Бахтин Владислав: другие произведения.

На полях "Чайки" (комментарии к пьесе Чехова)

"Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-21
Поиск утраченного смысла. Загадка Лукоморья
Peклaмa
 Ваша оценка:


На полях "Чайки".

Первая ремарка.

  
   Янтарная броня спрессованных за столетие филологических слюней, в которой, подобно доисторической мухе, навечно распят мёртвый текст мёртвого автора.
  
   Что читаю я, когда читаю Чехова? Можно ли вообще читать Чехова в подлиннике, as is, жертвенно пробуя на вкус соль смысла из его текстов?
  
   Или причащение возможно только в форме фарса, как бы сквозь мутное стекло корявого перевода на современный русский, выполненный заботливыми критиками, дурными спектаклями, школьными учебниками и вообще всей этой государственной культур-машинерией, неумолимо проталкивающей на поверхность простой и до боли ясный тезис: Чехов мертв.
  
   Уже в первой ремарке первого действия есть некоторая странность, издевательская царапина на гладкой поверхности классического текста, который по идее давно должен быть отполирован до неприличного блеска быстрым и мягким скольжением миллионов внимательных языков и глаз.
  
   "Широкая аллея, ведущая по направлению от зрителей в глубину парка к озеру, загорожена эстрадой, наскоро сколоченной для домашнего спектакля".
  
   "Наскоро сколоченная эстрада" - знак в чеховском стиле, вроде желтых ботинок Лопахина или щегольского галстука Войницкого, за которым должны последовать криво прибитые доски, щели в полу уродливой сцены, похожей на огромный скелет давно вымершего животного, стыдливо прикрытой занавесом, и ощущение, ощущение ненужности и выморочности происходящего.
  
   (Злосчастная деревянная сцена может служить первой мерой испорченности театральных постановок.)
  
   За несколько минут до начала спектакля что-то еще не готово. Все делается настолько наскоро, что слышится стук топоров. Прорыв. Работа кипит, и за спешкой сильнее проступает слабость.
  
   Здесь чеховский перекресток: можно выбрать какая.
  
   Или спектакль, который вот-вот начнётся, это презрительная милостыня "режиссеру", сделанная только за тем, чтобы указать место, свое и того, кто ее получает - жалкого нищего. Работников и времени ему дали в обрез, ровно столько, чтобы успеть, но не раньше, с запасом, а так чтобы нервничал и волновался, помнил и понимал о себе правильно.
  
   Или же происходящее - сделанная на коленке импровизация в стиле "я вам покажу" по мотивам обиженного самолюбия молодого "гения", его же горячечной злости и (какая удача) буквально позавчера прочитанной модной французской книги.
  
   Так в сумерках еще не начавшейся пьесы, намеком обозначается некоторая схема, как бы метасюжет, на который зритель или читатель может обратить внимание, а может пройти мимо, потому что лениво или же просто не заметив.
  
   Чехов - хоть и мертвый, но добрый ("добрый"), потому что дает мне право выбора, как то древнее божество, которое не говорит и не утаивает, но подает знаки.

Нуар.

  
   Злые языки утверждают, что первые две реплики "Чайки" являются чуть ли не цитатой из "Милого друга" Мопассана.
  
   Вот нужный отрывок из романа в современном переводе:
  
   "Когда они приехали, г-жа Вальтер сидела одна в маленьком будуаре, отведенном для интимных приемов.
  
   Она была вся в черном, с напудренными волосами, что очень ей шло. Издали она казалась старой, вблизи - молодой, и для наблюдательного человека это был пленительный обман зрения.
  
   - Вы в трауре? - спросила Мадлена.
  
   - И да, и нет, - печально ответила она. - Все мои близкие живы. Но я уже в таком возрасте, когда носят траур по собственной жизни. Сегодня я надела его впервые, чтобы освятить его. Отныне я буду носить его в своем сердце".
  
   Пусть Маша подражает г-же Вальтер, когда ходит в черном и отвечает на вопрос Медведенко: "Это траур по моей жизни. Я несчастна".
  
   Но что это значит?
  
   Изначальный сюжет прост.
  
   Жена влиятельного политика и финансиста, г-жа Вальтер была соблазнена ловким молодым человеком, который делал свою карьеру, что называется, через постель.
  
   Доверчивые жертвы называли его: "милый друг". Он в ответ без сожаления бросал их, после того как они давали ему необходимое: информацию, деньги, власть. Эта участь постигла и г-жу Вальтер.
  
   Стертое буржуазное существование обесценивает праведность. Механическая набожность убивает Бога. Г-жа Вальтер вела такой правильный, но серый образ жизни, что первая встреча с грехом показалась ей посещением рая. Жизнь обрела цвет. Слова - смысл. Сердце - боль.
  
   Когда молодой любовник бросил ее - все было кончено. Она была слишком труслива, чтобы пойти ва-банк и завести новый роман, пусть и за деньги, но и слишком стара, чтобы рассчитывать на бескорыстную любовь какого-то нового пылкого юноши, с которым она могла бы обрести свой маленький потаенный кусочек счастья.
  
   Молодой негодяй зажег в ней огонь. Она не могла поддерживать его. Пламя скоро должно было погаснуть. Отсюда - траур по потерянной (параллельной и грешной) жизни, наличие которой случайно открылось ей.
  
   Но Маша? На что такое она намекала глупому как пробка Медведенко (и не только ему)?
  
   Выходит, что с точки зрения Маши Треплев - шаромыжник (прекрасное русское слово, которое хорошо передает сам тип расчётливого пройдохи Дюруа - того самого "милого друга"), который обманул ее.
  
   Не "милый", но "дорогой" друг. И это - своеобразное представление главного героя пьесы, который вот-вот должен появиться на сцене.
  

Человек - загадка.

  
   А ведь Медведенко в пьесе вызывающе случаен. Необязателен. Необъясним.
  
   Все действующие лица "Чайки" имеют простую и ясную причину, по которой они находятся или бывают в имении Сорина, причину, заданную их социальной ролью: член семьи владельца, член семьи приказчика, давний любовник (почти муж) матери главного героя, доктор, работники, слуги.
  
   Все, кроме Медведенко, у которого есть внутренний мотив, чтобы появляться там ("любовь"), но нет связной истории, объясняющей его появление.
  
   Что нищий учитель сельской школы, делает в поместье пусть бывшего, но крупного чиновника? Как он оказался там? Кто ввел его в небольшое замкнутое общество и познакомил со всеми?
  
   В каноническом тексте пьесы прямых ответов на эти вопросы нет.
  
   Кроме многословного начала, когда Медведенко рассказывает о своей любви Маше в форме жалоб на бедственное положение, его роль до начала четвертого действия, сводится только к стоянию на сцене, перекатыванию коляски Сорина да нескольким глупым фразам, брошенным точно в пустоту, которые никто из прочих героев как бы не слышит.
  
   Хотя он все время находится где-то рядом, о нем не вспоминают, не задают вопросов, не ведут диалог.
  
   Все выглядит так, словно Медведенко не существует для окружающих.
  
   Отчуждённость - вот слово, занятое из словаря экзистенциалистов, которое верно описывает его положение. Посторонний. Чужой. Человек ниоткуда.
  
   Но ведь так не бывает. Реализм и абсурдная (но такая удобная) случайность несовместимы. Герои Чехова должны жить в правильном трехмерном мире, где действует сила тяжести, Солнце встает на востоке и садится на западе, лошади кушают овес и сено, а Волга впадает в Каспийское море.
  
   Где же та пуповина, которая связывает жизнь Медведенко с реальностью сюжета, где корни, из которых он мог прорасти в доме Сорина, не разрушая правдоподобия происходящего?
  
   Вообще "абсурд" в чеховских пьесах - большая тема, по которой легко можно определить слепые пятна и мертвые зоны современной режиссуры и критики. Все якобы непонятное и необъяснимое идет по этой статье и записывается в плюс предвосхитившему время автору.
  
   Но иррациональный Чехов - это "мертвый" Чехов.
  
   То, что кажется выламывающимся из построенной им литературной реальности - знак к более глубокому прочтению, приглашение к игре второго порядка. Если последовать ему, то пьеса изменится. "Чайка" с понятым Медведенко отличается от "Чайки" с Медведенко абсурдным.
  
   Это два разных пути в "саду расходящихся тропок".
  
   Чехов предвосхитил не Беккета, а Борхеса. Только он не выдумал бесконечно ветвящийся сюжет, а воплотил его. За 40 лет до.

Сравнительная мерка.

  
   Сорин (действительный статский советник, ваше превосходительство, генерал-майор на армейские деньги) имел чин 4 класса.
  
   Вероятнее всего, перед пенсией он был председателем окружного суда (в тексте есть оброненный намек на писанное им когда-то "резюме" председателя суда присяжных).
  
   Его годовое жалование на пике карьеры с разными надбавками, величина которых была равна окладу, составляло 4500 рублей, против 276 рублей учителя Медведенко.
  
   Чтобы лучше прочувствовать разницу, можно привести цифры к нашему времени, когда учитель начальной школы в какой-нибудь глубинке получает, скажем, что-то около 30 тыс. рублей в месяц.
  
   Сорин, стало быть, имел бы на наши деньги 500 тыс. рублей в месяц или 6 млн. рублей в год.
  
   Чиновничья пенсия по правилам того времени при 25-ти летней выслуге (которая у него была) равнялась половине служебного оклада.
  
   Это давало ему 1 250 рублей в год (в нашем измерении 1,5 млн. руб. или 125 тыс. руб. в месяц).
  
   А ведь у Сорина были еще поступления от немаленького имения (какие кстати?).
  
   То есть доходы одинокого скромного пенсионера были чуть ли не на порядок выше, чем у всей семьи Медведенко.
  
   Заодно можно прочувствовать размер состояния Аркадиной с ее 90 (со слов Треплева) тысячами в банке.
  
   Сегодня это было бы что-то около 120 млн. рублей, если не больше.
  
   Неплохо для актрисы.
  
   Это косвенное свидетельство того, что слава ее в свое время (сокровенные "лет 10-15 назад") была действительно грандиозной, и она тогда пользовалась огромным спросом, если смогла накопить такую сумму, пользуясь лишь (лишь?) своим ремеслом.
  
   Но теперь, когда молодость прошла, публика остыла, а голове только память о былых успехах ...
  
   Тема денег почему-то никогда не всплывает при обсуждении "Чайки". Наверное потому, что пьеса, как кажется на первый взгляд, не про пошлость, а про "любовь" и "искусство", которые выше денег.
  
   Аркадина (на публике, предварительно легким движением руки прикрыв нескромные драгоценности на пальцах и шее) безусловно согласилась бы с этим утверждением, может быть даже сыграв какую-нибудь прелестную сценку про личное нестяжательство и многолетнее бескорыстное служение музам.
  
   А незаметный Чехов в зале засмеялся бы.

Корешок Медведенко.

  
   Как не странно, но единственным человеком, который слышал пьесу Треплева, был (не считая, конечно, самого автора и Заречной) Медведенко.
  
   В самом первом эпизоде с Машей он вдруг выпаливает тайну, которой она так долго добивалась: "Да. Играть будет Заречная, а пьеса сочинения Константина Гавриловича. Они влюблены друг в друга, и сегодня их души сольются в стремлении дать один и тот же художественный образ".
  
   Нужно прочувствовать этот момент.
  
   Он, в общем, чужой посторонний человек, который ничего не понимает в том, что происходит в имении Сорина, вдруг раскрывает ей, дочери приказчика, прожившей здесь всю свою жизнь, глаза.
  
   Он допущен к тайне, а она нет.
  
   Он все знает о Косте и Нине, а для нее их любовь - откровение (она подозревала, конечно, но оставалась надежда, что это только репетиции).
  
   Он слышал пьесу, а для Маши новость даже то, что ее написал Треплев (а иначе, зачем ему говорить ей об этом).
  
   Вот нерв эпизода: чужак, открывающий Маше кулисы привычной реальности, за которыми чужой вдруг оказывается она сама, а он там как дома.
  
   Шок и трепет, следующие за этим откровением, поданы в истинно чеховском духе, приглушенными и почти задушенными сором как бы (как бы) мелочных пустяков и деталей, за которыми не видно до боли пронзительной сути.
  
   Нужно сделать усилие, чтобы понять, что за нюханьем табака и разговорами о погоде скрыта крайняя степень отчаянья Маши.
   .
   Она хватается за слова и жесты, чтобы выдержать удар и не упасть. (А ведь Треплев вот-вот появится на сцене! Какими глазами она должна будет смотреть на него!).
  
   А Медведенко оказывается связанным с Треплевым. Он посвящен и допущен к мистериям.
  
   Его пустая и глупая болтовня в первой сцене, почти вся мимо главной темы, просто маскирует (по воле автора) этот факт.
  
   Корешок, укореняющий учителя в реальность пьесы, найден. Они были знакомы. И в дом Сорина Медведенко ввел именно Треплев.
  
   Вопрос только - когда и для чего?
  
   Снова скрытый чеховский знак и снова развилка (а это только первая страница).
  
   Повернем направо, туда, где Медведенко - близкий приятель Треплева, единственный из живых, допущенный слушать его бессмертное творение.
  
   Этот поворот позволит ясно разглядеть ближайшую драматическую предысторию "Чайки".
  

Тьма.

  
   Медведенко для простоты обычно обозначают иероглифом мундира: форменный дореволюционный учитель, но в вышиванке.
  
   Вслушаемся в самую первую фразу, произнесенную Медведенко, его вопрос к Маше: "Отчего вы всегда ходите в черном?"
  
   Уже странное детское начало - "отчего", вместо длинного, почти детективного разъяснения причин и следствий, навязываемого обыденным "почему", требует короткой и ясной материальной сути, волшебного выключателя, лампа которого может осветить и обезопасить темную комнату, населенную тенями и призраками чужой жизни.
  
   Медведенко во тьме? Медведенко растерян? Да.
  
   Он не знает прошлого Маши и ему не у кого спросить о нем. Он совсем недавно появился в имении Сорина, и смотрит на его обитателей как бы сквозь тусклое стекло.
  
   Как водолаз, наблюдающий жизнь красивых, но непонятных рыб через запотевшее блюдце скафандра, которого с миром живых соединяет лишь тонкий резиновый шланг, едва подающий воздух, а на ногах - тянущие ко дну калоши со свинцовыми подошвами.
  
   Неуклюжий, растерянный, потный и суетливый, он пытается сделать шаг навстречу любимой женщине. Чмяк, чмяк. Пудовые каблуки поднимают со дна тонны ила, и воду вокруг заволакивает пелена мути.
  
   - Ау, Маша! - шарит руками в потемках Медведенко, - Сёма потерялся в твоем доме! Помоги мне!
  
   Хороший учитель знает ответы на все вопросы. Правда теряет из виду, что это вопросы детей. Когда стоишь на краю первобытного моря тьмы с маленьким факелом в руках, есть большой соблазн думать, что свет истины проходит через тебя, и что ты сам - частица света.
  
   Так и Медведенко.
  
   В глубине души он должен был думать, что лучше и умнее окружающих, что он знает, и это знание, в конечном счете, должно привести его к успеху (в украинском смысле).
  
   Собственно это объясняет, отчего сам Медведенко не унывает (по крайне мере в начале пьесы).
  
   "Мне живется гораздо тяжелее, чем вам. Я получаю всего 23 рубля в месяц, да еще вычитают с меня в эмеритуру, а все же я не ношу траура".
  
   Ну а почему не носишь, если все так плохо? Овес вон снова подорожал. Ужас же.
  
   Да вот потому. Есть еще в жизни какое-то утешение. Мечты. Планы.
  
   В довершение всего Медведенко еще и украинец - упрямый и глупый хохол со своей "мрией" - мечтой со вкусом смерти, исполнение которой убивает.
  
   А ведь он не многого-то и хотел: свой хуторок, жена, детишки, поросята.
  
   Вот на эту наживку Треплев его и взял.
  
   Впрочем, в конечном счете, Медведенко довольно легко отделался. Могло быть хуже.

Табачок.

  
   Характерный жест Маши, когда она нюхает табак на сцене, выглядит вызывающе натуралистично. После него остается ощущение липкой грязи, словно девушка по своей воле сделала еще один шаг вниз по лестнице, ведущей к какому-то окончательному физическому и нравственному падению - в бездну.
  
   "Это гадко", только и остается, что повторить за Дорном, передернувшись от отвращения.
  
   Одно дело одеть себя в траур, другое - принимать яд малыми дозами, с мазохистским удовольствием выдавливая из себя по капле молодость и красоту.
  
   Правда самое простое объяснение - вредная привычка, которую заполучила себе девушка из хорошей семьи, оттого что не слушалась маму и тайком от нее делала дурные вещи, кажется слишком простым и обманчивым, если вспомнить те мизансцены, где Маша открывает табакерку.
  
   Трижды она нюхает табак открыто, при зрителях. И один раз Тригорин говорит об этом, вспоминая случай, произошедший только что на его глазах за сценой, о чем он делает пометку в своей записной книжке: "Нюхает табак и пьет водку... Всегда в черном. Ее любит учитель..." (к этому моменту мы еще вернемся).
  
   Итак, вот чему подводит итог жест Маши.
  
   Медведенко нечаянно открывает ей финал пьесы Треплева и заодно пронзительную правду: Костя любит Нину, и души их вот-вот сольются в вечной гармонии.
  
   Затем Треплев, которого она хотела найти и утешить после провала спектакля, на самые робкие попытки диалога отвечает наглой грубостью.
  
   Потом Тригорин объявляет о преждевременном отъезде, после которого все должно возвратиться на круги своя: Костя останется с Ниной, а Маша с носом.
  
   И наконец, ночная буря, мятущийся Треплев, ноющий муж, голодный ребенок и таящаяся где-то в темных кустах хищная паучиха Заречная сплетаются в такой тугой и нервный узел, что ... ей ничего не остается, как открыть табакерку в последний раз.
  
   Мертвый лист лучше всего прятать в мертвом лесу. А живые слезы?
  
   Вот хорошая старая сказка, раскрывающая тему: "Однажды у одного чёрта умерла мать, собрались его товарищи-черти на похороны, но те, что табак курили, постоянно сплёвывали, оплевав чёртову мать с головы до пят, а у чертей, нюхающих табак из табакерки, на глазах выступали слёзы, и они казались плачущими. Похвалил чёрт последних, а первых прогнал прочь".
  
   Вот и разгадка. Маша нюхает табак лишь тогда, когда ей хочется плакать. Слишком нежная, чтобы выдержать боль и отчаянье, но слишком гордая, чтобы показать свою слабость, она выбрала себе маску мертвого жеста, чтобы скрыть движение живой души за примитивной механикой физиологических реакций.
  
   Ей, по крайней мере, в начале, показалось это остроумным и забавным. Правда невинные шутки с табаком и, особенно, с водочкой приводят девушек не совсем туда, куда они изначально планировали.
  
   Так что будущее Маши - предопределено. Сюжет жизни написан. Это комедия. В чеховском стиле, конечно.

И о погоде.

  
   Состояние Маши после злополучного разговора с Медведенко косвенно выдает и ее реплика, сказанная после паузы, когда она смогла, наконец, оправиться от внезапного удара:
  
   "Душно, должно быть ночью будет гроза" - фраза, объясняющая и оправдывающая ее жалкий вид.
  
   Душно? Гроза?
  
   Вот свидетельства очевидцев:
  
   "Красное небо, уже начинает восходить луна ...".
  
   "Становится сыро. Вернитесь, наденьте калоши".
  
   "Вы сняли шляпу. Наденьте, а то простудитесь".
  
   "... (потирая озябшие руки). Пойдемте-ка, господа, и мы, а то становится сыро".
  
   Ясное небо и холодная пронизывающая сырость, быстро наступающая с озера сразу после захода солнца, как-то не слишком сочетаются с духотой и признаками близкой грозы.
  
   Правда есть еще один персонаж, которому в первом действии было тяжело дышать. Но у него причина затрудненного дыхания была настолько далека от погоды, что с Машей, от противного, все становится ясно.
  
   Когда Маша протягивает Медведенко табакерку и предлагает: "Одолжайтесь" - она пытается помочь ему сохранить лицо, приглашая спрятаться за маской натурализма, как только что сделала сама.
  
   Медведенко запутался и поплыл как ученик на экзамене, и выглядит настолько смешно и глупо, что это перебор даже для комичного сельского ухажера.
  
   "Не хочется" - буркает обиженный на "пустяки" учитель.
  
   Затем оба берут длинную паузу, во время которой утирают слезы и приходят в себя.

"Владимир Ильич".

  
   Говоря о себе Треплев, между прочим, вспоминает: "Что я? Вышел из третьего курса университета по обстоятельствам, как говорится, от редакции не зависящим...".
  
   "Независящие от редакции обстоятельства" - этим эвфемизмом дореволюционные газеты обозначали требования цензуры снять те или иные материалы из печати.
  
   Треплев стало быть намекает на некоторые недоразумения с властью, из-за которых он оставил учебу.
  
   Что за недоразумения?
  
   Сам Чехов в одном из писем, написанном в марте 1890 года, подсказывает:
  
   "У нас грандиозные студенческие беспорядки. Началось с Петровской академии, где начальство запретило водить на казенные квартиры девиц, подозревая в сих последних не одну только проституцию, но и политику. Из Академии перешло в университет...".
  
   Это, пожалуй, единственное событие такого рода, оставившее след в чеховских письмах (и, судя по всему, действительно громкое, из тех, что должны были помнить зрители той поры), подходящее по времени к сюжету "Чайки".
  
   Студентов, замешанных в волнениях, исключали из университета и высылали, как тогда говорили, "на родину".
  
   Срок высылки составлял от одного до пяти лет.
  
   Внутри этой огромной вилки продолжительность наказания определялась, по сути, только чьим-то личным произволом. Имея связи и деньги, можно было решить дело без особых последствий.
  
   К примеру, Володе Ульянову, который был чуть ли не одногодком Треплева (любопытная параллель, до сих пор кажется никем не отмеченная), в этом отношении повезло, и он провел в имении своего деда Бланка - Кокушкино всего что-то около года.
  
   А Треплев?
  
   Вот гипотеза, которая многое, если не все объясняет.
  
   Можно предположить, что он по глупости, принял участие в беспорядках, начавшихся из-за "политических проституток" (Антон Павлович шутит), был отчислен, и очутился с "волчьим" билетом в деревенской глуши, превратившись в один миг из подающего надежды юноши в двадцатилетнего неудачника без будущего.
  
   Оттого ли что он слишком резво выступал на митингах и сходках, или что был неподобающе дерзок со следствием и начальниками, но Треплев получил максимальное наказание из возможного - пять лет ссылки, срок, который перечеркивал все надежды на продолжение учебы в университете и хоть какую-то карьеру государственного служащего
   (есть эпизод, когда Аркадина предлагает: "Поступить бы ему на службу, что-ли", в ответ на что Сорин, только иронически посвистывает).
  
   Дядя его, высокопоставленный чиновник судебного ведомства, занятый только собственной карьерой и как раз подходящий к генеральскому чину, не захотел или не мог помочь ему, опасаясь возможных последствий.
  
   Мать, любившая и умевшая экономить деньги, умыла руки и предоставила великовозрастного дурака самому себе.
  
   Треплев - попал.
  
   К началу действия "Чайки" срок ссылки подходил к концу, и молодому человеку нужно было всерьез задуматься о своем будущем: что делать?

Cher Ami.

  
   Мопассановский сюжет на русской почве, на который своим траурным нуаром намекала Маша, выглядел вероятнее всего как-то так.
  
   Треплев появился в имении Сорина за четыре года до предполагаемого начала "Чайки", появился как никто и ничто - ссыльный студент, выгнанный из университета, бедный родственник, "киевский мещанин", да и вообще подозрительная личность под надзором полиции.
  
   Шамраев при встрече должен был с большим удовольствием указать его настоящее место в системе общественных отношений.
  
   У Треплева был только один хороший ход, который мог обеспечить ему приличное положение в этом маленьком обществе, где вопросы комфорта и быта решала жена приказчика, безумно любившая единственную дочь (в одной из первых редакций Маша о себе: "моя мама воспитывала меня, как ту сказочную девочку, которая жила в цветке").
  
   Треплев воспользовался слабостью Полины Андреевны.
  
   Много ли нужно 18-ти летней деревенской девушке, чтобы влюбиться в прогрессивного городского парня?
  
   "Когда он сам читает что-нибудь, то глаза у него горят и лицо становится бледным. У него прекрасный, печальный голос; а манеры, как у поэта".
  
   Треплев одел на себя печоринскую маску лишнего, но очень одаренного человека, наобещал девушке разных глупостей и четыре года катался как сыр в масле, уплетая деревенские разносолы. Как сказал бы Солженицын: "Был хорошо устроен в зоне".
  
   Трудно сказать, было ли у них нечто большее, чем поцелуи при луне. Маша, цитируя французский модный роман, намекала, что да - было.
  
   Когда срок ссылки стал подходить к концу - любовь вдруг остыла.
  
   Наивная девушка хлопала глазками, искала встречи и откровенного разговора, думала, что это какая-то ошибка. Тогда маска спала с лица молодого человека, и из-за нее показалось какое-то незнакомое доселе существо - злое и расчетливое, в доходчивой форме объяснившее поселянке истинное положение дел.
  
   Чтобы дура отстала и не лезла, Треплев, в качестве жеста доброй воли, подобрал ей подходящего жениха - глупого как пробка хохла Медведенко, который как раз мечтал волшебным образом переменить свое незавидное финансовое положение.
  
   Треплев намекнул ему, что брак с засидевшейся в девках дочерью состоятельного приказчика мог бы быть выгодной партией.
  
   Окрыленный мечтами о хате и поросятах Медведенко бросился в расставленную для него ловушку.
  
   Решив (как ему казалось) проблему Маши, Треплев занялся матерью и Заречной, которые были частью его грандиозного Плана.
  

Аналитическая комедия.

  
   Чехова как драматурга продуктивно сравнить с Ибсеном и его аналитической драмой.
  
   Норвежец сначала рисует некоторую реалистичную картину вроде бы устойчивого быта небольшого тщательно выбранного общества, в которой все элементы логичны и правдоподобно объясняют себя и друг друга.
  
   А потом берет зрителя за ручку и, добавляя и поясняя некоторые единичные детали на холсте, ведет его, строго определенным путем, к катарсису: связная картина на глазах рассыпается в прах, и сквозь наступивший рукотворный хаос взбесившихся вещей, как в известных оптических фокусах, проступает образ иной реальности, более правдоподобной, чем изначальная. И потому - нестираемой.
  
   Ибсен оперирует шаблонностью и, следовательно, шаткостью мировосприятия типичного обывателя с тем, чтобы утвердить все те же шаблоны, но более правильные, прогрессивные.
  
   Чехову плевать на прогресс и правильность. Он ничего не объясняет и никого никуда не ведет за руку.
  
   Ему интересна сама игра с восприятием увиденного или прочитанного, игра с теми, кто будет смотреть или читать.
  
   Чехов не разгадывает собственные загадки и шарады, как в пошлом детективе, а намеренно оставляет двусмысленные знаки.
  
   Его тексты в чем-то подобны Гераклитову огню, как нетождественная самой себе тожественность, вечно изменяемая и изменяющаяся, как ткущий сам себя лабиринт.
  
   Но лабиринт мертв, пока в нем никто не блуждает.
  
   Уязвимость Чехова в том, что ему нужен не обычный зритель или читатель, а пользователь, то есть тот, кто готов участвовать в представлении, кто сам включится в игру.
  
   В этом смысле Чехов удивительно современен, его пьесы обогнали время больше, чем на сто лет. Они как компьютерная игра, сделанная еще задолго до того, как были изобретены компьютеры, но в предчувствии их неизбежного появления.

Прикладное мироведение.

  
   В первом варианте "Чайки" содержались очень интересные намеки и пояснения, которые после провала пьесы в Александрийском театре и серьезной правки текста Чеховым совершенно исчезли.
  
   Например, философствования Медведенко, вроде этого: "И прежде чем Европа достигнет результатов, человечество, как пишет Фламмарион, погибнет вследствие охлаждения земных полушарий".
  
   На первый взгляд кажется, что фраза эта действительно ни к селу, ни к городу, и, по сути, не нужна, так как ничего не добавляет действию (что Медведенко рассудительный дурак - ясно было и без нее, а уточнение градуса его глупости излишне, так как в дальнейшем ни на что не влияет).
  
   Но вспомним тест треплевской пьесы.
  
   Земля остыла, человечество погибло и стало: "Холодно, холодно, холодно. Пусто, пусто, пусто. Страшно, страшно, страшно. Тела живых существ исчезли в прахе, и вечная материя обратила их в камни".
  
   Та же самая медведенковская фламмарионовщина, только вид сбоку и в псевдо поэтической обработке.
  
   Вот и отличный повод для сближения Треплева и Медведенко: Фламмарион, загадочное мироведение, "научно-популярные" статьи для детей младшего школьного возраста, которыми трудно не увлечься, будучи избалованным барчуком без определенных занятий или сельским учителем из глубинки, и, конечно же, люди доброй воли, сеющие разумное, доброе, вечное.
  
   Видимо на почве любви к истине в одном из собраний ложи "мироведов" (мироеедов, ведь Земля благодаря их неусыпному попечению в итоге гибнет) они, скорее всего, и познакомились.
  
   Еще один знак. Даже не непонятый, а лишний, ненужный, мешающий. И, в конечном счете, потерянный (как и сказка о волшебной принцессе Маше - девочке из цветка, и еще многое).
  
   Правку текста Чехов делал с подачи известного Суворина (кстати, масона): мол, слишком сложно заворачиваете Антон Палыч, люди не понимают, попроще нужно, попроще.
  
   Проблема была в том, что в механизме пьесы не было избыточных деталей, и когда ее слегка "исправили", выкинув "лишнее", сразу появились провисающие "абсурдизмы".
  
   Фраза Медведенко неявно (в расчёте на внимательного зрителя или читателя) указывала на определенный сегмент предыстории двух героев. Когда ее не стало, из фундамента "Чайки" словно вынули один камень.
  
   Да, небольшой и без видимых последствий для всего здания, но все же.
  
   Чехов не делает простых вещей.

Семья Медведенко.

  
   Вот еще микроскопическая деталь, для понимания тяжести и глубины чеховских текстов.
  
   Медведенко дважды в течение пьесы упоминает свою семью.
  
   В первом действии: "Это в теории, а на практике выходит так: я, да мать, да две сестры и братишка, а жалованья всего 23 рубля".
  
   И в четвертом: "У меня теперь в доме шестеро. А мука семь гривен пуд".
  
   Что-то не сходится.
  
   "Я, да мать, да две сестры и братишка" - это пять человек. Через два года к ним добавляются жена и ребенок. А в доме - лишь шестеро.
  
   Кто-то пропал, не находите?
  
   Если Медведенко прибедняется (а он прибедняется), то ему, чтобы усилить эффект, нужно брать количеством голодных ртов (что он и делает в самом начале), и нет смысла вычеркивать кого-то из списка домочадцев.
  
   Семерых как-никак жальче при такой дорогущей муке.
  
   Вспомним теперь слова Маши, которые она, пьяная, в отчаянии бросила Тригорину и Заречной в третьем действии, когда жребий был брошен и судьба решена: "Его (Медведенко) жалко. И его мать старушку жалко".
  
   А ведь потеряли старушку-то на ухабах.
  
   Умная видать была мама у Семена Семеновича. Все поняла про невестку и сына. Не вынесла позора.
  
   А Медведенко, что и говорить, - хорош, женился на перспективной девушке, а она взяла и съела его маму.
  
   Мрия.
  
   От кого, кстати, ребеночек у Маши в четвертом действии?

"Поэт".

  
   Однажды Маша дает невольную, но точную характеристику творчеству Треплева.
  
   "Когда он сам читает что-нибудь, то глаза у него горят и лицо становится бледным. У него прекрасный, печальный голос; а манеры, как у поэта".
  
   Вот это - "манеры, как у поэта" и есть суть Треплева, которую верно прочувствовала проницательная Маша.
  
   Он копирует оболочку, форму, жест. Вживается в роль. Он почти поэт. Без пяти минут гений. Не хватает (как ему кажется) лишь детали, штриха, чернеющей тени от мельничного колеса и блеска горлышка разбитой бутылки. Мелочь, которую так легко разменять.
  
   Но, как и всякий, даже самый гениальный актер, Треплев в конечном счете остается лишь актером.
  
   За маской манер - пустота гримерной.
  
   Что его пьеса? Масонская чушь, поданная как откровение новомодного символизма в нечеткой оправе антитеатра - еще одной идеи, подсмотренной во французской книжке.
  
   Убойный коктейль из Фламмариона, Верлена и Мопассана. Взболтать, но не смешивать.
  
   Готово. Можно подавать.
  
   Но в последний момент некстати забилось сердце, дрогнули руки, поднос выскользнул, и содержимое бокалов вылилось на землю.
  
   Человек не выдержал момента.
  
   Так что и актер из Треплева тоже никакой, для деревенских постановок.

Побег.

  
   Нина: "Отец и его жена не пускают меня сюда. Говорят, что здесь богема... боятся, как бы я не пошла в актрисы...".
  
   Надо признать, что они довольно странно не пускали ее в актрисы.
  
   Несмотря на опасную близость зла, взяли и уехали на три дня в Тверь, предоставив дочери полную свободу.
  
   Или не замечали ее подозрительно долгих одиноких прогулок у озера.
  
   Или не предприняли решительных действий сразу после ее побега, когда непоправимое еще не случилось, и был еще шанс все исправить и вернуть Заречную домой.
  
   Несколько пощечин от отца привели бы ее в чувство, истерика скоро прошла, а скорое замужество перечеркнуло бы все пересуды.
  
   Когда же им действительно стало нужно оградиться - кругом усадьбы были расставлены сторожа, так что дух богемы, в виде Заречной, уже никак не мог проникнуть в их уютный мещанский мир.
  
   Просто и эффективно.
  
   Так почему же с самого начала они не могли поступить точно так же, чтобы защитить дочь?
  
   А потому что не было никакой опеки и защиты.
  
   Мачеха по понятным причинам ненавидела Заречную.
  
   Для отца она была вечным упреком в допущенной несправедливости ("папенька порядочная-таки скотина" "уже завещал все своей второй жене").
  
   Они только и думали о том, как бы спровадить Нину из дома.
  
   И ее бегство в актрисы было очень удобным вариантом.
  
   Тогда получалось бы, что она сама испачкала себя в грязи, так что лишение наследства выглядело бы в глазах людей не подлостью, но поступком пророческого предвиденья отца, который разглядел гнилую суть дочери и не дал ей на поругание наследства матери.
  
   Заречная была управляемой и ведомой.
  
   Слишком глупая в силу возраста, но еще и слишком гордая в силу положения, она бежала, но так до конца и не поняла, что этим бегством попала в западню сюжета, приготовленного для нее вовсе не Тригориным, а другими людьми.
  
   Ее дерзость была лишь следствием преднамеренной халатности, вовремя закрытых глаз и молчания, которым, чтобы не спугнуть, сопровождают неотвратимое следование жертвы к натянутой пружине мышеловки.
  
   Есть сыр - будет жатва.
  
   Заречной дали свободу - она в ответ с разбегу разбила голову о стену реальности.
  
   "Я вам покажу".
  
   Показала.
  
   Мачеха улыбнулась. Отец брезгливо поморщился.
  
   Конец комедии.

Время.

  
   "Чайка" была написана Чеховым в 1895 - 1896 годах. Первоначальный замысел, если судить по его письмам, относится к 1894 году. Идея окончательно оформилась и созрела осенью 1895 года. Тогда же началась работа над пьесой.
  
   Известное письмо Суворину от 21 октября 1895 года: "Можете себе представить, пишу пьесу, которую кончу тоже, вероятно, не раньше как в конце ноября. Пишу её не без удовольствия, хотя страшно вру против условий сцены. Комедия, три женских роли, шесть мужских, четыре акта, пейзаж (вид на озеро); много разговоров о литературе, мало действия, пять пудов любви".
  
   Можно предположить, что действие первых трех актов пьесы (будь оно привязано к реальности) разворачивается в том же 1895 году.
  
   В пользу этого года косвенно может говорить, например, отставка со службы Сорина, которую при желании можно связать с началом нового царствования.
  
   Однако есть несколько "но", которые указывают на 1894 год.
  
   Вся "Чайка" пронизана цитатами (скрытыми и явными) и парафразами из разных текстов Мопассана. Складывается впечатление, что для героев пьесы его эссе и романы - горячая новинка, литературная бомба, сенсация. Это притом, что сам Мопассан умер еще в 1893 году, а его основные произведения написаны вообще в 80-е годы.
  
   Как же такое может быть? Очевидно, в том случае, если совсем недавно (относительно времени действия пьесы, конечно) были переведены и изданы на русском языке его работы, которые открыли Мопассана для широкой публики.
  
   Действительно осенью 1893 года выходит в свет первый том пятитомного собрания сочинений писателя в издательстве Маракуева. Зимой 1894 года объявляется подписка на полное собрание сочинений в 12 томах в издательстве Пантелеевых ("Вестник иностранной литературы"). Книги начинают поступать читателям уже летом. Весной того же года начинает выходить еще одно пятитомное собрание сочинений, на этот раз в издательстве "Посредник".
  
   Когда пьяный Тригорин пересказывает Заречной размышления о тяжелой судьбе писателя, используя чуть ли не прямые цитаты из мопассановского эссе "На воде", то не боится показаться смешным и жалким, если девушка уличит его в плагиате. Он достоверно знает, что она не читала эту книгу (а когда прочитает, его уже здесь не будет).
  
   Откуда знает? А он сам привез в эту глушь, чтобы похвастаться, только что изданные новинки, на которые буквально набросились голодные аборигены (Треплев и Маша), до сих пор не видевшие ничего подобного.
  
   В третьем действии перед отъездом Тригорин говорит работнику: "А книги отдай кому-нибудь".
  
   Выше рассматривалась версия с административной ссылкой Треплева в деревню за участие в студенческих беспорядках. Если она верна, то на конец лета 1894 года приходилось время, когда ему до освобождения оставалось всего полгода и следовало начинать думать о будущем - мотив, объясняющий все его поступки.
  
   Как бы то ни было, но можно сказать точно, что время действия "Чайки" привязано ко вполне определенному году (1894 или 1895). Внимательный зритель той поры должен был сразу понять это. И сделать один очень любопытный вывод.

Хрустальный шар.

  
   Раз год первого действия точно привязан к реальности (1894 или 1895 годы), то тогда получается, что "Чайка" - фантастическая пьеса. В прямом смысле.
  
   Science fiction.
  
   Ведь для Чехова (и отчасти первых зрителей) время действия в четвертом акте - будущее (хоть и недалекое).
  
   - Антон Палыч, вот вы такой умный, скажите, а что нас ждет там, впереди?
  
   - В будущем? Гм. Ну как что. Люди будут есть, пить, любить, ходить, носить пиджаки.
  
   - И все?
  
   - Все.
  
   - Фи.
  
   Довольный Чехов улыбается про себя.
  
   Пошлая комедия, с маленькой, удобопонятной моралью, от которой не убежишь как Мопассан от Эйфелевой башни.
  
   Некуда. Да и догонит.
  
   В России любят путать социальное с экзистенциальным. "Чайка" про второе, а ставят ее про первое.
  
   - Отчего старятся и умирают люди? - спрашивает себя русский интеллигент перед зеркалом.
  
   И тут же от готового и такого ясного ответа у него сами собой сжимаются и яростно дрожат в припадке руки: "Царь - дурак. Некомпетентное правительство. Воры. Тюрьма народов. Проклятая Россия".
  
   - Ненавижу, ненавижжу, ненавижжжу.
  
   Пафос "Чайки" не в борьбе старого с новым и светлого с темным, он в дырявых башмаках и клетчатых брюках Тригорина, о чем ехидный Чехов и намекал глуповатому (в понимании чеховских текстов) Станиславскому.
  
   Бес толку.
  
   "Хорошо, что нет царя, хорошо, что нет России...".

Верю!

  
   "Мертвый" Чехов, которого мы сегодня смотрим и читаем - это ведь Чехов Станиславского, да, безусловно гениального режиссера, который мог продавить в нужном себе направлении любую литературную вещь, но в Чехове не понимал совершенно.
  
   Нельзя без внутреннего хохота читать их диалоги по поводу постановки пьес. Это что-то потрясающее.
  
   Станиславский не понял, что Чехов это идеальный конструктор, идеальный театральный пластилин, из которого можно вылепить не только то, что прямо сейчас нужно зрителю, а вообще все что угодно. И, что играть нужно не со средой, в которой ставиться спектакль, а с Чеховым.
  
   Можно поставить не одну, а сто гениальных "Чаек", которые будут идти через день, и каждая будет разительно отличаться от предыдущей, оставаясь при этом цельным связным высказыванием.
  
   Но в этом контексте метаигры любая единичная "Чайка" или "Вишневый сад" теряют смысл, как теряет смысл сам Станиславский. Потому что на любой его заход, хоть с рваными башмаками и клетчатыми брюками, хоть без них, но из зрительного зала раздастся сакраментальное - "не верю", на которое зрителю дал право сам хохочущий Чехов.
  
   И с этим ничего нельзя поделать.

Богема.

  
   Слово, брошенное отцом Заречной, - это ведь приговор Маше, клеймо, которого она не заслужила, но получила от рождения.
  
   Мертвая зона, окружающая имение Сорина, отпугивает не только мирных обывателей, но и женихов. Приличный человек и появляться там побрезгует, а побывав случайно, после обязательно вымоет руки.
  
   Маша не потому выходит за Медведенко, что хочет кому-то что-то доказать (да, хочет), а просто больше никого нет вокруг. И не будет.
  
   Вакуум.
  
   Треплев, который использовал слепого и глухого Медведенко, все правильно рассчитал: баба, хоть и гордая, но дура, пойдет за хохла, никуда не денется.
  
   Маша, конечно, должна быть красивой (оригинальной нестандартной красотой, отличающей ее от пустышки Заречной, сияющей "как эта глупая луна на этом глупом небосклоне") и умной.
  
   Но ум ее ограничен наивностью сказочной принцессы, которая до поры жила в чужом королевстве как в своем, не догадываясь о том, что живет (спасибо маме) в вымышленных декорациях и представление скоро кончится.
  
   Ее бунт (выход за Медведенко) обусловлен обстоятельствами места. Время она никогда не учитывает, потому что не понимает - зачем.
  
   Ведь в сказках нет времени и при желании все можно переиначить.
  
   По хорошему, бежать нужно было и ей, чтобы вырваться за пределы "проклятого" безвременного места, но "пять пудов любви" на ногах, воспоминания о сказочном детстве... и погибель в болоте быта.

Возраст Аркадиной.

  
   Сколько лет Аркадиной?
  
   На первый взгляд вопрос странный, так как в пьесе дан прямой ответ.
  
   Треплев Сорину: "Когда меня нет, ей только тридцать два года, при мне же сорок три, и за это она меня ненавидит".
  
   Но этого мало.
  
   Как будто бы нарочно для того, чтобы подтвердить его слова сама Аркадина отмечает в разговоре с Машей: "Вам двадцать два года, а мне почти вдвое".
  
   Кажется - все предельно ясно. Два независимых источника создают ощущение абсолютной правдоподобности, словно истина где-то рядом.
  
   Но так ли это?
  
   Ведь реплика сына говорит не о точном возрасте матери, но лишь с иронией подчеркивает ее слабость - в память окружающих та хочет войти предельно молодой, но войти деликатно, так, чтобы не оказаться за границами приличий и не выглядеть смешно, как молодящаяся старуха.
  
   Когда Треплева нет рядом, линия обороны проходит по возрасту любовника. На вопросительные, насмешливые или недоуменные взгляды Аркадина отвечает широко открытыми наивными глазами, которые не могут лгать: да-да, вы совершенно правы, ему 35, а мне только 32 года, и пусть будет стыдно тому, кто дурно о нас подумает.
  
   С глупым сыном, язык которого как помело, а совесть жгут бесцельно потраченные в деревне молодые годы, приходится откатываться на заранее подготовленные позиции: ну знаете, как это бывает, в юности бежала из дому по любви, вышла замуж и тут же родила.
  
   Так что же подтверждают слова Аркадиной: число лет или только слабость, подмеченную Треплевым?
  
   Свидетели, Маша и Дорн, как кажется, не должны давать ей повод ко лжи, ведь они по своему положению могут знать тайну ее возраста, и на неверный ответ - просто рассмеются. А быть ridicule - не в ее стиле.
  
   Но с другой стороны и Маша и Дорн рабы условности.
  
   Она не может выйти за границы отведенной ей роли дочери приказчика - полу служанки и полу госпожи, которая ни рыба, ни мясо, но нечто среднее, застрявшее между ступенек социальной лестницы.
  
   Он не может оставить привычек деревенского ловеласа со старомодным кодексом чести, вычитанным из давно забытых французских романов.
  
   Кому как не актрисе чувствовать это. Они не засмеются. И даже не покажут вида, что заметили неправду. В этом отношении они полностью в ее власти.
  
   Есть и еще нечто, или точнее некто, что ставит под сомнение возраст Аркадиной.
  
   Сорин.
  
   Злосчастному старику ведь 60 лет в начале "Чайки". Пусть мать родила его так же рано, как и Аркадина - в 17. Но тогда дочь (если ей теперь 43) должна была родиться в 35. Это уже граница фертильного возраста, для медицинских условий XIX века - крайняя.
  
   Получается, что Аркадина как бы распята между братом и сыном, лета которых очерчивают крайние границы ее лжи. При Сорине она ведь так же не может сказать, что ей 32 года.
  
   Значит 43 - это лишь предел приличий, ниже которого она не может опуститься, когда рядом сын или брат.
  
   О настоящем ее возрасте мы ничего не знаем. Только - "не моложе".
  
   Так сколько же лет Аркадиной?

Перекресток.

  
   В прошлом Сорина и Дорна есть таинственный момент, когда судьбы их на короткое время пересеклась.
  
   Сорин служил чиновником 28 лет. Некоторые детали свидетельствуют о том, что отставка его произошла совсем незадолго до начала пьесы. Вероятнее всего - зимой или весной того же года.
  
   В четвертом действии Дорн говорит о себе: "За тридцать лет практики, мой друг, беспокойной практики, когда я не принадлежал себе ни днем, ни ночью...".
  
   Не совсем понятно включает ли он в эти 30 лет и свою заграничную поездку, но итог ясен: к началу "Чайки" Дорн был доктором что-то около 28 лет, вероятно чуть больше.
  
   Совпадение? Возможно.
  
   Вспомним теперь о некоторой сердечной ране, которая именно тогда - 28 лет назад - заставила Сорина резко переменить судьбу.
  
   Не Дорн ли, молоденький доктор, будущий кумир окрестных усадеб, любитель сладенького и jeune premier, был причиной этому?
  
   И не оттуда ли, из этого столкновения, растут корни их вражды, которая проявляется на сцене в легкой пикировке - легкой, но постоянной, навязчивой, так что стоит одному раскрыть рот, как другой спешит противоречить и поучать.
  
   Что-то не отпускает их, не смотря на годы.
  
   А за спинами обоих молчаливой тенью стоит загадочная Полина Андреевна.
  
   Не у нее ли ключ к прошлому всех старших персонажей?
  
   Прошлая связь Полина Андреевна - Сорин могла бы объяснить как странную власть Шамраева над отставным чиновником, так и не сложившуюся личную жизнь последнего.
  
   Тогда сюжет "Чайки" повторяет в виде фарса какую-то старую драму, спрятанную Чеховым за намеками и умолчаниями.
  
   Младшее поколение представляет собой ухудшенную окарикатуренную копию старших героев.
  
   Заречная - это пародия на Аркадину, Треплев на Сорина, Маша на свою мать, а Медведенко на Шамраева, плюс роковая пара тузов: Дорн - Тригорин.
  
   Молодые всегда в чем-то хуже старых: они глупее, слабее, наивнее. Они, наконец, смешнее и пошлее.
  
   Их не спасает даже молодость, которая выглядит как наказание.
  
   Рок вырождения (привет Зола) в действии. В следующем поколении следовало бы ожидать уже совсем какую-то слизь и слякоть.
  
   Чехов гуманно прерывает дурную бесконечность кривых зеркал, просто убив Треплева.
  
   Конец натурализма.

Чиновник.

  
   Сорин выглядит как медуза, выброшенная на берег штормом: потрепанное желеобразное тело, которое мямлит и ноет, вяло трепыхается, пытается строить планы, но, в общем, все ясно - без морской воды лучи злого солнца вот-вот убьют его.
  
   Естественный отбор.
  
   Лишь по нескольким штрихам и деталям можно отдаленно понять, кем был он там, в море, когда, одетый в хитиновый доспех, красивый и сильный, как бог войны, он властвовал на рифе Правосудия, откусывая головы врагам Справедливости и наводя почтительный ужас на подчиненных.
  
   Его стихией была государственная служба, а панцирем - чин табели о рангах.
  
   Когда внешний скелет убрали - Сорин превратился в слизняка. Зов моря и память о прошлом - остались ему в утешение.
  
   Он поступил на службу в 32 года, отстав от сверстников почти на 10 лет - задержка, которую сам Сорин довольно туманно объяснял желанием стать литератором.
  
   Время, начавшееся со смерти императора Николая, было отравлено тошнотворным предчувствием смуты: "Идут мужики и несут топоры. Что-то страшное будет".
  
   "Колокол" звонил и звонил истошно. Все ждали: вот-вот они появятся, вот-вот начнется action.
  
   А мужики все не шли и не шли.
  
   Когда после польского восстания стало, наконец, ясно, что ничего такого не случиться, Герцен - просто дурак, и дальше ждать нечего, очнулся от волшебного сна и Сорин.
  
   Пробуждению помогли и личные причины. Неудача в любовных делах заставила его искать себе призвание, на котором он мог добиться быстрого успеха.
  
   "Я вам покажу!" - мотив, который заставлял тысячи отвергнутых любовников бросаться на штурм неприступных горних высот.
  
   Как раз подвернулась судебная реформа, только что начатая императором Александром.
   Либерал до мозга костей, Сорин справедливо решил, что принесет большую пользу Делу, если перестанет мнить себя литератором, поступит на службу и лично понесет факел прогресса в непроглядную тьму провинциальной лапотной России.
  
   Его жизнью стала карьера. Ради нее он покинул мир, заключив себя в непроницаемую капсулу усердной службы и подчинив все далекой цели.
  
   Теперь, искусно маневрируя, он ловко обходил на поворотах зазевавшихся сослуживцев, быстро наверстывая упущенное время.
  
   Но не успел...
  
   "К этому я не стремился. Это вышло само собою" - говорит Сорин о чине действительного статского советника и должности начальника департамента.
  
   А к чему стремился?
  
   И как высоко нужно забирать, чтобы оценить его личную неудачу?

Судья.

  
   Деятельность чиновника судебного департамента должна была открыть Сорину изнанку жизни.
  
   Пройдя путь от секретаря до председателя суда, он видел преступления и преступников всех мастей, знал мотивы, которые толкают людей к злу, и оправдания, которыми те оправдывают и обманывают себя.
  
   Он понимал практически все об этом жестоком мире.
  
   Справедливость как работа требовала от него равнодушия и трезвости. Холодная ясность ума должна была сделаться его второй натурой.
  
   В каком-то смысле Сорин единственный "нормальный" человек на сцене. Пудовые гири страстей почти отпустили его и уже никуда не тянут.
  
   Остались только "добрые", насквозь пронизывающие глаза всё понимающего человека.
  
   Рентген.
  
   Но ему нечего было делать со своими диагнозами, кроме как бессильно наблюдать течение чужой болезни.
  
   "Правда, тебе нужно жить в городе" - спроваживает Треплев мешающего дядю, без которого всем тут станет хорошо - и ему (докручивать динамо барышниных чувств) и семейству Шамраевых (безгрешно приворовывая, жить в собственном сказочном королевстве).

Имение.

  
   В первой (доалександринской) редакции "Чайки" Полина Андреевна по поводу дерзких поступков мужа замечает: "Весь доход с имения тратит на постройки, да еще берет у старика его пенсию и посылает Ирине Николаевне по шестьсот рублей в год из стариковских денег, как будто ее часть из дохода, а она и рада, потому что скупа".
  
   Какая интересная деталь (к сожалению, снова утерянная в ходе безумной редактуры).
  
   Получается, что Аркадина имела свою долю в имении. Отец и мать, несмотря на скандальные обстоятельства жизни, не лишили ее причитающейся части родового имущества, хотя и могли это сделать.
  
   По законам того времени, дочь при живом сыне имела право на 1/14 недвижимого имущества родителя.
  
   Стало быть, 600 рублей это примерно четырнадцатая часть годового дохода имения, оцененного приказчиком, который очевидно разбирался, что к чему в его хозяйстве.
  
   Весь доход - 8 400 (на наши деньги это где-то 10 млн. рублей).
  
   Можно прикинуть размер всего соринского имения.
  
   Если исходить из 5 % доходности, стоимость его составит ~ 168 тысяч (что в наши дни дало бы около 200 млн. рублей).
  
   Неплохой куш.
  
   А кто же у нас счастливый наследник этого состояния бездетного владельца?
  
   Здесь же можно заметить, что Шамраев по каким-то причинам считал себя обязанным перед Аркадиной (и в полном праве делить деньги Сорина и, конечно, обкрадывать его).
  
   А значит, снова какие-то нити ведут к предыстории "Чайки", к какому-то драматическому клубку в прошлом старших героев.
  
   Чехов нигде прямо не говорит, что он был, но намеками знаками дает почувствовать его наличие.
  
   В каком-то смысле "Чайка" это антидетектив, в котором автор не ведет за ручку читателя по нужному пути следования, вовремя раскрывая карты и подбрасывая улики, а предоставляет выбор, рассказывая историю, детали которой можно (постфактум) сложить в какой-то другой, но не менее осмысленный узор.
  
   Так читатель и зритель становятся участником действия и получают власть (пусть призрачную) над пьесой.

Анализ творчества Герберта Куэйна.

  
   У Борхеса есть рассказ о вымышленном писателе, пишущем странные книги, которые требуют внимательного читателя. Ему (читателю), при некотором везении, может открыться тайная подоплека только что прочитанных романов, а так же возможность для (пост- и пере-) конструирования их сюжетов по своему произволу.
  
   "После объяснения загадки следует длинный ретроспективный абзац, содержащий такую фразу: "Все полагали, что встреча двух шахматистов была случайной". Эта фраза дает понять, что решение загадки ошибочно. Встревоженный читатель перечитывает соответственные главы и обнаруживает другое решение, правильное. Читатель этой необычной книги оказывается более проницательным, чем детектив".
  
   Постмодернизм в действии.
  
   Пьесы Чехова написаны за 40 лет до текстов мифического Куэйна, причем не в голове заумного автора, как призрачный намек на потенциальную возможность чего-то подобного, а в реальности.
  
   Но по более сложным правилам.
  
   Чехов расставляет и подает знаки (не один, как у хромого Куйэна, а множество). Он не комментирует и не объясняет, зачем они нужны и на что указывают.
  
   Догадываться и следовать - дело режиссера, зрителя и читателя, это часть игры, которую Антон Палыч придумал.
  
   Каждый знак, прочитанный правильно, приоткрывает тот или иной сегмент огромной предумышленной вселенной, окружающей пьесу: один указывает на прошлое героев, другой на посюстороннюю реальность, третий на то, что происходит за сценой и т.д.
  
   Ходов много. Просчитать все - сложно. Каждый меняет восприятие действия.
  
   В игру включены не только режиссеры и актеры, но и зрители с читателями, потому что вправе делать свои ходы, которые в принципе могут опрокинуть или перевернуть сценическую постановку с ног на голову или сделать ее смешной до колик.
  
   Получается игра второго и третьего порядка. Гипершахматы.
  
   Живой Чехов вышел далеко за пределы самого страшного и самого прозорливого сна Борхеса.
  
   Он опередил время не на 40, а на 100 лет, почувствовав и предчувствовав эпоху пользователей, то есть "легиона не вполне писателей", которые страстно хотят писать, и которым нужно дать в руки не надоедающие, долгие кубики для "творчества".
  
   "Чайка" и особенно "Вишневый сад" это и есть такое лего, которое все время хочется пересобрать заново.

Мышеловка.

  
   Перед началом треплевского спектакля коварная Аркадина, актёрским чутьем предчувствовавшая комическую развязку сцены, становится в позу и предлагает сыну занять место Гамлета на сцене: "Ты очи обратил мне внутрь души, и я увидела ее в таких кровавых, в таких смертельных язвах - нет спасенья!"
  
   Тот, польщенный, соглашается: "И для чего ж ты поддалась пороку, любви искала в бездне преступленья?".
  
   Но его роль другая.
  
   Это комедия, и Треплев должен поскользнуться и упасть с котурнов трагического героя, на которые только что взобрался с маминой помощью и претензией на величие, лицом в грязь (смех благодарных зрителей в зале).
  
   Его пронзительный крик: "Пьеса кончена! Довольно! Занавес!" - саморазоблачение.
  
   Какой же он после этого Гамлет? Это Клавдий, угодивший в собственную мышеловку.
  
   Треплев, как и герой Шекспира, внезапно увидел себя на сцене. Этого маленького обстоятельства оказалось достаточно для истерики.
  
   Он не мог продолжать спектакль не потому, что мать делала замечания и шутила, но оттого что пьеса была невообразимо плоха.
  
   "Глупо провалилась".
  
   Или как резюмировал зияющую пустоту рогатых оленей и молчаливых рыб скучающий Тригорин: "декорация была прекрасная".
  
   О да!
  
   В оппозиции Треплев - Аркадина близорукие критики обычно встают на сторону сына, мотивируя выбор тем, что он де творческая личность, а мать - скупая мещанка, которая нарочно не дает развиваться молодому дарованию и чуть ли не силком держит его в деревне.
  
   У Чехова все как обычно несколько сложнее и запутаннее.
  
   Треплев не Гамлет, а Клавдий. Тиран, изводящий собственную мать нелепыми претензиями и придирками.
  
   Его пьеса это ведь не что иное, как претензия матери на место в столичном артистическом кругу.
  
   Девиз Треплева здесь: "Я тоже хочу".
  
   Вкусно есть и сладко спать.

Мама.

  
   Ключ к Треплеву лежит в его словах: "Иногда же просто во мне говорит эгоизм обыкновенного смертного (здесь хорошо: большую часть времени Треплев считает себя необыкновенным смертным, но подобному самоощущению гения мешает мама); бывает жаль, что у меня мать известная актриса, и, кажется, будь это обыкновенная женщина, то я был бы счастливее".
  
   Треплев - мещанин, обыватель. Да не простой, а киевский, на котором уже самим фактом принадлежности к Украине поставлено клеймо качества - справный, годный, хоть куда.
  
   (Смычка Треплев - Медведенко обязана еще и этому роднящему их обстоятельству)
  
   Его мир прост, вкусен и кругл, как кровяная колбаса, которую делает Иван Иванович, большой друг Ивана Никифоровича.
  
   Собственно Иван Иванович это и есть Треплев в его развитии, но предоставленный самому себе: с фантастической бекешей, смушками, чудесным домиком, садом, хорошим знакомым Дорошем Тарасовичем Пухивочкой и неизбывной добротой на уровне "что же ты стоишь, ведь я тебя не бью".
  
   Его литературный предел это записка, собственноручно писанная на бумажке с семенами: "сия дыня съедена такого-то числа, участвовал такой-то" (до 25-ти лет Треплев, пока не клюнуло, примерно этим и ограничивался).
  
   Если бы не мама...
  
   Аркадина выламывалась из уютного обывательского мирка Миргорода.
  
   Она была огромной как Гулливер и заслоняла солнце.
  
   От одного ее неловкого движения карликовые декорации тщательно спланированной и выстроенной во всех подробностях идиллии рушились, и сквозь картонные дыры фальшивого мира украинских грез задувал ледяной сквознячок истины, пробиравший до самых костей.
  
   Ничтожество. Ничтожество. Ничтожество.
  
   (Кто? Я? Я?!! Змея самолюбивой ревности вползла в мозг Ивана Ивановича и стала, причмокивая, сосать кровь).
  
   Вот вам за это!
  
   В этом смысле пьеса Треплева - попытка выскользнуть из железных жерновов рока, спрятавшись за бумажной ширмой новой драмы ("я не мещанин, а писатель, но непонятный и потому - непонятый"), по сценарию которой титаническая мать и ее знаменитые знакомые должны были немножко подвинуться и выделить сыну местечко на Олимпе - тихое, теплое, сытое.
  
   В конечном итоге настырный господин Журден был посвящен в мамамуши. Но так и не научился говорить стихами.
  
   Результат - пуля в голове.
  
   "Чайка" это еще и комедия положений.

План "А".

  
   План Треплева сколько можно понять был прост и рационален, если не считать того факта, что он чуть менее чем полностью не учитывал волю и мотивы других людей.
  
   Весной (месяца за три до начала "Чайки", скорее всего в начале мая), когда срок ссылки уже подходил к концу, молодой человек, может быть впервые, всерьез задумался о своем будущем.
  
   С чистого листа у Треплева было два относительно легких жизненных пути.
  
   Первый (предпочтительный), по стопам и под протекцией довольно влиятельного дяди делать чиновничью карьеру - загублен самим Костей нелепым участием в позорной "революционной борьбе" с отягчающими обстоятельствами. Здесь ловить ему было абсолютно нечего.
  
   Оставалась мамина дорога - в искусство.
  
   Взвесив все "за" и "против" Треплев остановил свой выбор на современной драматургии.
  
   Символизм, который был тогда еще относительно модной новинкой, самой своей формой позволял напустить в содержание густого тумана и тем самым прикрыть явную неуклюжесть начинающего автора.
  
   Драматическая форма выбрана специально для мамы. Здесь аргументы были следующими.
  
   Аркадина постарела, и даже не столько физически, сколько морально, она опустилась до потакания мещанским вкусам на сцене и все большое погружалась в чавкающее болото пошлости, играя в (как ей кажется) проверенных и успешных, но таких тошнотворно правильных допотопных пьесах, что это било в глаза даже Треплеву.
  
   Сам мамин репертуар добавлял ей, по меньшей мере, 10 лет к ее и так довольно туманным 43 годам и выставлял смешной молодящейся старухой.
  
   Треплев предлагал ей выход - участие в авангардной постановке.
  
   Его пьеса была написана для мамы и только для нее.
  
   Сыгранная (с маминой протекцией) в хорошем московском театре, она вывела бы Аркадину на передовой фронт современного искусства (попутно омолодив ее образ), а Треплева из деревни - сразу в число избранных богемных небожителей.
  
   Шум, гам, радость, dolce vita.
  
   Но... расчётливая мама, услышав план сына и едва взглянув на пьесу, только рассмеялась.
  
   Дальше начался Костин взбрык с форменной истерикой: "это твой Тригорин во всем виноват, он тебя подговаривает против меня" и "я вам покажу", затем - наколенная импровизация с немедленной (завтра же!) постановкой и Заречной в главной роли (вот тебе, старая гадина!).
  
   Потом - сама "Чайка".

Слабость.

  
   Призрачность положения Сорина в своем собственном имении обозначена несколькими штрихами.
  
   Сорин не может напрямую сказать своему приказчику, чтобы тот убрал собаку от амбара, но делает это косвенно, через Машу, в виде не совсем обязательной просьбы, на которую тут же получает решительный отказ.
  
   Работники, закончив сцену, обращаются за разрешением пойти на речку не к нему - хозяину, а к мальчишке Треплеву: "Мы, Константин Гаврилыч, купаться пойдем".
  
   "Яков, подними-ка, братец, занавес!" - командует Шамраев, чувствуя себя в полном праве распоряжаться здесь, в имении, не стесняясь присутствием его владельца.
  
   Ну и так далее.
  
   Сорин слаб и его слабость чувствуют даже слуги и мужики.
  
   Нормальность подается как пустое место, ничто, на которое не следует обращать внимание.
  
   При этом Сорин на сцене почти всегда безнадежно сваливается в карикатуру: русский чиновник по (кем-то навязанному) определению не может быть хорошим человеком.
  
   Кто угодно: бюрократ, взяточник, самодур, подхалим, чинуша, урод с длинными ушами, дурак, психопат, алкоголик, Акакий Акакиевич, клоун и т.п. - только не тот, у кого есть честь и достоинство.
  
   Красота не по чину.
  
   Нужны клеймо, аномалия, грязь, чтобы зритель понимающе различал знакомый персонаж типичного бюрократа из советского журнала "Крокодил".
  
   Такое состояние "естественно и понятно".
  
   Но какое отношение все это имеет к Сорину?
  
   "Раз так же вот я запел, а один товарищ прокурора и говорит мне: "А у вас, ваше превосходительство, голос сильный"... Потом подумал и прибавил: "Но... противный".
  
   Правительство в России - единственный европеец. А Сорин - единственный нормальный человек на сцене.
  
   Но он слаб - и ничего не может.
  
   Все катится в тартарары, а он не в силах этому помешать.

Дурное влияние.

  
   В первом действии Треплев рассказывает Сорину об Аркадиной удивительные подробности: "Психологический курьез - моя мать...".
  
   Интересна здесь не фактическая сторона дела, а то, что все это рассказывается брату о родной сестре, рассказывается так, словно тот не знает этих деталей, и сестра для него - чужой незнакомый человек, с которым он только недавно познакомился, а теперь хочет узнать поближе.
  
   Значит, до отставки контакты Сорина с Аркадиной были сведены к минимуму. Они вероятнее всего почти не виделись и не общались друг с другом со времен ее бегства.
  
   Для него, делавшего карьеру в департаменте, сестра и ее богемная жизнь были каким-то постыдным компрометирующим пятном на биографии, которое надлежало скрывать от посторонних, да и от самого себя.
  
   Были? А разве что-то изменилось?
  
   Некоторые известные моменты в биографии Аркадиной (увлечение Некрасовым, уход за больными, общение с прачками и т.п.) подсказывают, что в юности она должны была испытывать сильное идеологическое влияние брата - либерала и демократа, который вероятно открыто читал возмутительные книги и проповедовал (в первую очередь тем, кто поглупее и по моложе его) идеи свободы и равенства - до тех пор, пока сам не прозрел.
  
   То, что для него было только игрой ума, приятным времяпрепровождением, щекочущим нервы избалованного барчука, не знающего чем себя занять, для нее стало смыслом и целью.
  
   Яд радикализма отравил ее. Нигилизм стал религией, а народ - иконой.
  
   Поступление Сорина на государственную службу должно было показаться ей предательством идеалов. Родной брат оказался иудой, продавшим душу за 30 царских серебряников и чин в табели о рангах.
  
   Не это ли, в конечном счете, заставило ее бросить семью и уйти?
  
   Да и откуда мог взяться Треплев-старший, дрянной актеришка и "киевский мещанин", в дворянском имении 60-х годов?
  
   Разве не Сорин привел его в дом, когда играл с плебеями в демократизм и искусство?
  
   И не здесь ли, в этой давней истории, кроется причина странного поведения Сорина, который как будто испытывает некоторую вину перед сестрой и племянником и не может проявить характер в ответ на их выходки?
  
   Слабость искупает грех?

Господин поручик.

  
   Шамраева, обычно изображают этаким солдафоном, то есть крикливым хамоватым существом, глупым как пробка, но сдвинутом на дисциплине и порядке, трусливом, но одновременно с садистскими наклонностями, в фуражке армейского образца, полувоенном френче и обязательных сталинских сапогах.
  
   В итоге получается карикатура карикатуры на русского офицера - постаревший, еще больше поплывший и поеденный молью "гусар" Садальский из грязного пасквиля Рязанова.
  
   Чеховский прикол здесь в том, что "поручик в отставке", это вовсе не квалификация Шамраева как человека служивого и военного, а, напротив, как того, кто не вынес тягот службы и бежал от нее на гражданку.
  
   "Слабачок", расхлябанный и нежный, слишком увлеченный страстями и пороками, несовместимыми с понятием чести, который пытается брать истерикой и нахрапом, но после первого же серьезного отпора дает стрекача.
  
   По правилам того времени чин поручика в русской армии, как и следующий за ним - штабс-капитана, давался по выслуге лет. То есть всякий офицер, отслуживший чуть более 8 лет, получал последнее звание.
  
   Более того, подпоручик, подавший в отставку после 4-х лет службы, при выходе в запас имел право на получение звания поручика.
  
   Вот и получается, что армейской жизни "бравый" Шамраев выдержал только 4 или 5 лет, а потом бросил. Хорошо еще, если обошлось без "истории" и суда чести.
  
   Да и не стал бы настоящий офицер 20 лет терпеть рядом с собою грязь Дорна.

Чужие грехи.

  
   Странная власть Шамраева в соринском имении и одновременно его же заискивание и выслуживание перед Аркадиной (взять хотя бы перечисление ей части денег от дохода) может быть объяснена довольно просто - Машей.
  
   В молодости Сорин был влюблен в Полину Андреевну, та не отвечала ему взаимностью, но сама была влюблена в Дорна - молодого доктора.
  
   Сорин, помыкавшись, нашел в себе силы разорвать порочный треугольник - плюнул на все и уехал делать карьеру чиновника в город.
  
   При этом поступил благородно - оставил Полину Андреевну (девушку видимо изначально небогатую и, вполне возможно, сироту) в своем имении в качестве управительницы, фактически предоставив ей свободу рук.
  
   Дорн как назло оказался ни рыба, ни мясо. Девушку пользовал, но отчего-то все время забывал жениться.
  
   Когда на горизонте странных, но высоких отношений замаячила внебрачная Маша, все немного заволновались - это ставило на Полине Андреевне несмываемое клеймо, так как Дорн, в который уже раз, благоразумно умыл руки.
  
   Сорин решил помочь бывшей возлюбленной и в этой ситуации.
  
   С подачи Аркадиной в околотеатральной среде был найден некий Шамраев, в счет погашения карточного долга согласившийся взять "чужие грехи" на себя, но с условием, что он станет управляющим в имении (с подразумеваемой опять же свободой рук в управлении).
  
   Все было хорошо до тех пор, пока Сорин не вышел в отставку.
  
   В деревне он всем мешал, и особенно привыкшим жить на широкую ногу как бы "хозяевам" - Шамраеву и Полине Андреевне.
  
   При необходимости Шамраев всегда вставал в позу оскорбленного "чужими грехами" "благородства", которому все (и особенно мерзкий "сводник" Сорин) должны платить и каяться.
  
   Полина Андреевна же взывала к былым "чувствам", так похожим на "нежные, изящные цветы".
  
   Сорин в ответ только покрякивал.

Анекдот.

  
   Рассказ Шамраева о синодальном певчем, который гулким баском срезал нижнее до знаменитого итальянского тенора, не так прост, как кажется.
  
   Заречная поступила дерзко. Ее слова: "Но, я думаю, кто испытал наслаждение творчества, для того уже все другие наслаждения не существуют" - это чуть ли не пощечина Аркадиной.
  
   Не существуют. Вот как.
  
   Любовнице указали ее настоящее место: вы притворяетесь, никакой любви между вами нет, король - голый.
  
   И дерзость эта не была случайной (о "нелюбви" Тригорина и Аркадиной Нине напел Треплев).
  
   Старый лис Шамраев прочувствовал ситуацию: Заречная готовилась, подбирала слова и тон, долго репетировала перед зеркалом, и, в конце концов, одним ударом точно попала в больное место.
  
   Срезала. Да так что все замерли.
  
   Пауза.
  
   Чтобы сбить накал пошлости Дорну пришлось натужно пошутить: "Тихий ангел пролетел".
  
   Кажется, помогло. Заречная сбежала. Остальные стали облегченно расходиться.
  
   Один Шамраев не мог остановиться, а попытался довернуть резьбу до предела, чтобы до всех и каждого дошел ускользающий смысл его неуклюжего анекдота.
  
   Он, приказчик, дерзко отказал хозяину имения в невинной просьбе. А потом, довольный, зашлифовал свою наглость само цитатой: "Да, на целую октаву ниже: "Браво, Сильва!" А ведь не певец, простой синодальный певчий".
  
   Мол, и я, отставной поручик, не лыком шит, а могу самому генералу такие места указать, куда пойдешь - потом с фонарем не отыщут.
  
   Так-то вот.

Шутка.

  
   Второе действие "Чайки" начинается со сцены какого-то абсурдного охорашивания Аркадиной в стиле "я не такая, я жду трамвая", словно кто-то перед тем поставил ее в очень неудобное положение, и ей нужно немедленно оправдать себя.
  
   Но начало обрезано и не совсем понятно кто же этот "кто-то", вызвавший такую бурную реакцию.
  
   Попробуем реконструировать события, предшествовавшие этому всплеску эмоций.
  
   Итак, трое: Аркадина, Дорн и Маша - собираются на крикетной площадке, в тени старой липы, чтобы почитать вслух горячие новинки французской литературы.
  
   Почему в таком составе?
  
   Треплев где-то безумствует.
  
   Тригорин в размолвке с Аркадиной. Он делает вид, что занят - удит в одиночестве рыбу на берегу озера.
  
   Сорин недомогает.
  
   С ним Медведенко, который ищет себе приличное место в доме (ухажёр дочери приказчика звучит как-то слишком невнятно для того, чтобы сидеть за одним столом с хозяевами имения) и находит его в образе сиделки, присматривающей за больным стариком.
  
   Шамраев и его жена должны, очевидно, в дневное время хлопотать по хозяйству, а не заниматься всякими глупостями.
  
   Остаются скучающая Аркадина и подлизывающийся к ней Дорн, вспоминающий былые дни их славной молодости.
  
   Маша приглашена в качестве третьего лишнего, чтобы соблюсти приличия и не позволить Евгению Сергеевичу шалить. Ей же, как знатоку современной литературы, поручено выбрать интересную книгу.
  
   Тут Аркадина допустила ошибку. Серая мышка (как ей казалось) Маша показала свои острые зубки.
  
   По мере чтения слова книги вдруг стали наливаться свинцовой тяжестью. В них обнаружилось второе дно, от ощущения которого Аркадина заерзала как на иголках, Дорн слегка покраснел, а Маша лениво прикрыла глаза и сложила губы в легкой улыбке в ожидании скорой развязки.
  
   (Нет, вы подумайте, какова наглость! Назвать Бориса Алексеевича крысой! Это что теперь во Франции у лягушатников так принято?)
  
   Вот текст, прочитанный перед тем, как взбешенная Аркадина скомандовала Маше "Встанемте":
  
   "В последние годы наблюдается спрос и на писателей. У писателя имеется несомненное преимущество: он говорит -- говорит долго, говорит много. Он говорит для всех, и так как блистать умом -- его ремесло, то ему можно внимать и восхищаться им с полным доверием.
  
   Женщина, которой овладело странное желание иметь в своем доме писателя, подобно тому, как держат попугая, на болтовню которого сбегаются окрестные консьержки, должна сделать выбор между поэтами и романистами. Поэты более возвышенны, зато романисты занимательнее. Поэты более мечтательны, зато романисты люди положительные. Это дело вкуса и темперамента. У поэта больше обаяния и душевности, у романиста зачастую больше остроумия. Зато романист таит в себе опасность, которая не угрожает со стороны поэта, -- он отгрызает, выхватывает, уворовывает все, что у него перед глазами. С ним никогда нельзя быть спокойной, никогда нельзя поручиться, что он не уложит вас в один прекрасный день, в чем мать родила, между страницами своей книги. Его глаз -- это насос, который все вбирает в себя, это не знающая устали рука карманника. Ничто не скроется от него; он непрестанно высматривает и подбирает: высматривает движения, жесты, намерения -- все, что проходит и происходит перед ним; подбирает кажое слово, каждый поступок, каждую мелочь. Он с утра до вечера копит всевозможные наблюдения, из которых он изготовляет на продажу разные истории, и эти истории разбегаются по свету, их прочитывают, обсуждают, толкуют тысячи и тысячи людей. И, что ужаснее всего, у него, у подлеца, выйдет похоже, вопреки его желанию, безотчетно, потому что рассказывает он то, что видит, а глаз у него зоркий. Как бы он ни хитрил, как бы ни перекрашивал своих героев, все равно будут говорить: "Вы узнали господина Икс и госпожу Игрек? Как две капли воды". Несомненно, люди высшего света, прельщая и заманивая к себе романистов, поступают не более осмотрительно, чем торговец мукой, которому вздумалось бы разводить крыс в своем лабазе".
  
   Неплохо. Особенно про попугая и крыс.
  
   Дальше, чтобы вызвать рукотворную бурю, Маша сделала самое невинное замечание относительно последней повести Тригорина (в которой, как несложно понять, госпожа Z оказывается актрисой, стареющей, склочной, взбалмошной, жадной, неприлично богатой и падкой до мальчиков).
  
   Все встает на свои места.
  
   Уязвленная Аркадина вскакивает и начинает доказывать, что это вовсе не про нее писал Тригорин, а про какую-то другую актрису, потому что какая же она старая, она: "Вот вам - как цыпочка. Хоть пятнадцатилетнюю девочку играть".
  
   Маша включает дурочку.
  
   Дорн сидит, раскрыв рот, наблюдая сцену саморазоблачения, и, когда напряжение немного спадает, хочет продолжить увлекательное занятие: "Ну-с. Тем не менее все-таки я продолжаю. Мы остановились на лабазнике и крысах...".
  
   (Э, нет! Какое чтение? Что вы! Дальше неинтересно и неверно!).
  
   Аркадина, опасаясь продолжения, забирает у него книгу и быстро переводит разговор на тему сына.
  
   И финал сцены:
  
   "Маша (встает). Завтракать пора, должно быть. (Идет ленивою, вялою походкой) Ногу отсидела... (Уходит)
  
   Дорн. Пойдет и перед завтраком две рюмочки пропустит".
  
   Кажется, Евгений Сергеевич о чем то догадался.
  
   Какая же это комедия? Это фарс.

Симбиоз.

  
   Суть отношений Аркадиной и Тригорина можно передать одним словом - симбиоз.
  
   Сращивание организмов только-только началось перед первым действием.
  
   Корежа и ломая устоявшийся быт, привычки, связи, под скрежет зубов и хруст костей, сквозь пот, кровь и слезы один безжалостно прорастал в другого: "... и будут два одною плотью...".
  
   Конечно без Христа, Церкви и великих таинств, но исходя из практических интересов сторон: "Так выгодно".
  
   Ведущую роль в процессе, несомненно, играла Аркадина. Она торопила, подгоняла, пришпоривала.
  
   Ее время таяло, и поэтому, пока отблеск былой театральной славы еще лежал на ней, нужно было спешить, чтобы создать каркас прочного будущего, идеальным вариантом которого стало бы нечто, похожее на салон мадам Вердюрен, описанный Прустом.
  
   Королева московского полусвета - вот новая роль, которую она отводила себе.
  
   На приветливый огонек ее уютного интеллектуального кружка как мотыльки слетались бы аристократы и богачи, подобные Свану - пресыщенные, доверчивые и глупые, которыми так легко играть, нажимая на естественные слабости и пороки.
  
   Но, чтобы поднялось тесто ее замысла, нужны были дрожжи. Роль этой первичной закваски предназначалась Тригорину.
  
   После некоторой огранки и дрессировки этот писатель, найденный в страшной нужде и чуть ли не под забором (рваные ботинки и клетчатые штаны еще остались при нем, чтобы не забывался), мог стать звездой первой величины.
  
   Вышколенный ею остроумец и острослов (все по Мопассану), он как камни бросал бы дерзкие бон-мо в стоячее московское болото, так чтобы волны возмущения раскатывались по первопрестольной, и плескались долго в ее тесных стенах, а его гулкие афоризмы повторяли бы даже ... страшно подумать, где бы их повторяли.
  
   Дело оставалось за Тригориным, который дурно понимал слово "свобода", слишком широко расставлял рамки и пока еще очень легко переходил очерченные ею границы.
  
   Ему нужен был наглядный урок.

Ловушка.

  
   Когда на крокетную площадку в сопровождении свиты прибывает "нарядная и интересная" "красивенькая" как кукла Нина, Аркадина, которая все уже конечно поняла, но желая окончательно убедиться в истинности своей догадки, встречает ее как бы наивным вопросом:
  
   "Где Борис Алексеевич?" - опытная паучиха не спеша натягивает сеть.
  
   "Он в купальне удит рыбу" - отвечает неосторожная жертва, одной ногой ступая в приготовленную ловушку.
  
   (А откуда ты это знаешь, милочка? Ведь ты только что сбежала от надоедливых папы и мамы, чтобы ... чтобы ... чтобы что? Первым делом посмотреть на Тригорина? Гм-гм. Понятно.)
  
   Аркадина заходит с другой стороны: "Непокойна у меня душа. Скажите, что с моим сыном? Отчего он так скучен и суров?".
  
   "Это так неинтересно!" - рубит в ответ правду-матку наивная девочка, окончательно запутываясь в паутине коварных вопросов.
  
   (Ах вот как! Значит дело вовсе не в Косте и эти наряды не для него. Все ясно.)
  
   Дальше следует вспышка контролируемого гнева: "Это старая история! В таком случае я сегодня же уезжаю в Москву".
  
   Но ... наигранная буря быстро проходит: "Борис Алексеевич, мы остаемся".
  
   Почему же Аркадина осталась в деревне?
  
   Дело, очевидно, было в ее дипломатической игре с Тригориным. Их симбиотическое скрещивание до конца не состоялось. В кровь нервно рыскающего писателя, еще не конца прирученного, недовольного размерами отведенной клетки, нужно было впрыснуть новую порцию обезболивающего.
  
   Любовь провинциальной барышни могла развлечь его. Глупышка Заречная, готовая отдать себя за призрак чужой славы, подходила на эту роль лучше всего. Ее и следовало скормить (без половых эксцессов, конечно) голодному Тригорину.
  
   Надо было только зорко следить, чтобы они не переступили черту.
  
   Ну а потом, когда запретная граница будет совсем близко, во всем своем великолепии на сцене появится она - королева. В ее сиянии пустая быстротечная красота молодости поблекнет, и он, искушенный ценитель истинно прекрасного, не сможет устоять перед волшебной силой ее чар и сделает правильный выбор, забыв как сон глупую деревенскую простушку.
  
   Хороший план.
  
   Правда, все пошло немного не так как следовало.

Amore.

  
   Когда Маша ткнула Аркадину булавкой Мопассана, та рассердилась, огрызнулась и ... вдруг неожиданно стала оправдываться:
  
   "Ну, это у французов, может быть, но у нас ничего подобного, никаких программ. У нас женщина обыкновенно, прежде чем заполонить писателя, сама уже влюблена по уши, сделайте милость. Недалеко ходить, взять хоть меня и Тригорина...".
  
   А зачем? Зачем оправдываться, если все и так видно? Вот ведь она любовь!
  
   Выходит, Аркадиной нужно было что-то объяснять, доказывать, и она чувствовала это.
  
   Природа их отношений, натянутых и порочных, была не понятна окружающим, и их сожительство повисало в воздухе, вызывая тяжелые взгляды и вопросительные паузы недоумения.
  
   То, что Тригорин был равнодушен к ней, видели все (отсюда, кстати, та легкость, с которой Заречная пошла на связь с ним и на конфликт с Аркадиной).
  
   Но любила ли она его?
  
   Нет.
  
   Фальшь была слишком заметна, а приличия требовали любви хотя бы с одной стороны, иначе все превращалось в какое-то откровенное проституирование.
  
   Скандальность ситуации была очевидна всем, и в первую очередь цинику Тригорину, который еще нарочно стал подливать масла в огонь, почти в открытую начав игру с Заречной.
  
   Старуха, удовлетворяющая свою похоть с молодым человеком - вот как Аркадина выглядела со стороны (и мопассановская шпилька Маши - в больное место).
  
   Сама она слишком поздно поняла, в какой ситуации оказалась, когда уже ничего нельзя было исправить и над ней откровенно смеялись, едва ли не показывая пальцем.

Страсть.

  
   Известный диалог Станиславского и Чехова по поводу роли Тригорина:
  
   " - Поругайте меня, Антон Павлович, - просил я (т.е. Станиславский, игравший Тригорина) его.
  
   - Чудесно же, послушайте, чудесно! Только надо дырявые башмаки и брюки в клетку".
  
   Чем же держала Тригорина Аркадина?
  
   То, что он не любил ее - ясно. Но почему он не разрывал отношений, а тянул и тянул эту связь?
  
   Деньги?
  
   Богатая дама содержала его?
  
   Но это было какое-то странное содержание, если он не мог позволить себе даже приличных ботинок.
  
   Значит здесь что-то другое, что-то глубже и сильнее.
  
   Сама ситуация, когда он, популярный писатель, книги которого есть в каждом доме, постоянно пишущий и издающий что-то новое, вдруг оказался на мели - странная.
  
   Словно какой-то насос был подключен к Тригорину и высасывал из него (как и он из действительности) все, что он зарабатывал, оставляя без копейки - во власти Аркадиной.
  
   Тайная страсть?
  
   Есть слабый полунамек в словах Тригорина: "Когда кончаю работу, бегу в театр...".
  
   Выходит, что было состояние, потраченное на актрис, а потом долги, которые нельзя было оплатить, грозившие чуть ли не тюрьмой - долги, от которых его спасла Аркадина.
  
   Вот причина его "слабоволия".
  
   Уход от нее означал долговую яму, что было слишком для такого любителя сладостей.
  
   Тогда он решил удлинить свою цепь так, чтобы свободно (насколько это возможно в рамках приличий) предаваться своим старым страстям, да еще и на деньги Аркадиной (старой дуры, которая возомнила о себе невесть что и должна была поплатиться).
  
   Что сюжет с Ниной и подтверждает.

Ошибка.

  
   Когда, по мнению Аркадиной, Тригорин был уже доведен до кондиции, то есть вымуштрован и вышколен до состояния пуделя, которого не стыдно показать людям, она, в числе прочего, решила взять его с собой на отдых в деревню.
  
   Собственно это решение и было той роковой ошибкой, которая привела к катастрофе.
  
   Домашняя собачка неожиданно показала зубы и зарычала.
  
   Сначала Тригорин долго отказывался ехать, находя для этого самые разные предлоги. Все они были отклонены Аркадиной как надуманные и глупые.
  
   Тогда он просто заявил категорическое "нет". Ей пришлось применить кнут угроз, который до тех пор действовал безотказно.
  
   (Вне всякого сомнения, у нее было на него что-то, типа просроченного векселя или старых долгов, которые она погашала за него).
  
   Он уступил: "Хорошо. Но ты пожалеешь об этом и сама попросишь меня уехать". Она лишь рассмеялась в ответ.
  
   Аркадина совсем не знала и не понимала его. Она слишком спешила, чтобы понять, что переступила черту.
  
   Послушный, милый и забавный мальчик таил внутри себя зверя из чащи, по-русски добродушного и ленивого, который, фальшиво улыбаясь, мог долго терпеть скотское обращение и фамильярное дерганье за усы, но одного короткого движения лап или зубов которого было достаточно, чтобы переломить позвоночник или выпустить кишки расслабившейся жертве.
  
   Как всякий настоящий писатель-реалист он был волком, оборотнем, жизнь которого состояла в охоте и погоне за людьми.
  
   (А тут еще, как некстати, полнолуние).
  
   Он только и делал, что шел по следу, принюхивался, ставил ловушки и западни, подкарауливал, гнал и настигал добычу. Места кормежки, маршруты следования, любимые привычки и слабые места - он знал о выбранном им человеке все.
  
   Ему нужны были мотивы, причины, объяснения, признания и слезы - эти вкусные и сладкие потроха чужой личной жизни.
  
   Тригорин читал Аркадину как открытую книгу, как, впрочем, и всех обитателей соринского имения.
  
   Когда любовница слишком сильно дернула за поводок, он, лениво огрызнувшись, прочертил и наметил сюжет ее дальнейшей жизни, и этого оказалось достаточно, чтобы одни персонажи навсегда увязли в нем как в болоте, а другие погибли.
  
   Власть и сила Тригорина в пространстве пьесы поразительны (Антон Павлович хитро улыбается). Он, как Мойра, походя и между делом, ткал тенета реальности.
  
   Но куда более поразительны его скромность и нестяжательство (Антон Павлович потупил глаза и покраснел).
  
   Разрушив судьбы людей и разорив их дом, он не взял ничего лишнего, но удовлетворился лишь тем, что Аркадина, стоя на коленях, сама молила и упрашивала его уехать из деревни: "Поедешь? Да?".
  
   Он милостиво согласился. "Да. Поеду".
  
   (Сюжет с всемогущим писателем даже не издевательство, а какое то откровенное глумление, в котором комедия переходит в фарс и бурлеск).
  
   Зверь проснулся, рыкнул, победил, и ... опять стал комнатной собачкой (Антон Павлович смахнул с глаз набежавшую слезу).

Пан.

  
   Чехов, намекая, что Тригорин (цитирующий чеховские тексты как свои) в пространстве "Чайки" как бы бог, имеющий власть росчерком пера бесповоротно менять судьбы людей, намекает ведь на себя.
  
   Да, все как обычно в таких случаях у Чехова укутано, заверчено и спрятано под двенадцатью бездонными пуховыми перинами, так что кажется и не найдешь ничего, но свинцовая горошина в глубине есть.
  
   Есть.
  
   Чехов это Пан, спрятавшийся под маской выдуманного рафинированного интеллигента, с пенсне и бородкой клинышком - пусть второстепенный, слабый, уязвимый и где-то даже смертный, но бог, с внутренним хохотом, но внешне серьезно, объясняющий людям, что для них будет наилучшим и наипредпочительнейшим уделом.
  
   Вот под этим углом интересно было бы взглянуть на философию настоящего Чехова, не школьного, портретного, а самого что ни есть живого.
  
   Или лучше в данном контексте: взгляд на философию "живаго" Чехова - он ведь именно таким себя ощущал.

Пометка.

  
   Тригорин записывает для памяти: "Нюхает табак и пьет водку... Всегда в черном. Ее любит учитель...".
  
   Пометка делается по горячим следам совсем свежего события. Что же произошло за сценой?
  
   Сначала Тригорин лениво спешит за Аркадиной в ее комнаты, чтобы узнать, в чем дело и отчего они должны немедленно уехать.
  
   Их путь из сада лежит через гостиную (в которой затем будет устроен кабинет Треплева), и столовую, где в это время находится Маша - "пропускает рюмочки".
  
   "И я бы не отказался" - облизывается Тригорин, вспоминая о том, что его сейчас ожидает.
  
   У себя Аркадина немедленно входит в роль смертельно оскорбленной женщины: платья как птицы летят в чемоданы, рекой текут горькие слезы и сыплются бессвязные, но страшные упреки и обвинения, из которых ничего нельзя понять, кроме того что напускная игра прикрывает обычную истерику стареющей актрисы.
  
   Тригорин открыто зевает.
  
   В дверях появляется и исчезает Нина, которая только что проводила Сорина к себе.
  
   Со стариком остался Медведенко. Заречная же, под предлогом того, что и Аркадину нужно утешить, заглядывает к ней. Помощь не нужна - там Тригорин. Он явно замечает ее. Довольная Нина бежит в сад.
  
   "Пойду собираться" - бросает Тригорин, которому смертельно надоели все эти театральные ужимки - от искусственных слез сводит скулы и болит голова.
  
   В столовой он задерживается, разговорившись с Машей (смертельно хочется водки): "Мы уезжаем сейчас, а я все хотел спросить у вас, отчего вы всегда в черном?".
  
   "Уезжаете?" - Маша отчетливо представляет себе ближайшее будущее с Треплевым и Заречной, "слившимися в один художественный образ", достает табакерку и нюхает табак.
  
   "Это траур... Впрочем, пустяки. Выпьете со мной?" - предлагает она.
  
   Да. Через несколько минут повторяют еще. И еще.
  
   В процессе повторения выясняется, что Тригорин - хороший человек, простой и не задается. Беседа как-то сама собой скатывается на больную Машину тему.
  
   "Интересно" - резюмирует Тригорин, выяснив для себя некоторые действительно любопытные детали из жизни Треплева - подробности, которыми можно напоследок зацепить Аркадину и ее глупого наглого сына.
  
   Дорн и Полина Андреевна проходят через столовую.
  
   "Иду дать валериановых капель больным" - шутит Дорн.
  
   "Маша!" - укоризненно восклицает Полина Андреевна, видя блестящие глаза дочери и мокрые от водки рюмки.
  
   Влетает на крыльях любви освобожденный от пут Сорина Медведенко. Встретив уже сильно повеселевшую Машу, да еще и с писателем, он заметно грустнеет.
  
   "Ну, мне пора собираться" - Тригорин, чувствуя на спине взгляд учителя, как бы уходит к себе.
  
   В саду теперь никого нет кроме Заречной. Нельзя упустить момент.
  
   Под водочным вдохновением (в самый раз), взяв для видимости записную книжку ("я не просто так - работаю"), бесстрашный Тригорин выходит в сад к Нине.
  
   Центр всего этого движения за сценой - Маша.
  
   Нерв эпизода - мотивация действий Тригорина.

Мертвая птица.

  
   Кажется, что сцену с мертвой чайкой нужно читать как-то так.
  
   Треплев (входит без шляпы, с ружьем и с убитою чайкой). Вы одни здесь?
  
   Нина. Одна.
  
   Треплев кладет у ее ног чайку.
  
   Треплев. Я имел подлость убить сегодня эту чайку. Кладу у ваших ног.
  
   Нина (в ответ на дерзость, обращаясь к мертвой птице). Что с вами? (Поднимает чайку и глядит на нее).
  
   Треплев (пораженный, после паузы, нерешительно, как бы запинаясь). Скоро таким же образом я убью самого себя.
  
   Нина (мертвой птице). Я вас не узнаю.
  
   Треплев (в отчаяньи). Да, после того, как я перестал узнавать вас. Вы изменились ко мне, ваш взгляд холоден, мое присутствие стесняет вас.
  
   Нина (все так же чайке). В последнее время вы стали раздражительны, выражаетесь все непонятно, какими-то символами. И вот эта чайка тоже, по-видимому, символ, но, простите, я не понимаю... (Кладет чайку на скамью) Я слишком проста, чтобы понимать вас.
   ...
   Потом, уже перед самым концом она вспоминала это время так: "... Костя! Помните? Какая ясная, теплая, радостная, чистая жизнь, какие чувства, - чувства, похожие на нежные, изящные цветы... Помните?"
  
   О да, помним.
  
   Цветы зла уже созрели и, готовые открыться и поразить всех порочной мимолетной красотой падения, ждут своего часа, сигнала, за которым последует минута ослепительной славы и страшная цена.

Символ.

  
   Бунин заметил о вишнёвом саде: "Ничего чудесного не было и нет в вишневых деревьях, совсем некрасивых, как известно, корявых, с мелкой листвой, с мелкими цветочками в пору цветения".
  
   А чайка?
  
   Что может быть чудесного в этом злобном крикливом существе, вся забота которого состоит в вороватом пожирании пищи?
  
   Какие глубины можно увидеть в черных лаковых бусинках ее мертвых глаз?
  
   И что за пронзительные истины изрекает ее хищный клюв, слегка красноватый, словно испачканный кровью несчастных рыбок, мышей и лягушек, встреченных на пути?
  
   Жри от пуза и гадь где придется?
  
   Эта птица могла бы быть символом жадной глупости.
  
   А стала ...
  
   Комедия, да.
  
   С другой стороны полет чайки, когда она высоко в небе над водой, все искупает.
  
   "Чайка" про искупление, которое не состоялось, потому что писатель-реалист не увидел за деревьями леса, и от нечего делать чиркнул что-то в своем блокноте, не рассчитав последствий.
  
   Потому что в русском мире писатель - бог, письмена, которого прокладывают тропы совершающемуся.
  
   Тригорин - бог, это несомненно. Маленький, слабый, скрытый, не признанный, но бог.
  
   В пространстве пьесы именно он определяет будущее, тот самый зловещий четвертый акт, к которому все скатывается только потому, что он позволил себе пометить реальность и немного, совсем чуть-чуть, подправил ее.
  
   "Сюжет для небольшого рассказа".
  
   Вопрос только - какой силы богом был сам Чехов, придумавший скромного демиурга Тригорина, и в каком из его сюжетов мы сейчас живем?

Рассказ.

  
   "Все это я рассказываю вам, как писателю. Можете воспользоваться".
  
   Очевидно, что Маша (злорадно, с целью окончательно расквитаться и досадить) сообщает Тригорину подробности первого самоубийства Треплева.
  
   Но что это значит?
  
   Если по обрывкам фраз и полунамеков попытаться восстановить картину того дня, то получится следующее.
  
   Во-первых, само действие происходило в доме. Звук выстрела слышала Аркадина. Маша была рядом. Тригорин (которому нужно сообщать подробности), скорее всего, был далеко на озере, где как обычно "развивал" Нину.
  
   Во-вторых, фатальный исход (как она сама считает) предупредила Маша ("а все-таки я храбрая"), следившая и следовавшая за Костей.
  
   Это она ворвалась в его комнату, заметив что-то недоброе - звук взведенного курка или быструю тень за приоткрытой дверью, ворвалась перед самым выстрелом, чтобы получить истерику и крик, поток обвинений и слез, что-то из чего следовало - будущего с Треплевым у нее уже не будет.
  
   Конец всех надежд. Конец всего. Она видела его в минуту падения, раздавленного и жалкого, разоблачённого, и он (по ее мнению) никогда не простит ей этого знания.
  
   В-третьих, попытке застрелиться предшествовал какой-то конфликт, ссора между Аркадиной и Треплевым.
  
   Сын, очевидно, просил мать уехать, забрав с собой ненавистного писателя.
  
   Она не согласилась, так как это было бы проявлением ее слабости и временной победой Тригорина, который ждал подобного исхода: ее просьбы вернуться в Москву до срока.
  
   Ни в коем случае нельзя было нарушать процесс дрессировки. Непреклонная твердость - главное оружие укротителя цирковых собачек. А сын ... сын потерпит, не маленький.
  
   Вспыхнул скандал. Треплев со страшными угрозами бросился к себе. Ему никто не поверил, кроме Маши.
  
   Выстрел.
  
   Все смешалось в доме Облонских.
  
   Все это более чем странно. Слишком театрально, чтобы быть правдой. И слишком умышленно, чтобы стать реальностью.
  
   Кажется, неудачное самоубийство - это еще одна пьеса режиссера Треплева.

"Самоубийство".

  
   Треплев как обычно все очень точно, как ему казалось, по-французски, рассчитал.
  
   Отныне он превратится в режиссера самой действительности. Сюжет его драмы будет вплетен в судьбы людей, а сам театр станет их новой реальностью, в которой актерами окажутся все обитатели имения, а декорациями - его (пока только его) стены.
  
   Он покажет им новое искусство.
  
   Сверхзадача: сделать бывшее не бывшим (мать вместе с Тригориным уезжает, он с Ниной - остается, все возвращается на круги своя).
  
   Мизансцена: покушение на самоубийство.
  
   Цель: заставить мать уехать.
  
   Вот как были распределены роли на этом этапе.
  
   Треплев. Главный герой. Провоцирует скандал с матерью по поводу ее любовника. Изображает смертельно обиженного человека. Бежит к себе и аккуратно, так чтобы не повредить жизненно важные органы, стреляется (в "мягкие ткани головы") точно в тот момент, когда в его комнату входит встревоженная его откровенными приготовлениями Маша. Выстрел. Кровь бежит из оцарапанного уха. Управляемая истерика. Слезы. Сопли.
  
   Аркадина. Поддается на провокацию сына и втягивается в скандал. Предсказуемо непреклонна к его просьбам. Показывает, что она не только корректна как англичанин, но у нее еще и твердая верхняя губа, как у британского джентльмена. Ну что ж, тем хуже для нее: так чувство вины будет у нее еще сильнее. Она, ради соблюдения приличий, выдерживает еще неделю, чтобы проследить за сыном, и соглашается уехать. Это бегство - ее двойное поражение (от сына и от Тригорина).
  
   Маша. Послушно преследует Треплева в соответствии с утвержденным для нее сценарием. Слышит и видит ровно то, что нужно, чтобы запаниковать и броситься на помощь. Теперь вся неудача действия списывается на нее. Она вбежала, крикнула что-то (как бы) в самый ответственный момент, он обернулся, рука дрогнула и пуля пролетела мимо. Теперь ненависть Треплева к ней обоснована. Надоедливая девочка, наконец, понимает и принимает свою судьбу, оставляет Костю в покое и выходит за Медведенко.
  
   Ловко.
  
   Он не учел только реакцию Нины и Тригорина.
  
   И - провалился снова.

Предосторожность.

  
   Наглое поведение Тригорина перед самым отъездом, когда он дразнит и задирает Треплева, почти открыто издеваясь над ним (чего стоит одна его публичная декламация: "Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее" - эту фразу он, конечно, должен говорить глядя в щенячьи глаза бегущего Треплева), свидетельствует о том, что писатель не боялся возможной дуэли, потому что знал: ее не будет.
  
   И не потому, что Треплев - трус и не посмеет бросить вызов, а просто Дорн не приедет.
  
   Нет секунданта - нет дуэли.
  
   Сорин по понятным причинам отпадал. Медведенко был простолюдином без чести, на которого только рукой махнуть. Шамраев согласился бы с радостью, но нужен был кто-то еще.
  
   Кроме Дорна некому было исполнить эту обязанность.
  
   Аркадина проявила должную предусмотрительность и прошлым вечером (кроме слова, взятого ею у сына, что он будет вести себя благоразумно - ведь она же согласилась на отъезд) на всякий случай попросила доктора не появляться в доме, по крайней мере, до отхода поезда.
  
   Тот немедленно согласился (роль неприятная, да и Аркадина будет должна).
  
   Тригорин знал об этом и пользовался моментом.
  
   Треплев только зубами поскрипывал, а сделать ничего не мог - руки были связаны приличиями.
  
   Но каков пройдоха Дорн!

Тайные пороки.

  
   "Вы не смотрите на меня так. Женщины пьют чаще, чем вы думаете. Меньшинство пьет открыто, как я, а большинство тайно. Да. И всё водку или коньяк".
  
   Что это за невнятное большинство, на которое намекает 22-х летняя Маша, чей жизненный опыт ограничен только стенами соринского имения, да, может быть, еще редкими поездками в провинциальный губернский город?
  
   Где она взяла статистический материал для столь смелого обобщения?
  
   А из архива своей семейной жизни.
  
   Женщины ее круга, с которыми она коротко общалась и которых наблюдала вблизи, - это ее мать, Полина Андреевна, и Аркадина.
  
   Первая находилась в социальном вакууме межеумочного положения жены приказчика, полу госпожи - полу служанки, накрепко запечатанном длительной любовной связью на стороне, почти публичной и, следовательно, скандальной.
  
   Вторая сама создала вокруг себя зону отчуждения, потому что была театральной примой и, как всякая звезда на небосклоне, не могла позволить кому-то стать рядом с собой, ибо это нарушило бы иллюзию ее величия.
  
   Обе они топили в вине ужас одиночества и надвигающейся старости.
  
   В обычной жизни им не с кем было даже поговорить.
  
   Женщины с запечатанными устами, как должно быть отрывались они во время аркадинских каникул, когда за закрытой дверью, не слыша друг друга, захлебываясь накопившимися словами, они со слезами говорили и говорили друг другу о чем-то важном ночи напролет, пока наступившее утро не отрезвляло их, и нужно было снова надевать опостылевшую маску.

Фокус.

  
   В третьем действии Тригорин притворно возвращается чтобы встретиться с Ниной, справа налево пересекая место действия - столовую.
  
   Выход на террасу, где он якобы забыл свою трость, находится в левой скрытой от зрителей комнате.
  
   В четвертом действии гостиная, в которой обосновался Треплев и где по странному стечению обстоятельств оказывается та самая дверь на террасу, оказывается уже правее столовой (вспомним, что все уходят ужинать в левую дверь).
  
   Это значит, что между действиями точка зрения (незаметно) переменилась.
  
   Взгляд "от озера" незаметно для зрителей, так что никто и не понял, что именно произошло, сменился взглядом "на озеро" - издевательский фокус всесильного драматурга, который движением пера переместил публику в пространстве пьесы.
  
   Цирк.

Замочная скважина.

  
   Заречная, после того как подарила медальон Тригорину и попросила его о последней встрече, убежала влево, то есть в гостиную со стеклянной дверью на террасу - будущий кабинет Треплева (пространство дома имеет в "Чайке" особую роль).
  
   В последнем действии, через два года, есть милая сценка: "Заречная услышав смех Аркадиной и Тригорина, прислушивается, потом бежит к левой двери (т.е. к двери в столовую - месту третьего действия) и смотрит в замочную скважину".
  
   Вот.
  
   Непосредственная причина, по которой Заречная решилась немедленно бежать из дому, ближе, чем кажется.
  
   Она, уже подготовленная и открытая злу, просто подслушала и подглядела роковой разговор Аркадиной с Тригориным через ту самую замочную скважину (из гостиной).
  
   Глупая девочка не поняла смысла игры и того, что триумф актрисы был мнимым, так же как и унижение писателя.
  
   Это была сцена разгрома и капитуляции, но не Тригорина, как она подумала (и за которого решила отомстить собой), а Аркадиной, которая вывесила белый флаг и сдалась на милость победителя (да-да, уезжаем, как ты и хотел).
  
   Обида и ревность искусили гордыню Нины.
  
   Жребий был брошен.
  
   Оставалось перейти Рубикон.

Параллель.

  
   "Аркадина. Несчастная девушка в сущности. Говорят, ее покойная мать завещала мужу всё свое громадное состояние, всё до копейки, и теперь эта девочка осталась ни с чем, так как отец ее уже завещал всё своей второй жене. Это возмутительно.
  
   Дорн. Да, ее папенька порядочная-таки скотина, надо отдать ему полную справедливость".
  
   А ведь Варя в "Вишневом саде" находится в той же ситуации, что и Нина в "Чайке".
  
   Папаша ее, подлец, по какой-то причине оставил все свои деньги второй жене (Раневской).
  
   Более того, и само имение с садом, в сущности, принадлежало ему (выкуплено у кредиторов за долги Гаева), и только из-за его глупости и распущенности (клюнул на молоденькую сладенькую девочку из дворян, да и пил много) перешло обратно к старым хозяевам.
  
   В этом контексте Варя - это "античайка", которая вместо короткого, но гордого полета в никуда, выбрала смирение и терпение, окольную дорогу прозябания, пусть длинную, но с тем же результатом.
  
   Она и есть главная героиня "Вишневого сада".
  
   Взять хотя бы тему мести ИМ, которые отняли у нее все, использовав пьяненького дурачка папу, и возможная женитьба на Лопахине в этом контексте (я стану хозяйкой и покажу ИМ!) и конечная не женитьба на нем (я гордая и справедливая, не чета ИМ, дворянам, потерявшим честь!), ну и т.д.
  
   Стоит посмотреть на две пьесы с этой точки зрения. Здесь ключ.

Сила слова.

  
   Кроме писателя Тригорина и недописателя Треплева в "Чайке" есть еще один очень активно (но косвенно) действующий автор - Мопассан.
  
   Маша косплеит его героиню своим нуарным нарядом, Константин Гаврилыч строит "новый" театр по его лекалам, пьяный Тригорин соблазняет девушку монологом из его книжки, наконец, Мопассана, как бы в насмешку над зрителем, просто в открытую читают на сцене.
  
   Зачем? Зачем так много этого модного тогда француза в тексте?
  
   А это зеркало. Чеховское зеркало, через которое нам (непрямо, намеком) хотят что-то очень важное показать и сказать.
  
   Мопассан в пьесе дан в качестве примера того, как сильно писатель влияет на жизнь простых обывателей.
  
   Люди буквально сходят с ума, начинают вести себя как книжные герои, говорить их словами, строить (и портить) свою жизнь в соответствии с вычитанными идеями.
  
   Хороший писатель - не только создает тексты, он всегда невольно (а иногда и вольно) выступает режиссером живой жизни, человеческой комедии.
  
   Как бог.
  
   В зеркале Мопассана, рефлексом, мы должны увидеть скромного Чехова, который понимал свою силу и свою власть над людьми, но никогда ей открыто не пользовался.
  
   "Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее".
  
   А он не пришел. И не взял. Ибо - скромность.
  
   Чехов - насмешливый и лукавый античный демон, скрытый под маской, не человек, но бог в футляре.

Paroles.

  
   Аркадина в ссоре с сыном бросает ему в лицо: "Киевский мещанин! Приживал! Оборвыш! Ничтожество!"
  
   Мать знает куда бить - слова попадают в цель.
  
   Короткая серия ударов, и Треплев поражен, повержен и вот уже бессильно плачет на полу, размазывая сопли: "ма-ма-а-а-а... так не честно-о-о..."
  
   Но эти его слабые места поразительно откровенны. И они, почему-то, совсем не про литературу.
  
   В традиции романтического (то есть сахарного, возвышенно-пафосного отношения к младшим героям - Косте и Нине) прочтения "Чайки" считается, что мать была должна сыну.
  
   Почему? Потому что он будущий гений (никак не меньше), которого она обязана была (это же так очевидно) в нем разглядеть.
  
   Что должна? Деньги и путь к успеху.
  
   Скромное, почти евангельское требование: "Приготовьте Ему дорогу, прямыми сделайте пути Его".
  
   Но Треплев в ее глазах был не гений, а 25-ти летний (то есть взрослый) дурак, загубивший собственное будущее и теперь нагло играющий на чувствах родной матери в расчете на то, что она... она же мать, и не посмеет не устроить жизнь собственного чада.
  
   Проблема Треплева в том, что он не мог (и, увы, так и не смог) повзрослеть.
  
   Психологически - это был навечно зависший на тринадцати годах подросток, для которого долженствование работает только в одну сторону - к себе.
  
   Когда Заречная в финальной сцене показала ему, что это не так, что она не только не должна ему, а просто в упор не замечает, не видит это "ничтожество" в исполинской тени жалкого Тригорина - Треплев стреляется.
  
   Хороший мальчик вышел за пределы уютных декораций стерильного кукольного домика, в котором жил, и умер.

Сделка.

  
   Интересно прочувствовать условия сделки, на которых Треплев наконец-то перестал преследовать Заречную и выставлять мать и Тригорина в смешном и глупом свете перед столичным обществом.
  
   Что сделка была - несомненно.
  
   Сорин, очевидно, предложил ему в наследство имение (к 4-му действию все должные бумаги уже были оформлены).
  
   Мать, посредством своих и тригоринских связей, открывала дорогу в мир известных литераторов. При этом Аркадина не была бы Аркадиной, если бы не обусловила свою часть тройственного договора тайным (от Сорина) клятвенным обещанием сына выделить ей причитающуюся долю в имуществе после смерти дяди.
  
   Взамен Треплев обещал им сидеть в имении, по крайней мере, до смерти старика, писать прорывную "новую" прозу, получать за нее хорошие деньги (рекламу и продвижение обеспечивал Тригорин) и быть паинькой.
  
   В каком-то смысле Треплев получил именно то, что хотел перед началом "Чайки": славу и богатство. Для "киевского мещанина" исполнение собственных желаний оказалось убийственным.
  
   Условия сделки очень важны, так как поясняют мотивы действий главных персонажей 4 акта - Аркадиной и Заречной.
  
   Для Аркадиной самым страшным исходом была бы женитьба сына на Нине. Тогда она теряла бы и сына, и потенциальную возможность получить родовое имение - Заречная, в качестве жены простоватого в понимании практических вопросов Кости, оторвалась бы в отношении любимой маменьки на славу.

Наследство.

  
   Сколько можно понять из текста пьесы, имение Сорина относилось к родовым, а не благоприобретенным, то есть досталось ему после смерти отца или матери как единственному сыну.
  
   По действовавшему тогда общему правилу родовая недвижимость не могла быть завещана, но переходила к наследникам по закону.
  
   Было лишь одно исключение: бездетный владелец по своему усмотрению мог передать ее какому-либо одному (это важная подробность, имущество не должно было делиться) дальнему родственнику, минуя все ближайшие степени родства.
  
   Детей у Сорина не было.
  
   На боковой линии ближе всех к нему стояла сестра. При отсутствии завещания все имение после его смерти отходило именно ей.
  
   А что же Треплев?
  
   Он, как племянник, мог стать наследником только по доброй воле дяди, который, правда, в этом случае оставлял сестру с носом.
  
   Вырисовывается неплохой детективный (почему-то никем не замеченный) сюжет: нищий сын против богатой (и ненавидимой) скряги-матери в борьбе за состояние больного дяди (который "честных правил").
  
   Why not?
  
   Ведь Треплев зачем-то же остался жить в деревне, хотя казалось бы...
  
   Кто победил в борьбе родственников - очевидно.
  
   В этом контексте интересно оценить следующий ход матери, приведший к развязке - вызов в имение Тригорина.
  
   Заречная, невидимым ночным мотыльком, опасно кружила где-то в окрестностях соринского имения, держа под боем растревоженного ее близостью Треплева (и, следовательно, наследство, обещанное дядей племяннику), не решаясь на последний удар.
  
   Черная королева Аркадина, просчитав комбинацию, вызывает в имение Тригорина.
  
   В ответ Заречная вынуждена открыться - тригоринское притяжение выше ее сил, писатель влечет ее как свет бабочку, когда он рядом ей уже не до хитрых ходов и чужих денег, только бы увидеть его.
  
   Игра белых расстроена.
  
   Их король стреляется.

Матрена.

  
   В последнем действии Маша отвечает Медведенко на упреки о голодном ребенке: "Пустяки. Его Матрена покормит".
  
   Матрена?
  
   О матери мужа она не сказала бы так - слишком грубо. Сёстры хохла Медведенко едва ли могли носить простонародные русские имена.
  
   Кто же эта Матрена? Служанка? Кормилица?
  
   Но как, при 23-х рублях жалованья мужа, когда "мука по семь гривен пуд", а "в семье пятеро", они могли позволить себе прислугу?
  
   А вот так.
  
   Сказочная девочка из цветка показала жало и потребовала себе привычного комфорта.
  
   Медведенко не барин, но Маша барыня, принцесса на горошине, севшая ему на шею.
  
   Бедный, бедный Медведенко.
  
   Впрочем, глупый муж - это иногда не беда, а счастье. Мрии сбываются, только не у тех, кто их вынашивал.

Америка.

  
   Вот интересная параллель, которая позволяет с неожиданной точки зрения взглянуть на место Дорна в "Чайке".
  
   Он, уже обнаруживший тело Треплева, говорит для отвода глаз первое, что взбрело в голову: "Тут месяца два назад была напечатана одна статья... письмо из Америки, и я хотел вас спросить, между прочим... так как я очень интересуюсь этим вопросом...", и тем самым проговаривается.
  
   А ведь когда-то ни кто иной, как Свидригайлов уехал в Америку самым скоростным путем, выстрелив себе из револьвера в голову.
  
   Тоже, кстати говоря, был большой философ и любитель попользоваться насчет клубнички, так сказать Jeune premier свеженьких деревенских девушек.
  
   И вот Евгений Сергеич получил привет от него - письмецо в виде мертвого Треплева: "Приезжай, мол, и ты, милый друг, не тяни, заждались тебя, сил нет".
  
   Да и сам доктор, оказывается, "очень интересуется этим вопросом".
  
   "А между тем, как ты знаешь, не всегда приятно оттягивать конец. Ибо не сама жизнь есть благо, но хорошая жизнь. Мудрец должен жить столько, сколько следует, а не столько, сколько может".
  
   К последнему действию Дорн подошел банкротом.
  
   Доктор без практики, время которого безвозвратно ушло, занятый не больными, но приятным времяпрепровождением в чужих гостиных, позволяющий себе годовой отпуск (вспомним Астрова, который не успевал выпить чаю между вызовами), и признающий только одно лекарство - валериановые капли.
  
   Состарившийся Казанова, кажущийся молоденьким девочкам допотопным динозавром, выплывшим из глубин маминого прошлого, с которым не то что любовь крутить, а и шутить зазорно ("вы детонируете, доктор").
  
   Любитель сладкой жизни, с квартирой похожей на музей, полной вышитых подушек, туфель и все такое прочее (снова выпавшая деталь), потративший последние деньги на путешествие в Европу, и, судя по всему, оставшийся без средств к существованию.
  
   Поездкой в Италию Дорн подводил черту и отрезал себе путь к отступлению. Вскоре он должен был организовать себе закат солнца вручную.
  
   "Обдуманно, строго, убедительно, без театральности".
  
   Ибо впереди его ждала "дурная жизнь" одинокой и немощной старости.
  

Брошь.

  
   За игрой в лото Аркадина хвастает тем, как ее принимали в Харькове: "Студенты овацию устроили... Три корзины, два венка и вот... (снимает с груди брошь и бросает на стол)".
  
   Какие студенты? Откуда?
  
   В "Даме с камелиями" и "Чаде жизни" законченного ретрограда Маркевича при всем желании нельзя найти прогрессивного направления, какого-нибудь модного -изма, потайного дна с намеком на прогнившее самодержавие или просто смачного плевка в корявую российскую действительность - обязательных вещей, которые могли привлечь внимание образованных русских юношей, еще не испорченных айфонами, сексуальной революцией и КВНом.
  
   Отстой.
  
   Какие уж тут овации. Скорее тухлые яйца и помидоры.
  
   Сама картина величественного триумфа тонет в болоте арифметической пошлости: море цветов, которыми, как кажется, должны были засыпать Аркадину мифические харьковские поклонники, сжимается в размерах, определенных со скрупулёзной бухгалтерской точностью, до трех скромных корзин и двух чахлых венков.
  
   Не густо.
  
   Но брошь!.. брошь, которой она намекает на тайного воздыхателя - таинственного богача или нищего студента - потерявшего разум от ее красоты и дорогим подарком желавшего купить ее благосклонность, и ... (пуркуа па? ... может быть, может быть... ведь она еще так молода и прекрасна ... так интересна), вот она брошь - на столе!
  
   "Да, это вещь". С ней не поспоришь! Потрогайте сами, если не верите.
  
   Только не было никакого воздыхателя. И студентов не было. Все - ложь.
  
   И брошь эту купила она сама, и вот не могла удержаться - похвасталась перед всеми, придав солидной тяжестью золота и блеском драгоценных камней толику правдоподобия своему позорному вымыслу.
  
   Правда же, прикрытая этой вымученной ложью, состоит в том, что театральная жизнь Аркадиной кончена.
  
   Нет в ней ни триумфов, ни оваций, а только ужас наступающей старости - ужас, который не скрыть уже никакому гриму и светлым кофточкам.
  
   Подбоченясь, прохаживается она по сцене: "Вот вам - как цыпочка. Хоть пятнадцатилетнюю девочку играть".
  
   А в ответ - хохот глумящегося зала.
  
   "Вы звери, господа".

Италия.

  
   Отчего бы не предположить (в шутку, разумеется), что Дорн никуда из России не ездил и Генуи никогда не видел.
  
   Действительно, что может быть интересного в Италии для простого русского доктора из провинции?
  
   Величественный и страшный остов античности, древние города, в стенах которых затерялся ключ мира, порыв Возрождения, Ватикан, культурная изощренность, доходящая до пределов человеческого различения, и вообще вся эта la grande bellezza - лишь смертная скука, от которой у порядочного человека зевотой сводит скулы.
  
   Другое дело городская толпа - жужжащий муравейник плебса, в котором легко затеряться, раствориться, стать никем и ничем, забывшись на мгновенье, попасть в благословенную "Америку", где иное небо и иные звезды, и добрый бог Платона протягивает руку, и взять ее так боязно и сладко, и кажется, что видишь истину: мировая душа - это смерть.
  
   Но такого добра и в России хватает. Достаточно было ему куда-нибудь в Москву на рынок съездить.
  
   Где же он был?
  
   Череда странных совпадений намекает: с Заречной.
  
   Jeune premier постарел, а девушка пала.
  
   Еще свежая, одинокая, неопытная, легкодоступная, голодная и нищая, она была идеальным вариантом для того, чтобы напоследок, перед "Америкой", немного пошалить.
  
   Он и пошалил.
  
   А потом (по намеку Аркадиной) привез Нину обратно, к границам соринского имения, чтобы больно пожалить ее жалом чересчур возомнившего о себе Треплева.

Правда.

  
   Когда Нина в последний раз говорит с Треплевым, то, собираясь уходить, всякий раз повторяет одну и ту же, как кажется, бессмысленную фразу: "лошади мои близко".
  
   Лошади? При чем здесь лошади?
  
   Стоп-стоп, лошади...
  
   Но, позвольте, откуда им взяться, если Заречная все это время, целую неделю ходила пешком, у нее нет денег на приличное место в вагоне, и она сама о себе говорит: "Я еле на ногах стою... я истощена, мне хочется есть...".
  
   Игла попадает в нерв. О, всемогущие боги! Да ведь нет никаких лошадей! Нет!
  
   Ложь. Все ложь. От первого до последнего слова.
  
   "Я теперь знаю, понимаю, Костя, что в нашем деле - все равно, играем мы на сцене или пишем - главное не слава, не блеск, не то, о чем я мечтала, а уменье терпеть. Умей нести свой крест и веруй. Я верую и мне не так больно, и когда я думаю о своем призвании, то не боюсь жизни".
  
   Нет у нее ничего.
  
   Ни веры, ни надежды, ни любви.
  
   Только отчаянье.
  
   И Треплев знает это.
  
   В этой нелепо кривляющейся, бездарной и жалкой актрисе, он только что, как в зеркале, увидел себя.
  
   Он идет стреляться, а она...
  
   ... она бежит к берегу пруда, и завтра на поезде в Елец уже не поедет.
  
   Ту-ту.

Паутина.

  
   Четвертое действие лучше всего воспринимать как шахматную игру двух страдающих неврозами паучих: одна, старшая, до боли жадно любила деньги, другую, еще юную, искорежило неистовое половое влечение к человеческому самцу.
  
   Обе не понимали, что отчасти управляемы противоположной стороной, и находятся внутри чужой игры.
  
   Итак, когда в соринском имении все, как кажется, было успокоено и улажено, и ничто не предвещало беды, белая (будем традиционны) королева вдруг появилась на левом фланге и стала по диагонали через все поле угрожать перекрасившемуся в черное королю.
  
   Все было рассчитано очень точно и тонко.
  
   Белым сам этот король был не нужен, так как их игра строилась в других, нематериальных координатах, им важно было запустить цепь событий, в результате которой на поле гарантированно появился бы черный слон.
  
   Белые намеренно играли как бы в игру черных, где все оценивается только деньгами и материальным успехом, им важна была предсказуемая реакция черной королевы.
  
   Случился переполох. Дядя немедленно серьезно "заболел". К заболевшему вызвали сестру-королеву.
  
   Та, оценив опасность ситуации (но не понимая самой сути белой игры), вызвала из Москвы убойную, как ей казалось, силу - Тригорина.
  
   По мнению Аркадиной Тригорин должен был переключить внимание Заречной с Треплева на себя, и, одновременно, отпугнуть ее от имения - из-за боязни сорваться и устроить позорную сцену Нина просто на последних остатках гордости держалась бы в стороне.
  
   Черный слон явился.
  
   Тем самым белые выиграли битву, но проиграли войну.
  
   Заречная наконец-то увидела своего кумира сквозь замочную скважину (победа).
  
   Но само его появление, то, что он послушен и управляем, что он по просьбе Аркадиной приехал только для того, чтобы больнее уязвить Нину, лишало ее всякой надежды - он уже никогда не будет с ней и не будет ее, он - чужой (тотальное поражение).
  
   До Треплева дошло, что его все использовали как никчемную жалкую пешку (интересно проследить как и в ответ на какие слова Заречной менялось его настроение в последней сцене). Он стреляется.
  
   Черные проиграли, но даже не поняли этого. Что именно произошло, Аркадина так никогда и не узнала.
  
   С другой стороны она смахнула все ненужные фигуры в коробку, и получила именно то, чего так страстно хотела - соринские деньги.
  
   А больше ей ничего и не нужно было, потому что к тому времени она уже бесповоротно и окончательно превратилась в паучиху.

The End.

  
   В искусстве толкования знаков смертный, чей удел неполнота и конечность, всегда проиграет бессмертному.
  
   Попытка толкования - удел персонажа в непонятой и непонятной чеховской комедии.
  
   Наверное, этим можно утешить себя.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Т.Мух "Падальщик 2. Сотрясая Основы"(Боевая фантастика) А.Куст "Поварёшка"(Боевик) А.Завгородняя "Невеста Напрокат"(Любовное фэнтези) А.Гришин "Вторая дорога. Путь офицера."(Боевое фэнтези) А.Гришин "Вторая дорога. Решение офицера."(Боевое фэнтези) А.Ефремов "История Бессмертного-4. Конец эпохи"(ЛитРПГ) В.Лесневская "Жена Командира. Непокорная"(Постапокалипсис) А.Вильде "Джеральдина"(Киберпанк) К.Федоров "Имперское наследство. Вольный стрелок"(Боевая фантастика) А.Найт "Наперегонки со смертью"(Боевик)
Связаться с программистом сайта.

НОВЫЕ КНИГИ АВТОРОВ СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Сирена иной реальности", И.Мартин "Твой последний шазам", С.Бакшеев "Предвидящая"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"