Иван-чай выше человеческого роста. Малина и крапива, дудки борщовника. Трава, мокрая после дождя. Сладко благоухает цветущий лабазник, медовый запах плывет в стылом воздухе. Под травой - неустойчивые камни, идти неудобно до жути, того и гляди оступишься. Лес негустой, дерево там, дерево тут. Средь высокой травы поднимаются скальные останцы - в два-три метра высотой обломки серого гранита, источенные ветром и дождями. По небу ветер гонит жемчужно-серые тучи.
Машка отмахивается от иван-чая. Руслан, идущий впереди, расталкивает растительность в разные стороны, растительность обижается и норовит заехать Машке по лбу. Их здесь всего двое: Машка и Руслан. Ничего личного, просто так вышло, Антон не приехал на вокзал, Юля и Максим вчера отказались. И Машка с Русланом решили: неужели нам слабо вдвоем сходить? Снаряга вся есть, продукты есть, сходим и сами. Пошли.
На Аюташе никто из них не был, шли по азимуту. Пока поднимались на хребет, Машка вообще пожалела, что пошла, погода была ни к черту, холодно, дождь. Да и лес у подножья хребта был сплошной, чащоба чащобой.
Но по хребту идти оказалось приятно, частый лес сменился отдельно стоящими деревьями, и Машка с Русланом вступили в царство никем некошеных трав. Впервые Машка ощутила, что лето на дворе. Самый разгар лета. Дождь закончился. Ветер, пробегая по верхушкам деревьев, стряхивал капли. За туманом начинали проглядывать очертания соседних холмов, Машка с Русланом были уже выше деревьев, росших на склоне.
- Машка, назад, - сказал Руслан напряженно.
- Что? Почему?...
- Поворачиваем... Медведь...
Машка развернулась и пошла обратно, думая только об одном: слава богу, не осень, осенью медведи от рябины пьяные. А сейчас есть шанс ноги унести.
- Беги! - вдруг заорал Руслан.
Машка оглянулась, застыла на миг. Потом закричала и рванулась со всех ног. Иван-чай хлестал ее по лицу.
На обрывчик Машка вылетела неожиданно, его и не видно было за травой и деревьями. Не удержалась на краю, свалилась с трехметровой высоты на голые, выбеленные временем камни.
И стало вдруг темным-темно.
Когда Машка пришла в себя, и впрямь было темно. Тучи разошлись, открывая драгоценную звездную россыпь. При ясном небе воздух выморозило почти до нуля, волосы Машкины примерзли к камням.
Шевелиться было безумно больно. Да уж, не беда головы ищет, сама голова на беду идет. Машка облизала сухие губы.
Чья-то тень заслонила звезды.
Где бы птичка ни летала, а к ястребу в когти попала.
Машка закричала, забилась - и снова потеряла сознание.
Места здесь были дикие. Вроде и от цивилизации километров двести в любую сторону, а глушь невероятная. Дорог здесь не было никаких, кроме разве что тех, что появляются каждое лето ближе к покосу. Иногда здесь встречались избушки охотников, а жить - никто не жил.
И когда кто-то начал воровать продукты у рабочих, строивших железную дорогу, подозрение пало на своих.
Напряжение росло. Вставили охрану возле продуктового склада. На третий день вора поймали.
Всем, кто видел, говорить запретили, но долго потом ходили слухи, что рабочие поймали уральскую маугли, молодую девчонку. Была она грязная и страшная, видно, долго скиталась по лесам, а какой еще будешь при таком житье, когда дождик мочит, а солнышко сушит. В добром житье кудри вьются, в худом секутся. Ни лоскутика одежды на ней не было, и словно бы не знала она даже, что это такое. Выла и визжала по-звериному, ну, чисто маугли, нескольких человек искусала даже.
Районные власти вспомнили о погибших на Аюташе туристах. Родители девушки опознали ее в пойманной дикарке. Решили все, что девушка подверглась насилию со стороны своего товарища, убежала и заблудилась. Удивлялись только, как она смогла пережить зиму.
Рассудок к ней так и не вернулся. Ее определили в психиатрическую лечебницу, и скоро все забылось, будто и не было. Как говориться, ушел воз - и лошадку увез. Помнили ее родители, помнили родители погибшего парня, да вспоминали порой искусанные рабочие. Что ж, кто нас помнит, того и мы помянем. И она тоже помнила их всех.
И не только их. Когда речь к ней вернулась, она повторяла только одно: отпустите меня, отпустите меня к дочери!
А мама плакала: что вы, она ж совсем молоденькая, не было у нее детей.
Иван-чай выше человеческого роста. Малина и крапива, дудки борщовника. Трава, мокрая после дождя. Сладко благоухает цветущий лабазник, медовый запах плывет в стылом воздухе. В густой траве извиваются медвежьи тропинки.
День клонился к вечеру, позади была вершина - 1017 метров, безымянная, не слишком выдающаяся вершина хребта Аюташ. Пора было спускаться, на хребте воды нет, так что ночевать здесь резона не было.
На ночевку встали у ручья, протекавшего в межхребтовой седловине. Ночью Гузель вылезла из палатки, отошла подальше, присела.
Первый же удар оглушил ее.
Гузель очнулась на холодных камнях. Курумник. Похоже, что и вершина недалеко. День был пасмурный, но к ночи прояснило, и во все небо сияли яркие звезды. Гузель заплакала, все тело ощущалось, как мешок, наполненный болью. Обнаженную кожу ранило каменной крошево.
Холодно было. Тихо. Чудилось, будто звезд можно коснуться рукой. Слезы замерзали на щеках.
Гузель встала и вместо того, чтобы спускаться, полезла на вершину. Она словно сошла с ума. В темноте лезть по куруму! Да здесь и днем шею свернуть недолго.
Ей стало жарко, пот крупными каплями катил по спине. Поднялась. Встала во весь рост на валуне, отмечающем вершину 1017 метров над уровнем моря.
Ей чудилось, она царствует над миром. Ей чудилось, что все в ее власти. Ветер трепал ее волосы, она казалась себе легче перышка и тяжелее гранита. Звезды были ее ожерельем, ветер ее платьем, мох ее туфлями - туфлями с гранитной подошвой!
- Останься со мной, - сказал ей бесплотный голос, - Останься.
Гузель закусила губу.
- Покажись.
- Нет. Зачем? Просто - останься.
- Я не могу!
- Останься, - сказала вершина ей вслед.
Гузель жмурилась от слез. Не выросла еще та яблонька, чтоб ее черви не точили. Жалеть будешь до конца жизни, что не осталась, не шагнула в неведомое - сбежала. Да только легко ли жизнь свою на сказку променять?
У сына Гузели были серые глаза и русые волосы - муж был русский. Муж спал в палатке. Сынишка спал дома - с бабушкой, и было ему два года. Разве бросишь, поманишься на посулы неведомого?
Следующей весной Гузель родила дочку - с волосами цвета изжелтевающего мрамора, с глазами цвета спелой голубики.
Иван-чай выше человеческого роста. Малина и крапива, дудки борщовника. Трава, мокрая после дождя. Сладко благоухает цветущий лабазник, медовый запах плывет в стылом воздухе. Игорь шел один. Он любил ходить в походы в одиночку. Конечно, поговорить не с кем, но зато и темп сам выбираешь, и места для стоянки.
Вершина хребта Аюташ далась ему легко. Игорь посидел на валуне, съел шоколадку. Пофотографировал окрестности. Вид отсюда открывался довольно неплохой. В хорошую погоду и Ямантау можно было увидеть, но сегодня погода подкачала. Ветер гнал по небу низкие рваные тучи.
Пора было спускаться.
Меж желтоватых кривых сосен мелькнуло что-то. Игорь обернулся, всмотрелся напряженно: как бы не медведь.
Нет, не медведь шел ему навстречу. Игорь отшагнул назад. Фотоаппарат полетел вниз, с вершины 1017 метров, полетел, словно бабочка - вниз, в долину Инзера, к железной дороге, к вымирающим поселкам, к закрытым для посещения городам, к военным базам. Сверкнул напоследок объективом и пропал.
- Куда идете, ребята?
- На Аюташ.
- А слышали, что про Аюташ рассказывают? - смеется бородач в жилетке на голое тело, - Там люди пропадают.
Бородачу самое большее лет тридцать. Выглядит он колоритно - сплошь татуированные предплечья, огромный тесак на поясе. За такие ножи милиция задерживает мгновенно, но турье все равно их таскает. Впрочем, за банку тушенки, открытую топором, тоже можно под протокол попасть. Так что ж теперь, для тушенки открывалку, что ли, таскать?
Туристический вагон - это собрание колоритных личностей. Худенькая девчонка в футболке с надписью: "землю - крестьянам, заводы - рабочим, пиво - МНЕ". Другая - в камуфляжной куртке с надписью "нужно заниматься любовью, а не войной". Парень в камуфляже истертом и заношенном так, будто только что с поля боя. Небритый мужик с тяжелой бронзовой руной на толстой цепочке. Женщина с татуировкой на щеке.
Две гитары на вагон, две компании стараются перепеть друг друга. Спирт и водка, пиво, пиво, пиво в огромных количествах. Карты игральные и топографические, ножи, фляжки, тушенка, хлеб. Холодное заоконное утро здесь давно сменилось почти домашним уютом. Кто-то спит на скамейке, запрокинув голову. Окна истаивают крупными каплями конденсата.
В ее время все было иначе. Это единственное, о чем она думает сейчас: в ее время все было иначе. А впрочем, эти, нынешние, ей нравятся больше, чем те, с кем начинала она сама. Повзрослевшие, они есть и здесь, в этом вагоне - и в тысячах таких вагонов по всей стране. И они вместе с юностью своей отринули все наносное - и комсомольскую свою серьезность, и пуританскую скромность. Жить надо весело - тут они правы. Улыбаться надо. Каждый миг - это ведь и есть жизнь, они об этом помнят, а там, в городах - многие уже забыли.
У нее в ногах старенький, как бы ни первый ее рюкзак. Ее седые волосы заплетены в косы. И очень к месту она смотрится здесь, в туристическом вагоне - с лукавой улыбкой, юными глазами и седыми косами. Одна из многих.
Старенькая мама, единственная, кто до конца так и не оставил ее, не забыл, плакала, просила: не езди. Но она не осталась. К чему?
Сколько лет они пытались ее вернуть, докопаться до девочки по имени Маша, комсомолки и отличницы. Докопались? То-то же. Невозможно вернуть то, чего больше нет.
А ей все эти годы снились близкие звезды, седой гранит, мох кукушкины слезы и поспевающая голубика. Ей снились кривые маленькие сосны и окрестные хребты, и облака, ночующие на вершинах, и ветер, ветер, ветер. А наяву были только серые люди, и серые дни, и решетки на окнах. Что ж, нет радости вечной, нет и печали бесконечной. Все изменилось, ее выписали, позволили самой распоряжаться своей жизнью. Кто бы мог подумать, что это и есть высшая драгоценность - самой решать, как жить дальше? Так-то, не вкусив горького, не узнаешь и сладкого.
Она вышла на конечной, закинула рюкзак на спину и пошла. Ее старый приятель, Руслан-покойник любил повторять: "туристы не просто так ходят, туристы землю ногами крутят, пошли, что ли, Машка, покрутим землю? А то как бы вертеться не перестала". И она пошла крутить землю, мерить ее кроссовками - худенькая седая женщина с молодыми глазами.
Впереди ее ждала вершина, дочь и молодой зять. Неустойчивые камни замирали под ее ногами, малина прятала свои шипы, высокие травы расступались, давая дорогу. Местность была дикая, нехоженая.
Однажды она испугалась своей судьбы, но сейчас не боялась, нет. Нынче она точно знала, что ей делать и как жить. Ее ждала вершина.
Иван-чай выше человеческого роста. Малина и крапива, дудки борщовника. Трава, мокрая после дождя. Сладко благоухает цветущий лабазник, медовый запах плывет в стылом воздухе.