в немногих словах обрисовал Ивану его ближайшее будущее.
   В соответствии с продолжительностью будущего, многих слов ему просто не понадобилось.
   И Иван решил вмешаться.
   - Кхм. Извините, пожалуйста. Я не ем червей.
   Он почувствовал, как обе головы повернулись к нему, как будто не ожидая, что он вообще может говорить.
   - Тебя никто не собирается заставлять их ЕСТЬ, - с неприязнью произнесла одна из них, по голосу - Русана. - Мы собираемся тебя ими ФАРШИРОВАТЬ.
   - Ой, Русана, смотри - говорящий человек! А я думала, они только кричать умеют. Наверно, нам какой-нибудь особенный достался.
   - И не уговаривай, - упрямо мотнула головой Русана.
   - Да нет, я и не думаю, - слишком поспешно ответила Милана. И тут же добавила: - Ну тогда пусть он еще немножко поговорит, мы все равно никуда не спешим, а второй такой когда еще попадется, - и мягко погладила его по голове.
   - А завтрак?
   - Подумаешь - на пять минут попозже. Ничего страшного. Говори еще, человечек. Ты ведь умеешь говорить?
   Иван понял, что это его единственный шанс предпринять что-то, и другого шанса просто не будет, но он не знал, что ему делать. После того, как он лишился своего единственного оружия - топора - действовать так, как королевич Елисей на странице девяносто восемь, стало невозможно. Да и, откровенно говоря, в глубине своей раздираемой самыми различными эмоциями души Ивану казалось, что у него все равно ничего бы не вышло, даже если топор оставался бы при нем: в "Приключениях лукоморских витязей" почему-то ничего не было сказано, что обычная русалка может одной рукой мертвой хваткой удерживать человека, небрежно жестикулируя при этом другой во время разговора.
   "Потяни время", - успел шепнуть ему Здравый Смысл, уворачиваясь от пинка Отчаяния.
   - Умею, - признался царевич. - Вообще-то, люди все говорят. Наверно, у вас просто не было возможности с нами пообщаться. А ведь люди, наоборот, считают, что русалки умеют только петь. И то только когда...Это... Ну...
   - Охотятся, - радостно подсказала Милана.
   Иван уцепился за это слово.
   - А что вы едите, когда люди не... клюют?
   - Консервы.
   - А-а... мн-н-н... Э-э-э? - осторожно спросил царевич.
   - Иногда поклевка бывает такой хорошей, что Русана заготовляет консервы впрок, - охотно разъяснила Милана. - Я тоже как-то пробовала, мы вместе делали, но мои почему-то через два дня испортились. Русана говорит, что крови много осталось и кости слишком крупные, а я вроде все по рецепту делала, да и при ней же. По-моему, я просто неспособная к кулинарии. Зато пою лучше всех.
   - Болтаешь ты больше всех, - беззлобно проворчала русалка постарше. - Пошли давай, время идет. Еще начинку и маринад готовить - сегодня я тебе помогать не буду, привыкай к самостоятельности.
   - Ну, Русана-а, - гнусаво-капризным голосом избалованной принцессы протянула Милана.
   Милана []
   - Пошли, пошли.
   Русалка сделала еще один шаг в глубину.
   Царевич забился, чуя конец.
   - Отпустите меня! Вы не имеете права! Это негуманно! Мы - братья... то есть, сестры... то есть... Пустите меня! Пустите!!!
   Холодная вода коснулась подбородка. Иван даже не понял, а почувствовал всеми фибрами души, даже при таких обстоятельствах не желавшей покидать давно промокшие пятки, что это - его последнее мгновение на свете, и, не сознавая, что делает, набрав полную грудь воздуха вперемежку с туманом, взревел:
  
   Прощай-те, това-рищи, все по ме-стам,
   Послед-ний парад наступа-ает,
   Вра-гу не сдае-отся наш гор-дый "Коряк"...
  
   И только допев песню до конца, он понял, что он допел ее до конца.
   И от изумления затих.
   - А еще знаешь? - по голосу - Русана.
   - З-знаю.
   - Спой.
   - Слав-но-е мо-ре, священный Бас-ка-а-а-ал...
   И пока звонкий молодой голос усердно выводил повествование о злосчастном бродяге, голова лихорадочно старалась мыслить, по возможности не сбиваясь с такта и не путая слов.
   "Почему они слушают? Что я о них знаю?...мо-лод-цу плыть не-да-ле-е-еч-ко. Так. Русалки. Людоеды. ...в де-е-брях не тро-о-нул... Живут в реке. Поют для привлечения добычи. Поют. ...ми-но-ва-а-ала... Любят петь. Вода. Мамочки, забыл! Сначала! Надо начать сначала!...слав-ный ко-рабль... Любят воду? Понял! ...слав-ный ко-ра-абль... Ой, что я пою?! Песни о воде! Они любят ПЕСНИ О ВОДЕ!...о-о-му-ле-евая боч-чка... То есть, пока я буду петь им про воду, они меня не тронут! Вероятно."
   - Еще, - потребовали обе в голос, как только замолк последний звук.
   - Раски-ну-улось мор-ре широ-ко...
   И опять до конца.
   И когда непререкаемым тоном Милана потребовала петь дальше, царевич решил пустить пробный шар.
   - С удовольствием. Только мне вода в рот попадает, и дыхание сбивается в таком положении. Может, меня можно вертикально держать? Ну, или хотя бы под углом в шестьдесят градусов? А?..
   - Умник нашелся, - неласково высказала свое мнение Русана, но из воды его вынесла и с размаху, как тряпичную куклу, усадила на берег.
   Непроизвольно у Ивана вырвалось порочащее звание лукоморского витязя "Ой!". Потянувшаяся к пострадавшему месту царственная рука тут же была перехвачена русалочьей. Та же участь постигла и неподвижную другую руку.
   - Ну что, устроился? Пой дальше, и не вздумай сбежать, - потребовала Русана.
   - ... - Иванушка открыл рот, и вдруг с ужасом понял, что не помнит больше ни одной песни про воду. А попробовать и спеть что-нибудь другое у него не хватало духа. Если им нравилось слушать про воду, это не значило, что при первых же словах про что-нибудь другое он через секунду не окажется снова в реке, и на этот раз навсегда.
   - Ну?
   - Спой, рыбка!
   И Иван запел.
   - Море, лукоморское мо-о-оре...
   К счастью, пока он пел, изо всех сил надеясь, что русалки не обратят слишком пристального внимание на наличие в лукоморскос море колосьев и прочих предметов, порядочному морю не приличествующих, ему вспомнилась еще несколько песен про разнообразные реки, пруды, заводи и протоки. Но когда после слов "Здравствуй, лукоморское море, я твой тонкий колосок" царевич сразу же начал "Тихие пруды...", Милана несколько смущенно перебила его:
   - Да что ты все о воде, да о воде...
   - ?
   - А про любовь знаешь?..
   - Рано тебе еще такие песни слушать, - сурово, но как-то не очень убедительно возразила старшая русалка.
   - Ну, Русаночка, ну пусть споет.
   - Ну, пусть, - неожиданно легко дала уговорить себя та.
   Про любовь Иван знал.
   Окна дворцовой библиотеки выходили на лужайку, где по вечерам летом в хорошую погоду собирались на гулянки столичные девки да парни. И поскольку голосистыми певцами Лукоморье славилось исстари, а читать младший наследник престола любил больше всего на свете, то репертуар передовой части городской молодежи накрепко впечатался в его память вместе с текстами древних историков и географов, хоть и помимо его воли.
   - Раз-лу-у-ка ты-ы раз-лу-ка... - проникновенно выдохнул Ванюша.
   К концу песни Милана рыдала в голос, а со стороны Русаны неясно доносились крайне подозрительные всхлипы.
   Не желая портить произведенный эффект, он сразу же с надрывом выдал про догорающую лучинушку, затем про три счастливых дня, и завершил второе отделение любовью, похожею на сон.
   Если бы действие этой истории происходило несколькими сотнями лет позже, то этот момент положил бы начало фан-клубу Иванушки. Его бы носили на руках, тискали в объятиях (что, впрочем, уже было) и разрывали на части экзальтированные девчонки неопределенного возраста (что еще может случиться).
   Но дело было здесь и сейчас, и поэтому благодарные слушательницы одной рукой вытирали слезы, а другой надежно держали его за запястья, что несколько угнетало царевича. "Но, с другой стороны, хоть пока не топят," - попробовал успокоить себя он.
   - Дальше! Еще! - стала требовать просморкавшаяся публика, и Иван завел следующую. Голос его начал слегка дрожать.
   "Так меня надолго не хватит," - обеспокоено подумал он.
  
  
  
   Хватило его на дольше, чем он ожидал.
   Иногда просто диву даешься, на что тебя может хватить, если альтернативой является фаршировка червяками.
   Рассвет подкрался исподволь, пока Ванюша дребезжащим шепотом выводил душераздирающие подробности очередных любовных страданий.
   Дослушав до конца, Русана деловито, как ни в чем ни бывало, поднялась на ноги, рывком привела в вертикальное положение Ивана и, не выпуская его руки, сухо скомандовала:
   - Милана, собирай вещи, пошли домой.
   Сердце царевича и его желудок столкнулись на полпути.
   Младшая русалка отошла в сторону на несколько шагов и, судя по всему, начала что-то искать среди травы в тумане. Спустя минуту откуда-то слева донесся ее ворчливый голос:
   - Русана, где моя шаль? Ты ее последняя носила. Куда ты ее дела?
   - Повесила на куст.
   - На какой куст?
   - На единственный, Милана. Давай быстрей, еще с ужином столько возни, и ты тут копаешься.
   - На какой единственный? Ее тут нет. Я его уже семь раз кругом обошла. Вспомни получше.
   - Не надо на меня дуться, я все равно не позволю тебе его оставить, а твою глупую шаль я сейчас найду, и так тебя отругаю!..
   В порыве раздражения русалка оттолкнула Ивана и метнулась на голос.
   Надо отдать должное Ванюше, он понял, что свободен, и что пришел его единственный Шанс только через несколько минут, когда его затекшие, взывающие о милосердии ноги уже отнесли его от проклятого места настолько, что дьявольские визги, уханья и вопли, от которых кровь стыла в жилах, были еле слышны.
   Пронеся хозяина еще несколько саженей, взбунтовавшиеся ноги, которым, похоже, и дела не было до остальных частей тела, уже собирались отказать, как вдруг царевичу показалось, что один из жутких выкриков прозвучал ближе других.
   Иван никогда не подозревал, что усталое, голодное, невыспавшееся, запуганное до смерти человеческое существо с затекшими до потери чувствительности ногами может мчаться с такой скоростью, перепрыгивая при этом через бурелом не хуже породистой скаковой лошади.
   Деревья по сторонам слились в один бесконечный забор, а воздух свистел в ушах, заглушая треск ломающихся веток...
   Но, в конце концов, физиология взяла свое.
   Когда наконец полностью рассвело и его нашел Сергий, Иванушка мог реагировать на все внешние раздражители только слабыми вскриками, в которых, заботливо прислушавшись, его друг смог угадать что-то похожее на "Спасайся, они уже близко."
   После того, как Иван, уже в лагере, оккультными стараниями изумленной Ярославны постепенно пришел в себя, первым делом он рассказал о страшной опасности, угрожавшей ему этой ночью, и как счастливо он избег (из-бежал, точнее) ужасной участи. И в процессе пересказа он со все возрастающей ясностью начинал понимать, что это был его ПЕРВЫЙ ПОДВИГ. Королевич Елисей отдыхает.
   На авансцену выходит Иван Непобедимый.
   Иван Великолепный.
   Иван Завоеватель.
   Иван Покоритель Русалок.
   Уф!..
   Иван задохнулся от переполнявшей его гордости и заканчивал рассказ о победоносном бегстве с высоко поднятой головой и глупой ухмылкой от уха до уха.
   По окончании повествования царевич сделал театральную паузу, и счастливая улыбка достигла своего апогея.
   Наступившую тишину нарушила Ярославна.
   - Иван-царевич, ты молодец. Ты вел себя мужественно, сохраняя присутствие духа...
   Иван почувствовал, что еще одна похвала, и он просто лопнет - раздуваться дальше ему просто было уже некуда.
   Но Ярославна еще не закончила:
   - ... в обстоятельствах, угрожающих твоей жизни. Как ты был уверен. Но, видишь ли, Иван-царевич, дело в том, что русалки - существа довольно редкие, живут замкнуто, и поэтому люди о них мало что знают.
   Иван насторожился.
   А Ярославна продолжала:
   - В частности, они не знают того, что русалки - создания вегетарианские, что пение они любят больше всего на свете, и что сами не осознают свойства своего пения привлекать помимо воли простых сухопутных. Вроде людей. Они чрезвычайно не любят, когда, несмотря на тщательно выбранное уединенное место вдали от цивилизации, их спевки прерываются грубым вторжением какого-нибудь идиотски оскалившегося пешехода (Иван покраснел), и потому каждый раз они стараются напугать его по первому разряду, чтобы когда они позволят ему уйти, он детям своим и сородичам заказал близко подходить к русалкам.
   Иван почувствовал, что воздух из его выпяченной груди выходит с тихим шипением, и сам он становится похожим на продырявленный мячик.
   Герой...
   Подбородок его как-то сам собой уперся в холодную пуговицу кафтана. В глазах предательски защипало.
   - Иван, - строго произнесла ведьма.
   Он нехотя двинул головой.
   - Ты плохо меня слушал. Все сказанное мной в конце не отменяет сказанного мной в начале и не умаляет твоей стойкости и воли к жизни. Я сказала, что ты молодец, и я имела в виду именно это.
   Голова поднялась чуточку повыше.
   И вдруг Ярославна хитро прищурилась и заговорщицки подмигнула:
   - Королевич Елисей отдыхает.
  
  
   * * *
  
  
   Через два дня, вечером, после приземления и тщательного инспектирования багажа, от припасенных в дорогу трех поросят не обнаружилось и следа. Вообще-то, Иван ясно помнил, что после последнего привала в пакете оставался как минимум один окорок, но, заметив выражение чересчур неподдельного недоумения на физиономии Серого, о судьбе его спрашивать не стал. Вместо этого, выставив вперед нижнюю челюсть, царевич непререкаемым тоном заявил, что он идет на охоту и точка.
   К его немалому удивлению, пререкаться с ним никто и не думал.
   Одобрительно кивнув и буркнув что-то невнятное (Иван мог бы поклясться, что это было "Слова не мальчика, но мужа", если бы не знал, что его друг слово "ирония" будет скорее искать на карте, чем в словаре), Сергий вручил ему лук, колчан с десятком стрел и новое изобретение Ярославны - коробочку с пол-ладони величиной, на дне которой покачивалась стрелочка, заостренным концом всегда указывающая в том направлении, где находился сейчас Волк. Вторая такая коробочка покоилась где-то в бездонном кармане порток Серого, и стрелочка ее всегда указывала на царевича.
   "Просто так, на всякий случай," - пояснил тот, и Иванушка, не дрогнув бровью, положил колдовскую приспособу в карман кафтана.
   И только где-то глубоко, под опущенными ресницами, мелькнуло и пропало шальное "я им докажу!".
   - Ну, с Богом, - хлопнул его на прощание по плечу Волк. - Если что - стреляй.
   Царевич, молвив "Разводите пока костер, я скоро вернусь" (и как это королевич Елисей может произносить с выпяченным подбородком монологи на десять страниц и при этом оставаться с неприкушенным языком?) мужественно развернулся и шагнул в лес.
   О чем-о чем, а уж об охоте Иванушка знал все.
   Охотиться было так просто, что его всегда удивляло, почему леса не кишат охотниками, увешанными разнообразными трофеями и с толпой слуг за спиной, несущих еще десять раз по столько. Ведь все, что требовалось от охотника - это взять лук и побольше стрел и вступить в лес. Остальное было делом техники. Встречаешь зверя, стреляешь, взваливаешь добычу на плечо (передаешь прислуге), идешь дальше. И так - пока не кончатся носильщики. Королевич Елисей, например, сразу же, как только начинал охотиться, убивал дичь не меньше кабана или оленя, про это везде написано, ну а если нет, тогда начиналось самое интересное. Да и народная мудрость "На ловца и зверь бежит" только подтверждала теорию Ивана. С народом не поспоришь. Как не такой уж далекий потомок далеко не первой династии венценосцев, царевич впитал это с молоком матери вместе с другими сокровищами лукоморского фольклора, как-то: "Яблоня от яблока недалеко падает", "С кем поведешься, с тем и наберешься", или "Мойте руки перед едой".
   Впрочем, как бы то ни было, после часа блужданий среди чуждых ему деревьев неизвестной породы Иванушка в который раз уже начал подозревать, что, может быть, как это иногда бывает с народными изречениями, это подразумевало совсем не то, что говорилось открытым текстом, а что-нибудь совсем иное, к охоте отношения абсолютно не имеющее. Например, как он - к королевичу Елисею.
   Создавалось впечатление, что в лесу, кроме него, нет и никогда не было ни одной живой души. Ни мышонка, ни лягушки, не говоря уже о какой-нибудь съедобной зверушке. Только круглая как каравай (царевич сглотнул слюну) луна начинала просвечивать сквозь синеющее небо над головой, да тишина, которую не в силах был заглушить даже шум, производимый перемещением незадачливого охотника, пронизывала лес.
   Царевич опустил лук, присел на поваленную сухостоину, уронил голову на руки и
   задумался.
   Охотника из него явно не получалось, а вернуться в лагерь с пустыми руками после такого помпезного отбытия было просто невозможно.
   Никак.
   "Нет, никто и слова не скажет, и Серый уже наверняка поджаривает на вертеле подстреленного глухаря (при этой мысли желудок Ивана зашелся в конвульсиях), НО НЕ МОГУ Я ВЕРНУТЬСЯ ПРОСТО ТАК - ЭТО СЛИШКОМ! В конце концов, это МОЙ поход, МОЙ единственный в жизни шанс доказать всем, и себе в первую очередь, что я чего-то да стою, что я - царевич, будущий правитель, витязь, которому не страшны никакие преграды! А книжки читать и дьячок может. А пока единственное, что я смог - это заблудиться, потерять все снаряжение, жить на милости Сергия и его сестры и попадать на потеху всем из одной нелепой ситуации в другую, еще более дурацкую. Слюнтяй. Раззява. Неудачник. Королевич Елисей постыдился бы даже признаться бы, что знаком с таким. Ничтожество. И если уж ничего хорошего из меня выйти не может, то..." - Иван невзначай поднял голову и остолбенел.
   Согласно лучшим канонам повествования, шагах в десяти от него мирно щипал травку заяц.
   Ничего не подозревающий упитанный грызун с завидным аппетитом (желудок заново забился в агонии) объедал какой-то кустик неопознанной травы и не обращал ни малейшего внимания на голодного хищника вида Царевичей, подвида Иваны, плотоядно впившегося в него глазами.
   Охотник со всей возможной предосторожностью снова натянул тетиву и стал потихоньку подниматься. По зайцам из положения "сидя" не стрелял ни один из героев.
   Хрустнула сухая ветка, невесть откуда взявшаяся под ногой.
   Ушастый вздрогнул и обернулся.
   Евсей []
   Царевич, презрев условности, навел на него лук и уже был готов пустить стрелу, как вдруг...
   Естественно, раз уж на то пошло, это "как вдруг" просто должно было случиться.
   - Не губи меня, Иван-царевич, я тебе пригожусь!...
   Вот оно!
   Началось!
   От неожиданности, что с ним такое вообще когда-нибудь могло произойти, пальцы Иванушки разжались, и лук с глухим стуком упал на траву.
   А стрела с глухим стуком пригвоздила заднюю лапу зайца к земле.
   - У-у-у-у!!! - взвыл заяц. - Ну, я же просил!
   - И-из-звините, - только и смог выдавить из себя потрясенный Иван.
   - Так помоги же, чего стоишь, больно ведь! - потребовал косой, тихонько подскуливая.
   - Я сейчас. Сейчас! - и царевич кинулся к несчастному животному.
   Из глав с триста сорок пятой по триста пятьдесят шестую "Приключений лукоморских витязей" он знал все о первой помощи при стреляных ранах - Елисей со товарищи и их враги применяли в них луки, арбалеты и прочие дротики через каждые десять строчек - и поэтому оказал ее энергично, эффективно и почти профессионально.
   Через некоторое время заяц пришел в сознание. Дико скосив на царевича безумные глаза, неблагодарный длинноухий, не говоря ни слова, отчаянно вывернулся из его объятий, но раненая лапка подломилась, зайчишка жалко пискнул и завалился на бок.
   Иван осмелился:
   - Может, вас до норки донести?..
   Зайца это почему-то рассердило, он презрительно фыркнул, дернул ухом, но потом смилостивился:
   - Ладно, неси уж, что с тобой делать...
   - Вы извините, я не хотел в вас попасть, - виновато оправдывался царевич, неловко заворачивая косого в свой кафтан. - Я вообще ни в кого не хотел попадать, просто я растерялся, когда вы заговорили, я не знал, что...
   - Ты еще скажи, что никогда оборотней не видел, - раздраженно проворчал заяц.
   - А причем здесь... - и тут до Ивана дошло. - Так вы - оборотень?! Но я читал, что оборотень - это человек, который во время полнолуния превращается в волка или медведя...
   - Это было бестактно, - сухо заметил длинноухий.
   - И-из-з-в-вините, - Иванушка почувствовал, что если он покраснеет еще больше, то его лицо в темноте начнет светиться.
   - Ничего. Направо.
   - Ага, понял... - и, пытаясь загладить свою нечаянную бестактность, спросил: - А вы к знахарям обращаться пробовали? Или к колдунам? - Иван считал себя человеком просвещенным, поэтому про врачей он даже не упомянул.
   - А ты как думаешь? - пробормотал заяц. - Под ноги смотри. Сейчас ручей будет. Конечно, обращались. С самого рождения ведь такой позор, - он обреченно вздохнул. - Все в голос говорят, что дурной глаз на меня был положен, порча третьей степени, ничего поделать нельзя. А недавно жена даже приволокла откуда-то какого-то лекаришку.
   - Ну, и?...
   - Шарлатан, говорил же я ей. Истыкал всего меня иголками, крови выкачал больше, чем сосед Викула...
   - Викула?
   - Граф Викула, вампир. Вот, о чем это я? Ах, да, а потом три часа нес какую-то чушь про то, что в моем роду был какой-то Гена, который кому-то изменил, и из-за этого... Налево, через полянку... Потом все прямо... Тебе это о чем-нибудь говорит?
   Ивану показалось, что он услышал в голосе оборотня слабую тень надежды.
   Ему было жаль разочаровывать своего нового знакомого, чья ситуация так была похожа на его собственную.
   - Нет, ни о чем... Действительно, абракадабра какая-то. Но вы знаете, у одного моего друга сестра - ведьма...
   - Хорошая?
   - Вообще-то, я не уверен, может ли ведьма быть хорошей по определению, ведь это слово даже стало нарицательным в лукоморском языке и стало обозначать...
   - Бестолковый. Я спрашиваю, хорошо ли она владеет своим ремеслом.
   На "бестолкового" царевич в конце концов обиделся.
   - Если через час меня не будет в лагере, через полтора часа она найдет меня где бы я ни был, и тогда вы лично сможете убедиться, насколько она хороша, - тщательно выговорил он и многозначительно замолчал.
   - Так она путешествует с тобой?..
   - Со мной и со своим братом, - последовавшее молчание своей многозначностью с легкостью могло посрамить знаменитое лукоморское "елы-палы".
   - Ты не волнуйся, я прикажу своей жене проводить тебя назад немедленно, как только мы доберемся до дома, - пострадавший почувствовал, что перегнул палку, и что она вот-вот может распрямиться со всеми вытекающими последствиями. - И, между прочим, если ты думаешь, что когда я говорил, что я тебе пригожусь, я преувеличивал, то это совсем не так. Если хочешь знать... сейчас налево... если бы не я, то тебя бы съели еще полчаса назад. Сегодня ведь полнолуние, а в нашей деревне пятьдесят дворов, и все жители - родственники. Чужих просто не осталось. Понимаешь?
   - Если бы не вы, - настал черед Иванушки ворчать, - я бы уже как полчаса сидел бы у костра с моими друзьями и (желудок впал в состояние комы) ел жаркое.
   - Жена тебя обязательно угостит ужином, - тут же услужливо предложил косой.
   За ужин царевич сейчас был готов простить все, кроме критики "Приключений лукоморских витязей".
   И простил.
  
  
   * * *
  
  
   Жены Евсея (так звали оборотня) дома не оказалось. По его указанию Иванушка закрыл плотно ставни, задернул занавески и зажег толстую оплывшую свечу.
   - Полнолуние, - извиняющимся тоном проговорил Евсей. - Видать, вышла на улицу.
   Царевич обернулся.
   Перед ним, ослабляя повязку на увеличившейся ноге, сидел на полу невысокий кряжистый мужичок с жиденькой бородкой пучком и отчаянно косящими глазами. Заметив вопросительный взгляд гостя, он пояснил:
   - Если свет полной луны не попадает напрямую на оборотня, он может сам выбирать, какую форму ему принять. А в доме человеку удобнее. А если ужинать ты еще не раздумал, то раздуй угольки в печке, подкинь дров и принеси из ледника утрешнюю кашу и молоко. Мясо не трогай - Варвара голодная вернется, как волк...
   Иван поспешил выполнить все указания хозяина.
   По завершении в список потерь были занесены опаленные брови и ресницы, пара разбитых тарелок и полкорчаги пролитого молока. На поднявшуюся было волну протеста Евсея Иван рассеяно заметил, что могло быть и хуже.
   Или гораздо хуже.
   Насколько хуже, тот выяснять почему-то не стал.
   - А если ваша Варвара сегодня не вернется, как я до своих добираться буду? - жадно поглощая сухую подгоревшую гречку, сквозь набитый рот поинтересовался Иванушка. И не сразу заметил, что хозяин вдруг почему-то вытянул шею и выпучил глаза, таращась куда-то ему за плечо, на печку. И поэтому, когда за его спиной хорошо знакомый голос посоветовал: "Переночуешь здесь", под стол последовала оставшаяся половина молока вместе с корчагой.
   Он обернулся.
   В пламени печи отчетливо проступали очертания прекрасного женского лица, явно наслаждавшегося произведенным эффектом.
   - Ярославна?! Как ты меня нашла?! Как ты это делаешь?! Где ты?!
   - Я-то там, где и должна быть, Иванушка, а вот какая нелегкая занесла тебя в единственную в Лукоморье деревню оборотней ночью в полнолуние... Впрочем, я должна была это ожидать. Это же так естественно...
   Иван насупился.
   - Это ОНА? - заворожено прошептал Евсей, не сводя поочередно своих косых глаз с чудесного явления.
   - Ага, я вижу, слава обо мне идет впереди, - приторно-сладко улыбнулась ведьма. - Это хорошо. Не люблю представляться. А теперь слушай, Ванюшенька. Варвара Евсея не придет до утра - она сейчас с племянниками на пикнике в лесу. Там, где раньше, часа полтора назад, была стоянка разбойников. А утром, вернувшись, сразу заляжет спать - набираться сил для новой ночи. Тебя она не тронет. Если не захочет, чтобы в их роду к зайцу прибавилась жаба. А хозяин позаботится ей это разъяснить. Правда, Евсеюшка?
   - Тебе меня не запугать, - выпятил вдруг впалую грудь смешной мужичок.
   - А я не запугиваю. Я просто объясняю, что надо делать, чтобы все хорошо кончилось, - рассеяно пожала плечами ведьма.
   - Для кого? Для него? - снисходительно мотнул головой Евсей в сторону Ивана. - Царевичем больше, царевичем меньше - тебе-то, ведьме, какое до этого дело? Ученые люди и оборотни всегда были ближе друг к другу, чем ко всяким городским хлыщам. А сейчас он в моей власти. Хочу - милую. Хочу - супружнице скормлю. Что ты мне сделаешь? Да ничего. А если он тебе действительно так дорог, то давай поторгуемся, - раскосые глаза оборотня хитро прищурились. - Ты мне - услугу небольшую, я тебе - парнишку живого.
   - А ты действительно хочешь знать, что я с тобою сделаю? - вежливо поинтересовалась Ярославна, и прямо на выпученных от ужаса глазах оборотня руки его ссохлись, позеленели, ногти выпали и, как листики весной, между пальцами пробились коричневатые пупырчатые перепонки.
   В избе пахнуло болотом.
   Иван был более чем впечатлен.
   Впечатлен ли был Евсей, выяснить не представлялось возможности по причине бессознательного состояния такового.
   Да, впрочем, его мнением никто и не интересовался.
   Королевич Елисей сейчас бы очертя голову бросился на защиту друга, сраженного злыми чарами неизвестного колдуна.
   Иван сделал то же самое, и то, что на этот раз незнакомец был сражен чарами его друга, ничего не меняло для пылкого царевича.
   - Сделай сейчас же как было и извинись перед ним! Так нельзя обращаться с людьми! Ну и что, что он оборотень! Это еще не значит, что с ним можно так поступать!
   Возмущенный Иванушка еще раз, помимо воли, взглянул на руки-лапы незадачливого зайца: "В Шантони за лягушачьи лапки такого размера, наверное, можно было бы получить если не пол-царства, то город приличных размеров - наверняка".
   От такой мысли, не приличествующей истинному витязю Лукоморья, он смутился, закашлялся, покраснел, и чтобы скрыть замешательство, прибавил оборотов, целенаправленно глядя исключительно перед собой:
   - Думаешь, если ты - ведьма, то тебе все дозволено?! Он был добр ко мне! У него была жизнь тяжелая! И детство трудное! Он страдал от собственного несовершенства! Его психосоматический комплекс неполноценности... - нет, витязи так не говорят. Что же говорил Елисей в таких случаях? А, вспомнил! И, прочистив горло, царевич сосредоточился, вызвал в памяти страницу шестьсот сорок пять и выдал:
   - Сгинь, смрадное исчадие преисподней, гнусное порождение омерзительнейшего из... - ой, что это я такое говорю, это же Ярославна, сестра Серого!
   И, к тому же, с дамами так обращаться некультурно.
   Но ведь так говорил Елисей!...
   Как все таки тяжело быть лукоморским витязем...
   - Ты хочешь еще что-нибудь сказать перед тем, как...
   - Да! Никакой опасности ни для кого не было!!! - выпалил Иванушка, но, потом, подумав, добавил:
   - Пока ты не появилась... Он только хотел, чтобы ты ему помогла излечиться, но, наверное, просто не знал, как попросить. За это не наказывают! И в конце концов, я не маленький ребенок, я сам могу о себе позаботиться и выбирать себе друзей!.. - до него внезапно дошло что-то тревожное, зарегистрированное с минуту назад его мозгом, и он осекся.
   - Перед тем, как что?
   Ярославна устало улыбнулась и провещала:
   - Иванушка, свет мой, если бы ты не был другом Сергия, то сейчас Шантони пришлось бы раскошелиться на два города приличных размеров. И это только за передние.
   Царевич прикусил язык.
   Ярославна продолжала:
   - Но если ты хочешь, чтобы мы с Сергием завтра заскочили сюда, чтобы взять твои сапоги и кольчугу для передачи родителям для похорон, я не буду с тобой спорить и все исправлю, как ты требуешь.
   - ?
   - Ты когда-нибудь слышал, чтобы слово "оборотень" употребляли в значении "заслуживающий доверия"?
   - Н-нет, а что?
   - Вот и я - нет. Подумай на досуге об этом. А теперь - спокойной ночи. Позаботься о себе хорошо, немаленький ребенок. Завтра после восхода солнца будь на западной окраине деревни - мы тебя подберем. И привет тебе от моего братца...
   Образ ведьмы в огне стал бледнеть.
   - Постой! Постой! А как же Евсей?! Он же не может оставаться таким на всю жизнь?! - метнулся к печке царевич.
   - Заклинание рассеется к обеду, - донесся слабый голос издалека. - Но при необходимости я всегда смогу найти денек-другой, чтобы восстановить его, на этот раз - навсегда, так и передай своему... другу...
  
  
   * * *
  
  
   Первым в зависшее над печной трубой корыто запрыгнул Серый, потом втянул Ивана. Отчаянно щелкнули в воздухе мощные челюсти, и одним сапогом в гардеробе царевича стало меньше.
   - Готовы? - обернулась Ярославна.
   - Поехали! - махнул рукой отрок.
   Иванушка перегнулся через край своего воздушного судна и глянул вниз. В бледнеющем свете полной луны белели клыками ощеренные пасти и горели дьявольским зеленым огнем глаза. Еще один громадный волк, изогнувшись, выпрыгнул из стаи. Иван отшатнулся. Он только сейчас понял, чего избег по счастливой случайности по имени Сергий, и тошнота подступила к горлу. Он закрыл глаза, хотел сглотнуть, но шершавый язык на пару размеров больше обычного поворачивался с трудом, а во рту было сухо, как в пустыне Самум.
   Ярославна взяла курс на запад, но не раньше, чем сделала прощальный круг над евсеевой избой, вокруг которой, казалось, собрались все оборотни округи. Тающая под лучами невидимого пока еще солнца темнота буквально кишела серыми спинами и зелеными точками. Ведьма буркнула себе под нос нечто невнятное и жестом сеятеля со знаменитой картины кинула что-то в самую гущу завывающих злобных тварей.
   Вой достиг своего пика, прервался, мгновение стояла тишина, и вдруг изо всех нечеловеческих глоток разом вырвался оглушительный рев, тут же сменившийся кровожадными воплями и пронзительными визгами боли.
   - Что случилось? - силясь перекричать поднявшуюся какофонию, царевич припал почти к самому уху друга. - Кого это они?...
   Тот лишь пожал плечами.
   Летающий караван не спеша удалялся с места загадочного побоища.
  
  
  
   Задремавший на тюках в грузовом корыте Иванушка проспал до самого привала, но сон его был неровным, со стонами, вскриками, метаниями, и мог он воздушное свое путешествие закончить раньше времени на земле, если бы не верный Серый. Снился усталому витязю Лукоморья бедолага Евсей, так и не пришедший в себя после учиненного ему славной Ярославной нервного потрясения, неожиданное появление отрока Сергия, бой с невесть откуда взявшимися оборотнями, разлетающиеся в щепы ставни, отчаянное бегство на крышу, и Ярославна, с торжествующей усмешкой пролетающая мимо: "Я же тебе говорила!!!" На этом моменте он отчаянно прыгал ей во след, промахивался мимо ступы, и вверх тормашками летел в разверстые пасти волков под декламацию ведьмы: "Сгинь, смрадное исчадие преисподней..."
   От толчка при приземлении Иван с облегчением проснулся, и тут же почувствовал себя до крайности разбитым и невыспавшимся. Но засыпать прямо тут же он слегка поостерегся. "Какие сны в том смертном сне приснятся..."
   - Сергий, Ярославна, спасибо, что вытащили меня оттуда... - смущенно проговорил царевич. - Наверно, не стоило мне туда с ним ходить, но так все получилось... Я нечаянно подстрелил его, пока он был зайцем, и не мог его бросить на произвол судьбы, одного, беззащитного, в лесу...
   - Так это он лишил нас ужина!
   - Нет, о том, что я ему помог я не жалею, но мне жаль, что все снова так вышло... нелепо... Ведь если бы ты, Серый, меня не нашел, это была бы последняя ночь в моей жизни... Правда, если бы Ярославна не напугала его так, а пообещала его вылечить, может, он бы и договорился с остальными, и все обошлось бы мирно. Ведь пропустили же они нас, когда я его нес...
   - Гадание на кофейной гуще, - фыркнула ведьма.
   - Да, конечно... Вот поэтому я и говорю, что с королевичем Елисеем такого случиться не могло, - грустно глядя в землю, снова вздохнул Иван.
   - Не кручинься, царевич, утро вечера мудренее, а за битого двух небитых дают, лишь бы урок впрок пошел, - приобнял друга за плечи верный Волк.
   - Пошел, - криво улыбнулся Иванушка. - Хоть один, да пошел. Например, я теперь знаю, что такое хворост.
   - Ну, тогда Сергий идет на промысел, и через полчаса начинаем готовить завтрак, - подошла к ребятам ведьма.
   Иван, уже сделав несколько шагов в чащу, вдруг вспомнил что-то и обернулся:
   - Ярославна!
   - Что, милый?
   - Что ты сделала с оборотнями, когда мы уже улетали?
   - Преподнесла небольшой урок, и всего-то. Не ты один в них нуждаешься.
   - Почему они там так вопили? Ты их заколдовала?
   - Что ты, Иванушка, как я могла!
   - А что тогда? Ты же нашептала там что-то?
   - Самое безобидное заклинание, какое только можно представить, только слегка усиленное. Ну, или не слегка...
   - Какое?
   - На хороший аппетит.
   - То есть, они друг друга съедят?!
   - Нет, что ты, конечно не съедят! Но закусают.
  
  
  
   Царевич с огромной охапкой хвороста собирался уже повернуть назад к лагерю, как вдруг услышал, что его кто-то зовет.
   - Иван!
   - Иван!
   - Скорее сюда!
   - Мы выступаем!
   Голоса были незнакомые. Они то приближались, то отдалялись, звуча со всех сторон одновременно. И хотя угрозы в них не было, Иванушка, еще не успокоившийся после ночных событий, почувствовал себя неуютно.
   "Кто бы это мог быть? Я в этих краях никого не знаю, и меня никто... А если это оборотни? Так быстро? Вряд ли они уже успели бы нас догнать. И зачем им меня звать? И куда они выступают? И почему я от этого должен торопиться? Как же, сейчас возьму и приду. Ждите."
   Показалось, что очередной выкрик прозвучал совсем рядом, и Ванюша, во избежание чего бы то ни было, исключительно на всякий случай, быстро юркнул под ближайший малиновый куст, прихватив с собой и свою ношу.
   - Ой, - отчетливо произнес куст.
   Иван застыл.
   - Зачем вы толкаетесь? - выразительно поинтересовался куст.
   - У меня кинжал, - осторожно соврал Иван.
   - А у меня - армия.
   И тут только царевич углядел, что справа от него, на корточках, сидит человек в зеленом кафтане и маленькой зеленой круглой шапочке, и лицо у него тоже зеленоватого оттенка. Большие влажные карие глаза выжидательно смотрели на пришельца.
   - Так это вас ищут?
   - Меня.
   - Вы - Иван? Вы - генерал?
   - Да, я Иван. Нет, я не генерал. Скорее наоборот.
   - Наоборот генерала - это кто?
   - Пленный. Заложник. Проводник. Они пришли ко мне домой и сказали, что если я провожу их до Лукоморска, то они за это мне ничего не сделают. Они хотели пройти тайными тропами и напасть на столицу внезапно. Кто-то сказал им, что никто не знает здешних мест лучше меня. И я действительно их не знаю.
   - Так они захватили вас в плен?! - королевич Елисей внутри Ивана встрепенулся, как старый конь при звуке боевой трубы. - Я вас спасу. Мы предупредим царя, и наша армия разобьет их в пух и прах! Следуйте за мной, - и он театральным жестом отшвырнул от себя хворост.
   - Спасибо, но я бы этого не хотел.
   - Чего не хотели?
   - Ничего из предложенного вами, молодой человек. Ни следовать, ни разбивать. Они, в общем-то, неплохие ребята, и за год я к ним почти привык, как к родным.
   - Поче... Сколько?
   - Да, юноша. Вот уже год, как я вожу их тайными тропами вокруг своей деревни. Как давно это началось!... И я даже уже привык, что они называют меня Иваном... А тут вы напомнили мне снова всю эту историю с начала...
   - А разве...
   - Нет, юноша, я просто ждал настоящего Ивана у него дома, когда за ним пришли валенцы и спросили, не я ли буду Иван. Я сразу заподозрил, что они затевают что-то нехорошее, и пожалел соседа - у него тогда было девять детей, а я - вдовец, и дети у меня уже взрослые, и я сказал, да, это я, я есть Иван, я сделаю вам хорошо, пойдемте, куда вас отвести...
   - Но тогда же вы - герой!
   - Иван!
   - Где вы, почтенный? - раздалось совсем близко.
   - Ну, мне пора, - поднялся мужичок, поддергивая штаны. - Я не хочу, чтобы они вас таки видели, молодой человек. Им еще рано.
   - То есть, как? Почему не хотите? Почему рано? Кто вы тогда на самом деле? Из какой вы деревни? - забросал царевич вопросами уходящего проводника. - Как вас зовут? Как вас по-настоящему зовут?... Уважаемый!... Почтенный!!!... Постойте!... Не слышит...
   - Моисей... - вдруг слабо донеслось до него.
  
  
   * * *
  
  
   На второй день вечером, абсолютно без приключений прибыв к границе Лукоморья, Ярославна высадила товарищей на краю леса, метрах в ста от дороги, и в стольких же - от большого добротного постоялого двора в полукилометре от маленькой деревушки. Подарив на прощанье им обоим амулеты, позволяющие понимать и разговаривать на любом существующем языке, чмокнув брата в макушку, а зардевшегося Ивана - в губы, ведьма вскочила в свою боевую ступу, гикнула, свистнула, и весь порожний теперь караван умчался, дав на прощанье широкий круг над головами наших искателей приключений на определенные части своей анатомии.
   На постоялый двор "Козьма Скоробогатый" тяжело груженые друзья ввалились, ловя ноздрями витавшие вокруг ароматы кухни и предвкушая огромный аппетитный ужин.
   Результаты превзошли все ожидания. Едва хозяин увидел утомленных и проголодавшихся путешственников, он сорвался с места и мигом подлетел к ним, подхватив из ослабевших рук царевича узлы с багажом.
   - Чего изволите, господа хорошие? - изо всех пор его заплывшего жиром лица гостеприимство буквально сочилось, а уголки рта уползли в район ушей, и все еще не остановили свое перемещение. Его более чем округлая фигура не просто говорила, а излагала в мельчайших подробностях фирменное меню заведения, изобилующее жирами, углеводами и пережаренным маслом.
   Волк вальяжно ухнул свою часть поклажи на пол, подбоченился, отставив правую ногу, и, прищелкнув пальцами, произнес:
   - Все!
   - Будет исполнено, - прогнулся хозяин и гаркнул:
   - Марьяна! Все, что есть - мечи на стол! Баре ждать не любят!
   - Гут, - удовлетворенно кивнул Серый, подмигнул Ивану - мол, учись, как надо. - А теперь веди нас наверх, покажи нам наши комнаты. Самые лучшие!
   - Пожалте, господа, пожалте, хорошие, - и хозяин, как мячик, выпущеный из катапульты, помчался вверх по винтовой лестнице, гремя ключами на ходу.
   Номера Волка и Ивана были рядом, в самом конце длинного коридора. В обеих комнатах было по большому окну, выходящему во двор, широкой мягкой кровати с балдахином, тумбочке, столу и резному гардеробу необъятных размеров. Стены были оклеены голубыми полосатыми обоями в веселенький желтенький цветочек.
   - Гут, - еще раз похвалил Серый, окинув обстановку прищуренным глазом знатока. - А что, хозяин, можно ли купить у тебя коней? Хороших, конечно.
   - Можно, можно, господа хорошие, отчего же нельзя, - взмахнул пухлыми ручищам пан Козьма, как он успел представиться. - Есть у меня коники, как специально для вас берегу. Молодые, горячие...
   Царевич вздрогнул.
   - ...звери, а не коники! Всего за ничего уступлю, сущие пустяки. За таких коников - это вообще даром!...
   - Ладно, - важно промолвил Серый. - После ужина посмотрим. Или утром. Да смотри, утром нас не буди, как встанем - так встанем. Но завтрак чтобы горячий был. И побольше.
   - Как прикажете, господа хорошие. Ваша воля, пане, - снова раскланялся пан Козьма.
   Ужин был хорош.
   Хозяин собственноручно подкладывал гостям все новые и новые блюда, на все лады живописуя их достоинства. Впрочем, друзей не надо было долго уговаривать. Должное восхитительной, хоть и чересчур пряной кухне "Козьмы Скоробогатого", а также его фирменной сливовой наливке они отдали от всей души, и даже не заметили, как разомлели, как усталость и истома разлились по телу, а глаза начали сами собой закрываться.
   Тряхнув головой, Волк вскинулся с усилием:
   - Все, хозяин, спасибо твоему дому, а хватит нам откушивать, пора на покой. За ужин завтра рассчитаемся, за все вместе.
   - Как изволят пане, - склонил толстый загривок пан Козьма. - А вот давайте только на прощание... перед сном, то есть, попробуйте еще наш паприкашик из зайчика с перечным соусом... Марьяна у нас такая мастерица на энти штучки, чудо-девка...
   И тут же крикнул:
   - Марьяна, господам в нумера водички в кувшинах поставь, а то поди, небось, ночью им попить захочется с твоих перецев-то! Да кружки не забудь, растяпа!
   - Почему она у вас все время молчит? - спросил Иван.
   - Да немая она от рождения, вот, из милости только взял, душа у меня добрая, от того и страдаю, от доброты своей да доверчивости.
   - Взял, да не прогадал, - полупьяно ухмыльнулся Волк. - С такой стряпухой от постояльцев, поди, отбоя нет?
   И только тут он заметил, что те немногие крестьяне, что сидели в общем зале с вечера, потягивая наливку, куда-то уже запропали, а за окошками - чернота непроглядная, и только слышно, как где-то во дворе работники задают корм скоту да носят воду.
   - Слушай, Сергий, кажется мы немного припозднились, - ткнул Иван его локтем в бок. - Хозяева уже спать хотят, да и нам пора, мне кажется...
   - Все, все... Уходим. По коням, Иванушка! Айда за мной, на боковую!
  
  
  
   Снилась отроку Сергию пустыня Самум. Палящая жара - снаружи и изнутри. Воды! Воды! Хоть каплю воды! От невыносимого зноя плавился песок и тек по каменному дну золотистыми ручьями. Попробовал Серый отхлебнуть из того ручья - и слезы брызнули из глаз - обжигающий вкус перца опалил ему рот и глотку, и в желудке разгорелся перцовый пожар, мгновенно охвативший все тело...
   С душераздирающим стоном Волк сел в кровати.
   - Хозяин... Каналья... Чтоб тебя на том свете так потчевали...
   И тут он вспомнил про кувшин, который должен находиться где-то тут, в комнате - он ясно помнил, как вчера вечером пан Козьма приказал немой служанке... да, Марьяне... принести и поставить им в комнаты по кувшину с водой. И по кружке. Впрочем, если он доберется до кувшина, то кружка ему не понадобится. В этом он был абсолютно уверен.
   Чиркнув спичкой, Серый сразу обнаружил свечку, кувшин и кружку. Все было заботливо расставлено на прикроватной тумбочке - только руку протяни. Подпалив фитилек, Серый с блаженно улыбкой предвкушения ухватил кувшин двумя руками, и вдруг ему почудилось... или нет... что из-за стены, из Ивановой комнаты, доносятся какие-то непонятные звуки. То ли топает кто-то, то ли что-то падает... Кто-то вскрикнул...
   Отшвырнув кувшин в угол, одним прыжком очутился он на ногах и, подхватив на ходу свой меч, как был, в одной рубахе, кинулся в коридор. Толкнул дверь номера Ивана - заперто. Изнутри.
   Как он ему и наказывал.
   - Иван! - громким шепотом позвал Волк.
   Никто не отозвался.
   До слуха Серого донеслась какая-то возня, сдавленный хрип, что-то с грохотом упало.
   Не раздумывая больше ни секунды, Серый разбежался, и изо всех сил налетел на дверь плечом.
   И присел.
   "Сломал!!! О-у-у-у!!! Больно-то как! Ой-е-е-е!!!"
   Дверь даже не дрогнула.
   Тогда, перехватив меч в здоровую руку, парнишка сделал то, что надо было делать сразу, подскажи ему это основательно залитые сливянкой мозги.
   В считанные секунды дверь и запиравшая ее изнутри щеколда были изрублены в щепы. С мечом наготове, ворвался Серый в комнатку, сделал несколько выпадов, упал, перекатился в угол, вскочил на ноги, выставив меч вперед, и огляделся.
   Никого.
   Комната была пуста.
   На полу валялась опрокинутая тумбочка.
   При слабо мерцающем огоньке свечи он еще раз внимательно оглядел все вокруг.
   Ни одной живой души.
   И ни следа Ивана.
   Откуда-то снизу доносился шум и топот - наверно, потревоженный хозяин или работники собирались прибыть на место происшествия.
   Если тут что-то произошло.
   Что же здесь произошло?
   Где царевич?
   - Иван! - еще раз позвал Серый, и чуть не взвизгнул.
   В голую коленку ему ткнулось что-то холодное и влажное.
   - М-ме!
   В коридоре послышался топот нескольких пар ног.
   У комнаты Серого шаги приостановились, как будто люди заглядывали внутрь, потом дверной проем загородила чья-то массивная фигура, потом еще одна, и еще.
   - Эй, где вы там? - рявкнул голос пана Козьмы.
   - А добавить "господа хорошие"? - не удержался Серый.
   И тут же пожалел об этом.
   Что-то просвистело в сантиметре от его щеки. Отчаянно звякнуло разбитое стекло у него за спиной.
   Арбалеты!
   - Целься лучше! Давай следующий!
   Вторая стрела вонзилась в подоконник. Если бы Волк еще стоял там, она пригвоздила бы его намертво.
   Но мгновением раньше, все еще сжимая в левой руке меч, он в сальто вылетел из окна, выбивая спиной остатки стекла, и пропал во тьме.
  
  
   * * *
  
  
   С первыми лучами солнца начиналось утро в Леопольдовке.
   Орали петухи.
   Хлопали ворота, выпуская скотину на пастбище.
   Хлопал кнут пастуха.
   Хлопала глазами тетка Серапея, недоверчиво разглядывая сушившиеся на веревке во дворе сорочки и сарафаны.
   Или, вернее, то, что от них осталось.
   Резкий, ушераздирающий звук, какой обычно издает циркулярная пила при распилке дерева кебрачо, заставил петухов умолкнуть, ворота - распахнуться настежь, а пастуха - подпрыгнуть и выронить кнут.
   - Украли-и-и-и-и-и-иииии!!!!!.....
  
  
   * * *
  
  
   Немая девка Марьяна, стряпуха и прислужница с постоялого двора "Козьма Скоробогатый", с покупками вышла из деревни.
   Когда она проходила мимо ореховых кустов, росших как раз на полпути между деревней и двором, кто-то сильный и ловкий заломил ей руку за спину, приставил к горлу что-то острое и затащил в зеленые насаждения.
   Она обреченно вздохнула и приготовилась к самому лучшему.
   - Не оборачивайся, - дохнули ей в ухо перегаром. - Ты родом не из этой деревни? Если "да" - кивни, "нет" - мотни головой.
   Марьяна осталась неподвижной.
   - Ну, гово... В смысле, кивай! Из этой или... А, понял. Попробуем по другому. Ты родом из другой деревни?
   Кивок.
   - Родственники там остались?
   Качание.
   - Ладно, все равно. Слушай меня внимательно, два раза повторять не буду. Сейчас ты, никуда не заходя, отправишься в свою родную деревню, где бы она не находилась, или в любую другую, или к черту на кулички, и вернешься сюда, если захочешь, не раньше, чем через неделю. О нашей встрече никому не... А, ну, это и так ясно. Ты меня поняла?
   Кивок.
   - Ты это сделаешь?
   Качание.
   В голосе зазвучала сталь.
   - Или через минуту ты уходишь из этих мест на все четыре стороны, или через две минуты я отрежу тебе голову. У меня сегодня очень плохое настроение, ей-Богу.
   Из-под лезвия выступили капельки крови.
   - Ты мне веришь?
   Энергичный кивок.
   - Ты сделаешь, как я тебе сказал?
   Два энергичных кивка.
   - Гут.
  
  
   * * *
  
  
   Пан Козьма оторвался от пересчитывания денег и уставился на робко топтавшуюся в дверях девочку лет четырнадцати-пятнадцати в застиранном сарафане и рубашке, размеров на пять больше, чем их хозяйка. Темно-русые волосы были заплетены в нелепую косичку с мышиный хвостик, перетянутую кожаным ремешком.
   - Ну, чего тебе?
   В ответ на него глянули широко распахнутые доверчивые серые глаза.
   - Вы - пан Козьма?
   - Да, я. Что ты хотела?
   - Я - четвероюродная сестра вашей прислужницы Марьяны. Я только этим утром пришла в Леопольдовку, чтобы разыскать ее и сообщить одну очень важную новость из дома - ее единственная прабабушка при смерти, и хотела бы повидать свою правнучку перед тем, как навеки закроются ее слепые очи. Я встретила Марьяну, когда она выходила из лавки, и она сразу же, не теряя ни минуты, помчалась в родную деревню.
   - Да?
   - Да, и очень быстро, она не хотела бы опоздать, чтобы потом навеки корить себя, что была недостаточно тороплива.
   - Ну, и?...
   - Перед тем, как умчаться прочь, она попросила меня передать вам вот это, - и девочка протянула корзину с товаром толстому трактирщику.
   - Попросила?
   - Ну, не то, чтобы попросила, а сунула корзину мне в руки и толкнула в направлении вашего хозяйства, - пояснила девочка.
   - Я и не знал, что у нее есть родня, - проговорил пан Козьма, перебирая и пристально рассматривая покупки.
   - Вот, есть...
   - А сдача где?
   - Какая сдача? - огромные глаза излучали искренность и непонимание.
   Трактирщик внезапно выбросил вперед руку и схватил девочку за запястье.
   - Такая сдача. Тридцать копеек. Она ее тебе не передала разве?
   - Н-нет...
   - Или передала? - изогнувшись всей тушей, пан Козьма впился взглядом в испуганное лицо девчушки.
   - Нет, она мне ничего не передавала, честное слово!
   - А откуда я знаю, может, ты врешь. Г-гы! Честное слово! - почему-то толстяка это рассмешило.
   - Нет, дяденька, я правду говорю. Она отдала мне корзину, сказала... ну, объяснила, что вернется не раньше, чем через две недели, и убежала...
   - Вернется, значит, говоришь... А, может, не вернется. А тридцать копеек моих пропадут. И готовить-стирать-убирать кто мне тут будет? Где я еще возьму такую ду... такого делового работника, а?
   - Не знаю, дяденька...
   - Не знаю... - ворчливо передразнил ее трактирщик. - А я вот знаю. Раз ты ей родственница, раз по твоей милости я ее лишился на две недели, и тридцати копеек тоже, вот и будешь ты за нее это время отрабатывать. И тридцать копеек.
   - Так ведь, дяденька... - девчонка испуганно рванулась.
   - И, к тому же, ты же не хочешь, чтобы я уволил Марьяну, и на ее место взял другую, а, девушка?
   - Нет, но я...
   - Ты же любишь свою тр... шес... пя... четвероюродную сестру?
   - Да...
   - Вот и прекрасно. А сейчас ступай, приготовь нам завтрак, а потом накорми скотину, почисти стойла, наноси воды. Приедет мясник с помощником за скотом - проводи их сюда, ко мне. Сразу подай чаю с сахаром. И сама на кухне можешь попить. Я ведь добрый и заботливый хозяин, если все делается по-моему, и не задаются лишние вопросы, - с этими словами пан Козьма с силой стиснул руку девчушки так, что на глазах ее выступили слезы. - Понятно?
   - Да...
   - И называй меня "хозяин".
   - Да... хозяин...
   - Хорошая девочка. Кухня вон там, направо.
   Она повернулась, чтобы пойти, но он окликнул ее.
   - А как звать-то тебя, девица?
   Прекрасные серые глаза, полные слез, доверчиво взглянули на него.
   - Аленушка...
  
  
  
   Коровы были на пастбище.
   Лошади ели сено.
   Овцы ели сено.
   Свиньи сено почему-то есть не стали.
   Оставались козы - и все.
   Серый бросил в загородку с козами пару охапок сухой травы, потом, подумав, еще одну. Вертлявое настырное стадо бросилось к завтраку, отталкивая друг друга, и он с облегчением вздохнул. Оказывается, что отсутствием аппетита страдали только свиньи. Хоть животные и принадлежали этому гнусному Козьме, Волк, в глубине души был добрым человеком, и не хотел морить голодом ни в чем не повинную скотину.
   Он уже хотел уйти, как вдруг его внимание привлек снежно-белый козленок, привязанный в глубине загородки. Он не мог приблизиться к кормушке - веревка была слишком короткой - и не стремился к этому. Он лежал по собачьи, на животе, вытянув передние ножки и положив на них голову, и из выразительных серых глаз медленно катились крупные слезы.
   Острая жалость как шилом кольнула сердце Серого, и он одним махом перескочил через заборчик и оказался в загоне.
   Первым делом он отвязал с шеи козленка веревку. Животное приподнялось, коротко глянуло на него мутными от слез глазами, и снова безжизненно опустило голову.
   - Ну, иди, поешь, бедолага, не расстраивайся, все будет хорошо, - неуклюже-ласково погладил по рогатому лбу животину Волк.
   И явно не ожидал такой реакции на свои неловкие утешения.
   Козленок мгновенно вскочил на ноги, дико оглянулся, затем уставился прямо ему в лицо, мотая башкой, как будто для того, чтобы согнать слезы, а потом внезапно ухватил зубами торчащие концы Сергиева Аленушкиного Серапеиного платка и изо всех сил дернул, да так, что сорвал его с головы своего утешителя.
   Из горла козленка вырвалось торжествующе-счастливое "М-ме!!!", и от переполнявшей его маленькую козлиную душу радости перекувыркнулся он через голову три раза, и растянулся среди сена, перепуганных коз и неубранного навоза перед остолбеневшим Серым Иван-царевич собственной человеческой персоной.
   - Иван! Иванушка! Чтоб я сдох - Иванушка!!!
   Сильные руки подхватили царевича, поставили на ноги и облапили так, что ребра захрустели.
   - Иван! Иванко! Ну и напугал же ты меня, черт полосатый! Я же думал, с ума сойду! Был человек - и нет человека!
   - Сергий! Как я рад тебя видеть! Я думал, что бросил ты меня, или убили тебя, или заколдовали тоже...
   - Что ты такое городишь, царский сын! Как я тебя могу бросить?! Разве не друзья мы? Разве я не обещал, что буду с тобой, пока мы твою птичку не добудем? Разве не говорил, что пойду за тебя в огонь и в воду?
   - Вообще-то, нет...
   - Но подразумевал.
   - А-а...
   - А что вообще случилось-то, Иванушка? Одну минуту тут козленок на привязи, другую - ты носом навоз роешь. И куда ты подевался тогда, ночью? Чую я, что змеюка эта трактирщик тут лапу свою нечистую волосатую приложил, а понять, в чем дело - не могу. Я ведь волшебников за версту чую, с закрытыми глазами в толпе узнаю, а тут - ничего. Нет у него дара. И у работников его нет. Не мог он тебя вот просто так заколдовать!
   - Не мог бы - не заколдовал, - хмуро возразил Иван. - А как - я и сам толком не понял. Помню, как по комнатам мы с тобой разошлись. Помню, как ночью с Марьяниной стряпни пить захотел - страсть. Зажег свечку, прихлебнул из кувшина, и... - царевича передернуло.
   - Что случилось?
   - Я даже не понял, как все и произошло. Вот как ты сказал - одну минуту человек, другую - маленький такой, на четвереньках, и слово сказать не могу - как ни силюсь, а все какое-то меканье получается. Хочешь, смейся надо мной, Сергий, а только мне так страшно никогда еще в жизни не было. Сообразил я, что задвижку открыть надо, тебя разбудить, а не могу никак - рук-то нет, копыта... Заметался я тогда...
   Волк схватил Иванушку за плечи, заглянул в лицо, и облапил пуще прежнего.
   - Это ты, царевич, надо мной, дураком полупьяным, смейся... Ты ведь своими прыжками тогда, может, мне жизнь спас. Может, если бы не ты - неизвестно, что со мной бы было. Я ведь также от жажды проснулся, только попить захотел - да твои скачки услышал...
   Серый осекся, Иван вырвался из его объятий, и глаза их встретились.
   - Вода! - выдохнули они в один голос.
   - Но откуда? Как? - недоуменно взмахнул руками Волк. - Наговорить на воду, конечно, можно, но ведь такое мощное заклинание не каждый волшебник сможет осилить, а тут - трактирщик сиволапый! Ну не мог он этого сделать, не мог, чем хочешь поклянусь!
   - Постой, - ухватил его за запястье Иванушка. - Конечно, это ерунда, сказки детские...
   - Говори.
   - Да нет, глупости конечно... Но я слышал от своей няньки в детстве, что в ее родной деревне жила одна старуха, сестра подруги которой знала одного ямщика, который однажды вез человека, который был знаком с одним... Короче, нечто похожее однажды случилось с одной девочкой оттого, что она попила воды из следа, оставленного то ли свиньей, то ли медведем...
   - Из следа?... Воды попила?...
   - Ну да... Я же говорю - чепуха какая-то, просто к слову пришлось, вспомнилось... Вот была бы здесь Ярославна - она бы быстро во всем разобралась.
   - Если бы сеструха моя была здесь - такого вообще бы не случилось, - угрюмо изрек Волк. - А насчет следа - возможно, в этом что-то и есть... Знаешь, есть у меня одна мыслишка... Посиди-ка ты пока здесь, а я все хозяйство евойное хорошенько обойду. Да смотри, отсюда - ни шагу, - Серый повязал заново платочек и двинулся к загородке.
   - Стой! - вдруг ухватил его за сарафан Иван. - Какой же я низкий эгоист!
   - Да? - обернулся Волк.
   - Да. Самое-то главное я забыл. Ты знаешь, что он так поступает с каждым богатым путником, который у него останавливается?
   - Что-о?!
   - Все козы, овцы, коровы, свиньи здесь - это все когда-то были люди. Он их всех заколдовал - кого раньше, кого позже. Чем дольше человек находится в зверином обличии, тем больше становится похожим на самое обыкновенное животное, и потом уже сам не может вспомнить, что раньше он был кем-то другим.
   - А ты откуда знаешь?
   - Видишь - вон там, в загоне напротив, баран на нас смотрит?
   Серый оглянулся - действительно, черный баран, приподнявшись на задние ноги, неотрывно следил за ними, беззвучно раскрывая рот и, казалось, хотел что-то сказать.
   - Это лукоморский купец, Демьян Епифанов, их торговый дом - один из самых богатых у нас. Его превратили около недели назад. Он и его приказчики ехали домой из Вондерланда с товаром. Их Козьма сделал жеребцами, вон они, буланый и соловой, там, подальше, видишь?
   - А хороши...
   Царевич метнул на друга гневный взгляд.
   - Шучу, - пожал плечами Волк.
   - Они уже стали забывать, что еще неделю назад они были людьми, видишь? Они на нас не реагируют. Демьян сказал, что они сразу впали в отчаяние, и полное превращение закончилось быстрее. А он сопротивлялся, поэтому смог пока сохранить в себе человеческое. Был еще возчик, ему показалось, что его превратили в быка, но после той ночи он его больше не видел.
   - Ну, трактирщик... Козьма, значит. Скоробогатый, - в голосе отрока Сергия зазвучали нехорошие нотки; нотки, которые обычно слышатся в звоне острой стали и предсмертных хрипах. - Ну, держись, лапик, рассердил ты меня теперь по-настоящему. Я, конечно, и сам не подарок, но тут дело другое. Ты знаешь, что он потом этих людей на мясо продает?
   - Не может быть! - Иван задохнулся от ярости. - Ну, подлюга, берегись, - и вихрем, одним прыжком, перемахнул через ограду, сорвав на лету со стены топор.
   - Стой, Иванко, не торопись, - ухватила его за плечо железная рука Серого.
  
  
  
   Посетителей в трактире не было, и хозяин с двумя шкафоподобными работникам уселись обедать прямо в общем зале. Аленушка с поклоном принесла им похлебку, нарезала горку хлеба на столе.
   - Что, мясник еще не приезжал?
   - Нет, хозяин, не было...
   "И не будет," - с мрачным удовлетворением договорил про себя Серый. После того, как у мясников, перехваченных метрах в ста от трактирщицкого имения, многозначительно помахали под носом топором, вряд ли они еще когда-нибудь вернутся в эту деревню.
   И не пожалеют.
   - Аленка, вина неси.
   - Извольте.
   Через секунду девчушка вернулась, неся на подносе два оловянных кубка и один золотой, доверху наполненных крепкой сливовицей.
   Козьма Скоробогатый повел над ней носом, зажмурился от удовольствия, прищелкнул языком.
   - Эх, хороша, родимая!
   - Хороша, - согласно закивали работники.
   - Ну, робятушки, будем!
   Мужики чокнулись и залпом выпили.
  
  
  
   Иванушка едва успел отскочить от двери, в замочную скважину которой он подглядывал - нахлестываемые Серым хворостиной, пулей вылетели на дорогу с сумасшедшим визгом два огромных борова, а следом за ними - нечто невообразимое, что ни в сказке сказать, ни в кошмаре не увидеть: свиная голова с коровьими рогами, овечье туловище на кривых козьих ногах и поджатый конский хвост крючком. Издаваемые при этом существом звуки описанию не поддавались.
   Да и вряд ли они того стоили.
   Серый пронзительно засвистел, вытянул уродца вдоль жирной спины хворостиной, и весь табунок помчался к лесу, поднимая за собой тучи пыли.
   - Геть, геть, геть!!! Ату их, ату!!! - заливался Волк на пороге.
   Царевич впервые пожалел, что обучение свисту в два пальца не входит в программу подготовки молодого правителя в Лукоморье.
   - Иванко, ты - гений! - уже в который раз за день заключил Серый в свои медвежьи объятия царевича.
   - След?...
   - Да, след, вернее, следы, - и он махнул рукой в сторону убегающего стада. - Сам увидишь. На заднем дворе, в низинке, в отдельном сарайчике - я покажу тебе потом. Там из земли сочится вода - видать, место влажное, да особенное какое-нибудь. Или водичка такая... Ярославна бы разобралась. Оказалось, достаточно всего по одной ложке в питье добавить.
   - Не ожидал я, честно говоря, что ты их вот так...
   - Пожалел? - хохотнул Сергий.
   - Да Господь с тобой! - взмахнул руками Иван. - Просто я бы их с удовольствием в капусту изрубил, глазом не моргнул.
   - Да я поначалу так и хотел сделать, - усмехнулся Волк, - а потом подумал - а пусть-ка они на своих шкурах свою придумку испытают. Это для них похуже смерти будет, помяни мое слово.
   - Особенно достопочтенному пану Козьме.
   - Что посеешь - то и аукнется, - сурово отозвался Волк.
  
  
  
   Иванушка и Серый грустно сидели при свете свечи в трактире, без аппетита пережевывая овощное рагу - от всякого мяса в этом проклятом месте они, не сговариваясь, решили воздержаться. От посетителей они отгородились объявлением с загадочными словами "Процедура банкротства. Налоговая полиция." по предложению царевича - в какой-то книге он прочел, что это - волшебные слова, если ты хочешь отпугнуть незваных посетителей. Пока магия, казалось, срабатывала. По крайней мере, время от времени было слышно, как, едва подойдя, клиенты поспешно ретировались.
   Несмотря на сильный ветер, Серый не боялся, что волшебную бумажку Ивана сорвет - он тщательно ее прикрепил, вогнав в дверь почти по топорище самый большой топор пана Козьмы.
   - Не знаю, что еще можно придумать, - вздохнул Иван. - Даже известие о том, что лиходеи наказаны, не сработало. Даже на купце, а ведь он был ближе всех к человеку...
   - У тебя это как-то лихо вышло, - согласился Волк. - Я думал, что и с остальными будет где-то так же... Ну, хотя бы с половиной, с самыми свежими хотя бы...
   - А Ярославна смогла бы их расколдовать?
   - Наверное, смогла бы. Но ты представляешь, как мы с тобой вдвоем погоним к ней это стадо на шестьдесят голов разной животины через весь Медвежий лес? Это же недели две пути, да и Медвежьим он называется не просто так.
   - А что ты предлагаешь?
   И впервые, за все время их знакомства, Иван услышал, как его друг сказал "Не знаю".
  
  
  
   Спать друзья разошлись далеко заполночь, хмурые. Было решено, как только выспятся, начать паковать те сокровища и товары, которые они обнаружили в подвалах постоялого двора, а на следующее утро погрузить и навьючить все это на имеющихся жертв магии (несмотря на решительный протест царевича) и выступить со всем стадом (коллективом) по направлению к жилищу Ярославны. О продолжении пути в Мюхенвальд придется забыть в лучшем случае на месяц, но оба они не сказали ни слова об этом. Волку было все равно, а Ивана, похоже, мучил один вопрос, обсудить который с Серым он постеснялся: а так ли поступил бы королевич Елисей - ведь перегонять скот - и, тем более, бывших людей - дело совсем не богатырское, и во всем пятнадцатикилограммовом томе не упомянывалось даже ничего похожего. С мечом и копьем в руках разить темные силы зла, защищая несчастных зачарованных - сколько угодно. Но вот что с ними делать после того, как они были защищены...
   Так, беспорядочно размышляя то об этом, то о возможных методах расколдовывания товарищей по несчастью, Иванушка медленно уплывал в сон, как внезапно, на последней грани бодрствования, за мгновение перед тем, как соскользнуть в сладкие (или как придется) грезы, его осенило.
   Так просто!
   Как они не догадались об этом раньше!?
   Весь сон тут же как рукой сняло и, наспех натянув штаны, царевич помчался в комнату к Сергию.
   Тот, похоже, уже давно спал, но как только Иванушка приблизился, острие кинжала уперлось ему в грудь.
   - Ткткой? - пробормотал Волк и открыл глаза.
   - Я придумал!!!
  
  
  
   Неровный свет двух факелов озарял изнутри маленький тесный сарайчик.
   - Подержи, пожалуйста, - Иванушка передал свой факел Серому, а сам стал тщательно разравнивать землю граблями, уничтожая все отпечатки копыт животных на земляном полу. В три минуты все было готово.
   - Сапоги сними, - заметил Волк.
   - А, ну да, - от волнения царевич долго прыгал на одной ноге, стаскивая ставший вдруг сразу слишком тесным сапог.
   Потом Серый ловко запрыгнул ему на плечи.
   - Пошел!
   И Иван пошел.
   - Готово!
   Волк спрыгнул, поднес факелы поближе к земле, и оба друга буквально впились глазами в истоптанную грязь.
   На влажной земле четко и ясно отпечатались многочисленные глубокие следы босых человеческих ног.
   И почти сразу же они стали медленно, но верно заполнятся водой.
   - Давай, набирай!
   - Нет, погоди, пусть немножко так побудет, на всякий случай...
   Когда взошло солнце, лукоморский витязь и лукоморский разбойник, растирая кулаками затекшие спины, вышли наружу.
   Красные от бессонницы и дыма глаза слипались. Испачканные и прожженные рубахи липли к потным телам. Догорали остатки факелов, шипя и чадя. Но в руке у все еще босого царевича был большой тяжелый кувшин.
   Единогласно, первым, на ком было решено опробовать "лекарство", стал столичный купец первой гильдии Демьян Епифанов. Под морду лица ему была подсунута глубокая тарелка с почти прозрачной водой.
   - Тем ложки на рыло хватило, - еще раз повторил Серый, макая недоумевающего парнокопытного мордой в чье-то фамильное серебро.
   - Ну, Демьян, пей же! - умоляюще заглянул Иван в карие бараньи глаза.
   Баран тяжело вздохнул, мекнул и одним глотком опустошил посудину.
   Превращение произошло мгновенно. Одну секунду в стойле был баран, другую - белобрысый мордатый купчина растянулся на соломе во весь рост, уткнувшись физиономией в посудину.
   - Получилось!!! - как один взревели друзья и стиснули друг друга в объятьях.
   - Батюшки! Благодетели!! Родимые!!! - заголосил Демьян, обхватив Ивановы коленки огромными волосатыми ручищами. - Спасители!!! До смерти не забуду!!! Век буду помнить!... - голос его сорвался, и из горла вырвалось рыдание.
   - Ну, что ты, Демьян Ерофеевич, будет тебе, полно... Ведь все хорошо же кончилось, не плачь! - Иванушка, присев на корточки рядом с купцом, обнял его неловко.
   Тем временем Серый вытащил за шкирку из стойла второго барана, налил ему из ведра в тарелку воды и добавил ложку из заветного кувшина.
   - Пей, морда рогатая, - посоветовал он ему.
   Через минуту их человеческого полку прибыло еще на одного купца - из Переельского царства. На этот раз Волк на корню пресек всякие изъявления благодарности, отправив Ивана в трактир за тарелками, а купцов - на колодец за водой.
   Спасательная операция продолжалась до обеда. По ее окончании число постояльцев "Козьмы Скоробогатого" составило 60 человек (по внешним признакам). По всем остальным - 10, вместе с Серым и Иваном. Оставшиеся - скорее кони, коровы, овцы и прочая домашняя живность, уже не помнящая, что делать с непонятными отростками на передних копытах.
   Иван-царевич этого и боялся, и ожидал.
   Посовещавшись с остальными братьями по разуму, решили, что поскольку постоялый двор находится на территории Лукоморского царства, его нужно конфисковать в казну за преступления, совершенные владельцем, и передать в управление купцу Епифанову, при условии, что тот будет кормить, содержать и приводить к образу человеческому тех несчастных, которые пробыли в чужой шкуре слишком долго.
   Так приговорили, ударили было по рукам, да тут отозвал Серый Иванушку в сторонку и шепнул:
   - Не обессудь, Иванушка, но хитрая морда твоего купчишки доверия мне не внушает.
   - Да он же купец первой гильдии, известный человек в столице!
   - Известный своей честностью?
   - Ну...
   - Попроси с него бумажку, пусть распишется.
   Сказано - сделано.
   Заглянув в бумажку, Серый спросил:
   - А если он их хлебом да водой кормить будет?
   Так на свет появилась вторая расписка, чуть подлиннее.
   - А если он их, до ума не доведя, выпроводит?
   Была написана третья, почти на страницу.
   - А если деньги кончатся?
   Четвертая.
   - А если пожар? Или разбойники?
   Пятая, уже на две страницы.
   - А если скажут, что ты права с ним договариваться вообще не имел?
   - А если...
   - А если...
   К вечеру был при свидетелях подписан уговор на десяти страницах в двух экземплярах, начинающийся словами "От имени и по поручению государя нашего императора милостиво повелеть соизволили", и кончающийся "Стороны договариваются о признании юридической силы документов, полученных с голубиной почтой".
   - Ну, силен твой советник, батюшка Иван-царевич, - уважительно покачал головой купец, пряча уговор в сумку. - Такой уговор дороже денег. Приказчикам своим покажу дома - пусть учатся. Ежели когда расстаться с ним надумаешь, всегда готов его к себе в общество принять. Так ему и передай с нашим почтением. Вот.
   - Да что ты, Демьян Ерофеевич, он и грамоте-то едва учен, не то что в коммерции смыслить. - Иванушка засмеялся, замахал руками. - Он больше по... м-м... военной части проходит.
   Купец ему почему-то не поверил.
   - Как скажешь, батюшка, наше дело - предложить...
  
  
  
   * * *
  
  
  
   Через два дня, набив переметные сумы деньгами, и сторговав у сельчан лошадей, Иван и Сергий съехали со злополучного постоялого двора и двинулись по направлению к реке Бугр. Там, за Бугром, начинался Вондерланд, конечная цель их путешествия.
   - Ты знаешь, Сергий, чем знаменита эта река? - задал вопрос Иванушка, когда они проезжали по мосту.
   - Нет. Чем?
   - Раньше в этой реке жило громадное чудовище Овир - многорукий, многоротый, многоглазый, а некоторые даже утверждают, что у него были еще и длинные щупальца с когтями и присосками. И оно пожирало каждого, кто пытался перебраться на другой берег. Ну или почти каждого. Редкому счастливчику удавалось пробраться мимо него живым. Но никогда - невредимым.
   - И что с ним стало? Тоже пал жертвой великолепного Елисея?
   Иван неодобрительно покосился на друга, но, вовремя вспомнив, что слово "ирония" в лексиконе Серого сроду не обитало, продолжил:
   - Нет. Этого подвига среди приключений королевича Елисея не было. Возможно, потому, что он не успел до него добраться.
   - А кто успел?
   - Никто. Оно издохло само.
   - От чего же? - по-настоящему заинтересовался Серый, наверняка не без задней практической мысли.
   - Во время последней религиозной войны в Вондерланде целые толпы беженцев устремились во всех направлениях, в том числе, и в Лукоморье...
   - Понятно. Оно обожралось.
   - Ну, можно назвать это и так.
   - А как еще? - хмыкнул Волк. - А из-за чего была война?
   - Ну, как всегда - из-за дискуссии по важному теологическому вопросу, способному оказать долгосрочное влияние на всю общественно-политическую...
   - А короче?
   - Еще короче?
   - Если можно.
   - Да, конечно... Видишь ли, в Священной Книге Памфамира-Памфалона было сказано, что во время Стодневной проповеди на нем была синяя хламида.
   - Ну и что? По-моему, все предельно ясно. Не вижу тут повода даже для мало-мальской драки, не говоря уже о войне.
   - Это тебе ясно. Но дело в том, что вондерландцы - народ крайне приверженный моде, и вообще всему красивому, яркому, нарядному, и как следствие этого, например, в их языке имеется тридцать два отдельных слова только для обозначения оттенков синего. Понимаешь?
   Волк ненадолго задумался, кивнул.
   - Теперь понимаю. Если бы оттенков синего в вондерландском было хотя бы двадцать, Овир остался бы жив.
   - Ну, в общем-то, да.
   - И кто победил?
   - Маджента.
   - А-а... Э-э-э... М-м-м...
   - Да, к синему это имеет весьма отдаленное отношение, но это были еретики, про которых в пылу сражений правоверные забыли, а, по-видимому, когда вспомнили - было уже поздно. Если, конечно, еще было кому вспоминать.
   - И какие же далеко идущие последствия имела их победа для Вондерланда?
   - Теперь балахон их первосвященника цвета маджента.
   - И все?!
   - И Овир сдох. В жутких конвульсиях.
   - Стоило оно того... - фыркнул Серый. - Я о балахоне.
   Царевич пожал плечами.
   - Лично мне больше симпатичен подход к проблеме религиозных войн в Вамаяси.
   - Какой?
   - Ты знаешь, в Вамаяси вот уже пятьсот лет не было ни одной религиозной войны. Но вовсе не из-за похвального единогласия их духовенства в вопросах богослужения. Нет. Просто один вамаясьский правитель когда-то повелел запирать всех дискутирующих богословов в одном монастыре - Бао-Линь, по-моему, без пищи и воды, и не выпускать до тех пор, пока они не придут к консенсусу.
   - Они же запертые, как они туда прийти должны, по-твоему? - недопонял Серый.
   - В смысле, к единому мнению.
   - А-а.
   - И твердо следовал своему принятому однажды решению. И поэтому у богословов было несколько вариантов - или умереть от голода и жажды, или найти общий язык, или...
   - Перебить противника?
   - Именно. Причем голыми руками, или при помощи подручных средств - книг, занавесок, светильников, кисточек, циновок, и тому подобного, так как перед заходом их тщательно обыскивали и отбирали все, что могло хоть отдаленно сойти за оружие.
   - Почему? - искренне удивился Волк. - Ведь так было бы проще?
   - Ну, наверное, потому, что правители всегда надеялись, что вопрос будет все-таки решен мирным путем...
   - И решался хоть раз?
   - Судя по тому, что теперь любой монах может голыми руками, ну или при помощи мухобойки, уложить на месте за две минуты до двадцати вооруженных человек, в богословии не искушенных...
   - М-да... Религия - страшная сила... - уважительно покачал головой отрок Сергий.
  
  
  
   Из-за трофейного золота в первый же день после победы над мерзавцем-трактирщиком между друзьями чуть было не вышел разлад.
   Царевич настаивал, чтобы все, что спасенные купцы не признали за свое, было оставлено еще не пришедшим в себя людям, а остатки розданы бедным (королевич Елисей непременно одобрил бы такое решение), в то время как Волк, ничтоже сумняшеся и Иванушки не спрошашеся, слупил с каждого каравана по десять процентов золотом за помощь, с прибылью загнал походный багаж Ивана на сувениры, да еще и присвоил все то, что удалось отстоять у ушлых торговцев.
   Спор продолжался бы еще долгие недели, если бы разбойник не спросил царевича, задумывался ли тот о том, как он собирается получить свою драгоценную (в прямом смысле слова) птицу.
   - Я мог бы ее для тебя украсть, - предложил он, зная, какой услышит ответ. Иногда, чтобы достигнуть своего, надо высказать лишь абсолютно противоположное предложение, и тогда тебя просто заставят поступить по-твоему.
   Серый это хорошо знал и часто беззастенчиво этим пользовался.
   - Никогда! - Иванушка подпрыгнул, как укушенный. - Во-первых, воровать нехорошо, что бы ты не говорил. Во-вторых, это надо мне, и я не позволю тебе из-за меня рисковать жизнью. В смысле, опять. А в-третьих, вообще-то, Шарлемань давно уже ведет войну с Шантонью, и ему наверняка нужны деньги, так что, с одной стороны, может, ты в чем-то и прав. Хотя, с другой стороны, жар-птица - это его фамильная ценность, единственная в мире, и обменять ее на золото... Я бы на его месте не согласился, например.
   - От таких денег, какие у нас тут, не сможет отказаться даже такой напыщенный болван, как он, - презрительно хмыкнул Волк.
   - Откуда ты знаешь, что он - напыщенный? И к тому же болван?
   В ответе Волк ограничился туманным "все они такие", и Иванушке оставалось только пожать плечами на это и согласиться со всем остальным.
   О том, как он будет добывать жар-птицу, он, конечно, задумывался неоднократно. Каждый день.
   Но все способы, предлагаемые "Приключениями Лукоморских витязей" противоречили либо его убеждениям, либо Уголовному кодексу, а чаще и тому, и другому одновременно. И это решение, хоть и основывалось на неправедно нажитом богатстве одного из самых омерзительных преступников Лукоморья, стало первым и единственным вариантом, принятым царевичем к рассмотрению и не отвергнутым сию же секунду.
   Видя Ивановы колебания, Серый заверил его, что как только у них появится лучшая идея, они незамедлительно раздадут весь свой золото-валютный запас тем бездельникам и лентяям, которых царевич именует бедными.
   На том и согласились.
   И еще одну проблему пришлось им решать перед отъездом.
   Пока в маленьком темном сарайчике просачивалась из-под земли колдовская вода, всегда мог найтись второй пан Козьма, и это лишало спокойного сна как царевича, так и разбойника. Второго по причине того, что в силу временной скученности постояльцев "Ивана-царевича и Волка" (да-да, в честь них) им приходилось теперь спать в одной комнате, на одной кровати, и мучительная бессонница одного автоматически приводила к отвратительному настроению по утрам у другого.
   Выход, в конце концов предложенный Серым в перерывах между зеваниями, страдал отсутствием стиля и дурно пах, но ничего более изящного друзья придумать так и не смогли.
   И когда они отправлялись в путь, новая просторная пятизв... то есть, пятиочковая уборная на заднем дворе в низинке уже использовалась вовсю.
   И всё-таки мы ее добудем!.. []
  
Оценка: 7.68*31  Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
М.Князев "Полный набор.Свой замок" М.Гинзбург "Черный ангел" Д.Манасыпов "За нами-Россия!" В.Горъ "Законник" М.Михайлов, В.Поляков "Лич" Е.Казакова "Избранная по контракту" Ю.Архарова "Дорога в ночь" Д.Удовиченко "Зеркала судьбы.Скитальцы" М.Белозеров "Золотой шар" А.Шакилов "Остроги.Атака зомби" Ю.Славачевская, М.Рыбицкая "Замуж за Черного Властелина..." Д.Даль "Волчий отряд" Н.Ракитина "Ведьма" Е.Малиновская "Частная магическая практика.Заговор" М.Михеев "Дилетант галактических войн" В.Дуров "Рейнджер" Ю.Васильева "Управлять дворцом не просто" В.Башун "Его высочество,господин Целитель" А.Христова "Мертвое солнце" С.Давыдов "Шаман" А.Архипов "Ветлужцы" А.Глушановский "Надежда пустошей" А.Марченко "Хранитель Ключа" Е.Звездная "Хелл.Приключения наемницы" О.Бубела "Дракон" А.Колентьев "Партизаны третьей мировой" О.Шалюкова "Ночная таксистка" О.Демченко "Паутина удачи" В.Вегашин "Иной смысл" А.Левицкий "Нашествие.Москва-2016" А.Кленов "Зуб дракона" Г.Ли "Эндана" И.Эльтеррус, Е.Белецкая "День Черных Звезд" Л.Кондратьев, В.Мясоедов "Торговец" А.Ивакин "Прорвать блокаду!Адские высоты" Н.Кузьмина "Наследница драконов" Ю.Фирсанова "Родиться надо богиней" Ю.Иванович "Битва за Оилтон"

Как попасть в этoт список

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"