Все женщины рано или поздно выходят замуж, и редко кого из них спрашивают: люб ли муж будущий. Вот и когда король Рихард решил на мне жениться, мне и словечка вымолвить не дали, в ту же минуту приданное на повозку погрузили, меня сверху посадили - отправили в замок лесной, к моему нареченному.
Да знала я, что такова женская доля. Будь ты ведьма или не ведьма, а все равно однажды тебя выдают замуж. И довольно будь, что без мужа не осталась. Ведьме без мужа или полюбовника никак нельзя, от нее сила уйти может.
Знала я все и готова была судьбу свою принять и смириться. Говорят ведь: стерпится - слюбится. Если не совсем никчемный муженек попался, все равно однажды научаешься его любить - деваться-то некуда.
И может, я полюбила бы короля Рихарда, притерпелась бы к нему, если б не знаменитое тамошнее пиво. Мне и без того тяжко было после города в этакую глушь поехать. На чужбине ведь и собака тоскует. Чужбина-то, она по шерсти не гладит, там и ребенок - ворог. А все ж говорят, был бы хлеб да муж, а к лесу привыкаешь. И может, я полюбила бы короля Рихарда и к земле этой лесной привыкла, если б не пиво. Пока сам не столкнешься - и не поймешь, не поверишь, каково это, в таком месте жить, где главнее пива ничего нет. Куда не пойдешь - поля ячменные, амбары, солодовенные, солодосушки, затирочные, фильтровальные, охладительные. Повсюду о пиве говорят, о пиво переживают, а до людей и дела нет. А король, он о пиве больше всех болеет. Попробуйте-ка человека любить, который ничего в жизни, кроме пива, и не видит.
II.
Как долго он не мог жениться! Все выбирал, выбирал. А потом вдруг привел - эту.
А я любила Рихарда всю жизнь, любила, сама этого не замечая. Так вот - любила, а ничем не одарила. Я ведь младшего его намного, я его только взрослым и помню, для меня он и ребенком не был, по двору с малыми не бегал, не озоровал. На пятнадцать зим он меня опередил, на пятнадцать зим раньше родился - на жизнь целую.
Я любила его, а люди говорят: любить - чужое горе носить.
Жили мы тихо. Окраинное наше, потаенное королевство среди поемных лугов, среди мокрых лесов пряталось. Под защитой двух сразу крепостей Птичьей обороны нам тут всегда спокойно жилось, нильфы к нам и в стародавние времена никогда не добирались, нынче же мы и вовсе забыли о каких-то опасностях. Жили, детей рожали, умирали - и все без страха.
К чему я это говорю? Да к тому, что Рихард, король наш, был именно таким, как и вся наша жизнь - и тихим, и спокойным, и надежным. И сколько я себя помню, всегда я любила его, а поняла это лишь тогда, когда он умер.
Жениться он долго не мог. Я еще малявкой была, а вокруг все уже роптали: мол, давно пора королю жениться, одному спать - и одеяльце не тепло, и в раю одному жить тошно, так чего он медлит, хозяйку в дом не ведет? А потом и роптать перестали, вздыхали иногда: много невест разбирать, так вовек женатому не бывать.
И как же удивились все мы, когда он девицу эту привез, да из самого Эствига, с юга, и объявил, что вот жена его до конца жизни. Ох, и удивились мы тогда! Ничего не скажешь, девица хороша была, а все равно никто ничего понять не мог. Мы уж смирились с тем, что Рихард, видно, никогда не женится, а тут вдруг - такое.
И в тот же день слух прошел, что девица эта - дочь ведьмы. Матушка-ведьма, верно, ворожбу какую на Рихарда навела, чтоб он на дочери ее женился. Красавица там или не красавица, да только кто ж по доброй воле дочь ведьмы замуж воз мет.
А на следующее утро после свадьбы пришел король наш Рихард в комнату мою, в дверях встал.
- Мара! Маруся!
Посмотрела я на него и ничего не сказала в ответ. А молчала я потому, что впервые седину в бороде его заметила. Волосы его еще черным-черны были, а борода уже седеть начала. Что я сказать могла? Постарел ты, Рихард, дорогой мой король. Верно люди говорят: день меркнет ночью, а человек - печалью. Постарел ты, Рихард.
А он улыбнулся ласково и грустно, как один только умел на всем белом свете. И солнечный свет отразился в его карих глазах.
- Маруся, пойдешь ли в услужение к моей жене?
- Велишь - пойду, - отвечала я.
- Так и велю.
Ах, улыбка лукавая! Улыбнулась я в ответ. Правду люди говорят про таких: горе мне с вами, с карими очами!
- Пойду, король мой Рихард, как не пойти.
- Послужи ей, как мне всегда служила. Она чужая здесь, ей нелегко.
Поклонилась я ему да и мимо него в двери вышла, во двор, воды набрать. Королева там или не королева, а без воскресной уборки все равно не обойтись.
Как тихо в тот день было! Вот только солнце сияло, а уже тучи небо заволокли. Тихо, душновато. Пахло болотом. Маленькие домики утопали в высокой траве.
Порою место это казалось оторванным от всего мира.
Бултых! - ведро в колодец. С шумом поднимается обратно, переливается в другое ведро. Бултых! - еще раз.
Как же я люблю это небо, эти кудрявые леса, маленькие деревеньки. Как я люблю эту землю. Не нужны мне крепости Птичьей обороны, не нужны большие города, только бы земля наша жила все так же тихо и неторопливо, славная не завоеваниями, не наукой или величием, а пивом, сладким как мед, и горьким, как проклятье, просто пивом, которое везут отсюда во все земные пределы.
А Рихард вышел вслед за мной, ведра мои подхватил. Я знаю, королева наша новая только бы фыркнула, такое увидав. Даже в Птичьих крепостях властители слугам не помогают, чего уж там про южные города говорить. Да у нас-то здесь все иначе.
- А скажи мне, Мара. Люди не рады, что я жену в дом привел?
- Рады, как же не рады.
- Неужто я дурак такой и не вижу? - сказал он с улыбкой.
- Все уж свыклись с тем, что безженный ты. Нелегко будет теперь привыкнуть к тому, что нынче есть у нас королева.
- Не по нраву людям, что я на дочери ведьмы женился?
- Любишь ли ты ее, король мой Рихард?
Поставил он ведра на лавку. Посмотрел на меня.
- Люблю.
- Ну так люби.
- Поди к ней, Маруся. Она чужая здесь, позаботься о ней.
И как мне было не пойти? Явилась я к ней в Медовый покой, поклонилась, как положено. Как же хороша она была - и словами не описать! А лучше всего были волосы - длинные, черные, блестящие, будто шелк. Склонилась я перед ней, и подумалось мне вдруг: как же он зовет ее, король мой Рихард, как же он зовет ее - Мара, Маруся, Машенька?
Так вот и вышло, что стала я молодой королеве служить. Наряды ей шила, волосы укладывала, Медовый покой убирала. По случаю в солодовенную отвела. Два месяца здесь ячмень убранный лежит-дозаривает, а потом почистят его от мусора всякого и в воде прохладной замочат, проращивать оставят. Рассказывала я, сколько дней ячмень проращивать нужно для светлого пива, а сколько для темного. Только ей не интересно было, королеве моей Марии.
Ах, правду люди говорят: видима беда, что у старого жена молода. Скоро она и хахаля себе завела.
III.
Скоро мне все здесь опротивело. Видеть я уже не могла ячменные поля и заросли хмеля да и все остальное. И записи Рихарда! Он стол письменный велел в спальню перетащить. Я уж ложусь, а он при свечах все пишет - о том, что для вкуса в пиво можно добавить шалфей или сосновую смолу, а чтобы пиво освежить - грушевой смолы, прокисшее пиво подправить - сухой хмель или ж буковую смолу. И каждый вечер так: пишет, пишет, перья ломает, бумагу рвет.
И большего всего опротивел мне сам Рихард с глазами его грустными, улыбкой лукавой, голосом тихим. Может, он и хорошим был человеком, да только устала я от мягкости его и хорошести.
И вот однажды случилось то, что не могло не случиться. Помню, с самого утра не расходилась серо-синяя пелена, затянувшая все небо. Воздух бул на удивление теплым, при такой пасмури ждешь скорее холода. Я из дворца вышла - что это был за дворец, название одно, дом деревянный! Вышла я - и бегом, вниз по склону, до самой ограды. В незаметную калиточку выскользнула - и бегом, бегом, бегом. В одном Рихард хорош был - запереть меня не пытался. Рассудил, видно: что за беда, коли жена по лесу шастает, места мирные, спокойные, никто все равно не обидит.
Сбежала я вниз с холма, лишь у самого леса обернулась. И, помню, впервые этот замок лесной показал мне свою красоту. Солнце выглянуло, озарило деревянные стены, резьбу до последней черточки высветило. Замок! Смешно. Словно Рихард, замок этот и впечатления никакого не производил. А вот ведь - выглянуло солнце, светом ясным облило, и оказалось, что есть здесь и красота, и благородство, и стать.
Только все равно плохо мне там жилось.
И так я бежала, бежала, бежала, и лес был вокруг меня и во мне. Ах, в лесу и то лучше, чем среди этих пивных маньяков!
А кончилось все тем, что я увидела мужчину, купающегося в озере. Сколько сказок есть на свете, сколько сказок о том, как, подсмотрев купание девицы, мужчина судьбу свою теряет и все жизнь от девицы той зависит. А тут - наоборот вышло, и отчего оно случилось со мной, я не знаю. Я просто стояла в прибрежных кустах и смотрела. В небе облачная пелена совсем разошлась, открывая ясную синь, и белые облака, и яркий кружок солнца. И озеро принимало все это в себя. И я тоже все в себя принимала - и озеро, и солнце, и мужчину.
Отчего это случилось со мной? Волосы у него были русые, слегка рыжеватые. Его плечи, руки, обнаженная спина.... Боль, доселе неведомая, сжала сердце мое. Ах, разбейся, кувшин, пролейся, вода, пропади, моя беда!
- Что смотришь, ведьма?
Я вздрогнула.
Глаза у него отливали зеленью - будто лес отражался в них.
Странно, в слове "ведьма" на сей раз я не услышала ничего оскорбительного. Он не обругал меня, просто поименовал, как именуют реку рекой, а дерево деревом.
Ах, есть места на свете, где сожгли бы и меня, и мою мать, едва подозрение в ведьмовстве коснулось бы нас. Чем дальше от городов, тем сильнее страх неведомого. В городах-то все умеют на службу себе поставить, в наш дом вся слободка бегала, словно в лавку. А здесь, в глуши этой, на самой окраине человеческих земель, дочерью ведьмы называться еще позволено, а ведьмой - как бы голову не сняли с плеч.
- Я не ведьма, я дочь ведьмы, - привычно отреклась я.
- Да неужто? - сказал он.
Вышел на берег, ничуть наготы своей не смущаясь. Да я и не видела ее, наготы этой, я в глаза его смотрели. Они мне зелеными поначалу показались, но теперь я видела, что они серые.
Или карие.
Обученный колдун. Какая ж я дура.
- Что, госпожа мой ведьма? Выходит, это на тебе король женился?
- Выходит, что так.
- Откуда ты?
- Из Эствига.
Он засмеялся.
- Откуда?
- Оденься, господин мой, и проводи меня, за дорогой и поговорим.
Так и случилось, что потеряла я свое сердце и свою свободу. А дни тогда стояли теплые, ласковые, и солнечный свет стал по-осеннему мягким и самую капельку желтым. Была еще не осень, а словно переход от лета к осени. Августовские холода кончились, снова стало тепло. Дни эти таяли, словно масло на горячей булочке. Даже когда становилось по-настоящему жарко, летней удушливости не было и в помине. Мир стал мягче и нежнее, чем летом. А сердце мое исходило болью - и любовью, вина и счастье раздирали его на части. Глупые слова, пустые слова. Разве объяснить то, что происходило со мной?
Однажды он сказал:
- Мария, давай уедем отсюда. Ведь ты не любишь его. Давай уедем.
- Куда? - едва вымолвила я.
- Куда угодно. Мы не крестьяне с тобой, нам землица не нужна, чтоб прожить. Мне все равно, где жить, лишь бы с тобой. Мне каждый день тебя к нему отпускать - как ножом по сердцу. Ведь он с тебя наследника требовать скоро станет.
Я молчала. Единственный выход, невозможный, немыслимый, воссиял предо мной. И вдруг я свободной себя почувствовала. Неужто и правда могу я жить привольно, где захочу, с кем захочу? Неужто и мне счастье доступно - вот оно, счастье, предо мной стоит, и глаза опять зеленые, будто травка весенняя?
IV.
Я измучилась, исстрадалась, на это глядючи. Эх. Повадился кувшин по воду, сломать бы ему голову! Верно люди говорят: была бы постелюшка, а милый найдется. Красива она была, дочь ведьмы, так красива. Не мудрено, что колдун в нее влюбился. Не мудрено, что Рихард этого видеть не хотел. Любил он ее, с нею и себя не помнил, и нас не поминал. А где любовь, там завсегда и напасть, полюбив - нагорюешься. Вот и не хотел Рихард ничего замечать, мол, не гляжу, так и не вижу, не хочу, так и не слышу. Ложь-то завсегда слаще горькой правды.
Но мне-то каково было. Я ж все видела, а сказать не могла, не смела. Ну и возненавидела же я ее. Каждый день она к полюбовнику своему бегала, а потом воду грела, намывалась, чтобы после с Рихардом возлечь. Не пойман - не вор, не уличена - не гулява, так ведь? Сильно я ее ненавидела.
Только вот сделать ничего не могла.
Помню, ей вдруг в голову взбрела, что хочет она посмотреть, как пиво наше делают. Всегда она нос воротила, стоило о пиве заговорить, а тут - веди да поскорее, рассказывай - да ничего не упусти. Ну, я и повела ее в затирочную, где солод дробленный с водой смешивают. Старик Митич как раз засыпь в котлы отправлял, сверху наливом заливал. Эту смесь затором и зовут - воду с дробленным солодом.
Митич и вообще старик строгий, а тут мы в самое действо попали. Часть затора он в другой котел вычерпывал, до кипения доводил, и отварку обратно выплескивал.
И верите-нет, но королеву старик отчего-то принял. За руку взял, по затирочной повел.
- Вот, королева моя Мария, туточки я две отварки сделаю, сусло для светлого пива выйдет. Ежели три отварки - это уже на темное пиво. С одной отваркой тоже делают, только солод для этого нужен отменный. Или вот еще бывает, добавляют в солод рис посеченный или кукурузу. Чтоб сэкономить, конечно, но и вкус от этого тоже меняется.
- Дед Митич, - вдруг промолвила она, - ты прям ученный какой. И колдуну до тебя далеко.
- А вы о пиво с ним беседуете?
Ох и язва дед Митич! Так-то, распутница, люди все видят, люди все знают, недобрую память о себе оставишь.
А ей хоть бы что. Говорит в ответ:
- Он человек умный. Мне с ним интересно, - и глаза-то невинные, словно у дитяти.
Невмоготу стало мне ее слушать, вышла я вон и тотчас Рихарда увидела.
Подошла я к нему, в глаза его печальные посмотрела. Не хочет он ничего знать, знание от себя прячет, а все равно горько ему от жены свой.
- Колдун говорит, на границе неспокойно. Я гонцов отправил и в крепость Орла, и в крепость Ласточки. Нильфы зашевелились снова. Очень близко к нам. Слишком близко.
- Колдун сказал? - переспросила я еле слышно. Слова с моего языка не шли. Будто я неметь начала.
- Молчи, Маруся!
- Не могу.
- Молчи.
А сам смотрит мне за спину. Оглянулась я. Королева из затирочной вышла, с Митичем стоит, разговаривает. Я этот миг и теперь так ясно вижу - так ясно! Платье на ней было шерстяное, самое простое. Коса вокруг головы обернута - словно корона. А лицо у королевы юное было, нежное, чуть загаром тронутое. И я, наверное, в тот миг все про нее поняла, именно тогда все поняла, но до себя это понимание не допустила.
Как же она была красива! Я такой красоты больше в жизни не видела. И ведь не сразу ее замечаешь, красоту эту. Но она проникает в сердце, словно солнечный свет, и остается там навеки.
И снова я на короля своего взглянула. Рихард всегда был такой - и улыбнется, а глаза печальные. Оттого его безрадостным считали. Но в тот миг столь великой тоской был взгляд его полон, что я едва не расплакалась при всем честном народе.
- Знаю я все, Маруся, - молвил он, - И про колдуна знаю, и про то, что ненавидит она меня. Все знаю. Ошибся я, Маруся. Неправда, что в любви нельзя приневолить. Можно, да не всех.
Улыбнулся он мне напоследок и пошел к своей королеве.
Вот так-то. Женишься раз, а плачешь век. Верно люди говорят: одному с женой радость, а другому - горе.
Я-то обо всем догадалась, когда ее с Митичем возле затирочной увидела. Но вот Рихард - знал он или нет, с кем ему жить довелось?
V.
Не защитила нас Птичья оборона, а уж сколько дани им Рихард переплатил. Рихард в обе крепости ближайшие гонцов послал, но не откликнулся никто. Может, нильфы на них раньше напали, кто знает.
А здесь никто не готов был сражаться. Привыкли спокойно жить. Я и злилась, и страшилась, и не знала, куда мне деться. Из окрестных деревень все сюда сбежались - за деревянными стенами укрываться. Будто могли мы против нильфов хоть сколь-нибудь продержаться. Нильфы, они и крепость Птичьей обороны захватить могут. Куда уж против них маленький лесной замок, без единого гвоздя выстроенный. Огненными стрелами закидай, здесь все в единый миг запылает.
А все ж надо было всех этих людей принять, разместить и успокоить. Мужчин на стены направить, женщин с детьми в погребах укрыть. А женщины эти как будто с ума посходили, молились на меня, детей мне для благословения протягивали, матушкой-королевой называли. Ну и злилась я - на себя, все на себя! Как я допустила, что с моей жизнью такое случилось, как же я до этого дошла?
Когда я, наконец, из подвалов на воздух вышла, оказалось, что полдень уж миновал. На солнце даже жарко было, только ветер задувал ледяной. Зеленая листва блистала на солнце. Пожелтевшие и порыжевшие верхушки в общей массе леса выглядели странно. Небо было ясное, бледно-голубое. Со дня на день заморозков ждали.
А дождались - нильфов.
Люди по двору так и сновали, будто муравьи. Мне снова стало страшно. Я нелюдей никогда не видела. Такие вот дела. Стояла я и поверх суеты дворовой смотрела на лес, ожидающий не смерти, как все здесь, а всего лишь - осени.
И только повернулась я уйти, как поймал меня Рихард. Измученный он был, задерганный. Мне в тот миг отчего-то подумалось: как же это случилось, что я за старика замуж вышла?
На самом-то деле годы его едва за сорок перевалили - молодостью не назовешь, но и старостью назвать язык не повернется. Да и не выглядел он старым, нет. Мне вот подумалось так.
- Мара, девочка моя.
- Что дозорные?
- Никаких вестей. Мара, поезжай к колдуну.
- Зачем?
- Поезжай к колдуну, тебе здесь нечего делать. Он спасет тебя. Если из крепостей не поспеет помощь, здесь никто не выживет, Мара. Поезжай.
Время остановилось для меня.
Вокруг суетились люди, бежали куда-то. Я не видела ничего, не замечала.
В карих глазах Рихарда отразился солнечный свет.
Я не любила его, нет, я любила другого. И вот муж мой сам отпускал меня, сам говорил: иди к своему любовнику, он спасет тебя, беги с ним. Вчера я готова была это сделать.
Сегодня - уже не могла.
Промолчала я. Руку его сбросила да и пошла делом заниматься. Будь прокляты и колдун, и король, и все мужчины на свете. Никогда они не поймут, что в душе у женщины творится.
Не успела кошка умыться, а гости уж наехали. Не успели мы и ворота затворить, как из лесу нильфы вырвались.
Вот когда я пожалела, что часом раньше не сбежала. Я и не знала, что такое нелюди. Кого я видела - Воронов? Так те и от людей не отличаются, только глазами алыми. Нет, я не знала, не видела нелюдей до сего дня.
Они были выше, чем люди, и покрыты коричневой шерстью. Они выли, рычали, вопили, потрясая оружием. Они были... словно за гранью допустимого.
И когда Рихард велел мне спуститься к остальным женщинам, я не посмела ослушаться. Я так была напугана, как никогда в жизни.
Бой снаружи, видно, был жаркий. Приносили раненных, все приносили и приносили, и они умирали у меня на руках, и я ничего не могла поделать. Мои заклятья были бессильны тут.
А потом принесли Рихарда, и он тоже умер, и ни слова не сказал мне перед смертью.
Нильфы были в замке, нильфы были повсюду, они ворвались в подвалы, и воздух наполнился их рыком и визгом. И вдруг меня такое зло взяло. Поколение за поколением здешние короли хранили секреты своего мастерства. Ночь за ночью Рихард отрывал часы от своего сна, посвящая их раздумьям - о пиве, о своем драгоценном пиве. Пусть они все тут сумасшедшие, пусть, но они верили и хранили свои секреты, а теперь заповедные рецепты попадут в руки - нелюдям? Ну уж нет.
Видно, сумасшествие любое заразно, и я и впрямь заразилась им в тот миг. Воздев руки, я сказала заклятье их тех, что не каждый день произносят. Ах, все в щепы да в дрова, не тужи, моя голова! И замок лесной с лица земли стерла, и нильфов, и себя саму.
VI.
Я неподалеку была, когда Рихард к колдуну ее отправлял. Первый раз я тогда услыхала, как он королеву по имени зовет: Мара.
Отчего-то обидело меня это, в самое сердце ударило, что он ее, как меня, называет.
Я в суматохе будто разум потеряла. Металась бестолково, а сердце мое болело: моим именем он свою королеву зовет. Отчего не Машей или там Маней?
А тут она вдруг предо мной возникла, словно я ее своими мыслями призвала. Схватила она меня за руку, будто клещами руку мою стиснула да и повела за собой. Возле фильтровальной остановилась, в зарослях калины. В глаза мне посмотрела.
- Любишь его?
Онемела я враз.
- Любишь Рихарда? Хочешь его спасти? Крепости надо предупредить, дура, иначе всех тут и впрямь перебьют.
- Король гонцов в крепости отправил...
- А успеют они? То-то же. А я так сделаю, что ты там вмиг очутишься. Девка для это нужна или женщина. Так боишься ты или нет?
- Нет, - сказала я, - не боюсь.
А сама об одном думала: ведьма ведь она, ведьма! От яблоньки яблочко родится, а от елки шишка. Неужто я ведьме душу свою доверю?
Она меня заставила всю одежду скинуть, до последнего лоскутка, до последней ниточки - будто назло издевалась. Да как крутанула меня и оземь бросила. И то ли птицей я взвилась, то ли зверем обернулась - уж и сама не помню. В небе хаос был: где голубизна, где клочья облачной ваты. Над лесом растянулась белая полоса, а ниже нее висели бело-серые, ненастные, с отчетливыми краями тучи.
Лес метался на ветру. Тонкоствольные тополя раскачивались так, будто посреди поля стояли. Лес хмурый был, темный. На фоне белых облаков трепещущие листья были видны так отчетливо. И ветер все не унимался.
Поспела я в крепость Орла, а там сражение в самом разгаре. Так и вышло, что помощь я Рихарду привела, да поздно было. Правда, деревни дальние от нильфов уберечь смогли.
Только, видно, в королеве какая-то любовь к Рихарду проснулась, коль она все секреты пива нашего одним махом уничтожила, нелюдям не отдала.
Говорите - не говорите, а все-таки ведьмы все делают правильно. Именно так они делают, как судьба хочет.
А вы, значит, секретов пива нашего доискиваетесь? Знаю, господи хороший, знаю, что народ вас короновал, но королем звать не буду, уж извините. Для меня один только король был, мой Рихард, и другого больше не будет.
А что до рецептов.... Ах, господин хороший, ведь тогда мне было восемнадцать лет, а нынче сто восемнадцать. Вы простите меня за то, что я не помню?
Вам к кому обратиться-то надо - к ней, к ведьме. Да жива она, жива, а как же. Неужто вы про ведьм ничего не знаете, али сказок вам в детстве матушка не сказывала? Во многом я сомневаюсь на этом свете, но вот в двух вещах уверена твердо. Ведьмы все делают правильно. А второе - ведьмы никогда не умирают.
Так что она жива. Красоту свою она тогда сгубила, конечно, но умереть не умерла. Так что вы к ней идите, она-то уж точно помнит, ей Рихард об одном пиве, небось, все ночи напролет толковал. Я уж из ума выжила, а она-то ни на миг не постарела, она все помнит. К ней ступайте, господин хороший.