Баимбетова Лилия: другие произведения.

Курумы

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Оценка: 8.00*3  Ваша оценка:

   КУРУМЫ
   (повесть)
  
   Курумы - крупные обломки и глыбы прочных скальных пород, образующихся в результате выветривания на пологих склонах и у их подножий.
   (Словарь геологических терминов)
  
   Выше границы леса все Уральские горы почти сплошь покрыты каменными россыпями-курумами. Но только на Южном Урале курумы тянутся на километры по дну некоторых долин. Это знаменитые каменные реки.
   (Сайт "Скиталец")
  
   Курумник - тип местности под ногами или нагромождение больших камней, как правило, на склоне. По курумникам достаточно приятно (если умеешь) лезть в гору - приятнее, чем просто по земляному склону - лезешь как по лестнице и все.
   (Сайт "По тропам Южного Урала")
  
   Любовь - это как хождение по куруму. Порой это легко и приятно, но порой камни шатаются у тебя под ногами или становятся слишком скользкими после дождя, а если ты попадешь в расщелину между камнями, то можешь вывихнуть или даже сломать ногу. Ты можешь просто не удержаться на склоне и сорваться вниз. Курумы - это южноуральские сады камней, с разных сторон любой курум выглядит по-разному. Будто любовь, курум - неоднозначен.
  
  
      --
   Утро выдалось студеное, истинно августовское. Над городом истаивала розоватая дымка рассвета.
   Город скатывался сюда горками и оврагами, скатывался уступами и замирал перед рекой. Здесь, в пойме и был железнодорожный вокзал, и тот, кто его тут устроил, о будущем, видно, не думал вовсе. Привокзальная площадь в ширине не имела и ста метров. И назад не отступишь, там уже пути, а за ними река. И вперед не развернешься, впереди - крутой взгорок, кусты и деревья, а ближе к вершине дворы с брехливыми собаками, частные дома. Такой вот Уфа приезжим и является в первый миг: осыпающиеся тропинки меж американских кленов, собачий лай будто с неба и узкий пятачок привокзальной площади.
   Студеное утро. Катя мало что не подпрыгивала, мерзла в шортах. Потом-то всяко распогодится, а пока холодно было по-настоящему. Катя нетерпеливо поглядывала на часы: доходила половина восьмого.
   Сюда со всего города съезжали по крутым дорогам автобусы и трамваи, выплескивали толпу пассажиров, забирали - в отлив - другую толпу и уезжали. Пыхтели выхлопными трубами, взбираясь обратно в гору - обратно в город.
   Город на горе! Название, достойное Толкиена. Катя как-то видела толкиенистов: в своей единственный приезд в Питер. У станции метро собиралась толпа молодых: у кого кольчуга под распахнутой курткой, у кого меч торчит из пакета. Катя шла мимо, и проблем у нее тогда хватало, и настроение было ни к черту. А взглянула мельком, прошла, оглянулась - и поняла, что улыбается, и на душе посветлело. А с чего - не поймешь.
   Летом, в садоводческую пору на привокзальной площади было что в море во время шторма. Ох, и народу же! Катя ждала своих, вглядывалась в людей, выплескивающихся из автобусов, растекающихся тонкими струйками с пригорка, от трамвайной остановки. Здесь, возле пригородных касс, всегда встречались туристы. Тоже сообщество странное, оглядываются, как на тех толкиенистов питерских. Штормовки, майки, шорты, кроссовки, яркие или затасканные рюкзаки, банданы, кепки, гитары, смех и крики, баллоны пива и сигареты. Ничего, две электрички восьмичасовые уйдут, здесь поредеет.
   Катя подпрыгивала, не чуя тяжести огромного рюкзака. Поначалу всегда так. В городе, только выйдешь из дома, рюкзак кажется еще легче легкого. И попрыгать с ним, проверяя, не бренчит ли что, - не отяготишься. Ничего, к вечеру, находившись по кручам, весь груз рюкзака до последнего грамма прочувствуешь.
   - Русый! - заорали в два голоса.
   Даже Катя, ко всему привычная, оглянулась. Парни в камуфляже хлопали по рюкзаку третьего, невзрачного, светловолосого. Ничего особенного в этом зрелище Катя не усмотрела, нынче и садоводы в камуфляже ездят, удобно, что делать. Просто трое сразу - как-то несуразно это выглядело. Двое скинули рюкзаки, прошли мимо Кати, свернули к киоску - за пивом или сигаретами, тут уж можно не сомневаться.
   Рядом завизжали две девчонки с одинаковыми красными рюкзаками - встречали свою компанию: двоих парней, кроме рюкзаков, тащивших еще огромный баул, явно с лодкой, и еще троих девочек, стройненький, тоненьких, смотревшихся поменьше своих рюкзаков.
   Катя отвлеклась от подъезжающих автобусов. Парни в камуфляже прошли совсем рядом.
   - Тезку твоего надо было поздравить.
   - Я ему позвонил.
   - С утра, что ли?
   - Нет, вчера.
   Один парень сильно хромал, ногу странно подволакивал. У него под распахнутой камуфляжной курткой обнаружилась тельняшка. Мысль о дне ВДВ у Кати, признаться, мелькнула. Словно муза Высоцкого: помелькала и ушла. Катя и даты точной не знала, все ей казалось, что день ВДВ должен быть в июле. Или в июне.
   И конечно, стоило Кате отвлечься от приезжающих, как тут же появились Витек с Пашей. Пока высматривала, небось не шли. С Витьком Катя работала, Пашу увидела первый раз, тут же и познакомились.
   - Пошли, - Витек хлопнул Катю по рюкзаку, - На пятый путь электричка придет.
   И пошли, почти побежали.
   Собирались не всерьез, так, на выходные - просто прошвырнуться по горам, полазить где-нибудь. План был - доехать до Инзера, конечной станции, там и решить. Места возле поселка Инзер неплохие, а на два дня все равно далеко не уедешь. А там все ж таки хребты не детские. Впрочем, под настроение можно было вылезти и раньше, например, на водопад Атыш смотаться, благо, еще лето, днем и жарко будет - две речки вброд переходить не накладно.
   На перроне показалось еще холоднее. Здесь сырость шла от реки, небо глядело хмуро. Туристов было - не пересчитать, весь перрон пестрел огромными рюкзаками. Мелькнула и та троица в камуфляже.
   Вломились в вагон. Катя не знала, как по стране, но здесь во всех электричках третий с конца вагон считался туристическим: видно затем, чтобы туристы по всей электричке не расползались и людей не пугали.
   Окна в вагоне запотели моментально - и постепенно оплывали крупными каплями. Будто плакали.
   Наконец, электричка тронулась. В вагоне царила обычная сумятица. Пили. Шумели. Бегали курить в тамбур. На вагон были четыре гитары, со всех сторон пели разное.
   А потом перекрыл разголосицу чистый и сильный голос:
  
   Сашка, Сашка, мой дружок.
   Первый выпадет снежок
   И растает тот снежок -
   Не воскреснет мой дружок.
  
   Он на облаке сидит
   Да на землю все глядит,
   На страну мою глядит
   Да на облаке сидит.
  
   С ним сидят мои друзья,
   Все такие же, как я.
   Все такие же, как я,
   Но не держит их земля.
  
   Стали вдруг они легки,
   Словно чудо-мотыльки.
   Ах, ребята-мотыльки,
   Как теперь вы далеки!
  
   Сашка, Сашка, мой дружок,
   Как же ты теперь далек.
   Вот и снег на землю лег.
   Не воскреснет мой дружок.
  
   Катя, тайная любительница подгитарных песен, озиралась в поисках певца. Оказалось, пел тот самый хромой в тельняшке.
   Пел он что-то еще. Под возросший вагонный шум, разговоры и перестук колес смысл доходил плохо, но просто приятно было послушать хороший голос.
   Вагон дурил вовсю. Нормальные люди, по ошибке севшие в этот вагон, постепенно выбирались.
   Славами и не описать, что творилось. Вагон дурил. Пел. Пил. Орал. На рюкзаках играли в карты. Ходили курить. Разыскивали знакомых. Летели гитарные переборы. Водка лилась рекой.
   Катя болтала ногами. Витек спал, он был человеком уравновешенным, спать мог в любом бедламе. Пашка играл в карты с соседями.
   Парень в тельняшке пел.
   Катя, оборачиваясь, через головы и рюкзаки все старалась его рассмотреть. Он был чернявый, загорелый. Вроде и не мальчишка, уж лет сорок, наверное, а есть в облике что-то хулиганистое. Жестокое.
   А впрочем - в вагоне было таких полно. Ответвление породы туристической, Катя на таких насмотрелась. Светлое, почти прозрачное бешенство без всяких признаков агрессии. Натянутые как струна, тронь - зазвенит. Под водку с пивом это особенно становилось заметно.
   А электричка меж тем не стояла на месте. Проехали "пьяный" семьдесят первый километр. Проехали два туннеля, деревню туристоненавистников Габдюково, которую иначе чем "Гадюкино" никто и не называл. Проехали Тюльму и Ассы. Вагон постепенно пустел. Катя, наконец, слезла со скамьи - ноги хоть размять после четырех часов сидения. Последними в Тюльме сошла компания человек в пятнадцать - с резиновыми лодками, по Инзеру сплавляться.
   В вагоне остались только Катя со товарищи - и те трое в камуфляже. Хромой убрал гитару в чехол.
   Пашка расталкивал Витька: мол, подъезжаем.
   Уже и машинист объявил, что - Инзер, конечная. Паша помог Кате надеть рюкзак. За окном проплывали невысокие зеленые гряды.
   Те трое тоже собирались. Светловолосый обернулся к Кате:
   - Ребята, а вы куда идете?
   Пашка сделал страшные глаза.
   Катя не отказалась бы к этой троице присоединиться, но предпочтения Витька она знала точно: никакой выпивки, никаких буйств, спокойное восхождение, спокойная стоянка, рано спать, рано вставать. А эти парни были явно из тех, что выезжая за город, начинают отрываться по полной.
   - Мы еще не решили, - сказала Катя. Улыбнулась слегка виновато.
   - Может, с нами? Мы на Малый Ямантау.
   - Нет, мы на Нары, - сказал Витек, - На Малом мы в этом году уже были.
   На этом и распрощались. Никого не было на полусонной станции. Здесь электрички дважды в день, да пассажирский поезд проходит тоже дважды. И все. Тишина. Пустота. Утес нависает сбоку.
   Та троица сразу рванули вброд через Малый Инзер, в этих местах вполне проходимый, а дальше, видно, лесом - чтобы через Реветь не идти. Среди туристов бытует такое мнение, что поселок Реветь лучше обходить стороной, там администрация заповедника, нарвешься - и арестовать могут. Катя в это не верила. Это дальше, вглубь заповедника, еще было чего опасаться - да и то не лесников, а военных, там закрытый город, так они туристов только так шугают. А здесь-то - пустяки, слухи одни, здесь ничего не случается. Да и какой это заповедник, если через него трасса автомобильная проходит. Только и успевай на проносящиеся машины оглядываться, будто из города и не уезжал никуда.
   Пошли прямо по шоссе. И впрямь распогодилось. Небо сделалось пронзительно голубое, без единого облачка. Незаметно спустилась жара.
   Местность вокруг была такая, что Кате хотелось подпрыгнуть и полететь. Ничто не приводило ее в такое блаженное состояние, как крутые склоны хребтов, закрывающие горизонт. Или вот, например, скальные обнажения. Так и осталась бы рядом, вечность бы смотрела, гладила бы камень, солнцем нагретый.
   Ой-ой-ой!
   А жарко все же было. Вроде и не чувствовалось, ветерок задувал прохладненький, но рубашка под лямками и перетяжками рюкзака взмокла моментально, а на спине была - хоть выжимай. Не зря на старых рюкзаках белесый налет появляется - от пота, все от пота.
   День прошел, в общем-то, отлично. Слазили на Нары, ночевать остановились возле маленькой речушки, названия которой не нашлось на карте. Стоянка была уже старая, кем-то оборудованная, имелось здесь и костровище с забитыми колышками, и место для палатки с накиданным лапником.
   Стемнело неожиданно быстро. Шли - и еще серели сумерки, когда видно все вокруг, но не так четко, как днем. Искали место для стоянки, наткнулись - и еще серели сумерки, но стоило остановиться, как вдруг упала тьма, и палатку пришлось ставить едва ли не ощупью, в неверном дрожащем свете единственного фонарика.
   Поужинали. Дотлевал костер - алые искры в черно-серых углях. Ноги у Кати болели: за Витьком угонишься, как же. Паша бродил где-то, хрустел опавшими шишками, собирал валежник для костра. Витек прилаживал над углями котелок с водой, когда из темноты появились посетители. Те трое.
   - Ого! Кто-то тут уже есть!
   - Слышь, Русый, а стоянку-то нашу заняли.
   - Эй, ребята, можно тут пристроиться по соседству?
   Витек поморщился. Но тут уж не выгонишь, лес общий.
   Те разместились по другую сторону костра, под соснами. Сноровисто поставили палатку - каркасную, похоже, совсем еще новую. В темноте, правда, не больно-то разберешь.
   - Вы поужинали?
   - Да, сказал Витек, - чай сейчас вскипит, освободим.
   Те пока размещались. Хромой взял котелок, новый еще, светлый, не закопченный, и пошел туда, где за елками шумела речка. Катя проводила его взглядом. Хотела сказал: спуск к воде неудобный, камни ходуном ходят, и днем надо осторожно, а уж ночью.... Но - промолчала.
   Светловолосый вылез из палатки, где расстилал спальники. Сказал:
   - Ну, что, знакомиться будем? Я Руслан, это Олег. Который за водой пошел - Слава.
   - Паша, Витя, Катя....
   Вода, наконец, закипела. Пашка снял котел, засыпал заварки.
   Костер почти и не разгонял тьму, только делал ее какой-то мутной, оранжеватой. Высокие сосны утыкались прямо в густое черное небо. Мохнатились маленькие елки. Шумели внизу речка, плясала на камнях, несла белую пену. А с другой стороны от стоянки было топкое болотце с острой осокой. Хорошо хоть комариный сезон прошел, в начале лета здесь, наверное, спасенья нет от комаров.
   Светловолосый Руслан достал из рюкзака бутылку водки. Прозвище "Русый" шло к нему удивительно. Катя вяло удивлялась: редко так бывает, чтоб прозвище так к человеку ложилось, особенно на посторонний взгляд.
   Он достал еще одну бутылку. Хромой, утвердив котелок на лаге над огнем, подхватил топор и снова куда-то ушел.
   Руслан уже разливал водку. Предложил и ребятам. Витек покачал головой. Паша, подумав, протянул кружку. Катя тоже не отказалась.
   - За что пьем?
   - За десант. Щас, Слава вернется.
   Слава вернулся. Выпили за десант. Пашка, отслуживший на Дальнем Востоке, связистом, начал расспрашивать, как и где служили.
   Катя ушла в палатку. Где-то вдалеке погромыхивало - то ли гроза собиралась? Гром удалялся и приближался. Так ведь и будет туча бродить меж хребтами, пока не прольется до последней капли.
   И не заснешь, пока снаружи все не угомоняться. Это Витек может спать при любых раскладах. Но и пить тоже не хотелось.
   Катя лежала, прислушиваясь к взрывам хохота. Когда, наконец, Слава запел, Катя снова вылезла, устроилась возле палатки на холодном лапнике. Поерзала, полезла в палатку за снятой хобой.
   А Слава пел. Катя сидела в полусне, закрыл глаза, и все равно видела, как пляшет оранжевое пламя костра. Она млела от любых гитарных переборов, а этот хромой играл отменно, и голос у него был - в опере петь не стыдно.
  
   Серега Андреев вернулся домой,
   Вернулся домой он зимой ледяной.
   Ходил он по городу да на снег смотрел,
   А снег свежевыпавший ярко белел.
  
   Серега Андреев вернулся домой,
   Вернулся домой он цветущей весной.
   Ходил он по городу, смотрел на цветы,
   Цветы нереальной такой красоты.
  
   Серега Андреев вернулся домой,
   Вернулся домой вместе с летней жарой.
   Ходил он по городу да на листья смотрел,
   И каждый листок еще больше ярчел.
  
   Серега Андреев вернулся домой,
   Вернулся домой он осенней порой.
   Ходил он по городу под осенним дождем,
   И думал Серега о чем-то своем.
  
   Толкнул его кто-то и буркнул: "Не спать.
   Опять ты заснул, мать твою перемать,
   С брони-то слетишь, вот-то будешь хорош,
   Когда в новом цинке домой попадешь".
  
   Пошел-таки дождь. Гитару убрали. Расползлись по палаткам.
   Катя лежала и смотрела в темноту. Заснуть не могла, хоть ты тресни. По тенту шуршал дождь. Лес вокруг будто вздыхал. Витек с Пашкой давно дрыхли.
   Меж хребтами бродила гроза. Ходила кругами, погромыхивало то тут, то там. Дальние молнии били в какую-то вершину. Тент палатки на миг озарялся, высвечивались резные силуэты деревьев - и все пропадало. Дождь был крупный, частый.
   Отчего-то, лежа в палатке, Катя очень ясно ощущала два хребта, сосны и ели, маленькую бурную речку, а вот палатку не чувствовала, как будто и не было. И себя не замечала.
   Кто-то ходил снаружи. Передняя стенка палатки озарилась оранжевым светом, кто-то разжег костер.
   Катя посмотрела на часы, разглядела - третий час. Полежала еще, подумала.
   Вылезла из палатки.
   Черный лес полнился охами и вздохами льющейся с неба воды, озарялся всполохами молний и потухал. Высоко-высоко ходил дождь, выше кривых сосен, выше горных хребтов. А здесь, ниже куцых елок, стояли две палатки и горел меж ними яркий костерок.
   Горел, невзирая на дождь. Впрочем, умеючи-то недолго, да и дрова здесь были еловые, смолистые, горючие.
   Перед костром сидел Слава - без куртки, в одной тельняшке.
   - Ты чего не спишь? - шепотом спросила Катя.
   - Чаю хочу попить.
   В котелке, и правда, еще оставался чай - разбавленный ночным дождем.
   - А ты чего?
   - Да не спится. Лежу как дурочка.
   На этом вроде разговор и закончился. Катя пристроилась на бревне, подальше от Славы. Сидели, смотрели в огонь. По плечам барабанил дождь.
   - Хорошо поешь, - сказала Катя неловко.
   - Чего?
   - Хорошо, говорю, поешь.
   - А-а.... Да сейчас уже не так. Посадил голос.
   - На гитаре ты сам учился?
   Он качнул головой.
   - Я музыкалку кончил. В консерваторию хотел, дурак, идти.
   - А что не пошел?
   - Да в армию ушел, а потом... не потянуло больше, понимаешь? Перестало важным казаться.
   - Вы все трое в Афгане служили?
   - Угу.
   - Вместе?
   - Не.... Тут познакомились.
   - А где работаешь?
   - Преподаю. На истфаке, в университете.
   -Так я, наверное, там тебя и видела, - обрадовалась Катя неизвестно чему, - А то смотрю, что-то знакомое.
   - Ты в университете учишься?
   - Закончила уже, - засмеялась она, - Давно. И Витек тоже там учился. Я математик, он гидролог. А давно ты туризмом занимаешься?
   - Да туристы из нас.... У нас Русый только серьезно этим занимался когда-то, у него даже разряд есть. А мы так. За компанию. На день ВДВ только обязательно, а там - как придется. Это Руслан человек свободный, не семейный, да он сейчас в основном в Москве, скоро, наверное, совсем осядет. А семейным по горам не больно-то набегаешься. Меня жена и так испилила уже...
   Катя улыбнулась. Прикусила губу.
   - А что ты ее с собой не берешь?
   Славка хмыкнул.
   Катя пыталась представить, какая у него жена. Не получалось. Глядя на него, вообще нельзя было сказать, что он женат.
   Катя бросила в костер сухую веточку. Сказала:
   - Слав...
   - Что?
   - Сколько я знаю афганцев... или тех, кто в Чечне служил... они горы не любят, - посмотрела на него, - Терпеть не могут.
   - И много ты их знаешь? - усмехнулся.
   Катя пожала плечиком.
   - Кать, мы с Олежей белорецкие. Это ж здесь рядом, еще километров сто пятьдесят.
   - Да я знаю. Была я в Белорецке, что ж ты думаешь.
   - Разные есть горы, понимаешь. И те на наши совсем не похожи. Южный Урал - это мои горы. Я ж тут вырос, Кать. А потом, понимаешь, в Уфе осел. И не скучаю вроде, а как приеду сюда, так прямо кажется, каждый бы камень расцеловал...
   Она покивала.
   Мои горы.
   И мои, и мои...
   Порою кажется: и не нужно тебе ничего, кроме спокойной жизни. И выходные можно провести куда приятней, и незачем ноги сбивать по жаре. Но за одно это, за горизонт закрытый, за лес, карабкающийся по склонам, можно было перетерпеть все.
   Она занималась туризмом в школе, как этот белобрысый Руслан. А потом бросила. В институт поступила, не до того стало. И не поверить теперь, что пять лет из Уфы не уезжала совсем. А потом пришла работать в организацию, где уже сидел Витек, и он ее позвал - и она поехала. Два года назад это было, а до сих пор горы - как в первый раз после долгой разлуки.
   Как она ехала в электричке, а за окнами проплывали скальные обнажения. И она смотрела-смотрела, по маршруту этому пять лет не ездившая. И ничего не было особенного в этих скалах, необычного ничего не было, и те детские походы ей уж больно хороших воспоминаний не оставили. А все равно - замирало сердце, каждый раз замирало.
   - Я вроде как детство вспоминаю, - сказал Слава, - Я этими походами вроде как детство вспоминаю.
   Может, он мальчишкой лазил на Малиновую. Совсем рядом с Белорецком - это первая была Катина вершина. И до сих пор Катя помнила это чувство неповторимое, когда кажется, будто ты эти горы там внизу можешь в ладошку взять, такие они маленькие, сказочные - взять бы и с собой унести, под подушку положить.
   А дождь, похоже, иссяк. Только с деревьев капало - редко-редко. Лес дышал влагой и холодом. Слава про чай забыл, и костер обиженно угас.
   - А дети у тебя есть?
   - Дочка. В институт поступает.
   - Взрослая.
   - Да, взрослая. Как бы внуков еще не подарила. Шустрая больно.
   Катя приглушенно засмеялась:
   - Моя мама говорит: чем бы дитя не тешилось, лишь бы своих не делало.
   Слава тоже усмехнулся.
   - А есть у нее кто-нибудь?
   - Да видел я какого-то. Иду, а в подъезде мою Ленку кто-то тискает.
   - А ты что? - спросила Катя. Подумала: убил на месте.
   - Да я мимо прошел. Надюха, та бы скандал устроила. А толку с этих скандалов?
   - Какой разумный отец!
   - У тебя дети есть?
   - Нет.
   - Вот будут, тогда поймешь.
   - А я, что, что-то сказала?
   - Я за мою Ленку любого порву, если ее кто обидит. Но кому можно верить, а кому нельзя, это она сама должна понять. Этому не научишь.
   И снова замолчали.
   Катя начала уже замерзать.
   Ночь - странное время, вовсе на день непохожее. Ночью все проще, прозрачней. Звонкие капли срывались с деревьев. Шумела речка.
   - Кать, пойдем погуляем.
   И правда, даже не поговорить здесь толком, того и гляди, всех перебудишь. Но Катя подумала о другом. За болотцем до самого хребта тянулся сырой разнотравный луг...
   - Хочешь большой и чистой любви, ступай на сеновал, - пробормотала Катя.
   - Что?
   - Ничего. Идем. Только темно ведь.
   Пошли, взявшись за руки. Через болотце кое-как перебрались, Катя чуть с бревна не свалилась.
   Руки у Славы были крепкие. Удержал - и будто не заметил.
   На косогоре возле березы опустились в мокрую траву. Венчики тимофеевки обрамили темное небо. Неуютно было до ужаса.
   Катя взвизгнула.
   - Что?
   - Да муравьи же! Блин.
   Запрягали, стряхивая муравьев.
   - Я же говорила - темно!
   Убегая от растревоженного муравейника, спустились к речке. Сели на камнях.
   Слава вдруг засмеялся.
   - Услышат, - сказала Катя.
   - А то не слышно было, как ты визжала.
   Бурлила речка, несла белую пену - даже в темноте видную. От воды шел сырой холод. Костер давно погас, как бы еще лагерь не пришлось искать.
   - Слушай, а ведь светает.
   - Думаешь? - сказала Катя.
   Поскальзываясь на мокрых камнях, вернулись в лагерь. Слава, повозившись, разжег костер. Вытащил из палатки свой спальник, сели рядышком, накрылись спальником, словно одеялом. Казалось, ночь никогда не кончиться. Но все-таки небо посветлело. Катя догадалась посмотреть на часы: половина шестого.
   На фоне черно-синего, без единой звезды, неба смутно вырисовывались силуэты деревьев. Лишь на востоке, обрамив Нары, проступила бледно-желтая, грязноватая полоса рассвета.
   Полоса эта все расширялась, внизу окрашиваясь розовым. Видно стало темное растрепанное облачко, запутавшееся в нитях рассвета.
   Тихо было и холодно. Под утро почему-то похолодало страшно. Повсюду, на листьях папоротника, на брошенных еловых ветвях блестели серебристые капли - подарок ночного дождя.
   Катя вывернулась из-под теплой руки.
   - Слав, я спать пойду.
   - Ладно.
   Он так и остался сидеть у костра.
   Утром разошлись. Витек решил на шоссе не возвращаться, перевалить через Белягуш, а оттуда спуститься к Инзеру. Соседей с собой не звали.
   На станции, а потом в электричке Катя все вертела головой, надеялась их углядеть: электричка-то одна, до завтра другой не будет. Но они, похоже, опоздали.
   Услышав гитарные переборы, Катя вздрогнула, оглянулась. Нет, гитарист был другой. Тоже лицо знакомое, Катя этому парню как-то прям в электричке ухо прокалывала. Пристал: проколи да проколи. Иголку у кого-то выпросил, в кружке с водкой сполоснул. Забавное воспоминание. Не каждый день такое случается.
   Вот и Слава - воспоминание. Тоже - не каждый день....
   Второе августа. Теперь уж на всю жизнь запомнится, какого числа - день ВДВ.
   Вот и август уже. Как неожиданно и незаметно он подкрался! Кончается лето...
  
      --
   ...кончается лето.
   Сегодня, двадцатого августа, это стало вдруг ясно. Ночью была неистовая, еще вполне летняя гроза. Но вот пришло утро, а дождь все идет, холодный, осенний дождь. И понимаешь, что жара уже не вернется.
   А гром иногда громыхает - так странно. Ни разу не было здесь осенних гроз, по крайней мере, Светка такого не помнила, а наблюдения за погодой у нее были любимым развлечением с детства.
   Все-таки хорошо, что дождь. Идешь на работу - над лесом висит серебристый отсвет. Входишь под лесные своды - пахнет грибами и влажной зеленью. Чувствуешь, что живешь. Не переползаешь от дома до работы, сходя с ума от духоты, - живешь. Дождь всему придает осмысленность.
   Здорово все-таки работать в лесу! Хороший город Уфа - вдоль рек тянутся леса, самые настоящие, почти горные какие-то, с глубокими оврагами, карстовыми воронками, родниками. Метров двести идешь по лесу, прежде чем в Башгидромет приходишь.
   А если б пришлось где-нибудь в центре города работать? Или в промышленной Черниковке? Вот уж и впрямь - спасибо и за малые радости. Зарплаты никакой, зато с утра минут пятнадцать бредешь по лесу, руки в карманах, голова задрана - смотришь, как небо проглядывает сквозь листву.
   А поход на Малый Ямантау опять накрылся. Ночью, во время грозы, Светка подумала только: ну, ночевать на вершине мы не будем. Еще молнией шандарахнет. А наутро оказалось, что дождь надолго, что это затяжной, осенний, холодный дождь. И гора опять накрылась медным тазом. Ведь если здесь дождь, то уж там - в десять раз больше.
   Третью неделю они собирались на Малый Ямантау, и все что-то мешало.
   Свете казалось, если она не уедет в горы, то непременно сойдет с ума.
   Впрочем, у нее был в запасе один замечательный, на все времена вариант: в сад поехать, на грядки свои. Да, поехать в свое болото, открыть свой сказочный домик ключом из рюкзака, открыть свой домик, свой Бэг-энд под Холмом, Торбу-на-Круче. Затопить печку и всю ночь слушать дождь.
   Ну о чем ты думаешь, Светка? Лучше бы работала. Ну да, ну да. Полугодовые отчеты с метеостанций - самое замечательное чтение на свете, ничего не скажешь. Просят начальники станций много, а сделать можно мало: денег на командировки нет и не предвидится. А значит, ремонтно-восстановительная партия на станции не поедет. И служба средств измерений никуда не поедет.
   И кто-то после этого еще смеет жаловаться на прогнозы. Прогнозы-то делают, опираясь на данные наблюдений. А наблюдают по приборам, которым срок годности еще в восьмидесятых годах вышел.
   Помнится, в феврале по управлению ходила смешная новость: на паводок не дали ни копейки. Вообще не дали. А паводок - дело серьезное, к нему множество дополнительных гидрологических постов открывают, да и существующие ремонта требуют. Гидрология - дело такое: то лодка утонула, то сваи нужны новые. Деньгозатратное дело.
   В управлении только нервно хихикали. Потом республика выделила триста тысяч. То есть республика выделила три миллиона, просто все остальное досталось МЧС. И для чего им такие деньги, интересно?
   Государственная политика.
   А Москва денег так и не дала. Хорошо, что паводок был ниже средних многолетних.
   А дождь идет. До, свидания, Малый Ямантау, до новых встреч.
   Ну, что, Свет, поедешь в свою Торбу-на-Круче, в свое Перепутье. Там хорошо, там лучше всего на свете. Низенькие домики, лес, маленькие озера. Сказочная страна - в двадцати пяти километрах от Уфы.
   - Свет, тебя Марина просила зайти, - вспоминает Лариса Анатольевна, - Она звонила, ты как раз в АСПД ходила.
   - А... Ладно, сейчас схожу.
   Света берет бумаги - а меж ними конверт с фотографиями. Идет на третий этаж. На лестнице сумрачно, а за окном все накрапывает дождик - теперь уже реденький-реденький, одна капля здесь, другая там. Не дождик даже, а непонятно что. В коридоре прохладно.
   А как, наверное, сейчас дышит запахами лес! Закроешь глаза - и почти можно представить, как пахнет там мокрой листвой.
  
   А в кабинете у метеорологов пахнет пылью. Марина перебирает фотографии:
   - А это кто?
   - Это Руслан.
   - Да-а? Я его совсем другим представляла.
   - Кого? Кого? - Гульфия поворачивается от компьютера.
   - Ты его не знаешь, его только я знаю, - смеется Марина, которая его в жизни не видела.
   - Нет, кто это?
   - Это Руслан, - в который раз повторяет Светка, - Мы с его палаткой ездим.
   Они действительно ездили пару раз с палаткой таинственного Светкиного друга. Наконец, Светка хоть фотографию показать удосужилась.
   - А глаза - зеленые, что ли?
   - Нет, серые.
   - Я же говорю, ты его не знаешь, его только я знаю. Но слушай, я его совсем другим представляла.
   - Да он не слишком здесь на себя похож, - Светке почему-то неловко, - Что за шторы лежат?
   - Это Галины Васильевны, мне завхозиха отдала. Надо будет потом отнести.
   - Пойдем.
   А за окном крапает дождик. Отношения между мужчиной и женщиной иногда кажутся простыми, иногда сложными, но грустного в них всегда полным-полно.
   Светка заходит за ключом в отдел кадров. Марина ждет в коридоре. Кабинет председателя профкома - их вечное убежище. Они обе - актив профкома, одна заместитель председателя, другая секретарь. Когда Галина Васильевна в отпуске или на больничном, они постоянно бегают сюда - поболтать или, например, колготки зашить, было как-то раз и такое.
   Марине сорок, Свете двадцать пять, но выглядят они, в общем-то, как ровесницы. Ну, хоть с натяжкой - как ровесницы. Сорока Марине точно никто не даст.
   Кабинетик маленький: стол, два шкафа и череда то ли стульев, то ли кресел - странная мебель.
   Захлопывают дверь, садятся. Есть темы, которые в отделе не обсудишь. Личную жизнь, например. Разговор скачет.
   У них словно одна проблема на двоих. У одной бывший муж, у другой - приятель, и оба любят добиваться своего любой ценой.
   - И он теперь явно не против сойтись снова, - это Марина, - А я не знаю. Я дошла до того, что начала подсчитывать плюсы и минусы....
   - Подожди, а та семья? Он, что, там не живет?
   - Ну, видимо, нет.
   - Все равно не стоит.
   - Нет, конечно, нет. По, понимаешь, плохое-то забывается....
   Как же это верно, господи. Светка это по себе знает. Она-то сошлась с Русланом снова. То есть это, конечно, жизнь далеко не семейная, Руслан то здесь, то еще где-то, между двумя городами мотается. Но вот ведь, настоял на своем, после долгого перерыва они снова помирились - а зачем? Света теперь и сама понять не может.
   - Дело в том, что я к нему привыкла, - говорит Марина, - Все плохо, но это знакомое "плохо". А что другие? На первый взгляд вроде ничего, а поживешь, опять все то же "плохо", только по-другому. Другое "плохо".
   Когда-то Света считала такие разговоры очень глупыми. В двадцать лет иногда бывает, все кажется тебе, что ты умнее других, что уж ты не допустишь в жизни ошибок.
   Русланов кулак эту иллюзию хорошо развеял.
   - И вот я подсчитываю плюсы и минусы, - это опять Марина, - Плюс - это то, что он всегда умел деньги зарабатывать. То есть я бы не нуждалась....
   По их нищенской зарплате это очень важно. У Марины дочь тринадцати лет, от него, от мужа бывшего. Одеть надо, обуть, накормить, школа деньги тянет, то на ремонт, то еще на что, девочка просит туфли, куртку. На все про все - две тысячи рублей.
   - А минусы - все остальное, - заканчивает Марина.
   Марина в этот миг кажется совсем молодой. Лисичка рыжая, глаза раскосые.
   - Так вы едете или нет?
   - Не знаю. - Света кидает взгляд на дверь. В коридоре голоса, но вот и стихли. Не сказать, чтоб Марина и Светка не имеют права тут находиться, но все же быть им надлежит на своем рабочем месте, а не болтаться на пустующем чужом, - Не знаю. Тимур сегодня что-то не заходил. Я думала, он с утра прибежит, скажет, что и как.
   Тимур, в общем-то, работает напротив.
   - Грустно мне что-то, - это Светка.
   - Руслан уехал, вот ты загрустила.
   Света качает головой: нет, дело не в нем. А сама думает о мобильнике, который остался этажом ниже.
   - Он скоро приедет.
   - Опять? Слушай, а может, вы его с собой возьмете? - Марина сама ехать не собирается, но за их успех переживает.
   Марина как-то с ними попала. Они ее с собой зазвали да до места назначения так и не дошли. Не по той реке свернули и пошли плутать, да еще и по такой поганой местности - в горах пожар был, пепел да обгорелые деревья, в пойме болото. С тех пор Марина туристам в принципе не доверяет. Обещали отдых, а вместо этого...
   А Света и в самом деле грустит. Взять Руслана... Светка палатку у него забрала, он все равно, в основном, в Москве ошивается. Когда приезжает, палатку у нее берет.
   Взять? Он бы поехал, наверное.
   Странными путями мысли ходят, ох, странными. Есть распространенное женское мнение, что с афганцами лучше не жить. Спроси любую, и тебе тут же расскажут десятки историй о подругах, родственницах и дальних знакомых, чьи мужья-афганцы черт знает что вытворяли, и били жен, и с топором за ними гонялись...
   С другой стороны, вовсе не обязательно войну пройти, чтоб жену свою избивать. Вон хоть на Нину из АСПД посмотри, она как раз сегодня дежурит.
   Пойди, Светка, посмотри на Нину, может, испугаешься, наконец.
   - Бери его с собой, - смеется Марина.
   - Ой, нет. Он, знаешь, какой? Он же перессорится со всеми. С ними даже по улице спокойно ходить нельзя.
   - А по фотографии не скажешь.
   - Ну, это же на лбу не написано...
   - Все равно.... Ой, мужики! Почему так?
   - Я не знаю.
   Из-за этого ли Света не хочет брать Руслана, она и сама не очень-то понимает. Хотя, наверное, из-за этого. Он действительно ведь начнет со всеми отношения выяснять. Вот и не хочется сводить его со своими - с юморным Тимуром, старым холостяком Сашей, насмешником Витьком, девчонками-метеорологами.
   С другой стороны, именно с этой его чертой Свете мириться легче всего. За иные слова, за иные поступки, иначе как кулаком и ответ и не спросишь.
   Только почему это должно на женщину распространяться? С мужиками разбирайся ты как хочешь, но женщину бить - это... хотя что "это"?
   Вот скажи мужику: он меня ударил. Тот плечами пожмет: значит, заслужила. Не скажет, так подумает. Это женщины реагируют по-другому: беги от него, жить с таким нельзя.
   Светка и сама знает, что нельзя. Поэтому и замуж за него так и не вышла, а ведь Руслан настаивать на своем ох как хорошо умеет.
   В сущности, он жених выгодный: и женат был давно и недолго, и детей нет, своя квартира, да и зарабатывает неплохо. И ведь отношения уже несколько лет длятся - плохо ли, хорошо, а ведь не расстались еще окончательно. Опять же - оба походники.
   Плюсов много.
   Минус один. Нет, уже два. Только помирились, и Руслан уже успел обновить счет. Один - кулаком по скуле. Второй - клок выдранных волос. Извинялся, это да.
   Извинялся.
   Во второй раз прощение далось легче, незаметней. Еще и себя корила: зачем было перечить ему, пьяному. Знаешь ведь, когда он под градусом, агрессия из него так и прет.
   Легко думать, что уж ты-то никогда такого не допустишь, не ошибешься, не позволишь себя ударить, не будешь с таким человеком жить.
   - Может, ты за него замуж выйдешь? - вдруг выдает Марина.
   - Не знаю, Марин. Иногда кажется, может, действительно выйти? Но понимаешь, он ведь потом не отпустит меня, с ним ведь не разведешься, если что.
   - Это точно.
   Каждая думает о своем. Марину муж никогда не бил. Но жить с ним было невозможно. Что значит это самое "невозможно", она никогда не рассказывает. Разводились они очень тяжело. Если б его случайная измена тогда не подвернулась, вообще бы не развелись.
   - Он ведь не понимает, - говорит Марина, - Он, знаешь, как говорит? А что, мы разве плохо жили? Все же нормально было.
   - Это точно. Они никогда не понимают.
   - Ладно, пойдем.
   Светка в задумчивости возвращает ключ в отдел кадров. Идет к себе на этаж.
   В коридоре здоровается с Ниной.
   Ах, эта женщина - словно укор всем мужчинам на свете! Высокая и худая, с кротким лицом. Ореол полуседых кудрей, длинная юбка и нежно-робкие собачьи глаза. Она не похожа на женщину, она не похожа на человека - странное существо, тихое, полупризрачное, скользит по коридору в стоптанных тапках.
  
   Еще год назад их компании не существовало. Света Галеева закончила университет, год проторчала в аспирантуре, несколько месяцев искала работу и все-таки пришла сюда, в Башгидромет. Здесь с ее курса уже было трое: Гульфия и Лариса - в отделе метеорологии, а Ирина - в декрете. Потом появился Витек - тоже их всеобщий однокурсник.
   Но компании еще не было, и все они сидели по своим отделам. Витек, правда, бегал в гости к метеорологам, одной Светки, пребывающей за соседним столом, ему было мало. Как-то раз он даже свозил Гульфию и Лариску на "пьяный" километр, но на этом все и остановилось. Света все еще ездила с университетским турклубом. Витек ее всегда немного смущал: он считался туристом крутым, чалился больше не с университетскими, а с турклубом из пединститута, там дело было поставлено гораздо серьезнее, чем в универе.
   Он ее смущал, но и нравился ей тоже, и от этого Светке все меньше хотелось с ним общаться. Смущаться она не любила. Постоянный мужчина у нее есть, а от добра добра не ищут, так ведь?
   Витек забил на своих девчонок и начал ездить с Катей из АСПД, программисткой новой.
   В общем, вроде и знакомы все были давно, а компании не складывалось.
   А вот устроился в агроотдел худощавый невзрачный паренек по имени Тимур. И с его приходом вдруг оказалось, что они все друг другу очень даже необходимы. И они оставались после работы пить чай, и допоздна засиживались в полупустом здании: по-настоящему безлюдным оно не бывало никогда, круглосуточно дежурили синоптики и и связисты. Или ходили в обеденный перерыв пить пиво на обрыв... С местом работы им с одной стороны повезло: лес, самый настоящий, карстовые воронки, скальные уступы - далеко внизу река, воспетая Шевчуком. Гулять было где - когда погода позволяла, конечно.
   Не работалось Светке нынче. Тихо было в кабинете, от отдела всего-то и осталось, что Светка, Витек и начальница - Лариса Анатольевна. И две вакансии. Тихо.
   И дождь за окном. Частый опять пошел. Вздыхает, шепчет, шуршит - тысячи капель по тысячам листьев.
   Ветер мечется в пасмурных ветвях.
   В мире есть магия. В такой день: небо в тучах, ветер в зеленой листве, - это понимаешь сразу. В мире есть магия. Она приходит вместе с листьями и ветром.
   В такой день хочется плакать от нежности. От недоговоренности.
   Деревья на ветру - вразнобой, объемное колыхание множества крон. Как это странно, это магия, магия, магия! И слезы на глазах. То ли вид за окном, то ли что еще - но слезы появляются сами по себе.
   Это ведь невозможно объяснить, невозможно описать, величайшее из чудес света - деревья на ветру, и каждый лист трепещет по-своему, и каждая ветка раскачивается по-своему, каждая крона - будто море - и тоже по-своему бушует.
   Как больно. Как свободно.
   Улететь бы и не думать больше ни о чем.
   Светка, наконец, закрывает форточку и возвращается за свой стол. Кабинет залит желтым электрическим светом. Витек тыкается на компьютере, что-то набирает - одним пальцем по клавиатуре.
   Света украдкой провеяет мобильник: ничего.
   Ох, и сволочь же ты, Русый.
   Уехал в свою Москву, и третий день - не единой весточки. Второй раз уже так теряется: как в Москве какие-то катаклизмы, так до этого идиота дозвониться невозможно. И сам не звонит. В другое время по десять звонков на дню, а тут - как отрезало.
   То ли специально нервы треплет?
   Он может, он такой.
   Но ведь с ним и случается что-то постоянно. Иногда до смешного даже доходит: хоть вспомни, как они со Славой-вторым и Олегом в прошлом году вместо Инзера с Нар в Среднюю Тюльму утопали. На четыре дня пропали напрочь. Надя, Славкина жена, тогда чуть с ума не сошла. У Славы-первого вымогла Светкин телефон, два дня звонила с истериками. Все Светке о Русом высказала. Как будто Света могла за него отвечать. Он ведь не мальчик давно, да и повзрослел без Светкиного участия - так ведь?
   - Что - звонка ждешь?
   Это Витек. Он всегда так: вроде не смотрит, а все замечает.
   - Да, знакомый в Москве потерялся. И так там черт-те что твориться, а он на звонки не отвечает...
   Светка не сразу и сообразила, что опять что-то не то говорит. Витек помрачнел раньше, чем она заткнулась. Развернулся к своему компьютеру, мол, ничто мне больше не интересно, у меня работа. Смешно, он этот отчет уже третий день набирает, набрать не может.
   Светка прикусила губу.
   Всегда так выходило: Света ему постоянно что-то о Русом рассказывала, она вообще Витьку гораздо больше о своей жизни выкладывала, чем девчонкам. Но именно на упоминания о любых ее знакомых мужского пола Витек всегда реагировал странно.
   Ревновал, что ли?
   Она и сама не знала, что чувствует. Витек ей нравился всегда, еще с университета, причем не так, обычно парень нравится девушке. А просто Светка всегда смутно ощущала, что они могли бы стать хорошими друзьями, если б общались побольше. Но с общением как-то не получилось, а ведь могли бы - могли! И здесь, сидя за соседними столами, тоже могли бы, но...
   Светка скорее на Витька злилась: видит же, что они одинаковые, что они подходят друг другу во всем и сидит сиднем! Самой сделать первый шаг Светке и в голову не приходило.
   Ни разу Светка сама инициативы не проявляла, да и не хотела проявлять. Пусть все идет как идет - это был почти ее жизненный принцип. Света плыла по течению и спокойно расставалась с парнями, которым надоедало уверять ее в том, что они в ее жизни - необходимы.
   Наверное, потому Руслан так надолго рядом с ней и задержался. Ему-то упорства хватало. А Светка никак не могла собраться с силами и порвать с ним окончательно. Руслан давал ей остыть и снова появлялся: ходячий бумеранг, ей-богу! Светке лень было бороться с ним - и все шло как шло. Вот уже черт знает сколько лет.
   А теперь вот оказалось, что она даже не знает, что делать, когда она сама чего-то хочет.
   С Витьком ей всегда было хорошо - разговаривать. Для Светы это важно было. Ее и Русый этим брал. Каждый раз, когда они ссорились, Руслан просто звонил и звонил, пока ему не удавалось Светку разговорить.
   А с Витьком ей болталось даже лучше, чем с Русланом. Как этим летом, когда они единственный раз сходили в поход вместе. Километров двадцать по горкам и пойменным дебрям - и всю дорогу они с Витьком трепались об истории оружия. Потом о первой мировой. Потом о британских войсках. Когда лезешь через траву выше человеческого роста, особенности британского спецназа почему-то оказываются самой подходящей темой для разговора. Даже сейчас вспомнить приятно, хотя поход тот оказался не слишком удачным, пещеру они так и не нашли, да и вообще переругались все.
   Да-а... Семь лет, между прочим. Семь лет знакомы. На третьем курсе вместе ездили в экспедицию. С днем рождения он ее всегда поздравлял. Когда в этот раз ходили, в палатке спали, обнявшись: да холодно просто было.
   Полудетские, наивные мелочи. Собираешь их, будто девочка фантики, на коленке разглаживаешь, складываешь в конвертик. А потом понять не можешь: есть ли что между вами? Нет? А может и вовсе ничего быть не может? В пятнадцать лет такая коллекция говорит о многом, а - в двадцать пять?
   Нравлюсь? Не нравлюсь? Сам не знает? Или это просто череда случайностей - одна, вторая, третья... В двадцать пять лет легкие прикосновения, одно полуобъятие холодной ночью и постоянный треп на военные темы не значит ничего. Если женщина нравится, себя по-другому ведут. Вон - Русый. Не хотела ведь с ним встречаться, ничего не хотела, а добился своего, сломил ее девственную холодность, привязал к себе...
   Все равно привязал. Привыкла. Вот сидела и беспокоилась - по привычке.
   Что же он не звонит? Сам не звонит, на звонки не отвечает - что прикажите думать?
   - Лариса Анатольевна, мне по делам надо, я на обед уйду пораньше? - это Витек.
   - Иди.
   Хорошая женщина - Лариса Анатольевна!
   Светка в обед никуда не идет: дождь все сильнее. Зонта у нее нет, и одета она не по погоде: в летних брюках и рубашке с коротким рукавом. Ладно, хоть туфли догадалась надеть вместо босоножек. Холодный дождь. Льет как из ведра.
  
   Из-за чего они поссорились тогда, в первый раз, Светка потом и вспомнить не могла. Разговор просто из памяти выпал, как не было его. Руслан в тот день поддатый был. Он часто пил, в общем-то.
   Разругались. Светка собралась уходить, сказала что-то злое на прощание.
   И краем глаза увидела - кулак, направленный в ее лицо.
   От удара, казалось, голова просто взорвалась. Из глаз брызнули слезы. Еще немного, и Светка упала бы. Она незряче схватилась за подоконник, за стеклянную вазу, не первый месяц собиравшую тут пыль.
   Перехватила вазу и приложила Руслана по голове.
   Крови было много, ваза разбилась.
   Перепуганная Светка ревела в три ручья.
   Поехали в травмпункт. Пока Руслану зашивали порезы, Светка сидела в коридоре. Народу было немеряно - приличные граждане всех видов в гипсе, несколько парней с разбитыми рожами. На Светку смотрели все.
   Скула горела по-страшному. Светка не знала, куда деваться. Ей было до слез стыдно. Слезы эти уже дрожали - где-то близко, почти на ресницах. Светка вскочила, положила на стул Русланову куртку и просто ушла.
   И казалось, что этим все и кончится. Он звонил, пытался извиниться. Потом уехал. Звонил из Москвы.
   Со временем Светка начала разговаривать с ним как со старым приятелем.
   Она долго пыталась понять, почему на нее это так подействовало. Сколько женщин так живет - и ведь не жалуются.
   Кулаком в лицо - это оказалось просто страшно. Жутко. Светка вроде и не боли боялась, боль-то, черт с ней. Было дело, Светка сорвалась с останца, метра четыре до земли летела, ногу сломала в двух местах. Все бы ничего, да потом ребята Светку тащили тридцать километров до ближайшей деревни, да по горам, больно было невероятно.
   Но вот никогда Светку не били. Мать разве что в детстве. Может, мужчины так легко поднимают на других руку, потому что с детства привычны к дракам?
   Светка долго не могла смириться. Женщина, которую бьет мужчина, это женщина на самое себя наплевала, на все жизнь свою. Да и просто это оказалось - жутко. Тогда, в первый раз - действительно жутко.
   Только вот все плохое со временем забывается...
  
   После обеда Витек объявил, что увольняется.
   Он был не уфимский, снимал квартиру с тремя такими же бедолагами. Последнее время с квартирами им не везло, с одной выгнали, с другой, а парням и в принципе снять квартиру нелегко, все семейных предпочитают или компанию девиц. Хотя, казалось бы, и девушки разные бывают, иные такого натворить могут, но никаким парням не снилось.
   А тут еще и родители замучили: приезжай да приезжай. У Витька семья была большая, но братья все постепенно взрослели и подавались в город учиться. Хоть одного сына родителям хотелось обратно вернуть.
   Вот он и решился. Начальница отдела повздыхала, но согласилась отпустить и даже пошла упрашивать руководителя управления, чтоб отпустили парня без двухнедельной отработки.
   А Светка сидела, опустив глаза. Вот тебе и Малый Ямантау.
   - Свет, слушай, - Лариса Анатольевна читала какой-то журнал, - "Более половины российских женщин подвергаются избиению со стороны мужа или партнера". Представляешь? "... как правило, такие женщины приводят следующие аргументы: уйду от мужа, попаду в зависимость от родителей, я привыкла к обеспеченной жизни и лучше потерплю, мне его жалко, он инвалид, служил в Афганистане, Чечне...".
   У Лариса Анатольевны подруга была замужем - за афганцем. С тех пор к ним ко всем Лариса Анатольевна относится резко отрицательно. Был там - значит сволочь. Как будто туда по наличию сволочизма отбирали.
   А Света чувствует себя оглушенной. Числить себя в "половине российских женщин" - это ужасно. Будто крест на себе поставить. Стыдно. За себя стыдно.
   Но больше - стыдно за НИХ. Это кажется безумно глупым. А стыд не уходит. Стыдно - за них, за Олега, за Славу-первого и Славу-второго, за всех тех, кого Светка не знает.
   Среди них разные есть люди. Есть и такие, кому и впрямь зло на женщине сорвать - вещь обычная. Но думают вот так - обо всех афганцах.
   А Витек, радостный, носится с обходным листком. Ему на российских женщин плевать.
   Света ни с кем этих своих проблем ни разу не обсуждала. Марине только сказала как-то раз. За последнее время уж очень сблизились с Мариной - к добру ли, к худу, а ей Света много чего о себе рассказала.
   Дождь опять все тише-тише-тише. То накрапывает, то перестает. Хиленький дождик, даже смешно прятаться от него под зонтом. Это хорошо, это единственная приятная новость. Значит, и тем, кто сегодня без зонта, предстоит относительно комфортное путешествие до дома.
   Небо затянуто высокими тучами. Кружатся стрижи с тревожными криками.
   Черт! Но как пусто будет без Витька рядом!
   А дождь-то кончился. Осталась холодная сырость, серое небо, и запах мокрого леса.
   Дождь кончился. Только невеселая хмарь за окном...
  
      --
   ...за окном осталась невеселая рассветная хмарь.
   В ашинской электричке третий с конца вагон оказался пустым, словно конторские коридоры ранним утром, когда до начала рабочего дня остается еще часа два-три блаженной тишины.
   Катин рюкзак Слава закинул наверх, на багажную полку, гитару пристроил там же, свой рюкзак утвердил на полу. Сходу сели играть в карты - на высоком туристическом рюкзаке тузы и шестерки ложились удобно, будто рюкзак именно для этой цели и был создан.
   У всех нашлись неотложные дела на эти выходные. Катя маялась, не зная, что же теперь делать: она просто физически не могла сидеть в городе.
   Просто время было такое - сентябрь, самое начало осени. Тепло и ветрено. Листья носятся в воздухе, листья шуршат под ногами. Желтизны больше на земле и воздухе, чем на ветках, деревья стоят все зеленые. И ветер! От ветра этого хочется плакать. Или петь и кричать, прыгать по улице. От ветра этого никуда не деться. Им полон весь мир. Бедные дворники метут тротуары, а листья взлетают и садятся на выметенные участки - такие осенние нахальные птички.
   А птичий гомон! Короткие сумерки звенят от птичьих голосов, а с утра снова начинается этот концерт и длится весь день...
   Когда и понять вечность, если не осенью?
   И Кате не спалось по ночам и не сиделось днем на работе, а уж остаться в городе на выходные - об этом и подумать было страшно.
   Только вот попутчики никак не находились. Катя готова была уже рискнуть и поехать одна: в конце концов, почему бы и нет, вон Галка из службы средств измерений который год одна в горы ездит. Правда, со странностями она, эта Галка, сорок лет, а все ищет себя, найти не может. Картины пишет, в церковном хоре поет, одна по горам шляется.
   Но с ней ведь ничего не случается, так? И Катя почти готова была - поехать, коль нет спутников, так хоть одной...
   А ночью с пятницы на субботу, ближе к полуночи, неожиданно дозвонился Слава. Он тоже искал попутчиков, рассчитывал на Катиных друзей.
   Поехали вдвоем.
   Карты были затасканные, грязные, с разбахрамленными краями. Думать ни о чем не думалось, все мысли сосредоточились на игре. Хотя, подумаешь, великая игра - в дурака перекинуться.
   Казалось, вагон так и останется пустым. Но перед самой отправкой зашел крепкий старик с туристическим рюкзаком, а за ним пара - высокий парень и маленькая девушка. Один рюкзак на двоих. Почему-то они казались не просто парочкой, а именно мужем и женой.
   Забежали несколько садоводов. Электричка, наконец, тронулась.
   Ехали вдоль города, хоть и не видели его. Город был скрыт за скальными уступами и зеленым лесом. Сколько Катя в эту сторону ездила, каждый раз поражалась: сколько времени электричка идет, а все городские станции - Воронки, Черниковка, Шакша.
   Людей в вагоне прибавилось. Зашла еще одна компания с рюкзаками и гитарой. Остальные все были садоводы - женщины в летних платьях, старухи с вытертыми колхозными рюкзаками, дети.
   Катя пересела на скамью к Славе. Карты убрали. Слава настроился подремать.
   С Катей еще не случалось такого, чтобы она поехала с кем-то вот так, вдвоем. По сути, туризм - вещь довольно невинная. Палатка чаще всего остается местом общественным, а по кустам тоже особо не налазаешься...
   Катя смотрела на пару, сидевшую наискосок. Парень был лет тридцати, высокий и не то чтобы крупный, а просто ладный, а девушка маленькая, словно птичка, - и все же они были чем-то похожи.
   Катя вдруг осознала всю двусмысленность ситуации. Черт! Одна. С мужиком.
   С мужиком - это ерунда. С этим у Кати еще со школы дела обстояли легко и просто.
   С женатым мужиком - вот это гораздо хуже.
   То, что между ними в прошлый раз было, не значило ничего. Подумаешь, на одной стоянке две компании стояли, и двое пошли в лес вместе погулять. Как погуляли, так и разошлись - дело житейское, горы, заповедник. В город приедешь - все забудется.
   А впрочем, сейчас-то в чем проблема? Если бы Слава ей предложил в городе встретиться, Катя бы отказалась. Она всегда о себе говорила, что моральные принципы ей чужды, но встречаться с женатым ей не хотелось. Почему - Катя внятно и объяснить бы не смогла.
   Но они-то ведь не в городе, да?
   Когда уезжаешь вот так, кажется, что это уже и не совсем ты. Все сложные построения выдувает из головы напрочь, и жизнь выходит на физический уровень: нужно идти, лезть, готовить еду, ставить палатку на ночь...
   В вагоне было холодно, а Славка был теплый. Живой. Настоящий.
  
  
   Небо за окном затянуто было серо-синей слоистой пеленой. Там-то, за окном, может, и было тепло, а в вагоне царила прохлада. Руки зябли.
   Идет сентябрь. Идет себе и идет. Вчера днем была ужасная жара. Марево - будто летом. Лишь ветер пах не пылью, а лиственной осенней горечью. Да света на улицах больше: листва поредела.
   Слава косился за окно. Черт! Что-то совсем стало пасмурно, как бы не было дождя.
   А с электричкой они лопухнулись. Из-за ремонта путей или еще какой-то чертовщины все расписание переменилось, и ашинская электричка в выходные шла только до Улу-Теляка. Пришлось вылезать.
   Погодка была так себе. Последние дни были, конечно, жаркими, но, похоже, им приходил конец. Задувал прохладненький ветерок. Пасмурень окончательно заволокла небо и разразилась меленьким дождем.
   Слава в Улу-Теляке был впервые. Тихая станция, напротив магазин. Поселок был дальше, тянулся вдоль железной дороги.
   - А я этим летом здесь была, - сказала Катя, - У нас здесь метеостанция. Прям рядом со станцией раньше была, в этом году на два километра перенесли, вон туда, на холм, отсюда не видно. Начальница там пьет.
   На темных Катиных волосах осели капли дождя. Ладненькая она была, не худая, не толстая, спортивная такая девчонка. Казалась моложе своих лет, особенно вот так, в джинсах и узкой курточке, с рюкзаком за спиной. Слава надел свой рюкзак и пошел узнать, что там с расписанием.
   Электричка до Аши должна быть через три часа. Слава вернулся на платформу.
   Что с ним творилось? Он вспоминал и не мог вспомнить: было ли с ним когда-нибудь такое? Вроде и когда за Надюхой, за женой своей ухаживал, тоже как-то иначе было. Катя была похожа на девчонку, на школьницу - временами и вовсе на пацана. Да Славе плевать было, как она выглядит. То есть и это было не совсем правдой. Стало даже краем глаза взглянуть на нее, и на сердце становилось тепло. Но красота там ее или не красота здесь никакого значения не имела.
   Ждать электричку вроде бы смысла не было. Дождь кончился. Небо разъяснилось. Но Катя предложила подождать.
   Слава не сразу и сообразил, что это - из-за его хромоты.
   Проблемы с ногой у него начались не так уж и давно, и привыкнуть к тому, что смотрят на него почти как на инвалида, Слава еще не успел. Маленький осколочек, сидевший под коленом, практически его не беспокоил. Прихватывало иногда в непогоду или если ногу совсем уж перетрудить.
   А года два назад нога перестала сгибаться. Долго ходил по врачам, чей коллективный разум, наконец, вынес вердикт: ничего не поделаешь, можно было бы осколок извлечь, это бы еще в Ташкенте двадцать лет назад сделали. А что сейчас началось - так это возрастное. Что ж ты, парень, думал: тебе всегда двадцать лет будет?
   "Завязывай, - сказала тогда жена, - Завязывай с этими своими горами. Хватит уже, не мальчишка".
   Но в городе он высидел только месяц. Потом плюнул на все и сорвался с группой студентов на Иремель. Проблем особых не возникло. Нога болела зверски, но болела не только она, поскольку поход тогда вышел уж больно травматичный. С тех пор Слава на свою ногу особого внимания не обращал. Хромой и хромой. Спасибо, что не косой.
   Так что в ответ на Катино предложение он только засмеялся.
   - Пошли, Катька. Тут всего-то километров десять.
   - Думаешь?
   - Да уж не больше.
   А тонкоствольные березы трепетали на ветру. Небо ровное, сине-серое. Ветер срывает пожелтевшие листья, и они летают в небе, словно птицы.
   О, какой ветер, осенний, горький - и неожиданно неистовый. Он сдувает все мысли и чувства, сдувает самою личность и уносит в небо.
   Какое же счастье - этот ветер. Он освобождает от всего, и тебя уже нет, а есть только лес, небо, шпалы.
   Пахнет горечью - запах лиственной смерти, лиственной СМЕРТНОСТИ. Все мы смертны. Слава это знал, давно знал - лет этак с восемнадцати. Но сейчас понял, что мы не только смертны, что мы и вечны тоже.
  
  
   Катя все пыталась вспомнить, сколько же по карте от Улу-Теляка до Аши. Не вспоминалось никак.
   Узрев первый на их пути первый километровый столб, Катя начала хохотать. 1703 - гласила лаконичная табличка. На каком километре Аша, Катя не помнила, но шли-то они не в саму Ашу, а на следующую за ней станцию, носившую имя "1729 километр".
   Слава хмыкнул:
   - Только не свисти, что двадцать пять километров для тебя такая великая проблема.
   - Ненавижу ходит по шпалам. Если б на трассу автомобильную выйти. Проблема в том, что трасса отсюда в четырнадцати километрах. Я точно знаю, мы ж ездили сюда на машине. Вот ведь блин!
   - Ладно, Катюха, пошли. Не здесь же оставаться.
   Пошли. Погода, наконец, исправилась. Тихий был день. Невысокие мягкие горы виднелись где-то впереди. Казалось - совсем близко.
   Шли легко и, в общем-то, не торопясь. Катя, привыкшая к Витьковым скоростям, откровенно наслаждалась прогулочным темпом. На маленьком полустаночке - два дома и длинная скамья из шпалы, положенной на два чурбака, - сделали привал. Перекусили. Слава сбегал к домам за водой, попросил накачать из колонки.
   Катя, в свою очередь, тоже отлучилась ненадолго. Местность здесь была очень тихая, на редкость спокойная: скошенное поле, овражек с метелками душицы по краю, невысокий осиновый лес. Катя вроде и хотела обернуться быстренько, но против воли шла все медленней и медленней, вдыхая, вбирая в себя все то, что ее окружало.
   В осени есть какое-то ожидание. Потустороннее какое-то ожидание.
   Вот лес. Он предо мною: осины и березы, изредка сосны и лещина. Верхушки берез будто свечи вознесены над общей массой тонкоствольного леса. Небо было странное - в зените голубое, а над лесом затянуто серо-розовой дымкой.
   Так вот - очень странно все.
   Мир полон запахом горечи. Катя вошла в лес. Над головой переливались кроны деревьев, шумели и роняли сухие листья. Под ногами сплошь желтый ковер, ступить некуда, а на листья наступать почему-то было страшно. Они только что были живыми и, чудится, сохранили еще воспоминания о жизни - наступить на них все равно, что наступить на хвост спящей собаке. Жалко собаку, пусть спит, да и хвосту больно...
   Километров через десять дошли до памятника жертвам катастрофы 89-го года. Здесь когда-то встретились два поезда, а в ложбинке возле железной дороги скапливался газ - утечка была из газопровода.
   Пострадавшими тогда были забиты все больницы в Уфе. И - морги.
   Над обрывом высилась острая белая стрела, перед ней было выложенное каменными плитами пространство. По другую сторону железной дороги рос молодой осинник - листья уже расцветились желтым и красным. На опушке среди высокой травы торчали десятка два пляжным "грибов" - крыша, столик и круговая скамейка. Выглядело это нелепо - и печально.
   Катя не сразу поняла, что это - для тех, кто поминать приезжает. Здесь ведь всегда останавливаются электрички, хотя этой остановки нет в расписании.
   Здесь всегда гудят проезжающие мимо поезда.
   Остановились на безымянной платформе, постояли.
   - Помнишь, как было?
   - Да я тогда маленькая была.
   - А я только женился. Поехал сюда, спасателям помогал. Тогда многих сюда направляли. А женщин направляли в больницы, санитарок не хватало... Давай помянем, что ли?
   По глотку водки, по куску хлеба. Больше ничего доставать не стали. Было грустно, но слегка, словно и не по-настоящему.
   - У Русого девушка... она такая... ладно, не важно. В общем, она рассказывала, что есть одно стихотворение. О том, как женщина едет в поезде через Уральские горы и вдруг слышит, как гудят поезда. И думает, что это в честь 22 июня. Столько лет, как кончилась война, а поезда гудят. Но мы так это обсудили и решили, что скорее всего она именно здесь проезжала.
   - А здесь - каждый день гудки, - эхом отозвалась Катя. Помолчала, потом все-таки спросила, - А что, он не женат? Руслан?
   - Разведен.
   - А-а..
   Пошли дальше, стало повеселее. Второй раз перекусили на какой-то полянке, выпили, и стало совсем весело.
   Дойдя до очередного километрового столба, остановились и долго хохотали. Предыдущий столб отмечал 1714 километр, этот - 1718. Поскольку нумерация шла через два километра, очевидно было, что где-то должен был присутствовать и 1716. Но ведь его не было!
   - Может, еще выпьем? - предложил Слава, - Глядишь, еще пара километров пропадет.
   Но Катя это предложение отвергла как неконструктивное. День клонился к вечеру, а топать еще предстояло прилично
   Налетавший ветер пах осенью. Небо опять затянуло серой хмарью.
   Боже, как же было хорошо! Холодно, ветрено - и запах сухих листьев.
   Так редко бывает.
   Господи, вот если бы умереть сейчас, сию же секунду, чтобы уже ничего не было после. Такие минуты. Невыносимые.
   Ветер и холод. Они очищают душу до самой первозданной основы. Хочется петь или плакать. Хочется руки раскинуть и вступить под лесные своды, не касаясь земли ногами.
   А осень забирает жизнь в свои руки. Рябинка на опушке почти вся облетела, лишь кое-где сохранились еще красные листочки...
   Кате и в голову уже не шло, что он женат, что есть у него где-то дочь.
   Невиннее этой поездки и выдумать было нельзя, но что-то... осень ли, холод ли этот, километры, отмеренные по шпалам... что-то исподволь вкрадывалось в душу. Все легче становилось - быть с ним рядом, смеяться его шуткам, перехватывать его сигареты...
   Если б можно было умереть. Прямо сейчас. Чтобы ничего не было дальше, чтобы не испортить ничего.
   А впрочем - Катя покосилась на своего спутника и слегка устыдилась. У него отношение к смерти было слегка другое, да?
  
  
   Аша оказалась гораздо дальше, чем предполагал Слава. Однажды они приняли за Ашу какой-то поселок.
   Машинисты проходящих мимо поездов им сигналили и махали руками. Катя смеялась.
   Слава сходил с ума. Такой тихий был день - самое начало осени. Все происходящее казалось нереальным.
   И неожиданное это, страстное чувство тоже казалось нереальным.
   Обещанная Катей стоянка оказалась занята компанией челябинских туристов. Они охотно потеснились, пригласили к своему ужину. Явно надеялись, что Слава споет. Не все туристы с гитарой на "ты", но кайф от гитарных переборов ловят все, как один.
   Спиртного Катя со Славой практически не взяли, зато у этих было - хоть залейся.
   В пещеру договорились идти все вместе. Катя пещеру практически не знала, была там один раз и на память свою мало надеялась.
   Скоро с "Кино", "Чижа" и "Нау" Слава перешел на обычный свой репертуар.
  
   В учебке, где, по прочным слухам,
   В Афган готовили солдат,
   Под осень вспыхнула желтуха
   И переполнила медбат,
   Под осень вспыхнула желтуха
   И переполнила медбат.
   Больных в Союзе оставляли,
   И здоровяк купил, моля,
   Чтоб сослуживцы не узнали,
   Стакан мочи за три рубля.
   Чтоб сослуживцы не узнали,
   Стакан мочи за три рубля.
   Стакан коричневой, желтушной,
   Он опрокинул за углом -
   Отбрось брезгливость, если нужно
   Живым вернуться в отчий дом.
   Отбрось брезгливость, если нужно
   Живым вернуться в отчий дом.
   А рядом, за стеной, палата,
   И в ней рыдал сержант больной,
   Ведь без него идут ребята
   Справляться с общею войной.
   Ведь без него идут ребята
   Справляться с общею войной.
   Сержант и тот, кто был здоровым,
   В одном едины стали тут -
   И ни того, и ни другого
   Войной уже не попрекнут.
   И ни того, и ни другого
   Войной уже не попрекнут (М.Михайлов)
  
   Катино лицо в отсветах костра сводило его с ума. На небо вышла огромная белая луна. Все вокруг казалось нереальным. Слава замолчал.
   - Может, еще? - сказал кто-то из челябинских девчонок.
   Он кивнул. Отвел взгляд от Катиного лица.
  
   В сумерках приду и постою.
   Не могила - целая аллея.
   Я на лица ваши посмотрю,
   Что на фотографиях белеют.
  
   Я не стану больше молодым,
   Я сегодня это точно понял.
   Пропасть между мной, почти седым,
   И глазами юными покойных.
  
   Пропасть между мной - еще живым! -
   И глазами юными покойных...
  
   Катя смотрела прямо на него. Слава оборвал песню. Кстати пролетевшая тучка вдруг разразилась крупным частым дождем. Будто по заказу, ей-богу. Слава пошел убрать гитару.
   Челябинцы засобирались спать.
   Девчонки, пошедшие первыми, прибежали от палатки:
   - Гульнаре плохо.
   В их компании было только два парня, обоим лет по двадцать, не больше. Кое-как стали вытаскивать девчонку из палатки, пытались поставить ее на ноги. Подошедший Слава оттолкнул парней, подхватил девчонку на руки, унес на руки. Там ее вырвало.
   Спать ей было нельзя. Слава отнес ее к погасшему костровищу, заставил выпить воды. Девчонку опять вырвало, она вся дрожала. Алкогольное отравление. Ага. Перепила, если по-простому.
   С чего он вдруг кинулся ее опекать, вчерашнюю школьницу?
   Чтобы только с Катей не идти в палатку. Вдвоем. В двухместке. Страшно было даже подумать о том, что они могут остаться наедине, отгороженные от всего мира брезентовыми стенами.
   Да что с ним, взрослый же мужик!
   Холодно было. Маленькая чистейшая реченька журчала в лопухах. Впереди был невысокий, но крутой хребтик. Позади, за реченькой, - такой же крутой, лесом поросший склон.
   Полнолуние. И не поверишь, что ночью бывает так светло, пока сам не увидишь. Луна - огромная, круглая - смотрит сверху.
   Что ты творишь, Славка?
   Лунный свет - странный свет. Призрачный. Все видно, а цвета нет. Все вроде и черное, а видно - до последнего листика, до самой тончайшей травинки.
   Может быть, я уже давно призрак? Может быть, я не живу, а только мне все это чудится?
   Может быть, я...
   Здесь, внизу, не было ни дуновения, а в небе, над невысокими горушками ветер гнал маленькие рваные тучки. На миг, на два тучка заслоняла луну, проливалась крупным дождем - и снова луна сияла во всю ширь небес.
   Катя принесла еще воды в пластиковой бутылке из-под пива. Села рядом на бревно. В лунном свете лицо ее было - словно на старинной картине. Капюшон старенькой куртки, вихры коротких волос. Длинные ресницы. Линия тонкого носа.
   Слава наклонился к девчонке:
   - Как тебя? Гуля, да? Давай еще попей. Пей-пей, надо побольше воды.
   Глаза у Кати были темные. Слава взглянул на нее и снова отвернулся. Ему было страшно.
   Какая ночь. На всю жизнь можно запомнить, как светит луна, яркая до невозможности, призрачно-серебряная. Как четко, невероятно четко видны деревья на склонах - днем их и не разглядеть. Как налетает неожиданный дождь и проливается в считанные мгновения. Странная ночь. Полнолуние.
   Резная чернота. Лист за листом, веточка за веточкой, травника за травинка. Среди зелени днем ничего и не различишь, а сейчас лес виден почти насквозь, во всем объеме.
   Катя! Катенька...
   Я не стану больше молодым. Я сегодня это точно понял...
  
  
   Легли спать часа в три. Все стихло. За кустами лепетал ручей. Иногда барабанил по тенту дождь. Слава давно заснул, а Катя все лежала и думала о чем-то. В бок упиралась гитара - кидает как попало, обормот.
   Какой у него голос - кажется, умереть можно от одного только звука.
   Спит. В палатке холодно, легли вроде поодаль друг от друга, но потом Слава оказался рядом. Заворочался, положил руку ей на плечо. Катя не шелохнулась. Что такого - женатый мужик, привык во сне кого-то обнимать. Он ведь не ее, он жену свою сейчас обнимает.
   Его дыханье было совсем рядом.
   Катя скосила глаза на часы - уже четыре?
   На нее напала обычная походная бессонница. Никак не могла она спать в палатке, хоть убей.
   Вылезла. Ясная была ночь и страшно холодная.
   За такие вот мгновения, когда стоишь и видишь лес, склоны горные, слышишь ночной ропот ручья - за все это бессонницу можно было простить и полюбить.
   Господи, да почему же он женат?!
   Катя закусила губу. С ним рядом так просто и правильно, только вот он женат, женат. Опоздала она - родиться опоздала.
   Холодная ночь. С утра наверняка иней ляжет на листья и на палатку. Первые заморозки. Самое начало осени.
  
      --
   Кажется, что на дворе самое начало осени, что лето было совсем недавно. Как надолго в этом году задержалось тепло!
   Светка приходит на работу, перекладывает папки из шкафа на стол, прячется за этими завалами - и тихонечко занимается своими делами, пишет статьи для полунаучных сборников, рефераты для ленивых и богатых студентов. Или смотрит в окно. Посветлело, но рассвет еще длится, утренние сумерки еще длятся. Небо причудливо расчерчено клеткой - темные облака с рассветно сияющими краями и бирюзовые полыньи с крапинками белых облачков. Над горизонтом царят красно-оранжевые, медленно блекнущие краски.
   Отдел наполняется людьми, их дыханием, шорохом, звуком шагов. Народу теперь в отделе много. С уходом Витька будто плотину какую-то прорвало, и народ валом повалил в нищую гидрометслужбу. Впервые с тех пор, как Светка здесь работает, в их отделе все ставки заняты.
   Утро. Говорят о мужчинах. О том, что мужчины теперь стали слабым полом. Ренат, новый инспектор, прячется за яблоком. Улыбается. Ты не согласен? Ну, в общем, согласен. Хоть бы для приличия поспорил.
   Ни в одной стране мира, наверное, женщины не укладывают шпалы. Наш колхоз "Восьмое марта" уважает женский труд: бабы пашут, бабы сеют, мужики учет ведут.
   Почему я должна об этом думать в такой холодный, чудный день? Все равно думается. Кто мне советовал загадать принца на лягушке? Кто мне что-то говорил об ореоле мужественности? Ничего не знаю, милые мои, ничего не знаю. Знаю, что порой алименты с мужиков приходится выбивать через суд. Я каждый день вижу женщин, у которых мужья пьют и избивают их, своих жен. Я каждый день вижу женщин, у которых мужья не работают и не хотят искать работу. И только в одной семье из десяти, быть может, мужчины ведут себя не то что по-мужски, хотя бы просто по-человечески. Эх, вы, мужчины. Такая вот у нас жизнь.
   Почему я не верю в принцев? Воспитание не то.
   Неля Алексеевна, раньше в отделе работавшая, после смерти мужа не могла сама даже электронный будильник настроить. Это всегда делал муж. А мы купили недавно электрическую дрель. Вот как-то не было, приходилось отца звать, а пока он соберется, мы уже десять раз коловоротом все просверлим. Вот поэтому я и не верю в принцев. А Неля Алексеевна, выходя замуж, верила - и не обманулась.
   Каждый получает - по своей вере.
   Такая вот жизнь.
   Где ты, мой принц на лягушке?
   Бакалы по-татарски значит - "место, где много лягушек". Под Бакалами живет Витек...
   В отделе с утра никто не хочет работать. Ренат, наконец, дозвонился на радио в программу "Презент" и поздравил Юлю с днем рождения. Юля сидим счастливая. Ренат играет с компьютером в шахматы. Алина пьет чай. Детский сад в действии. Юле - двадцать девять, Ренату - двадцать три, Алине - восемнадцать. Работать никто не хочет. А Светка думает, где бы найти еще одну палатку. Потому что если с ними поедет Саша, вшестером они в двухместную платку не влезут. Впятером влезали, но вшестером - точно нет. А ночи уже не теплые, чтобы возле костерка ночевать.
   В Алине первой просыпается совесть: вроде бы и поработать пора. Хорошенькая девочка. Родители у нее живут на даче, домашнее хозяйство и старший брат на Алине. Брата она и кормит, и поит, и обстирывает. Давно пора замуж. Пусть батрачит на мужа, а на брата - какой смысл батрачить?
   Такая вот жизнь.
   Гомон голосов то возрастает, то снова опадает. Будто дыхание.
   - Свет, ты слышала, в парке Победы памятник новый открыли?
   - Нет, - говорит она, - А что за памятник?
   - Афганцам.
   - Да? - Света поднимает, наконец, голову, выглядывает из-за своей баррикады.
   И снова ныряет обратно.
   О чем она думает? Ни о чем, в общем-то. В парке Победы она была, когда школу заканчивала, в день последнего звонка. Ради чего нужно было ездить по городу в тот солнечный жаркий день, она до сих пор не знает. Выпускники ходили по асфальтовым дорожкам, подошли к вечному огню, двинулись дальше, - а за деревьями и светлыми полянами обрывом спускался лес, глубоко-глубоко, до самой реки. На одной поляне обнаружилась могила Мусы Галеева....
   А так - зачем ей этот парк Победы? Далеко это, на другом конце города, она могла годами не бывать там, работала и жила совсем в другом месте.
   Она смотрит в окно. Ветра нет. Деревья недвижимы. Их цвета - уже не желтизна, а за желтизной - вполне гармонируют с рассветом. А высокий, раскидистый, растерявший всю листву тополь - тем более.
   Слышен птичий звон. Отчего-то именно в эту пору очень часто птицы подают голос. Но они еще не улетают, нет. Где-то далеко скандалит ворона. Ворон стало теперь очень много, они летают, каркают, сидят повсюду.
   Памятник открыли, значит. Странно это как-то, неожиданно. С чего бы вдруг?
   - Про этот памятник в новостях говорили, - продолжает Лариса Анатольевна, - шесть миллионов на него угрохали, представляете? Как будто деньги некуда девать.
   - Вот именно. Разве мало бездомных или сирот? Вот я вчера....
   Разговор летает по комнате, будто теннисный мячик.
   Она все смотрит в окно. Облака уходят к востоку. За ними открывается серо-голубое странное небо с прозрачными разводами белых облаков. Оранжевый свет рассвета и листву окрасил оранжевым.
   О чем она думает? Ни о чем, в общем-то. О памятнике, о том, как он может выглядеть.
   Обещают, что на следующей неделе пойдет снег, и температура опустится ниже нуля. Сердце уже ждет зиму. Осени остался еще целый месяц, а сердце ждет зиму. Не с радостью или с тоской, а просто - с осознанием неизбежности. Зима все равно будет. И вот ты ее ждешь, ждешь, и сердце наполняется предчувствием зимы. А за окном царит осень - самое странное время года. Только осенью осознаешь истинную гармонию контраста. Синее небо, синие тучи, золотой лес, зеленая трава. Синее небо, черные птицы, черные ветви, расчертившие небо. Лужи, в которых отражаются белые облака и плавают желтые листья. Контраст цветов. Не летние переходы от зеленого к зеленому же - контраст.
   - Света, тебя к телефону.
   - Меня? - она будто просыпается.
   Встает, подходит, берет трубку.
   - Привет, девочка, - тихий, глуховатый голос.
   Она улыбается.
   - Привет, Славка.
   - Слушай, Русый тебе не звонил?
   - Нет.
   - Вы поссорились, что ли? Свет, ты не злись на него, а?
   - Угу.
   - Я чего звоню. У меня день рождения сегодня. Может, ты придешь?
   - Ой, Слав, я забыла совсем!
   - Да, я думал, Русый придет, так и тебя приведет. А у него дела, он не приедет.
   - Он тебе звонил?
   - Да, час назад. Чую я, осядет он там совсем. Реже все приезжает, ты заметила?
   - Заметила.
   - Так ты придешь? Помнишь, куда?
   - Помню.
   - Придешь?
   Она молчит. Отказываться неудобно. Идти - не слишком-то и хочется.
   - Придешь?
   - Приду. Во сколько? Много народу будет?
   - Ой, много, - смеется, - второй и Олег. Русый не приехал.
   - Я в том смысле - приготовить что-нибудь?
   - А зачем я тебя еще зову? Да шучу я, Свет. Ты же понимаешь.
   Она смеется.
   - Какие продукты купить, Слав?
   - Ты сама реши, ладно? Деньги я отдам. Ребята к восьми придут.
   - Тогда я после работы сразу приеду.
   - Спасибо. Пока, Свет.
   - Пока.
   И она опускает трубку на рычаг. Небо все в тучах. Ей-богу, поражаешься этим нежнейшим переходам разных оттенков серого. Летом такое небо почти красиво, осенью оно лишь навевает тоску, и виной тому эта желтизна внизу. Серый цвет сочетается с зеленью, но никак не с желтизной - слишком заношенным выглядит это сочетание, давно не стиранным.
   А деревья прекрасны. Полуоблетевшие, поблекшие, все уже сплошь желтые. В сентябре осень ослепляет разнообразием красок - от алого до бордового, от желтовато-зеленого до карамельно-желтого; сейчас все краски, кроме одной, куда-то делись.
   А Руслан не звонил. Даже про Славкин день рождения и то не предупредил - урод моральный. Ей и смешно, и грустно. Нет, наверное, на свете ничего смешнее, чем отношения между мужчиной и женщиной.
   - Светик, что за мужчина?
   - Ей мужчина звонил?
   Черт!
   - Это просто знакомый, - говорит она.
   - А куда это ты собралась после работы?
   - У него день рождения.
   - А сколько? Сколько лет?
   - Сорок, - говорит она.
   - О! Староват, Светка. Сорок - это слишком много.
   Она молчит. Что тут скажешь? Надо же было забыть о Славкином дне рождения - скоро и о своем не вспомнишь, склерозница.
   Слава - ведь это...
   Это совсем не то, что Слава-второй. Того Светка не очень любила. Слишком уж он жесткий, все у него по правилам - Светку это всегда бесило.
   А все-таки идти не хочется. Не по себе как-то.
   Она все смотрит в окно. У берез мелкие круглые листья невероятно карамельного оттенка - словно петушки на палочке. Липы совсем уже облетели. Тонко-острые листья кленов видны так отчетливо - словно вычерчены острым карандашом. У рябин листья уж все облетели, и на голых ветвях висят только красные грозди ягод.
   Откуда-то сбоку выглянуло солнце, озарив желтую листву, - так выглядит луч солнца перед грозой на темном, черном, грозном небе.
   Памятник.
   Чертов памятник!
   Все валится из рук.
   Она садится за свой стол, смотрит в свои бумаги - и не видит ничего. Памятник! Как он выглядит, интересно? На черта он теперь нужен? Погибшие уже бог знает сколько времени лежат в могилах. А ветеранам по сорок лет, а то и больше. У них внуки скоро будут, у кого-то уже есть, наверное. Кому он нужен теперь, этот памятник?
   В обед Света с Ларисой сидят на скамеечке перед входом в Башгидромет. Выходит Тимур. Ну, что - едем? Да, едем. Берем это, то, пятое, десятое. А Саша едет? Саша - это строитель без российского гражданства. Тимур идет к Саше, и они застревают поодаль. Весь обед там стоят и болтают. Светка с Лариской смеются: о чем это они? - о своем, о женском. Потом все-таки подходят к ним.
   - Что ж вы замолчали?
   Саша ехидничает - в своей меланхоличной манере:
   - Ну, ладно. Что вы думаете о вчерашнем матче Россия-Израиль?
   - И кто выиграл?
   - Мы. Проиграли.
   Смеются. Выглядывает солнце из-за туч и скрывается снова. Лариска стоит в свитере, Светиной кофте и вымогает с Тимура куртку. Тимур куртку держит в руках, но все равно не отдает. Саша предлагает Лариске свою футболку.
   - Ладно, Ларис, пойдем. Пусть люди о высоком поговорят.
   А на душе у Светки все равно тоска.
  
   Такой уж был день. Катя тихо тосковала, не зная, что делать. Ее влекло к Славе, влекло неизъяснимо.
   Она и вообще была горяча, в мужском внимании нуждалась часто.
   Только вот сейчас это было - не влечение. Не только влечение.
   Кате не хватало его. Вот так - просто не хватало и все. Его голоса. Его невыразительных жестов. Его лица.
   Ну, совершенно ведь не на что смотреть, если рядом нет Славы!
   А его запах! Кажется, она впервые поняла, в чем заключается разница между запахом любимого мужчины и любого другого. Это уж она-то, считающая себя достаточно искушенной!
   Вот так.
   Звонить ему Катя не собиралась. Просто сама себе душу травила. После их совместной прогулки на двадцать пять километров прошло уже немало времени, а Слава так и не объявился.
   Ну, что ж, сезон заканчивался. Приближалось то самое слякотное и неприютное время, когда в горы почти никто не ходит - кроме некоторых отъявленных мазохистов.
   Сезон заканчивался, а что делать со своим беспокойным сердцем, Катя не знала. Мужчины всегда много значили в ее жизни, но мужчины - это одно, а Слава - это совсем другое.
   Слава - это...
   Господи, как же без него плохо. Живешь день за днем и ничего не происходит.
   Катя вернулась с обеденного перерыва, машинально проверила мобильник. Пропущенный вызов.
   Славкин номер.
   В уличном шуме, под дребезжание трамваев не услышала звонка, а сейчас перезвонить казалось просто невозможным.
   Катя и не знала, что для нее это имеет значение: женат мужчина или нет.
   Когда мужчина не затрагивал сердца, это и впрямь казалось неважным.
   А вот теперь...
   Катя кинула сумку на тумбочку, села. Мобильник зазвонил.
   Катя смотрела.
   Бедный телефончик прозвонился и умолк. Заиграл снова.
   - Алло? Слав, я не...
   Катя отошла к окну. Слышала, как кто-то вошел, как загудел сетевой принтер, но на самом деле слушала она только голос - ЕГО голос.
   - Катюш, я увидеться хочу. С тобой.
   - Зачем?
   - Поговорить.
   Кате хотелось плакать. Слезы подступали - и ничего нельзя было сделать.
   - Кать?
   - Я тоже хочу, - сказала она. Тихо. Просто.
   - Вы до скольки сегодня?
   - До трех.
   - Я тебя встречу на Зорге, ладно?
   - Ладно. Пока.
   Катя обернулась и обнаружила, что возле сетевого принтера стоит Света.
   Принтер гудел, Светка собирала в стопочку отпечатанные листы. На Катю, в общем-то, не смотрела. Так и спросила, не поднимая головы:
   - Ты с ним встречаешься? С Яреком Загорским с истфака?
   Катя сначала даже не поняла. Славкиной фамилии она не знала, но "истфак" ее резанул.
   И "Ярек"... Так он, значит, Ярослав?
   - Он женат, - сказала Светка.
   - Ты, что, его знаешь?
   - Знаю. Кать, он женат.
   - А это вообще - твое дело?
   Светка, наконец, посмотрела.
   - Друзья Русого - это мое дело. А ты... Ты ему жизнь сломаешь, дура! Из-за своего блядства хорошему мужику жизнь сломаешь!
   - Что?!
   - То!
   Принтер все печатал. Просто какой-то бесконечный документ попался.
   Катя была ошеломлена. Они со Светкой никогда особо друг друга не любили, но все-таки...
   Хотя про Светку многие говорили, что она резкая и прямолинейная слишком.
   Ага - это что, прямолинейность? Не хамство, нет?
   - Кать, он женат. У него дочке семнадцать лет.
   - Не пять же.
   - Что ты понимаешь, - сказала Светка тихо, - У него жизнь не завтра кончается. А через двадцать лет он никому не будет нужен, кроме дочери...
   - Он сам решает, как ему поступать. Что ты ему не советуешь, а?
   - Посоветую, - буркнула Света.
   - Тебе вообще никто не говорил, что не слишком-то хорошо в чужую жизнь лезть?
   Светка собрала листы. Сказала тихо:
   - Я его жену знаю.
   И ушла.
   Катя подвинула стул и села за шкафом с рациями - чтобы никто из входящих ее не видел. Она сама передумала столько, что Светка уже не могла ее пристыдить. Только любопытство пробудила: "друзья Русого - это мое дело".
   Так, значит...
   Катя пыталась представить вместе Свету и того Славкиного друга. Помнила она его плохо. Светлый такой. И сидел больше в стороне, смотрел только очень внимательно. И еще всплыло почему-то в памяти, как Слава с третьим, с Олегом, о чем-то спорил, а Руслан этот подошел и сказал что-то вроде "ты Катюшку не тронь, она Олежу воскресила". Только из-за имени и запомнилось.
   Так значит - он и Светка...
   Впрочем, Слава говорил, у Руслана этого разряд по туризму. А Светка - может, и не разрядница, но в категорийные походы она ходила точно.
  
   Пятница - короткий рабочий день. Светка идет домой, и градус ее внутреннего кипения постепенно падает.
   Да и за что Катю Мацуро судить? Она ж без мужиков жить не может, у нее мужчины потоком идут. Она и к Витьку клинья подбивала, да что-то не обломилось ей. Хотя нравилась ему Катька, это Света точно знает.
   А Слава-второй... Она могла бы ему сказать, ох, она бы ему сказала! Но - слишком много в этом личного. Это ведь всю себя надо вывернуть наизнанку, чтобы рассказать этому горе-папаше - что чувствуют, что думают дочери разведенных родителей.
   А на улице немного потеплело. Сбоку, обрамленное белыми облаками, открывается бледно-голубое небо. Под ногами слякоть, асфальт сырой и грязный, всюду лужи, и машины несутся в мутных брызгах. Даже если ходить лишь по асфальту, не залезая в очевидную грязь, все равно выпачкаешь обувь. Такая уж пора. Странно, каждый год забываешь о том, что такое слякоть, подлинная осенняя слякоть, ведь летом такого не бывает, и как же удивляешься, сталкиваясь с ней. Летом земля никогда не размокает до этого тонко-глинистого состояния.
   А дома Гуля, сестренка младшая, говорит по телефону, говорит, с ногами забравшись на кровать. Бросает трубку.
   - Задолбал.
   - Кто это?
   - Да папа, чего ему только надо. Я звонка жду, а он болтает и болтает, я ему и так, и сяк, а он не унимается.
   - И что говорит? - без особого любопытства.
   - Да, говорит, памятник в парке Победы открыли.
   - Это афганцам, что ли?
   - Да. Хочет сходить, посмотреть.
   - Зачем? - Света искренне изумлена.
   - Да я тоже думаю, нашел себе цирк.
   И обе молчат, и смотрят друг на друга, и соглашаются друг с другом молча. Может, их отец и неплохой человек, но понимать они его - не понимают. Почти вместе и не жили. Родители их рано развелись.
   - Твой приятель где, в Москве?
   - Какой он мне приятель, - говорит Света.
   - Приехал, что ли?
   - Нет, он в Москве. Меня тут на день рождения пригласили.
   - Сейчас уходишь?
   - Угу.
   А за окном наползает с запада сплошь серая, с желтизной по краям, огромная туча. И вдруг хлынул дождь, необычайно сильный, проливной, словно летом. Осенью таких ливней обычно не бывает, осенью дожди медленные, тихие, затяжные, а тут - и шум, и плеск, и вода стеной. А сбоку видно еще открытое небо с сияющими краями серых облаков.
   Дождь как летом. Шум как летом - льется в открытые форточки. Если б не вялая желтизна внизу, можно вообразить себе зеленеющий пасмурный день, и женщин в босоножках, бегущих по залитым водой тротуарам. Не хватает только молний и грома. Отчего же осенью не бывает гроз? И правда, отчего?
   Света собирается. Дождь - не дождь, а Слава ждет. А дождь вдруг кончается. Небо ровно-серое, низкое, кажется, задевает за верхушки берез. Вот так.
   И только у дверей Славиной квартиры она вспоминает, что ехала мимо парка Победы и даже не повернулась на этот памятник посмотреть.
   А Славе думала. Слава-первый ее всегда напрягал. Почему? Бог знает. Просто...
   Просто за дверью вместо шагов раздается легкий шелест, и сердце Светино сжимается. Дверь отворяется, и Слава является во всей своей красе - светлые вихры, глаза серые, лицо худое, инвалидная коляска. И Светка наклоняется его поцеловать, поцелуй приходится в угол глаза, и Слава обнимает ее.
   Ах, когда его видишь, в первый миг чувствуешь себя виноватой - бог весть, в чем. Но потом от этого чувства не остается и следа, потому что Слава - человек очень светлый, солнечный, такого можно за всю жизнь и не встретить, не часто такие люди встречаются.
   В первый миг Свету всегда повергает в дрожь эта инвалидная коляска, эта полупустая пыльная квартира, куда раз в неделю приходят работники собеса.
   - Привет, девочка, сколько я тебе должен?
   - Триста сорок.
   - Сейчас. Я тут порядок навожу.
   - Слав, тебе помочь?
   - Ты лучше приготовь чего-нибудь. Сама знаешь, кирха, кюхен, киндер. Или как там? Место женщины на кухне, в комнате я сам разберусь.
   Смеются вдвоем. И вот она стоит на чужой кухне, разбирает продукты, смотрит в чужое окно. Разъяснилось. К востоку небо сплошь затянуто сине-белыми сияющими облаками, к зениту - полоса ясного голубого неба, а потом клочья темно-серых туч. Видно, что тучи эти несерьезные, легкие, расходящиеся клочьями, а меж ними снова мелькает голубое небо с мелкими белыми облачками. Форточка открыта, шумят проезжающие машины.
   Облака постоянно меняют свое положение. То разойдутся совсем, открывая голубое бледное небо, то затянут все синей пеленой, только над дальними домами остаются сияющие белые облака, перечерченные синим. Пелена снова отходит в сторону - словно занавес, а за ним голубое небо с мелкими белыми барашками.
   На кухне у Славы запустение, ни миксера, ни специй, даже терки нет. Болтает радио без умолку. И снова об этом - о памятнике. Зачем он нужен? Вот Славка - сам себе памятник. И Слава-второй - кандидат наук, преподаватель, а как поет. И Руслан с его магазином автозапчастей и желанием жить непременно в Москве - тоже памятник самому себе.
   Она стоит - в одной руке нож, в другой кусок сыра. Надо будет сходить туда. Хоть без цветов, просто сходить. Как это будет выглядеть, вот она сходит на остановке, идет, а там - обелиск? Зачем ей идти туда? А все же сходить нужно.
   Огромное синее облако отодвинулось к югу, открывая другое, бело-сияющее, кучевое, тонущее основанием в третьем, синем облаке. На юге небо затянуто синими облаками, на севере - чисто и ясно. Это - кучевое - облако, с взгорьями и перепадами, сияет необычайно. Небо почти все отчистилось, и видны стали прозрачные разводы перистых облаков. Как все это странно, господи.
   Наверное, этот памятник все-таки нужен. Еще одно поколение сменится, и никому уже не будет дела до павших в афганской войне. У каждого поколения свои войны. У каждого поколения свои горести. Другие войны теперь жгут горячее, жалят больнее. Наверное, этот памятник действительно нужен. Ведь памятники ставят не для умерших. Не для ветеранов. Памятники ставят для будущих поколений.
   - Светка, ты чего такая грустная?
   - Я не грустная.
   - Вы с Русым, что, поссорились, что ли?
   - Нет.
   - Помочь тебе?
   - Хлеба нарежь.
   Тесно на кухне. И так пространство невелико, а с коляской Славкиной и вовсе становится тесно.
   Он режет хлеб.
   Волосы у Славы уже редеют - возраст. И кажется, что с последнего раза, когда они виделись, он еще больше похудел.
   - Может, ты за меня выйдешь? Ну этого Русого, а?
   - Давай так и сделаем! - смеется она.
   И вдруг она видит, что за окном пошел снег - сначала мелкие сухие снежинки. Потом они сменяются крупными хлопьями, и вдруг снег повалил водопадом - серые тени на сером небе. На каждом листе образовался маленький сугробик, на каждую ветку лег слой снега, засыпало траву белым одеялом. Снег все идет, беспорядочный и частый. И если посмотреть в небо, то кажется, что смотришь в бесконечность.
   В дверь звонят.
   - Слав, я открою.
   И она сбегает в коридор. Ну, вот, сейчас они будут пить, и рассказывать дурацкие истории, и повторять, как ангел этот их Руслан. У Славы-второго дочь на первом курсе, у Олега - только родились да близняшки. Руслан разведен и все пытается на Свете жениться. У Славы-первого никогда не было семьи, он с девятнадцати лет в инвалидной коляске.
   И они будут пить, смеяться, шутить и достанут ее вконец в этот вечер. Нет, ничего она Славе-второму не скажет. Не сегодня. Просто Олежа обязательно вспомнит, как Слава-второй ему выговаривал в свое время за роман с молодой девчонкой-медсестрой. Много чего говорил: и про разницу в возрасте, и про Олегову тюремную биографию. Ах, правильный какой, что ж ты сейчас сам творишь?
   Олежа, слава богу, слушать не стал, взял и женился на своей Катеньке. А теперь ведь припомнит. Тем более что тут тоже Катя - вот ведь совпадение.
   Олежа хоть тогда женат не был. Первая жена от него ушла, когда его посадили. А вторая - ну, вторая тоже ушла. С французом сбежала, где только нашла его в Башкирии - да такого, чтобы в Лион увез.
   Сейчас этот разговор поднять - весь вечер испортить. Олежа - человек мягкий, но уж очень он злился тогда. И Славу-второго тоже не больно удержишь.
   А через полтора месяца Руслану тоже будет сорок, и уж тогда-то он наверняка приедет.
   И тоже ведь сам себе памятник.
  
      --
   А по радио трындят про новый памятник.
   Компьютера у Руслана никогда не было. Поэтому он сидит в чужой квартире и смотрит на чужой монитор. Час назад ему Олег позвонил, сказал, что кто-то через местный ветеранский сайт Руслана ищет.
   Вот так. Сидит. Прочитал. Сидит.
   Смотрит в окно. Вот и пришла, видно, зима. Совершенно неожиданно, все от осени никак не отвыкнем. Вчера еще был ноль, и падающий снег таял, едва достигнув земли. А сегодня с утра минус пять, и днем, обещают, похолодает.
   Липкий снег осел на ветках, деревья сделались сахарными, словно украшения на торте. В небе кричат птицы - доотлетают. Холодно. Даже морозно. А на карнизах выросли за вчерашнюю теплынь длинные прозрачные сосульки.
   Как не хочется, боже, как не хочется - в эту снежную кабалу до самого апреля. Отпустите меня обратно - в осень, в лето, в пустую краткую весну, лишь бы только не зима с ее мертвым холодом. А ведь когда-то он любил зиму.
   Сидит, читает снова. Пара строк, а больно....
  
   Отправитель: Alexander Letow alex@hotmail.ru
   Тема: Руслану Губайдуллину
   Дата: 11 Nov 2003 18:09:20
   Кому: afgan@ufaa.ru
   Привет, Русый.
   Как дела? Давно тебя не слышно. Как у тебя с работой? Напиши мне.
   Уж.
  
   Отправитель: afgan@ufaa.ru
   Тема: Re: Руслану Губайдуллину
   Дата: 11 Nov 2003 20:52:41
   Кому: Alexander Letow alex@hotmail.ru
   Ужонок!
   Кто тебе дал этот адрес? Где ты сейчас? Ты не представляешь, как я рад, что ты жив-здоров.
   Как ты, где ты сейчас живешь?
   Я-то в порядке. С работой у меня все вроде нормально. Торгую. На жизнь хватает худо-бедно. А, что, ты в работодатели подался?
   Не пропадай, Сашка, будь добр, не пропадай так надолго.
   Береги себя.
   Русый.
  
   Он так и не сказал Свете, что у него в Москве случилось. Даже не позвонил, когда вернулся.
   Она, в общем-то, от Олега узнала, что Руслан в Уфе.
   И долго маялась: звонить - не звонить?
   Казалось, если Русый, наконец, остыл и видеться с ней не хочет, так ей радоваться нужно. Хотела-то она именно этого. Так нет же - она, как дура, беспокоилась!
   На затрезвонивший в полночь телефон Светка кинулась, словно кошка на мышь: Русый! Ан нет, это был Олег.
   - Не разбудил, Светенок?
   - Нет. Ты, что, случилось что-то?
   - Свет, ты с Русым виделась?
   - Нет, - она так и села. На кухне, на табуретку. По всей квартире спали: мама в зале, Гулька, сестренка, - в спальне. Хорошо, у телефона радиотрубка, ходи куда хочешь. Гулька вон вечно в ванной переговоры ведет. Запрется, а вся семья под дверью прыгает: пусти, Гуля.
   - Олеж, что случилось?
   - Ты с ним повидайся, ладно? Не бросай его сейчас.
   - Что случилось?
   - Встрял Русый. Крепко встрял. Слушай, просто побудь с ним сейчас. У него сейчас много всякого. Ты его отвлеки, а то он ведь натворит чего-нибудь.
   Даже ничего не понимая, Светка соглашается: натворит чего-нибудь - это точно, это по Руслановой части.
   - Может, я ему и не нужна, Олеж?
   - Щас, жди!
   - Да он мне даже не звонит, Олеж.
   - Да он...
   - Что?
   - Стыдно ему.
   - Чего-о?
   - Свет, какой мужик будет женщине звонить, если ему самому погано?
   - Ха! Русый и будет. Он всю жизнь на меня свое плохое настроение выливает.
   - Свет, я серьезно.
   - Да что случилось-то?
   - Ничего. Просто встрял. Ты ему позвони, ладно?
   Позвонила.
   И встретились.
   Похож он на себя не был, это точно. Сколько Светка его знала, всегда он был очень - живой, что ли? У него огонек внутри горел - да целая газовая горелка! Он же спокойно жить никогда не мог. А тут вдруг перегорел. Погас.
   Светке даже показалось, что постарел.
   Тихий он стал очень.
   Руслан продал свою квартиру на Телецентре - хорошую квартиру, между прочим, не хрущевку и с евроремонтом. Купил в два раза дешевле в старом, еще довоенном доме. Продал он свою прежнюю квартиру вместе с обстановкой или мебель еще по частям распродавал, Светка так и не поняла. Но вещей у него осталось - в одной спортивной сумке уместились. Диван в новую Русланову квартиру привез Олег. Потом привез еще стол и холодильник.
   И оба молчали, словно партизаны. Слава-первый бы точно ей рассказал, но он не знал ничего. А Славе-второму на все было наплевать, он сам голову потерял.
   Светка пребывала в растерянности. Ну, хорошо, он расплачивался с кем-то, да? На жилье Русланово без слез смотреть было невозможно. Ведь руины настоящие! "Все продай, купи курай", - единственное, что в голову приходит. Уфимская такая присказка. Памятник здесь есть: стоит мальчик голенький и на курае играет.
   Но деньги, квартира - черт с ними. Он же сам изменился, так изменился!
  
   Снова здесь. Глупо. Глупо. Олег не удивляется. Он-то знает, какое у Руслана житье-бытье. Не до компьютеров.
   И вот Руслан снова сидит в Олеговой новой квартире и думает. О чем? По серому небу плывут темные тучи. Тихий день. Холодный.
   Снега еще немного, проглядывают желтоватые листья, пожухлая трава. На асфальте - лед. И песок, щедро разбросанный дворниками.
   Идешь, а над головой плывут темные тучи. Это я сюда иду. Уже пришел. Сижу. Смотрю на экран. За окном с ветки на ветку прыгает ворона, держит что-то в клюве. Раскинула крылья и спланировала вниз по крутой дуге. Красивая птица ворона. Большая.
   Тихо. Ушел Олег, одного меня оставил. Жена его, Катенька, с детьми отправилась гулять. А за окном листья - уже не желтые, не красные, все одинаково коричневые, сухие. Листья. И белый снег. Черные ветки.
   Ноябрь.
  
   Отправитель: Alexander Letow alex@hotmail.ru
   Тема: Руслану Губайдуллину
   Дата: 13 Nov 2003 8:32:20
   Кому: afgan@ufaa.ru
   Привет, Русый.
   Тут такое дело. Мне подвернулась работа. На двоих. Платят очень хорошо. Предлагаю войти в дело. Напиши.
   Уж.
  
   Отправитель: afgan@ufaa.ru
   Тема: Re: Руслану Губайдуллину
   Дата: 14 Nov 2003 15:13:01
   Кому: Alexander Letow alex@hotmail.ru
   Ужонок, что-то я чую, ты мне порядочную хрень впариваешь. Я не настолько нуждаюсь в деньгах, Сашка. И тебе не советую. Не рискуй понапрасну, деньги этого не стоят. Ты так и не сказал, кто дал тебе адрес.
   Береги себя.
   Русый.
  
   И не отправляет сразу, все смотрит. Смотрит, будто за буквами может Ужонка увидеть. Эх, по телефону бы поговорить.
   Олег, как дошло, о чем речь, явно выразил неодобрение. Он-то грязи сполна хлебнул, восемь лет отсидел - не шутка. Двоих в драке убил. Только из Афгана вернулся, как нарвался по ночному времени на придурков, что в гоп-стоп поиграть решили.
   Постоял Олег, на Руслана посмотрел и опять вышел. Бесполезно. А впрочем... Русый, конечно, ох с какими странностями, но все-таки у него Светка есть. О ней-то Русый всяко подумает - глядишь, в фигню эту и не полезет.
   А Руслан долго смотрел на экран. Наконец, очнулся.
   Оправить письмо.
   Отправить.
  
  
   Она сходила с ума в его объятиях. В этой пустой обшарпанной квартире, в которой непонятно как жил ее хозяин, на старом продавленном диване, под аккомпанемент кошачьих воплей, раздающихся во дворе, Катя медленно сходила с ума и ничуть не жалела об этом.
   Она закрывала глаза, но все равно видела над собой худое жесткое лицо, черные с проседью волосы. А потом взглянула на него и увидела, что его глаза тоже закрыты.
   А потом все кончилось. От окна дуло. Слава пошел искать одеяло или что-нибудь в этом роде. Катя перевернулась на бок, чтобы посмотреть на него: ох, Славка!
   В сером безжизненном свете его поджарое смуглое тело казалось сосредоточием жизни. Катя смотрела, не отводя глаз. Нежная светлая кожа ягодиц, худая загорелая спина - и в ноябре загар еще не сошел! - выступающие позвонки и шрам на боку, незагорелые сухие ноги.
   Катя все еще чувствовала тепло его тела. Воспоминание о том, что Слава только что лежал рядом с ней, было почти материальным: будто призрак был рядом с ней сейчас, когда Слава ходил по комнате. Но теплый призрак, не холодный!
   А все-таки: какая у него кожа смуглая! И не поверишь, что русский. Хотя Загорский - какой он русский? Хохол, наверное.
   В Башкирии украинцев много. Да вообще - кого только нет. Русские, украинцы, татары, башкиры, немцы, мордва, чуваши, греки: не национальная республика, а интернационал какой-то.
   - Черт, да где у него что?
   - А у него вообще-то одеяло есть?
   Она была здесь второй раз, но будто впервые. Почти ничего с прошлого раза не запомнила. Как-то не по себе ей тогда было. С хозяином квартиры они тогда столкнулись в дверях. Со Славой Руслан парой слов перекинулся, а Кате даже не кивнул. Не узнал, не помнит, что встречались?
   Или - не одобряет?
   Светка ведь ему наплела, наверное, всякого.
   - Слав?
   - Чего?
   - А Руслан со Светой - они давно?...
   - Года три. Или четыре, я не помню точно.
   - А что не женятся?
   - А че ты ее не спросишь?
   - Ее-то я спрошу. А он что говорит? Не хочет жениться?
   - Он-то хочет. Она не больно... А, нашел.
   Принес шерстяной плед. Укрылись вместе, тесно-тесно прижались друг к другу. Катя снова вдохнула его странный и нежный, теплый, будто молочный запах. У нее аж мурашки пошли по всему телу: господи, если б всегда быть с ним рядом, если б только... Но это проходило по разряду невозможных вещей, и Катя спросила:
   - Ты ее знаешь, да? Светку знаешь?
   - Знаю и что?
   - Ну и как она тебе?
   - Кать, какая разница? Ну, знаю я ее. Светка - классная девчонка.
   - А я какая?
   - Кать...
   Провел пальцем по ее щеке, коснулся уголка губ. Катя потянулась и стала легонько целовать его пальцы. Прервалась на миг.
   - А давно ты ее знаешь?
   - Что тебя это так волнует?
   - Мне просто интересно.
   - Ну, я ее первый раз на Ильменском фестивале видел. Она еще, кажется, в школе тогда училась. Или в институте на первом курсе. Давно, в общем. Потом пару раз пересекались на фестивалях и просто так, в электричке. Кто в горы ездит, большей частью друг друга знают. Не по имени, так хоть в лицо. Песни она хорошие пишет.
   - Да! Про эльфов! - сказала Катя с легким презрением.
   - Разные она пишет.
   Катя смолчала. Света ей не нравилась, но показывать и дальше свою неприязнь она не хотела. Тем более, что он Свету давно знает.
   А все-таки - это осталось в ней осадком: Света у него, значит, "классная девчонка". Вот, значит, как. И знает Слава ее давно, дольше, чем те с Русланом встречается.
   Или, может, Слава их и познакомил?
  
  
   Казалось, этому не будет конца. Он снова шел к Олегу. Суббота - еврейский выходной. Утро прозрачное, словно вымоченный водою лед. Вчерашняя оттепель сменилась гололедом.
   Небо все расчерчено алым.
   Идешь, и лед хрустит под ногами. Кричат птицы. Кричат потерянные электрички. Маленькая рябинка гордо показывает небу грозди красных ягод. Говорят, если рябины много, зима будет холодная.
   Идет зима, приближается. Холодная зима.
   В небе тают алые полосы, растворяются - алые в сером.
   Снова утро.
   Снова день.
   День да ночь - сутки прочь.
   Так жизнь и проходит.
   Олег встретил его с чайником в руках. Кивает, мол, раздевайся. Вон компьютер.
   Как будто он этот компьютер каждый день из угла в угол двигает.
  
   Отправитель: Alexander Letow alex@hotmail.ru
   Тема: Руслану Губайдуллину
   Дата: 14 Nov 2003 23:09:10
   Кому: afgan@ufaa.ru
   Привет, Русый.
   Я тебе предлагаю простое дело, и риска тут ноль. Поверь мне. Получи загранпаспорт и визу. Приедешь в конце месяца в Лондон, я дам адрес. Там поговорим. Есть шанс получить действительно нормальные деньги. Подумай.
   Уж.
  
   Отправитель: afgan@ufaa.ru
   Тема: Re: Руслану Губайдуллину
   Дата: 15 Nov 2003 08:45:45
   Кому: Alexander Letow alex@hotmail.ru
   Сашка, так ты в Лондоне?
   Сашка, я в это дело не полезу. Ты уж меня извини.
   Русый.
  
   Он отвечает мгновенно, словно сидел возле компьютера и ждал. Руслан даже уйти не успевает, стоит, правда, уже в коридоре, одевается, когда Олег зовет его. Летов ответил. Руслан кидается обратно.
  
   Отправитель: Alexander Letow alex@hotmail.ru
   Тема: Руслану Губайдуллину
   Дата: 15 Nov 2003 08:56:11
   Кому: afgan@ufaa.ru
   Привет, Русый.
   Адрес мне дал Ходжа. Я тебя долго искал. Я и не знал, что ты не в Москве сейчас. Ты подумай над моим предложением. Ты ничем не рискуешь, вся основная работа будет на мне. Ну, ты сам понимаешь. Подумай.
   Уж.
  
   Отправитель: afgan@ufaa.ru
   Тема: Re: Руслану Губайдуллину
   Дата: 15 Nov 2003 09:02:00
   Кому: Alexander Letow alex@hotmail.ru
   Ужонок!
   Извини. Я пас.
   Русый.
  
   Отправитель: Alexander Letow alex@hotmail.ru
   Тема: Руслану Губайдуллину
   Дата: 20 Nov 2003 20:56:11
   Кому: afgan@ufaa.ru
   Привет, Русый.
   Жаль, что ты отказался. Мне было бы проще работать с тобой. Я и сам хочу завязывать, уже сорок лет исполнилось, сколько можно. Но не так-то это просто. В Россию вернуться я не могу, сам знаешь.
   Я, Рус, иногда боюсь себя. Мне кажется, я без этого жить не смогу.
   Не мог бы ты фото свое отсканировать и мне выслать? Никак я не могу представить тебя человеком солидным, бизнесменом. Иногда мне кажется, что мы так и остались теми пацанами, которых Ходжа строил. А все, что сейчас, это наносное. Дунь ветер, и останемся мы - пацаны, у которых за душой ничего нет.
   Мне знаешь, детство мое снится. Как я с батей на охоту иду, как он меня стрелять учит. Иногда меня такая тоска берет по детству, по деревне моей. Я много о жизни думал последнее время. Вот я кручусь-верчусь, а чего ради? Хочу я побольше заработать и укрыться куда-нибудь, тихой жизнью жить. Ты бы знал, как я тебе завидую. А порой - не завидую. Может, и тебе не слаще, чем мне.
   В общем, думал я, Русый, думал, а что делать дальше, не знаю. Ты, конечно, прав, что лезть в это не хочешь, но не знаю, счастливее ли ты меня.
   Уж.
  
   Отправитель: afgan@ufaa.ru
   Тема: Re: Руслану Губайдуллину
   Дата: 25 Nov 2003 21:22:10
   Кому: Alexander Letow alex@hotmail.ru
   Ужонок, твое письмо меня очень тронуло. Но посоветовать я тебе ничего не могу. А счастлив я или несчастлив? Все мы по-своему несчастливы, мне кажется, счастья в жизни настоящего не бывает.
   Береги себя.
   Руслан.
  
   С запчастями у Руслана что-то в Уфе не заладилось, и он начал торговать одеждой. Денег для начала дал Олег - это Светка точно знала.
   Олег сам и сказал.
   Он вообще был смешной, Олег: невысокий, стриженный, глаза круглые. И не поверишь, что мужик третий раз женат.
   Постоял так, руки в карманы. На пятках покачался.
   - Он меня из такого дерьма вытянул, Свет.
   - И ты ему прям теперь так должен? У тебя семья есть, между прочим.
   - Ой, да ладно, не бухти. Все ты понимаешь. И меня он вытянул, и Славу-первого.
   Она понимала. И всегда бесилась. Любили они Руслана этаким ангелом представлять.
   Ну да, спивался Олег, пока Руслана не встретил. И Славу-первого, да, он действительно вытащил из психушки. Тот по молодости вены резал. Свете в это поверить было трудно, казалось, уж Славка-то - он ведь... А он и шрамы ей показывал. Она холодела, а Славка смеялся: "не повезло, из собеса не вовремя пришли". Загремел в психушку, чуть и впрямь не спятил. Если бы не Руслан...
   Но все равно не годился он в ангелы, не годился!
   Не годился.
   - Знаешь, да, про Славу-первого?
   - Славка мне давно уже всю свою жизнь выложил.
   - Ты ему нравишься, - сказал Олег. Мягко так, как только он один умел.
   - Знаю.
   Она расстроилась. "Ты ему нравишься"! Сама-то она давно это поняла, и очень ей от этого было не по себе. Но - что, об этом они все знают? И Руслан? И что - не ревнует? Из-за Витька в свое время он ей такие сцены закатывал, вспомнить страшно.
   Черт, ну почему все так сложно?! Или у всех с этим нормально, и только у Светки вечно какая-то белиберда твориться? Встретила бы нормального парня, замуж бы вышла, давно бы детей растила. Вот Витек - что же он молчит и молчит, ни туда, ни сюда?! Письмо недавно прислал, так про ерунду всякую. А из них бы нормальная семья вышла, жили бы спокойно, в походы бы ходили - сколько таких семей! Многие годовалых детей уже с собой начинают таскать: не в серьезные походы, конечно, но просто поматрасничать - вполне.
   Светка бы и в деревню за ним поехала, ее это особо не смущало. Там, в деревне, может и лучше.
   И не было бы этих проблем.
   И Руслана бы не было.
   Не было Руслана? Светка пыталась представить такое, но что-то не получалось. Сколько - четыре года знакомы? Эти годы так просто из жизни не выкинешь.
   Да она даже не помнит, какой была до него! События той жизни помнятся, а вот внутреннее ощущение - как ни старайся, не воскресить. Какой она была? После лекций возвращалась домой в битком набитом автобусе. Бегала по утрам. Делила выходные между походами и садом, вечно озадаченная вопросом: как успеть в горы и в свою сказочную Торбу-на-Круче, и никого не обидеть при этом? Вязала забавные свитера с национальными мотивами: всегда старалась отыскать что-нибудь поэкзотичнее.
   Какой она была? - Невинной.
   Не знала, например, что иногда взрослым мужикам снятся кошмары. И таких проблем, как со Славой-первым, тоже не знала.
   Да ерунда это все! Невинной она была, видите ли. Свою невинность так и так бы потеряла. Жизнь вообще штука невеселая.
   Витек - вон тоже не сахар. Тугодум он. И - приземленный какой-то тугодум, как привык, так и будет, другого знать не обязательно. С ним - хорошо разговаривать, но иногда и тяжело бывает, разве нет? Он ведь даже ругаться будет - так именно привычными, специального для этого отведенными словами. Как будто в мире закон существует: только такими словами люди ругаются, а другими - нельзя. Светка его как-то "хрюндиком" обозвала, так потом полчаса пришлось объяснять, кто это такой - хрюндик. Ну, хрюн такой маленький, чего ж непонятного? А представь, жить с таким. Не с хрюндиком - с тем, кто не понимает.
   Конечно, женщины живут. Но вот только зачем? Ты его не понимаешь, он тебя не понимает. Просыпаешься поутру, а рядом чужой человек.
   Лучше уж одной.
   Это не наивность, это просто позиция девочки, выросшей без отца. Зачем мужчина рядом, если нет духовной близости? Кран починить - так Светка сама может. И краны сами чинили, и утюги разбирали, и мебель таскали, и шкафы собирали. Мужчина для этого не нужен.
   И замуж тоже ведь не обязательно выходить. Не обязана женщина - быть замужней.
   Может, ей повезло, что ей Русый попался? Он всяким бывал, конечно. Зато он словечки ее дурацкие понимал - великое дело, если задуматься. И еще он ее щекотал. И однажды подарил сотню гвоздик - целую сотню и не роз дурацких, а именно гвоздик, любимых ее цветов. А еще он мог встать на голову прямо на улице, чтобы ее рассмешить.
   Он умел веселиться. Злиться, правда, у него тоже хорошо получилась.
   Сказать по правде, сейчас, когда он жил в маленькой квартирке почти без мебели, он почему-то стал Светке гораздо ближе.
   Однажды, рассказывая что-то Марине, Светка засмеялась:
   - Не могу сейчас от него уйти. Он подумает, что из-за денег.
   Сказала и сказала. На самом деле Светка о деньгах его меньше всего волновалась. Черт с ними, с деньгами. Руслан просто спокойнее стал. Агрессия в нем притихла, улеглась.
   Он впервые за время их знакомства ничего от Светки не требовал и замуж не звал: это он-то, как-то по пьянке кричавший, что он ее просто украдет и матери ее калым заплатит. А Света начала всерьез задумываться, не выйти ли и в самом деле за него. Сколько она вообще встречала мужчин, которые бы ее принимали со всеми ее странностями? И сама она Руслана понимала. Может, бесилась, может, обижалась, но понимала, почему он поступает так, а не иначе.
   Встретить того, к кому тебя потянет физически, - несложно. Но начнешь сближаться и чаще всего натыкаешься на стену односложности или просто непонимания.
   Зачем ты каждые выходные собираешь огромный рюкзак и идешь с ним на вокзал? Зачем тебе горы? Зачем тебе твой сад - ты морковь там растишь? Ах, нет, тебе чудится, что в заболоченных лесах в пойме Демы ты в раннем детстве еще нашла свою волшебную страну?
   Зачем ты сочиняешь песни, играешь на гитаре? Может, ты на эстраде хочешь выступать, прославиться, стать второй Земфирой? Нет? Тогда - зачем?
   Что перед этим - физическое тяготение? Вечное "зачем", оно все способно умертвить.
   Первый раз она встретила мужчину, который ее понимал!
   Ах, если б он мог плюнуть на все и жить - без бизнеса своего дурацкого! Светке и близко не нужен был мужик с большими деньгами, она сама на маленькой зарплате сидела и замуж за такого же вполне бы пошла. Ей, единственное, чего хотелось, так это спокойной жизни.
   А Руслану нужны были деньги. Он без них человеком себя не чувствовал.
  
   Отправитель: Вадим Иванович Соченко soch@rambler.ru
   Тема: Олег, Руслану передай от Ходжи.
   Дата: 25 Nov 2003 23:05:11
   Кому: afgan@ufaa.ru
   Здравствуй, Руслан!
   Помнишь Сашку Летова? Паренек у нас был, из Сибири откуда-то. Стрелял еще здорово. Ужом его звали.
   В общем, он вышел на меня и спрашивал, как можно тебя разыскать. Я ему дал адрес васильевского сайта, знаю, ты с ним часто контачишь.
   Адрес я дал, а теперь жалею. Я про Сашку Летова много чего слышал. Я ни тебя, ни его воспитывать не берусь. Но как бы он тебя во что не втянул. Ему терять нечего, а тебе, я думаю, есть.
   Вадим Соченко (Ходжа)
  
   Хожда, как всегда, в своем репертуаре. Да есть ли мне, что терять? Олег бродит по комнате. Он знает, что я не согласился. Я ведь здесь, не в Лондоне - так?
   Но порой мне страшно хочется оказаться в Лондоне.
   Поговорить с Ужонком. Все равно о чем.
   Помолчать с ним, мать вашу.
   Есть у меня друзья. Есть. А никому не скажешь того, что одному Ужонку можно сказать.
   Такая вот жизнь.
  
   Отправитель: afgan@ufaa.ru
   Тема: Летов
   Дата: 30 Nov 2003 10:07:45
   Кому: Вадим Иванович Соченко soch@rambler.ru
   Ходжа, не знаешь, где сейчас Ужонок? Мы переписывались, а теперь он замолчал и не отвечает.
   Руслан Губайдуллин.
  
   Отправитель: Вадим Иванович Соченко soch@rambler.ru
   Тема: Re: Летов
   Дата: 30 Nov 2003 16:27:00
   Кому: afgan@ufaa.ru
   Здравствуй, Русый!
   Сашка Летов умер 20 ноября. Передоз.
   Пусть земля ему будет пухом.
   Вадим Соченко (Ходжа)
  
   20 ноября. Это когда он последнее письмо написал. Руслан шел домой. Нет, не думал, мысли сами текли и текли. Ужонок никогда не ширялся. Да и серьезной работы наркоману никто бы не доверил. Иду. Домой. Переставляю ноги.
   Серо. Неприютно.
   Ветер сдувает снег с крыш. Выглядит, будто настоящая метель. Не вериться, что уже началась зима - так внезапно.
   Уж больно осень в этом году была теплая, ласковая, сухая. Ни грязи, ни дождей. Ненастьем не оказались мы подготовлены к приходу зимы.
   Так вот и вышло.
   Зима. Неожиданная.
   Так неприютно, так серо!
   Зима...
      --
   За окном зима, а здесь - жаркая темнота. Привычное объятье жестких рук. Смятая, разворошенная супружеская постель.
   Надя приподнялась, высвобождая волосы - длинные, едва ль не до пояса. Сколько раз порывалась подстричься, но стоило только заикнуться об этом, Славка вставал на дыбы. Подруги смеялись: да что ты его спрашиваешь, стригись, поворчит и привыкнет. А Надя так и не подстриглась.
   Славка спал. Надя смотрела в темноту. Проехала машина, свет фар отразился в окнах, светлыми прямоугольниками проехал по тихому потолку и погас.
   Уснуть Надя не могла. Не впервые во время близости она заметила, что в давно привычный - уж столько лет женаты - мужнин запах примешалась неприятная, посторонняя какая-то нота. Надя не понимала, что это. Первый раз и внимания не обратила. На запах не уходил. Становился то сильнее, то слабел совсем, но никогда не исчезал.
   Жарко было в спальне. Квартира угловая, спальня маленькая, два окна, две батареи - как же тут будет прохладно? Надя уже отошла после близости, остыла. Славка, тот и вовсе спал. А все казалось Наде, что она чует тот запах, липкий, противный.
   Чужой.
   Неужто в этом все дело, неужто это и есть разгадка? Надя не могла поверить. Осознание входило в нее - медленно и неотвратимо, именно сейчас, в темной спальне, в кольце его жестких рук. Тысячи мелочей, которые Надя видела, но никогда не замечала, сейчас выстраивались стройными рядами, маршировали перед ней, словно солдаты на плацу.
   Не они убедили Надя, а этот запах.
   У Славки есть другая женщина.
   А задуматься, так странным кажется - он ведь мылся. Он вообще был чистюлей. Но этот запах не смывался, вода и мыло ему были не страшны.
   Господи, а как дальше жить? Если это правда, то как дальше жить? Вот ей тридцать семь, и она потерпела полный крах в этой жизни. Дочь выросла, ей на мать уже плевать, а муж - муж спит с другой.
   С кем? Да кто знает. У него там в университете полно всяких, присмотрел себе - по вкусу. По вкусу! Да какой тут нужен вкус! Нашел себе потаскушку молодую. Почему-то казалось, что именно молодую. Вокруг него всегда же студентки вьются - марафон незамужних пеструшек.
   В носу защипало. Ох, этого не хватало еще. Надя повернулась на бок, разрывая мужнины объятья. Слава пробормотал что-то, заворочался. Затих, положив руку ей на плечо. Он всегда так спал: словно боялся, что она убежит. Когда-то Наде это нравилось. Сейчас вызвало раздражение.
   Надя не выдержала, поднялась с постели. Заглянула в зал - постель не разобрана, Ленки так и нет, шляется где-то, мерзавка. В коридоре с тумбочки взяла Славкины сигареты. Села на кухне, закурила.
   Славе не нравилось, когда Надя курила. А в этом доме все делалось именно так, как ему нравится - и никак иначе.
   За окном царила призрачная зимняя тьма. Сахарные, покрытые инеем деревья словно светились собственным светом. Странное время - зимняя ночь. И есть темнота, и нет темноты. Проезжают редкие машины.
   Господи, жить-то как теперь?
   Они познакомились в институте, учились на одном курсе. Славка был старше на три года - и на целую жизнь. После армии, в институт без экзаменов пришел, льготник, афганец. Косились на него тогда, все-то остальные на курсе вчерашние школьники были. Он сразу глаз на нее положил, а напор у него всегда был бешенный, не устоять.
   Любила она его тогда? Или просто вышла за первого, кто позвал, лишь бы уйти от вечно пьяного отца, от истеричной матери? Надя не помнила. Какое это имеет значение? После стольких-то лет, прожитых вместе? Никакого.
   Поженились, жили в общаге. Слава учился и работал, за любой приработок хватался. Леночка родилась, когда они на третьем курсе были. Закончили, так Славка в аспирантуру пошел. Как защитил кандидатскую, дали квартиру.
   Давали тогда профессорам, заслуженным всяким. Ему дали - как молодому кандидату наук, да еще и этот, интернациональный, Господи, долг исполнившему. Повезло тогда, просто повезло. Иначе они так и состарились в тесной общаговской комнатушке. Сколько преподавателей так живет.
   Сейчас те общаговские года вспоминались Наде настоящим адом. Может, и не потому, что в общаге, а потому, что первые. Годы - первые. У Славы и сейчас характер не мягкий, а уж тогда был - не приведи господь.
   Надя курила и ожесточала себя. Славкины эти вечные друзья, однополчане, знакомые однополчан. Они приезжали откуда-то, и всех Славка оставлял ночевать, а жили тогда на восьми квадратных метрах. Надя перетерпела раз, перетерпела два, ринулась скандалить - и натолкнулась на стену. Или ты меня терпишь таким, или к маме с папой возвращайся. Так ставить вопрос Надя была не готова.
   А может, стоило.
   Может, стоило порвать еще тогда, пока не родилась Ленка, пока еще можно было разбежаться. Сейчас, наверное, так бы и сделала.
   А тогда... тогда и время было другое. Вышла - терпи. Да и стыдно перед знакомыми. Да и домой возвращаться тошно.
   Так и терпела. Славкиных друзей. Вечную эту водку, вечные их разговоры, разговоры, разговоры. Кто где служил, кто с кем знаком, с кем что случалось. Они сейчас встретятся - и то же самое начинается, как будто не прошло столько лет, как будто после Афгана у них в жизни и не происходило ничего.
   И пьют, и пьют, и пьют. И глаза у них пустеют. Они уже не здесь. А Наде куда деваться? Порой прям кричать хочется, а ведь не закричишь.
   Вот так начинаешь вспоминать, а вспомнить-то и нечего. Будто вся жизнь в черную дыру провалилась. Одно только вот в памяти вылезает, обратно заталкиваешь, а оно снова лезет. Леночка еще грудная была. Захныкала, Надя и проснулась. Горел свет. Славка сидел за столом с каким-то приятелем. Надя взяла дочку на руки. Полусонная, два шага туда, два шага сюда, и не разгуляешься особо. Леночка плакала. Надя прижимала ее к себе, укачивала, бормотала что-то успокоительное. Славка не видел и не слышал. Пьяный был. Или обкуренный. Он тогда и курил всякую дрянь, ладно хоть не постоянно, так, от случая к случаю.
   Надя вспоминала и никак не могла понять, было это или нет. Как в горячечном сне это было. Комнатушка маленькая, словно пенал. Кровать, стол, детская кроватка, полки с книгами, одежда на вешалке. Желтый электрический свет, слишком яркий для двух часов ночи. Запах ребенка, теплый, мягкий, тяжелый. Острый запах спирта. Руки уже устали. А Славка сидит с каким-то парнем, и глаза у обоих стеклянные, а за окном чернильно-глянцевая мгла, а здесь электрический свет, а ребенок плачет, и все это так нереально-нереально-нереально.
   Было это или нет? А сколько такого было. Сколько раз Надя приходила домой и видела на столе бутылку и стакан, а глаза у Славки были бешенные, и не дай бог в такие минуты сказать ему что-то поперек, не дай бог вообще что-то сказать, нужно только молчать. Сколько раз Надя останавливала Леночку: не трогай папу, не подходи сегодня к папе.
   Ради чего все это было? Ради чего нужно было терпеть его тяжелый характер, его бесконечных друзей, которые жили иногда неделями, водку, бог знает что еще?
   Самые лучшие, самые легкие, беспечные, неповторимые годы юности она потратила на него, а теперь, когда ей скоро будет сорок, он нашел себе другую! Надя курила и ожесточала себя. Ради чего все это было? Нищее житье в общаге - ради чего? Разве она не могла устроиться лучше? Наверное, могла. Если б не поторопилась так в свое время, если б не вышла за него. К чему она пришла в итоге? Кто она теперь? Обманутая жена.
   Обманутая жена, Надька, это ты теперь.
   Он с годами не остепенился ничуть. Все так он мог влезть в драку на улице. Все так же приезжали к нему сослуживцы. Каждые выходные и в отпуск болтался по походам, горы-пещеры, на семью плевать.
   А эта история с деньгами на машину! Разве он много зарабатывал? Вузовский преподаватель. В советское время, может, и мог накопить на машину, да как-то не сложилось. А тут неожиданно сошлись во времени гонорары за две книги и еще какие-то деньги. И все отложили, решили подэкономить, где-то, может, в долг взять и купить машину, нормальную, не подержанную. А Славка эти деньги взял и отдал кому-то. Не в долг. Просто отдал. Надя кричала, скандалила, но все ее крики ничего изменить не могли. Кому отдал, Надя так и не поняла. Сказал: им нужнее. А кому нужнее, кому нужнее? Да о семье-то он будет думать, наконец?
   Хлопнула входная дверь. Надя потушила сигарету и вылетела в прихожую. Мерзавка! Мать не жалеет!
   Дочь стояла, накрашенная, словно попугайчик. Казалось, она принесла с собой зимнюю ночь, ее запах, ее вкус, морозный, свежий, не забиваемый резкими Ленкиными духами. Надя раскричалась, надавала дочери по щекам.
   На шум вышел Слава.
   - Курила?
   Надя умолкла.
   - Иди спать, Надя.
   - Ты поговорил бы хоть с ней! Тебе плевать, что у тебя дочь по ночам шляется, раскрашенная, как шлюха!
   - Надя, иди спать.
   Жесткий тон. Надя всхлипнула, пошла в спальню. Спорить было бесполезно, взял бы за руку и сам отвел. Насильно бы притащил.
   - Ленка, если задерживаешься, будь добра, звони, - и тоже тон не мягче.
   - Хорошо, папа, извини, пожалуйста.
   - И перестань раскрашивать себя так, будто ты пятиклассница. Не можешь макияж нормально наложить, так хоть не позорься.
   Всем сестрам по серьгам.
   Надя вдруг подумала: показалось. Ей просто показалось. Он ведь такой же, как всегда. Она просто сумасшедшая. Никого у него нет.
   Слава лег с ней рядом, обнял, утвердил свои права на нее, и она снова ощутила слабый, но такой явственный запах - чужой плоти, чужого естества, словно намертво въевшийся в его кожу запах.
   Как мысли путаются. Будто по голове ударили...
   Вся жизнь пошла наперекосяк. Славино расписание проверить - замучаешься, он в двух вузах лекции читает, и для республиканской энциклопедии что-то делает, и бог знает, чем еще занимается. И на любовницу времени хватает.
   Надя была уже уверена. Окончательно осознала, когда он взял за привычку просто ложиться и засыпать. Это ее-то Славка!
   Еще уговаривала себя: мало ли, устал, да ведь и не мальчик уже. Но все равно уже верила - у него кто-то есть. Ему хватает на стороне. Так прошло все время до Нового Года, так прошел январь и пол-февраля.
   Как Надя оказалась в том районе? Ах, да, к зубному ходила, с работы отпросилась, поехала в частную стоматологию в Затоне, ей подружка туда посоветовала, мол, недорого и хорошо делают.
   Кажется, только сейчас, в феврале, Надя начала по-настоящему понимать, что на дворе стоит зима. Так переживала, что и зиму не заметила. Ходила в клетке своих невеселых мыслей, ходила-ходила, ничего вокруг не видела. А в тот день неожиданно проснулась.
   Зима-а. Дни ее медлительны и коротки, мысли глубоки и спокойны. И только теперь Надя в полной мере начала ощущать это спокойствие.
   Пасмурно было. Солнце - белый кругленький шарик. Ветер гнал тучи, вытянутые, рвано-слоистые. Местами это были даже не отдельные тучи, а какая-то растянутая, раздерганная облачная сетка. Солнце было уже высоко, время шло к одиннадцати, а горизонт еще отсвечивал чем-то розовым. В воздухе серебрилась снежная пыль.
   Нет, Надя ничего не увидела. Она услышала - голос мужа.
   Оглянулась, удивленная. Всмотрелась в прохожих на другой стороне улицы - да нет, послышалось. Шли какие-то тетки с авоськами. Скоро и я такой стану, мелькнула мысль. Шла какая-то парочка, парень с девушкой, у девушки в руках - бутылка пива.
   Вроде бы солнышко проглядывало. Местами небо совсем очистилось - открытая, подлинная синь. А впрочем, полнеба все равно занято облаками, огромными, аморфными, шелковистыми.
   И вдруг Надю как ударило. Она поняла, что это... это же Слава! Ее Слава, ее муж - там, с девчонкой и с бутылкой пива, пьет, запрокинув голову. Ее муж.
   Они ее не видели. Надя села в подошедший автобус, просто заскочила, опустилась на свободное место. Ноги ее не держали.
   Небо снова затянула однообразная пелена. Окна в автобусе запотели - то ли холодно так было на улице, а Надя не заметила этого, то ли просто ветер бил в окна.
   Она ничего не чувствовала. Ни обиды, ни боли - ничего. Ее словно ударили по голове.
   Надя приехала домой, и тут ее затрясло. Не обида, нет, скорее омерзение. Трясущими руками она перебирала недавние Славкины фотографии. Вот она, это девка, в красной бандане, за спиной рюкзак, на какой-то горе. И стоят-то на фотографии рядом!
   Ах, дрянь, какая дрянь! Надя смяла фотографию.
   Ею овладело страшное беспокойство. Она ходила по квартире, не в силах усидеть на месте. Вдруг начала выкидывать Славкины вещи. А вещей оказалось не так уж и много. Вот книг Славиных, бумаг каких-то - полквартиры. А одежды почему-то немного. И туристическое барахло - палатка, рюкзак, пенка, шмотки какие-то.
   И вдруг Надя наткнулась на его достояние - гитару.
   И начала ломать, с яростью и неожиданным наслаждением, только гитара не ломалась. На вид такая хрупкая, а не ломалась никак. Надя измучилась и, наконец, расплакалась.
   На это она когда-то и купилась: на его голос, на его песни. Он казался не таким, как все, особенным казался, а что она понимала в жизни, что она видела тогда, девчонка-первокурсница: серые будни, школу да скандалящих родителей?
   - Надя, что случилось?
   Она поняла голову. Надо же, и не слышала ведь, как он вошел.
   - Надя, что случилось?
   Она смотрела непонимающе. Кто он, как он? И вдруг взорвалась, закричала, высказала ему все-все-все.
   А он стоял и молчал. Впервые ничего не сказал в ответ на ее истерику.
   - Как ты мог?! - выговорилось, наконец, самое сокровенное, - Ка-ак?...
   - Надюша... - сказал Слава.
   - Не говори со мной! Я ничего не хочу слышать! Я видеть тебя не могу, уходи, уходи, убирайся!
   - Надюша.
   - Уходи!
   Она распаляла сама себя. Крикнула:
   - Я не буду с тобой жить, слышишь? Ни единой минуты не буду!
   Какое у него белое лицо. Отчего у него такое лицо? Что он стоит и смотрит?
   Он прошел в комнату, взял ключи из письменного стола.
   - Я у Русого переночую. Надюша, я виноват перед тобой. Наденькая... я люблю тебя.
   Машинально Надя отметила, что Руслан опять Славке ключи отдал. Подумала, что, может, там Славка со своей девкой и... спал? трахался?
   Хлопнула входная дверь. И тогда Надя разрыдалась, бурно, страшно. Долго не могла успокоиться, пила валерианку, накричала на дочь, когда та, наконец, явилась домой.
   Все рухнуло. Жизнь рухнула.
  
   Над горизонтом тянулась странная розоватая полоса. Солнце проглядывало сквозь пелену, затянувшую небо, - маленькое пятно света в голубовато-серой мгле.
   Где-то небо ровное, туманное, а где-то перечеркивают его темно-синие гривки облаков - словно чернилами нарисованные волны. Вокруг солнца штрихами - одна волна, другая, третья.
   Катин голос в трубке казался напряженным.
   - Слав, ты прости меня. Но ты мне больше не звони.
   - В смысле?
   - Просто не звони. Нам надо расстаться, понимаешь? Славка, я не могу так. У тебя семья. Я так не могу. Не звони больше, ладно?
   В ухо ударил гудок. Слава положил трубку. Достал сигареты, закурил.
   Солнце стало ярче. Нижняя его половина как будто отражается в облаке, и вместо круга видна странная восьмерка. С утра щебечут птицы - будто и нет никакого мороза. Весну ждут. Ждут весну.
   Легко ли себя сволочью чувствовать? Всегда вроде старался жить по совести, а самых родных сам не заметил, как предал.
   И выхода никакого нет.
   У него и родных-то больше нет, дочь и жена - вся родня, самого тетка вырастила, да умерла она давно.
   Что ж он натворил-то?
   Если б можно было что-то изменить. Влюбился, как мальчишка, но мог же себе не потакать. Мог.
   Господи, как тяжело...
  
   Надя не могла уснуть. Кровать ей казалась слишком просторной. И чувствовался-чудился ей тот чужой запах. Словно призрак - витал возле кровати.
   Вся жизнь рухнула - из-за этого запаха.
   Как все изменилось!
  
      --
   Все изменилось невероятно, все будто с ума посходили. Казалось, что в Башгидромете досрочно весна началась. Тимур ухаживал за Алиной. Очень трогательно у него получалось: он приходил пораньше, пока в отделе сидела одна Светка, и оставлял на Алинином столе то блестящую коробочку с таинственным содержимым, то маленькую розу пристраивал в стакан с водой. Алинка ухаживания принимала, но без восторга. Худощавый незаметный Тимур ей не казался очень уж привлекательным.
   Старый холостяк Саша и тот сдался. Еще месяц назад уверял Свету и Марину, что "все вы хорошие, но жениться не хочу". А тут вдруг углядел Розу из отдела гидрологии - и пропал. Лариса с осени ходила вся влюбленная-влюбленная. Вышла из декрета Ирина - и тоже разговоров у нее было, что о муже или о дочери.
   И все это слишком действовало на Светку. Она чувствовала себя - обойденной и обманутой. Вот ей скоро двадцать шесть, а пора влюбленностей ее как-то обошла. И похоже, что обошла всерьез и никогда уже не случится.
   Даже Руслан... Может, это и любовь - если ты человека до мелочей знаешь, и тебе с ним тепло. Но вот влюбленности, восторгов и слез - как не было, так и нет.
   В начале февраля Света сбежала в отпуск - подальше от этой всеобщей эйфории. Бродит теперь по квартире в гордом одиночестве.
   Ударил неожиданный мороз. Окна замерзли. В квартире серо, невесело. Узоры на стеклах. Посредине густые, непроглядные, по краям - прозрачное кружево, и видны сквозь это кружево деревья, синие тучи, а выше - бледно-голубое небо с полосой перистых облаков.
   Холодно. Света бродит по квартире. Вот и зима. Уж за середину, а все не верится, что она пришла в самом деле, пришла, ударила морозами. Дел по горло, а делать не хочется ничего. Телевизор в пол-звука бормочет, чтобы уж совсем пусто не было.
   Начинаются местные новости - уж этим-то Света никогда не интересуется. Из кухни в комнату да сразу к телевизору - выключить, чего болтает зазря. Рука уж потягивается к кнопке и замирает.
   Пятнадцатилетие вывода войск из Афганистана... парад ветеранов... в парке Победы возле недавно открытого памятника Скорбящей матери....
   Молодая корреспондентка невинно смотрит с экрана. Света так и садится на пол возле телевизора. На экране мелькает корреспондентка, женщины в болоньевых куртках, озадаченные дети с гвоздиками в руках. Немолодые, в общем-то, мужчины проходят строем по гранитным плитам.
   Корреспондентка пытается что-то выжать из мужчин - что именно, непонятно.
   - Вы, наверное, жалеете о том, что пошли тогда в армию?
   - Почему? Каждый мужчина должен отслужить. Раньше как было? В армии не был, вроде и не мужик.
   - И у вас нет никакой обиды на то, что у вас вся жизнь искалечена?
   - А у нас все в порядке, - дружно смеются.
   А на экране памятник, бронзовая женщина, руки, стиснутые на груди. К ее подножью складывают гвоздки, бордовые, темные. И на плиты с именами погибших - цветы за цветами.
   Света сидит и смотрит. О чем она думает? О том, что дела, вечные дела, повседневность дурацкая, и она так съездить и не съездила, хотя прошло уже черт знает сколько времени. Вроде и стыдно. А с другой стороны - закрой глаза и подумай: что ты там забыла? Ради чего тебе ехать, у тебя кто-то умер там, в Афгане, умер? Это ведь просто глупость - ехать к памятнику, который тебя совершенно не касается. Дурацкая глупость - вроде той, что эта девочка-корреспондентка спросила.
   Светка выключает телевизор. Нечего тебе там делать, нечего. Света одевается, идет на улицу. Отпуск - пора бесконечных обыденных дел. На улице - мороз. День пасмурный, бело-серый. У неба очень странный цвет - очень разбавленный свинцовый, переходящий в синь.
   Ни дуновения. Деревья застыли, растопырив ветки. А бодрит морозец! Так бы идти и идти - меж застывших деревьев, по бело-серому, молочному снегу.
   Ворона каркает, распушив перья. Ах, пушистый комочек, огонек жизни посреди пустынной улицы - черно-серая ворона! Тихо сегодня. На газоне торчит из снега желтая сухая трава.
   В такой день хочется или в снег упасть - или руки раскинуть и полететь в морозном небе.
   После домоуправления Светка заворачивает на рынок. Взгляд невольно цепляется за цветочные киоски. Света замедляет шаг.
   - Девушка, вам цветочки?
   - Гвоздики почем?
   - Пятнадцать. Какие вам?
   - Красные. Потемнее которые.
   - Упаковать?
   - Нет-нет. В газету заверните.
   Завернули. Бордовые, почти черные, огромно-бархатные гвоздики: у Светки от них просто сердце замирало. Она любила гвоздики до умопомрачения.
   Да, теперь деваться некуда. Светка покорно идет на остановку. Долго соображает, как же туда доехать. Наконец, садится в подошедший троллейбус.
   Мимо плывет город. Светка сидит с закрытыми глазами: какая глупость, какая глупость!
  
   В автобусе она с Русланом познакомилась. Единственная из всей компании - познакомилась в транспорте. А впрочем, Иринка, например, в республиканке познакомилась, в библиотеке - тоже место забавное.
   Светка тогда в универе училась. На лекции в тот день опаздывала.
   А пристал подвыпивший мужик, и не отвязаться было никак. То есть - если б, конечно, задрала гордо нос и отвернулась, словно леди от извозчика, плюнул бы и отстал.
   Странно думать об этом. Что отшила бы его, и три последних года совсем по-другому бы протекли - без него, без Руслана.
   Пристал и пристал. Светка по своей походно-туристической жизни привыкла ко всякому и попусту людей старалась не обижать. Ну, выпил. Ну, не нравится он ей. Чего ж, из-за этого человека сразу посылать? Ведь и по-хорошему все втолковать можно. Просто сложнее это, а послать - проще, вот и посылают...
   А зима была, и день мерзлый, ненастный, муторный. Стекла в автобусе покрыты были толстым сероватым льдом, на резиновой гармошке осел иней. Тогда только платный транспорт вводили, кондукторша, пробиравшаяся между людьми, всех бесила. Была тут когда-то Великая Эра Бесплатного Транспорта, а сейчас вспомнишь и сам не поверишь - странным покажется. Эксперимент был - в отдельно взятой республике, да вот взял и кончился.
   Руслан кондукторше удостоверением каким-то махнул, а та - нет, взяла в руки, долго изучала, забубнила: развелось вас, ветеранов, небось, и половины-то не было там. Руслан завелся мгновенно.
   Светка с отчаяния, лишь бы только не слушать этого безобразия, вышла на три остановки раньше. Руслан выскочил за ней следом.
   Так вот и познакомились.
   Самое смешное, что Светке он никогда особо не нравился. На пятнадцать лет старше. Образование - десять классов.
   А все равно как жизнь захочет, так и повернется. Отыскались общие знакомые в туристической среде, Руслан еще в школе занимался туризмом всерьез, на разряд сдал, да и теперь с друзьями ездил, когда возможность была. Особая примочка местного турья - если уж надираться, то желательно на тысячнике или хотя бы на "пьяный" километр выехать, пошугать народ, сплавляющийся по Инзеру. Просто в городе собраться и выпить такие люди не могут.
   Так и сошлись. Хотя Светка никогда с ним не ездила, хватало турклуба. А Руслан - он ведь только со своими.
   С ними он Светку долго не знакомил. Почему - она не знала и больно-то не интересовалась, не было у нее желания тусоваться с мужиками под сорок. С ними ведь и говорить-то вроде не о чем.
   От Руслана она очень скоро устала. Ссорились они так часто, что не успевали мириться, так и перетекали из одной ссоры в другую - почти целый год. Он все мечтал переехать в Москву, и Света ждала этого, как манны небесной: уедет, найдет там кого-нибудь и, наконец, отстанет.
   И где-то перед тем, как окончательно в Москву перебраться, Руслан потащил Светку на день рождения к своему другу.
   Друга звали Слава. Увидев парня в инвалидной коляске, Светка притихла. Пришли еще двое: Олег и Ярек, ныне Слава-второй, - давний Светкин знакомый. Этот принес гитару. Но петь не стал, а заставили они тогда петь Светку.
   И она до сих пор помнила, как сидела на кровати, скрестив ноги по-турецки и уперев гитару в колено. За окном падал редкий снег. Русого тогда на кухню выгнали курить, Слава-второй постарался - и сам ведь курит, но в комнате ни-ни, только на кухне. Надька, что ли, выдрессировала? Да, Русый был на кухне, а эта трое с ней сидели. И она спела "Сашку", а Слава-первый сказал:
   - Не, Свет, ты чего-нибудь про любовь, ага?
   А Слава-второй тогда вспомнил про "Бессмертную любовь". Хмыкнул:
   - Что, тряхнем стариной, Светлая эльфа?
   - А ты, что, слова помнишь?
   И они спели на пару - как тогда, на станции Урал-тау, когда вместе ждали поезд уфимские ролевики из "Белой дороги" и студенты истфака с двумя преподавателями.
   Мужскую партию Слава повел уверенно, только один раз запнулся, и Света ему шепотом подсказала.
   Любить болиголова аромат,
   Туманы над рекою ранним утром,
   В полнеба пламенеющий закат
   И мелких птиц в их мельтешеньи мудром -
  
   Вот точно так же я люблю тебя.
   Моя любовь мне сердце разрывает.
   Я каждый миг стократно умираю,
   Но жить не стоит вовсе, не любя -
   Тебя.
  
   Как солнце,
   Как луну,
   Как звезды,
   Как маленькую птичку на тропе,
   Как росное сверкание в траве.
   Мне боль и трепет - огненные гвозди -
   Рвут сердце пополам.
  
   Не оттого, что ты бессмертна, -
   Мне чудится, как звон рассвета
   И капля на траве, ты беззащитна,
   И для тебя спасения не видно.
  
   И как росу, тебя не защитить.
   Я лишь могу страшиться и любить.
  
   Потом вступила сама:
  
   Моя любовь, мой свет, мое дыханье,
   Я думала, что мира трепетанье,
   Восторг и счастье - это есть любовь.
   А мне любовь - вся боль, вся смерть и кровь
  
   Что в мире есть. И сердце остывает
   Во мне, стучит и замирает.
   Я каждый миг стократно умираю.
   Но я себе бессмертья не желаю.
  
   Моя любовь, придет твоя пора,
   В могилу мы сойдет с тобою рядом.
   Мне большего от жизни и не надо,
   Все остальное без тебя - игра.
  
   Я не страшусь, я смерть давно познала,
   Всего лишь заглянув в твои глаза.
   Мое бессмертье - это лишь слова.
   Я каждый миг стократно умирала.
  
   И допели вместе - про тот самый реальный факт, который не давал Светке покоя с тех пор, как она впервые прочла биографию Толкиена.
  
   Могилы две под общею плитой.
   Все как обычно: имена и даты.
   Здесь двое вечный обрели покой
   И рядом спят, бессмертным сном объяты.
  
   Окончились их долгой жизни ссоры,
   Непониманье и пустые разговоры.
  
   В Вулверкоте на кладбище лежат,
   И на плите, кроме имен и дат,
   Еще два слова - давней страсти тень -
   Написано здесь:
   Берен, Лутиэнь.
  
   Голос у Славы-второго, которого студенты исторического факультета меж собой звали Яреком, был что надо. Как раз для партии Берена. Потом Света пела еще что-то - уже походное, ерническое и не свое. Потом Слава-второй отобрал у нее гитару и сам спел "Сашку". Так вот она с друзьями Русого и познакомилась.
   С ними оказалось неожиданно тепло и спокойно. За то, что у него такие друзья, Светка теперь была готова Руслану многое прощать. Вообще Светка людей делила. Не на плохих и хороших, нет. Просто вот если человек тонуть будет, кто в воду кинется спасать, а кто-то десять раз подумает и все-таки на берегу останется. И не в трусости дело, а в чем, Светка не знала. Просто в одних людях это "что-то" есть, а в других - копай, не докопаешься. В этих было.
   А ведь это самое и ценить-то в людях не принято. Другое ценят - ум, образование, характер покладистый. Только Светка никогда не жила так, как все. Она и не альпинизмом занималась, пешеходным туризмом обычным, а все равно в горах, даже в самых невысоких и древних, всяко бывает. Там - или тебя вытащат, или бестолково замечутся и погубят, одно из двух...
  
   Замерзший город плывет мимо - серые дома, серые деревья, серое небо. А Витек всю зиму писал ей письма. Смешно. Когда Марина услышала об этом, то очень воодушевилась. А Светка поспешила ее разочаровать: скучно Витьку в деревне, воинственную политику Буша обсудить не с кем. А недавно он вернулся. Светка еще не видела его, на работу звонила - сказали. Не заладилось у него дома, приехал снова в Уфу, в Башгидромет пришел. Теперь по своей специальности работает - на гидрологической станции Уфа. Сидят-то они на той же территории, что и Башгидромет, в пристрое.
   А сам не позвонил и не сказал, хотя звонил ей и из дома. Да она и сама последнее время почувствовала, что не то с ним что-то. По-другому стал себя вести. То ли поддел его кто дома: что за девушка, зачем ей письма пишешь? Смешно. Бессмысленно.
   Наплевать.
   Она выходит раньше, чем собиралась. Нервное напряжение овладевает ею. По одну сторону дороги - дома, желтые здания Нефтяного университета, по другую - лес, дальше переходящий в Парк Победы. Она идет и неожиданно за деревьями видит очертания арки. Даже шаг замедляет: неужели это здесь, прямо здесь? За остановкой лес неожиданно расступается. Гранитная площадка заканчивается аркой, и в арке застыла бронзовая фигура.
   Неровная арка будто объемлет стылый зимний простор.
   Света замедляет шаг, смотрит. Но невозможно представить, что сейчас она перейдет дорогу на глазах у всех, кто стоит на остановке, пройдет по граниту, поднимется к памятнику. Это вчера здесь был - праздник? праздник ли это? - но здесь были люди, цветы, телевидение. Сегодня же сил нет на глазах у всех это сделать - просто к памятнику подойти и цветы положить.
   Света идет дальше. До следующего светофора, чтобы хоть не переходить прямо к памятнику. На той стороне дороги лес сменяется белостенной мечетью: две тонкие башни с красной крышей, меж ними - основное здание - нераскрытый цветок. "Люля-тюльпан" - новая мечеть, лет пять назад построили. Или десять. С этим временем сам черт не разберет. Вот уже пятнадцать лет, как войска с Афгана вывели, а кажется, вроде совсем недавно было. Так и детство совсем недавно было.
   Светка идет, а светофора все нет. Вот и основной мемориал показался, павшим в Великую Отечественную, большой, с голубыми елями, с вечным огнем. Вот, наконец, и светофор. Света переходит дорогу - и тоже получается, что напротив мемориала. Идет обратно, теперь по другой стороне дороги. Возле мечети стоят дорогие машины, ходят мужчины с мобильниками в руках. Света косится на этих мужчин.
   После мечети Света сворачивает в лес, на какую-то дорожку. Начинает разворачивать цветы - и вдруг замечает в лесу мусорные баки, новенькие, глянцево-черные. Там и дорожка есть, и к памятнику подойти можно.
   Мусорные баки встречают ее неожиданностью. Нету в них мусора никакого, а есть увядшие гвоздики в огромном количестве. Это все, что вчера принесли семьи ветеранов - все здесь оказалось. Словно здесь цветам и место.
   "Можешь дальше не ходить, - мелькнула мысль, - сразу здесь и оставляй".
   Возле памятника торчит какой-то старик, стоит, курит и смотрит будто бы прямо на Светку.
   Света поднимается на гранитную площадку. Старик, оказывается, читает списки погибших. Он отходит на другую сторону, ему наплевать на молодую женщину с заиндевевшими гвоздиками в руках.
   По обе стороны от памятника стоит хмурый зимний лес. За Светиной спиной шумит дорога, а впереди только лес, бронзовая женщина, тонкая арка - и простор, серый свет, обрыв, заросший лесом, и далеко внизу - река.
   Света кладет гвоздики к бронзовым босым ногам. Памятник, на экране выглядевший хрупким, сейчас возвышается над Светой, словно скальный уступ.
   Она стоит несколько минут, сбегает по ступенькам и с независимым видом идет на остановку. Никого не касается, что она делала здесь. Никого не касается.
   Света садится в подошедший автобус и вдруг думает с силой и раскаянием: "Какая я дура! Как все по-дурацки! Зачем?".
   А перед глазами ее стоит простор, очерченный тонкой аркой. И еще - иней на бархатных, бордово-черных лепестках. Света едет, а два этих образа живут в ней, сживаются с ней, чтобы остаться надолго.
   "Какая я дура", - думает Света, но арка, вобравшая в себя зимний простор, и заиндевевшие гвоздики вроде бы эту мысль опровергают. Арка и гвоздики - они из породы абсолютного. Глупость она сделала или нет, а все равно она это сделала.
   Может, не такая уж это и великая дурость - цветы к памятнику принести?
  
   Руслан! Он здесь не при чем, нет. Автобус плетется медленно - нога за ногу? Или - колесо за колесо?
   Руслан! Как же он проник в душу, как же он... Не будь его, разве б она поехала сюда? Дело не в нем, нет, но все-таки...
   Если б в ее жизни не было Руслана, разве читала бы она воспоминания ветеранов-афганцев? Пела бы их песни? Дело не в Руслане, нет. Она так хорошо помнила, что печатали в газетах об Афгане, когда ей было семь-восемь-девять. И как оттуда возвращались. И как появились истории о матерях, потерявших сыновей. И первые сообщения о разборках в ветеранской среде. О каких-то там группировках в Свердловске. Все это Света почему-то помнила. Вот Марина не помнила ничего подобного, хотя Афган - это была война ее поколения.
   Просто Руслан... он это все всколыхнул своим появлением, вот в чем дело. Он ее заставил думать о том, что когда-то в детстве не давало ей покоя. А детские навязчивые идеи - это самые сильные навязчивые идеи в мире!
   Звучит прям как реклама стирального порошка. Если б можно было выстирать душу - и заново жить начать, без ерунды всякой, без мучительных глупостей.
   Как месяц назад пьяный Руслан позвонил:
   - Что ты наделала? Ты же убила его, своей дурацкой песенкой убила!
   Светка долго понять не могла, о чем речь. Оказалось, о "Сашке". А песня это старая и совсем к войне никакого отношения не имеющая. Это же про альпинистов песня.
   А впрочем - никогда не знаешь, как и что в жизни отзовется...
  
      --
   Никогда не знаешь, как и что в жизни повернется. С Наилем Ленка познакомилась на дне рождения у подружки. Модный парень, с мелированной челкой, раскованный и пластичный - таких Ленка если и встречала, то общаться с ними стеснялась. Наиль пришел с девицей себе под стать, но отчего-то взялся ухаживать за Ленкой, таскал ей шампанское, танцевал с ней весь вечер и даже пошел ее провожать.
   Лена до жути смущалась. Это было почти то, о чем она мечтала, но держать мечту под руку было отчего-то страшно. Наиль шутил всю дорогу. Вытребовал у нее телефон и обещание завтра пойти в кино. Напоследок, дурачась, поцеловал Ленке руку и сбежал вниз по лестнице.
   В квартире было темно. Ленка старалась раздеваться потише, но в родительской комнате вдруг зажегся свет. Ленка сжалась.
   Мать вылетела в коридор, принеся с собой острый запах валерианки.
   - Опять по ночам шляться вздумала! Потаскуха! Вся в отца!
   Ленка обалдела. Отец был не просто порядочным до ужаса, он еще и всю семью держал в ежовых рукавицах. Чтоб мать такое об отце сказала - да это ж небо должно было свалиться на землю!
   - Где папа?
   - Потаскун твой папа.
   - Мам, подожди, его, что, дома нет?!
   - Нет и не будет! Иди спать быстро.
   Ленка так и не дозналась, что произошло. Неужели и правда у него любовница завелась? Сколько раз хотела у матери напрямую спросить, но почему-то так и не решилась.
   Отец ночевал по друзьям, мать плакала в подушку и пила успокоительное. А Ленка не знала, как ей жить дальше. Только что все было хорошо, и вдруг вся жизнь рухнула.
   Развелись они быстро, как-то в одночасье. Лена слышала, что так не бывает, что, напротив, надо ждать долго. Но ее родители развелись резво - сегодня только рассорились, а через пару дней уже и документы о разводе получили. То ли взятку кому дали?
   Отец так ни разу Ленке на глаза и не показался. Если он и заходил домой, то именно тогда, когда Ленки не было. Квартира страшно опустела. Постепенно исчезли его книги, папки с бумагами, из кладовки испарился рюкзак и прочее туристическое барахло. Ленка ходила как пришибленная и не знала, куда себя деть. Жизнь была не жизнь, а будто ожидание какой-то окончательной катастрофы.
   Не то, чтобы Ленка скучала по отцу, но без него словно одна из колонн, подпирающих небо, исчезла, и небо накренилось, грозя упасть на землю.
   О Наиле Ленка и не вспоминала. Он сам о себе напомнил, заявился как-то утром и утащил ее гулять.
   Только март начинался. Утро было ясное, морозное. Снег снова сделался сухим и скрипучим.
   Схваченные инеем деревья окрашивались розовым - постепенно-постепенно. Позднее мартовское солнце всходит-всходит-всходит, уже взошло.
   Ленка, жмурясь, пила пиво. Чистое, ясное, морозное утро бесило ее донельзя. А птицы надрывались уже в весеннем звоне, чувствовали весну, звали ее. Март, в конце концов. Март. Ленка готова была плакать от этого. Весна, а папы нет дома! И не будет.
   И не будет.
   Выпив вторую бутылку, Ленка захмелела и начала жаловаться на жизнь, на родительский развод и на все остальное.
   Наиль послушал и вдруг спросил:
   - Это твой отец на истфаке преподает?
   - Да.
   - Говорят, он вроде "афганец" или еще что.
   Ленка как-то притихла.
   - Да, он "афганец".
   - Нервный небось? Пьет сильно?
   - Ничего он не нервный.
   - Он вас с матерью бил?
   Ленка остановилась.
   - Да что ты чушь городишь? Он нормальный, ясно?! Да лучшего отца на свете нет!
   - А чего развелись тогда.
   Тут Ленка разревелась.
   - Кажется... он маме изменял.
   - Препод-то? Да всяко изменял. Студенток-то вокруг полно. А она его застукала, что ли?
   - Я не знаю!
   И ревет. Вот и все свидание.
   А Наиль не отставал, все расспрашивал, как будто ему и впрямь было интересно.
   - А тебе отец что сказал?
   - Да я его не видела.
   - Он, что, с тобой не встречался?
   - Нет.
   - Так ему, наверное, стыдно. Он у тебя, может, и не ходок.
   - Он всегда... он всегда, чтоб по справедливости... Я не верю. Что он вообще мог.
   - Всякое бывает. Лен, ну, не плачь!
   А как было не плакать? Ленка плакала.
   После развода мать как-то притихла, перестала кричать на Ленку. И к Наилю отнеслась вполне благосклонно, хотя раньше Ленкиных ухажеров гоняла только так.
  
   Катя сидела за столом - работать не хотелось, думать не хотелось. В отделе трещали про садоводческие проблемы - кто это, правительство советское продумало: наделить всех граждан приусадебными участками? Вот и получилась - страна огородников.
   Весна все никак не начиналась. Шел апрель, а весны все не было. Снег таял и падал снова, погода была мерзкая. Витек бродил, как неприкаянный. Он ждал погоду, а погоды не было - никакой. Ехать в горы в такую пору - не самое великое удовольствие. Грязь, снег, вскрывшиеся реки - радости мало.
   А Катя молча завидовала ему. Ей самой горы не светили ни сегодня, ни завтра, ни через год. Это было глупо, но Катя чувствовала себя - пойманной.
   Она была на шестом месяце. Беременность оказалась очень странным переживанием - и не только физическим. Все менялось. Жизнь менялась.
   Ведь никогда не думаешь, что это может случиться и с тобой тоже, не планируешь такое загодя. Легко осуждать других и думать, что уж с тобой-то никогда такого не произойдет.
   Но - вот же. Беременна. От женатого мужчины, который даже не знает о твоей беременности.
   В этой ситуации было что-то на редкость смешное.
   Катя, правда, к своему положению относилась не слишком мрачно. Для иных родить без мужа все равно что расписаться в своей женской несостоятельности. Но вот уж это обстоятельство Катю как раз абсолютно не волновало. С кем хочу, с тем живу, от кого хочу, от того рожаю.
   Ей еще в университете девчонки завидовали, хотя стоило ли завидовать такому... А все равно: у каждой были родители, не позволяющие, к примеру, ходить на ночные дискотеки (только появлялись тогда эти дискотеки), а уж остаться где-то ночевать - вообще считалось чем-то ужасным, каждую кто-то да контролировал, и только Катя была сама по себе. Ее бабушка собиралась и уходила к подруге, если Катя приводила домой мужчину.
   И, может быть, поэтому Катю совсем не волновало, кто там что о ней скажет или подумает.
   А на работе, конечно, шептались. Живот у Кати стал уже заметен - и все дружно гадали, от кого же она рожает и почему не выходит замуж. Правду знала только Светка. Может, она кому и сказала, Катя не интересовалась.
   Единственное - как только беременность стала заметной, Катя подошла к Свете:
   - Не говори Славе.
   - Кать, ты уверена, что...
   - Не говори ему, я тебя прошу! Я хочу сама решать, как мне быть с моим ребенком. Имею я на это право или нет?
   Катя и не поняла, что нашла единственный аргумент, который мог на Светку подействовать. Света вечно носилась с драгоценными женскими правами и теперь немедленно признала за Катей право самой решать.
   А Катя сама толком не понимала, почему ей так нужно было это от Славы скрыть. Не хотелось вовлекать его в водоворот проблем и решений. Пусть живет себе спокойно, совесть свою не напрягает.
   Ну, повстречались и перестали. С кем не случается. Разводить его Катя не собиралась. А вот ребенка решила оставить сразу, об аборте и не думала.
   Она любила Славу, хотела от него родить.
   И никто ей не сказал: дура, еще тысячу раз так полюбишь, - потому что некому было сказать, потому что никто толком ничего не знал.
   Смешно. Сколько было еще впереди горестей и проблем, а Катя сидела и не могла работать, потому что в лесу таял снег, шла весна, пора было собираться в горы - но теперь этот путь был заказан для нее и надолго.
   После обеда, словно в утешение, поднялся неистовый ледяной ветер, давненько такого не было. Он устроил настоящую метель, вытряс снег с деревьев, сдул с крыш и закружил все в воздухе. Стоило только выйти из леса, как ветер налетел, вынырнул из-за домов и едва не сбил с ног. Вздохнуть невозможно было под его напором.
   Ну и погодка.
   Катя шла быстро, по сторонам не смотрела. Черт бы побрал эту погоду и все на свете!
   Кто уж там толпится на остановке, Кате было и вовсе безразлично. Ей ведь не ехать, она просто дорогу на светофоре переходила, ждала, пока зеленый загорится.
   А кто-то отделился от остановочной толпы и взял Катю за руку.
   Она вздрогнула, оглянулась - и выдернула свою руку из чужих пальцев.
   - Что тебе нужно?
   - Катя...
   - Я же сказала, что не хочу с тобой разговаривать!
   Кате показалось, он выругался. Лицо у него было злое.
   Усталое.
   Растерянное.
   - Катя, почему ты мне не сказала?
   - Это не от тебя! - бросила яростно, отвернулась.
   Она бы ушла, но зеленого все не было. Не под колеса же кидаться.
   - Кать, давай поговорим.
   Катя на него не смотрела, ей казалось, что не смотрела. А все равно видела - Слава без перчаток и в тонкой куртке, одет не по погоде совсем.
   - Катюша, постой, давай поговорим.
   Уйти? Подошел дребезжащий трамвай.
   - Давай покатаемся, - сказала Катя.
   Разговаривать на этом дурацком ветру все равно было невозможно, а домой Славу вести - совсем замерзнет, пока дойдет.
   Втиснулись в салон с толпой пассажиров, и Катя сдернула перчатки, сомкнула Славкины ладони - погрела их в своих руках.
   Трамвай поехал.
   - Кать, что ж ты мне не сказала?
   - Не хотела, - сказала она тихо. В лицо Славе не смотрела.
   - Катюш... Ты как?
   - Нормально.
   - Кать... Замуж за меня выходи, а?
   - Ты вроде женат.
   Трамвай остановился. Пассажиров стало еще больше, трамвай вежливо прикинулся резиновым. Катю и Славу оттеснили к окну.
   - Мы уж почти три месяца как развелись.
   Кате, ей-богу, чуть плохо не стало. Слюна стала такой вязкой, Катя еле сглотнула. И мысленно прокляла Светку: если ему проболталась, то почему ей, Кате, ничего не сказала о его разводе?
   Сказала совсем тихо, тише некуда:
   - Из-за меня?
   - Из-за себя, Катюша. Из-за себя.
   А трамвай катился себе - рывками и толчками - мимо замерзших прохожих, мимо серых домов и безлистных деревьев.
   - Выходи за меня, Кать.
   - Давай выйдем. А то уехали чет знает куда.
   На следующей остановке вышли.
   - Я не хотела тебя разводить! - вдруг закричала Катя на всю улицу, - Я не хотела тебя разводить!
   Кто-то из прохожих оглянулся, но Кате это было до лампочки. Один раз по городу пройдись с огромным рюкзаком да в походном прикиде, точно все равно станет, кто там из окружающих что о тебе думает.
   А сейчас ее волновал только Слава.
   - Катя...
   - Ты еще скажи, что я здесь не при чем. Что вы плохо жили, что терпеть друг друга не могли.
   - Катя, угомонись.
   - Беременным можно, ясно? Мне все можно.
   - Черт, ты почему мне не сказала? - заорал он в ответ, - Я же тебе не чужой, да? Я имею право знать, в конце-то концов!
   - Да мне плевать, на что ты имеешь право. Ты думаешь, я, что, это планировала? Я, блин, теперь черт знает сколько времени никуда не поеду!
   Аж слезы брызнули - так жалко себя стало. Два или три года - совсем без походов, да и после...
   - Катюш, ты что? Катюшка, успокойся.
   - Я - хочу - в горы! Как ты не понимаешь?
   Слава схватил ее и обнял - неожиданно и так сильно. Катя уткнулась лицом в его куртку и всхлипнула.
   - Катюшка, я понимаю. Мы тебя отвезем, хочешь? По белорецкой трассе покатаемся.
   - Ты же не водишь машину.
   - Олежа водит. Или Русого снова за руль посадим.
   - Им делать нечего, только меня катать.
   - Дурочка ты, Кать. Покатаем мы тебя. Где захочешь.
   - Сам дурак, - буркнула Катя.
   Подъехал трамвай. Они залезли, и Катя вдруг спросила:
   - А Руслан разве водит машину?
   - Водит.
   - У него же нет.
   - Он пару лет назад в аварию попал в серьезную. Ты, может, даже слышала. Тогда на Менделеева несколько машин столкнулись. Вся Уфа, кажется, знает. На одной еще студенты из Нефтяного института ехали.
   - Угу. Помню. Он, что, там тоже был?
   - Ну. Ауди, которая кувыркалась, это его была. Он с тех пор вообще решил за руль не садиться.
   - Что, он водит плохо?
   - Да нормально водит. Ты мне так и не ответила, Кать.
   - А жить мы где будем? Я тебя в однокомнатную к бабушке ведь не приведу.
   - В общаге, где. Где я живу, по-твоему?
   - Это ты меня в общагу зовешь? - Кате внезапно стало легко. Будто гора с плеч упала - а почему, не поймешь.
   - А что?
   - Ничего. Я девушка с приданным, у меня палатка есть!
   - Ну, значит, не пропадем.
   Катя так смеялась, что на нее стали оглядываться.
   Ах, как просто все становится, когда перестаешь ценить материальные блага. А Катя всегда этим страдала - не умела расчетливо жить. Вроде и пыталась, а все равно не выходило.
   Бабушка все ворчала, что только в советское время можно было дурью маяться, а сейчас жизнь изменилась. Но для Кати жизнь так и не изменилась с тех пор, разве что цены на электрички стали выше, тушенка - хуже, а рюкзаки - гораздо удобнее.
   А жизнь - жизнь она ведь в ценах не измеряется. Жизнь - это родные и друзья, их горести и радости. Пройденные километры, закаты и рассветы. Любовь.
   Любовь.
  
   Проходила весна, хмурая, ненастная. Дожди то начинались, то прекращались - осенние какие-то, невеселые. Весной должны проливаться бурные ливни, а не моросить целыми днями этакое безобразие.
   А с другой стороны, как они умывали и успокаивали душу - эти дожди. Все, казалось, можно вынести, пока они идут.
   А выносить было что. В дом неожиданно зачастил дядя Вадим, мамин бывший одноклассник. Ленка помнила, как отец однажды с ним дрался - давным-давно, и с тех пор она дядю Вадима не видела. А тут вдруг опять возник откуда-то.
   Когда он впервые остался на ночь, Ленка плакала в своей комнате до самого утра. Ей казалось: это не отец предал их с мамой, нет, это мама предает и отца, и ее, Ленку. Что-то явно разваливалось. Что-то разваливалось, весь мир разваливался, медленно и неотвратимо. Бояться и протестовать было бессмысленно. Все равно от Ленки ничего не зависело.
   И она вставала утром, и раздергивала шторы, а за окном сеялся дождик - и вроде становилось не то, что легче, а немножко все равно. Все равно ничего не изменить.
   Жизнь шла, не останавливалась. Без отца в квартире было пусто, но порой казалось, что эта пустота было всегда.
   А в тот день похолодало. С утра шел дождь, он поредел и постепенно иссяк. И вдруг в сером воздухе, словно из ниоткуда взявшись, замелькали редкие снежинки.
   Ленка отошла от окна, и тогда мать тихо сказала:
   - Твой папа женится.
   Ленка встала как вкопанная.
   - Мне дядя Олег сказал. Она беременна.
   Не нужно было объяснять, кто это - она.
   Но его предстоящая женитьба смутила Ленку гораздо меньше, чем то, что он от семьи ушел. Это было уже больше похоже не ее отца, каким Ленка его знала. Конечно, он должен был жениться, если женщина от него беременна. Не одной же ей растить ребенка.
   А ты - не ребенок? А я... а я уже выросла.
   Лена сама себе удивилась. Она, оказывается, выросла.
   В конце мая и впрямь оказалось, что выросла. Ленка с Наилем пошли гулять в парк. Денек был неясный, облачный. Но воробьи были на редкость оживлены. Они сидели на деревьях, перепархивали с ветки на ветку, щебетали. Каждое дерево было полно этим щебетанием, все небо было полно этим щебетанием. Не тепло было, и не холодно, а как-то непонятно.
   Ленка сидела на бревне и сминала банку из-под пива.
   - Лен, - сказал Наиль, - а давай поженимся.
   - Ага, прям завтра, - откликнулась она язвительно.
   - Лен, я серьезно.
   - Ты с ума сошел?
   - Почему? Я работаю. Жить есть где, у нас дедовская есть квартира, мы ее сдаем сейчас. Ну, так что?
   Ленка вдруг страшно испугалась. Это происходило с ней всерьез, здесь и сейчас - ей предлагали выйти замуж. Весенний лес плыл и качался, звенел птичьими голосами.
   Мама восприняла это известие до странности буднично. Лена ожидала скандала, но мама сказала только:
   - Не вздумай институт бросить. Детей сразу рожать не обязательно. Или ты уже?
   - Нет, мама.
   - Ну и правильно. Нечего. Ты еще молодая. А если вдруг, возьмешь академ, потом перейдешь на заочное. Образование - это главное.
   Свадьбу назначили на седьмое августа. Познакомились с родителями Наиля, тихими, пожилыми, до странности доброжелательными.
   И на душе у Лены становилось все спокойнее. Казалось, теперь жизнь, наконец, входит в спокойное - правильное! - русло.
   И впервые за долгое время у Ленки в душе воцарился покой.
      --
   Какой покой и тишина вокруг! Утро невероятное.
   Утро - в долине ручья меж двух взгорьев. Впереди склон, с которого они спускались вчера, он почти безлесный, только на самой вершине показываются деревья. Две дороги пересекают склон и сходятся в долине, возле ручья. Тот склон, что за спиной, выглядит совсем иначе - и почти не похож на склон. Так, подъем небольшой, а за ним начинается лес, и дальше уж ничего не понятно.
   Ручей здесь маленький и бурный, берега заросли ивняком. Топкие берега. Вокруг - поле, местами переходящее в болото.
   Солнце всходит прямо по течению ручья. Трава полна росы, Светка вымокла по колено, пока ходила умываться. Джинсы, кроссовки, носки - все мокрое, будто она в речку ныряла. Роса переливается на солнце. Кажется, все поле усеяно бриллиантами. Солнце поднимается потихоньку, карабкается на небо. А небо - ясное, бледно-голубое. Сосны сияют - красноватые стволы, нежно-светлая зелень крон. Палатка возле сосен кажется совсем маленькой.
   И тихо-тихо вокруг. Никого нет. Только золотистое, слегка оранжеватое солнце, трава, унизанная бриллиантами, красноватые сосны.
   Утро дышит свежестью. Оно непередаваемо, это утро - такое нежное, чистое, холодное.
   Все-таки привычка рано вставать в походе дарит больше, чем отнимает. Ну, что ты теряешь - пару часов сна в душном замкнутом пространстве, под пологом, на котором за ночь осели капли конденсата? А приобретаешь - бесценные сокровища.
   Ну, вот - здесь местность самая обычная, ничем не выдающаяся, да и была тут Светка несколько раз. Как Игнатьевскую пещеру ездили искать, так каждый раз тут ночевали. С третьего раза нашли. Оказалось - ничего особенного, обычная пещера, маленькая очень. Впрочем, Светка пещеры вообще не любила. Вот дорогу туда искать - было забавно. Знаменитая ведь пещера и далеко не в глуши, из окрестных городков туда аж на машина ездят. Но по шоссе ноги бить - нема дурных, и ходили они отсюда, со стороны города Сим, по лесам, горкам и пойменным болотам.
   Самое смешное, что Свете эта дорога даже нравилась. Гор здесь толковых нет, они восточнее, и окрестности обжитые, но все равно на этом пяточке в двадцать километров чувство оторванности от всего мира - возникает само по себе. Трава выше человеческого роста, акация на каменистых склонах...
   В общем, не первый раз Светка здесь ночевала, а вот утро такое - впервые видела. И может, единственная вообще его видела. Тихо ведь, нет никого. Русый еще дрыхнет - на удивление. У него ж бессонница постоянная, он и в городе-то по полночи колобродит. Поэтому-то Света и не любила у него оставаться: все равно ведь выспаться не даст.
   Она вернулась к палатке. Сделала два кадра, приканчивая пленку.
   И палатку они постоянно ставили в одном месте, и в этот раз Светка Руслана тоже сюда привела: подальше от ручья и поближе к лесной опушке.
   Н-да. Знакомое место. Светка почему-то вспомнила, как однажды к ним сюда пришел ночной гость - парень странный, о Шевчуке рассказывал много и о Чечне. Пел. Обещал вернуться утром и не вернулся. Еще, помниться, возмущался, что его, Илью, многие татары Ильясом зовут. Света тогда хотела сказать, что вот назвали же ее, татарку, русским именем - и ничего, живет, не умирает. Почему же наоборот - считается таким уж обидным? Но что-то не сказала. А ездили они тогда большой компанией: двое молодых компьютерщиков, пацанов двадцатилетних, да девчонки-метеорологи, да Тимур с Витьком. Странное воспоминание - впрочем, не удивительнее многих других.
   Кроме гор, покоя и безмерных красот, походы еще одно дарят - встречи с разными людьми.
   Светка слышала, как вжикнула молния палатки, поэтому, уже не стесняясь, во весь голос запела, как пел здесь когда-то их ночной гость: "Что такое ветер...".
  
   А ночь так тиха и неизъяснима,
   В ночи к нам приходит человек из Сима.
   Садится меж нами, как свой, не пугая.
   Рок русский пред нами как книгу листает.
  
   Надтреснутый голос взлетит над поляной.
   Кому-то он странный, кому-то он пьяный.
   А может, и это, и то понемногу...
   Нам рано вставать, нам же завтра в дорогу.
  
   А кто ты, откуда? - Да местный, из Сима.
   Черты непонятны и неуловимы.
   И в свете костра он то ангел, то бес -
   На землю святую да с грешных небес.
  
   В Игнатьевке был? - Да, конечно, бывал.
   Еще я, ребята, в Чечне воевал.
   Ах, если б тогда расспросить бы подробно!
   Да кажется все, что сейчас неудобно.
  
   А утром: кто был? - да один приходил,
   Он про Шевчука нам всю ночь говорил,
   А после ушел, и уж кто его знает,
   Быть может, он здесь на тарелке летает.
  
   И байка с тех пор меж туристов пошла:
   Здесь призраки бродят, такие дела.
   А он мотоцикл завел потихоньку
   И в город поехал за Лысою горкой.
  
   Руслан послушал и сказал только:
   - Она же Шишкой называется, эта гора.
   - Нет, Лысой.
   - Лысой Шишкой?
   - Не. Их две: Лысая и Шишка. Вершинки две. Хотя, честно говоря, я так и не поняла, есть ли у этого холма вообще вершины. Он же вроде плоский.
   Руслан хмыкнул и пошел за дровами.
   Они были только вдвоем: на вчерашний вечер, сегодня и завтра - только вдвоем во всем мире. Нет, возле Игнатьевки, конечно, народу будет полно, там всегда - как сабантуй, но все равно... Вдвоем. Наедине.
   Света улыбалась - сама этого не замечая. С ним вдвоем в походе было все равно, что одной: нет, не одиноко, а безмятежно. Не приходилось под кого-то подстраиваться.
   После быстрого завтрака двинулись по рытвинам и заболоченной траве к дороге, ведущей в лес. Всего-то двадцать метро пройти, а попрыгать пришлось изрядно: колдобины жуткие.
   Тут наверху, со стороны города Сим, показались люди. Они начали скатываться вниз группками по двое, по трое. Светка пыталась их сосчитать, но их оказалось неожиданно много - и на седьмом она сбилась.
   Конкурентов ждать не стали, поднялись по дороге и вошли в лес.
   Лиственный лес скоро сменился чистым сосняком. Потом на дороге встретили табличку с надписью "валка леса", которую издалека Светка прочитала как "волколаки". В этом лесу с непонятными кучами хвороста легко было представить, что живут где-то здесь волколаки и таблички вешают, предупреждая о своем присутствии.
   Света пыталась увести Руслана по обходной дороге, по которой ездили КАМАЗы на ту самую валку леса, но Руслан воспротивился и потащил ее искать другую дорогу.
   - Я ж тут был, еще в школе, тут точно можно напрямик пройти.
   - Можно, - согласилась Светка, - Мы и напрямик тут тоже ходили. Весь обрыв вдоль и поперек испахали, пока нашли, где спуститься.
   Прошли по зеленой, просто изумрудной какой-то полянке с отдельно стоящими соснами, потом неожиданно вломились в довольно густые еловые заросли. Впрочем, тропу, ведущую с обрыва, Руслан отыскал довольно быстро.
   - Ну, склероза у тебя еще нет! - и пригнулась под его рукой, поскакала вниз.
   - Светка, убьешься!
   - Фигли! Я летучая!
   - Ага, конечно, - буркнул он, спускаясь следом.
   Тропа здесь была - почти вертикальная. Светку почти не видно было за листвой: рюкзак зеленый, куртка защитная, старая Русланова. Н-да. Туристы по правилам должны в яркое одеваться, чтобы, если что, их найти можно было легко. Поэтому, наверное, все камуфляж и носят.
   - А ты ползучий! - донеслось снизу.
   - Я скрипучий.
   И она тут же появилась, взбежала по камням:
   - Русый, у тебя болит что-то?
   - Не, я не проснулся просто.
   - Русый, да ты че?! Ты спать научился, что ли?! - завопила она радостно.
   - Ты что орешь?
   - Я?! Я еще громче могу! А хочешь, я тебе оркскую песенку спою? "Ругают нас за скверные манеры, мол, орки дивных песен не поют. Еще бы, только выйдешь из пещеры, так те же эльфы схватят и убьют".
   - Светка, ты себя всегда так в походах ведешь?
   - Ну да, жди, - сказала она уже нормальным тоном, - Я очень серьезная, это ты на меня плохо влияешь. Я, пока с тобой не познакомилась, вообще такая паинька была!
   - Конечно. Кто мне рассказывал, как кому-то чуть деревянным мечом голову не снесли?
   - Да? А кто мне рассказывал, как в семь лет моторную лодку угнал?
   Слово за слово - все-таки спустились. Небольшой бурный ручеек тек меж двух крутых склонов. Здесь он был затенен, а выше по течению тек под солнцем - и вода играла и переливалась, будто прозрачная радуга.
   Света наполнила флягу, а Руслан долго умывался, пытаясь прогнать дремоту.
   Света опять на весь лес загорланила про бедных орков, которые хоть не белые и пушистые, а тоже жить хотят.
   - Твое? - спросил Руслан.
   - Не, на Зилатконе слышала. Забавная песенка, да?
   - Да уж.
   Тропа, ведущая вверх, была уже не такой крутой, шла по распадку. Следующий ручей был пересохшим. Там тропа потерялась, и они пошли вверх вдоль сухого русла - широкими и плоским каменным плитам, по осыпающейся глине.
   - Мне кажется, я родилась старой, - сказала Светка, - Знаешь, недавно какую-то книжку читала, так ерундовую, но мне что запомнилось...
   - Что?
   - Ну, что есть люди, которые в детстве кажутся очень взрослыми, а потом всю жизнь кажутся детьми. Я-то раньше думала, что я всегда буду такая - слишком взрослая. Я ведь молодой себя никогда не чувствовала.
   - А я - наоборот. Ну, не чувствую себя на сорок.
   - Знаешь... Ну, я не знаю, как объяснить. С одной стороны, я знаю, что мне скоро двадцать шесть, а там недалеко и до тридцати. Я очень чувствую, как - ну, статус мой меняется и все такое. И мысли меняются. Я чувствую себя - не девочкой, я чувствую, что я - женщина, что мне двадцать пять. Но вот вместе с этим я чувствую себя молодой. Будто мне можно дурачиться и делать глупости. Я раньше была чрезмерно серьезной, душевно старой.
   - Может, твоя книжка права?
   - Хорошо, если так.
   - Ну, значит, в старости мы пойдем в детский сад.
   - Тебе уже можно пойти. Я тебя буду водить по утрам, ботиночки зашнуровывать.
   - Светка!
   Она прыгнула в сторону и побежала по лесу, а лес здесь был такой - нехоженый, бурелом, паутина. Руслану бежать мешал рюкзак, слишком большой по сравнению со Светкиным. Весь основной груз он взял себе, хотя Светка и сопротивлялась. За каждый грамм билась до последнего. Перегружали рюкзаки уже в электричке.
   Наконец, они вырвались из леса - показалось сначала, что на поляну. Но оказалось, что на просеку. Солнечный свет ударил по глазам.
   Света скинула рюкзак и сидела на нем верхом. Руслан подошел и тоже рюкзак снял, сел рядом.
   Жарко было. Просека шла перпендикулярно их маршруту. Старая, похоже, была просека. Длились глубокие заболоченные рытвины и небольшие возвышения, на которых росли робкие осинки. Трава вытянулась где по пояс, а где и выше. Цвела душица - здесь ее было много. Жужжала всякая насекомая мелочь.
   Руслан лег - ногами на рюкзаке, головой - на Светкиных коленях. Жара была просто неимоверная.
   - У тебя вода осталась?
   Света сунула ему в руки флягу.
   - Свет, я посплю немного?
   - Спи, - и накрыла ему лицо панамой.
   Руслан убрал панаму.
   - Свет?
   - Что?
   - А давай уедем?
   - Куда? - удивилась она.
   - Знаешь, я когда на инструктора сдавал, мы через Зильмердак шли. И отшельников там встретили. Представляешь, старика со старухой. Они там совершенно одни, вокруг же вообще там жилья нет. Ты бы хотела так?
   - Ага, я помню, ты рассказывал, как их зимой по самую крышу заметает, и они из избы не выходят совсем.
   - Хотела бы?
   - Ну... Если не прям так. А просто подальше ото всех - да. Я не знаю, как сейчас, но в детстве я об этом мечтала.
   - А давай уедем, а?
   - Ты серьезно?
   - Угу.
   - Жалко, что не выйдет, - сказала Света тихо, - А я бы хотела. Я всегда чего-то такого хотела.
   - Думаешь, не выйдет?
   - Можно в саду у нас пожить. Там здорово. И на работу ездить не далеко. Жалко, там только летом можно. Раньше мы и зимой там бывали, а сейчас - уродов много всяких по садам лазает. Увидят дорожку к дому и привет.
   - А ты отпуск сейчас можешь взять?
   - Могу, наверное. А что?
   - Ну... Может, на Машаки пойдем?
   - Вдвоем?
   - Ты как хочешь. Не хочешь вдвоем, давай возьмем кого-нибудь.
   - Ты дурак, я хочу! На Машаки? На неделю?
   - На две, наверное. Чтобы не спеша побродить. Из Белорецка пойдем - в Челябинскую область выйдем, уезжать будем оттуда.
   - Ты сможешь все дела бросить?! На две недели?!
   - Смогу.
   - Русый, я тебя люблю!
   - Да ты что?! - засмеялся он.
   - Журболото! Зубатки! Кумардак с Машаком!
   - Эротично, да.
   - Эротично? Это Атыш какой-нибудь - эротично. А это ж просто крутое порно! Я же там не была, ты что!
   - Ты на Машаке не была?
   - Нет, на Кумардаке была, а дальше не дошли. А больше и не доходили. А там альпийские луга, говорят. Всегда хотелась. Просто ехать туда далеко. Ну, и дорого. На пассажирском же, не на электричке. Вот и не получилась никак.
   - Угу. Так ты поедешь?
   - Нет, не поеду. Ни за что не поеду!
   И легла рядом, ногами на него рюкзак, головой - на свой.
   - Свет, мы тут с тобой испечемся.
   - Ага, зажаримся.
   - Может, пойдем?
   - Ты же спать хотел.
   - Перехотел. Я пить хочу.
   - Ты уже всю воду выпил.
   - Знаю. А там, внизу, целый Сим течет.
   - Ходют кони-и, - запела она, запрокинув голву, - над рекою-у! Ищут кони-и водопою-у! А в реку не идуть! Больно берег кру-ут!
   - Ох, и голосина у тебя.
   - А то ж!
   - Может, пойдем, а?
   - Я только легла, уже вставать? Нет, ты деспот.
   - Подожди, я тебя еще научу, как надо в походы ходить.
   - Много вас, учильщиков. Что надо всех замучить, не кормить, не поить, и всегда говорить, что конечная цель - за поворотом, это я и так знаю. Этому всех учат. Передают сакральное знание из поколения в поколение.
   - Вставай давай.
   Пошли дальше. Нашли дорогу, уходящую в лес. В тени стало легче и веселее. Потом Руслан уверенно свернул влево, на расчудесное чудо, которое Светку давно уже ставила в тупик: абсолютно прямая дорога спускалась по крутому склону. Выглядела дорога так, будто по ней ездили, но представить, какая ж машина может проехать по этакими камням, было непросто. Да и уклон слишком крутой.
   И тянулась эта дорога километра на полтора, почти до самого Сима.
   Света спускалась, а мыслями была уже не тут. Неужели он действительно все бросит - на целых две недели? Господи, вот это будет - как это будет здорово! Вдвоем.
   В группе - это было бы не то. В группе - все впечатления откладываются где-то внутри, и только после похода можно их осмыслить. А здесь - остановятся, где захотят, а не там, где большинству приспичит. Пойдут, когда захотят. Маршрут можно по ходу менять.
   Свету само присутствие Руслана не напрягало и не радовало. Она к нему привыкла очень, да и видела последнее время чуть ли не каждый день. Моталась после работы через полгорода - потому что, если не поехать, Руслан обижался.
   Вот и выходило: радостно не потому, что с ним наедине, а потому, что никого чужого нет.
   Спускаться было не легче, чем на пройденных склонах. Там уклон был круче, но зато идти было не так долго. Здесь - ноги просто уставали от длительного напряжения. Да и поверхность неровная, где рытвины, где еще что.
   - Здесь зимой, наверное, на лыжах хорошо... - начал Руслан.
   - Ага. Берешь разгон и перелетаешь через Сим.
   Потом встретили березу, лежащую поперек склона, и Светка фыркнула:
   - Это для лыжников. Не успел пригнуться - кисир башка. Смотри, вон пластиковая бутылка на дереве. Здесь сворачивать нужно. Куда ты разогнался? Я же говорю, здесь надо сворачивать.
   - Идем, я тебе покажу кое-что. Потом снизу на тропу выйдем, там можно.
   - Ладно.
   Спустились еще метров на сто. Руслан неожиданно остановился.
   - Смотри.
   Света остановилась у него за спиной и обняла его - за рюкзак и плечи.
   Дорога разрезала лес, и в этом просвете вздымался противоположный берег Сима. Самой реки не было видно, она скрывалась далеко внизу. Ей-богу, даже зная, что самые высокие здесь горы достигают отметок не больше 700 метров, все равно нельзя было не впечатлиться этим видом. Конечно, это не Белорецкий район с Иремелем, Большим Ямантау и кучей тысячников, это - почти предгорья. А все-таки вид был по меньшей мере - солидный.
   Света стояла выше Руслана. Опустила взгляд на его затылок, на выгоревшие до белизны короткие волосы. Вспомнила почему-то, как сказала Гульфие, что глаза у него серые.
   А были они - не серые и не зеленые, а всякие. Иногда почти карие. Но и зелеными часто казались. И что тогда соврала?
   Родной запах. Волосы, неровно лежащие на затылке. Все так знакомо, все такое привычное. Близкое. Родное.
   Так я люблю его, что ли? Света почти удивилась. Люблю?
   Да.
   И ничего не сказала, только запомнила это открытие.
   Я.
   Тебя.
   Люблю.
      --
   Раньше она думала, что перед свадьбой жених с невестой только и занимаются тем, что говорят: "я тебя люблю", - говорят до бесконечности. Но оказалось, что готовиться к свадьбе - это нелегкий труд.
   А тут еще одно все не давало Лене покоя.
   - Мам...
   - Да?
   - Мам, я... Я хочу папу пригласить на свадьбу.
   Мать молчала.
   - Мам, понимаешь...
   - Конечно, пригласи. Он живет в шестом общежитии, на Аксакова, знаешь?
   - Знаю, - сказала Ленка, - Я схожу к нему.
   Пошла на утро. У вахтера спросила, как найти Ярослава Владимировича. Дошла до нужной комнаты, подняла руку постучать, но вместо этого просто толкнула дверь.
   Маленькая комната была залита жарким августовским солнцем.
   Острый запах перегара. Дядя Руслан спит на кровати. Отец сидит за столом, опустив голову на руки. Старый заношенный тельник. Водочные бутылки.
   День ВДВ же вчера был. Ленка вспомнила привычно, подумала только: что же они в городе, они же всегда в этот день уезжают...
   Отец поднял голову, встал. Ленка смотрела на него во все глаза. Не виделись они полгода, а казалось - целую вечность. Ленка смотрела и не узнавала его.
   Она словно впервые увидела его по-настоящему. Не папу, который катал ее на санках и учил играть на гитаре, а просто - человека.
   И он показался ей таким молодым! Ведь ему сорок лет, вдруг поняла Лена, - всего сорок лет!
   Худощавый, смуглый. В черных волосах седина, а лицо - такое жесткое, странное. Это ее отец? Это - ее отец?
   Ленка осознала, что он - человек, такой же, как он сама. И у него есть своя жизнь. Он тоже может любить и не любить, чего-то хотеть.
   - Папа, я замуж выхожу, - сказала она шепотом, - Я тебя на свадьбу... Ты придешь?
   Она отчего-то оробела.
   А он смотрел на нее измученными, сумасшедшими глазами. Что-то было с ним, что-то пьянило его сильнее водки.
   - А у тебя братишка вчера родился, - наконец, выговорил он.
   Ее отец. Такой молодой. Такой... как странно, как безумно - Ленка видела его насквозь в ту минуту, и он был счастлив, и стыдился перед ней.
   - Десантником будет, - только и сказала Ленка.
   Отец засмеялся измученно, счастливо.
   - Папочка, - Лена всхлипнула и обняла его, прижалась к пропотевшему тельнику.
   Что со мной? Я - выросла. Это значит, я - выросла?
   Папочка!
   А солнце в августе такое жаркое...
  
   (ВСЕ СОБЫТИЯ И ГЕРОИ ВЫМЫШЛЕННЫЕ)
  
Оценка: 8.00*3  Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Ю.Иванович "Оскал фортуны" А.Сухов "Меж мирами скользящий" О.Бондарев, Ю.Бурносов "Фолиант смерти" Ю.Набокова "Шерше ля вамп" Н.Андреев "Гром победы раздавайся!" А.Егоров "Пентхаус" О.Демченко "Докричаться до мира" Е.Малиновская "Кодекс убийцы" Е.Картур "Суровые вампирьи будни" А.Одувалова "Ожерелье Лараны" Д.Дашко "Гвардеец" П.Корнев "Последний город" Р.Хаер "Идеальное Дело" А.Глушановский "Путь Демона" Т.Форш "Игра Лучезарного" В.Коваленко "Камбрия - навсегда!" М.Палев "Кольцо Соломона" В.Куличенко "Клуб города N" В.Зыков "Владыка Сардуора" С.Бадей "Лукоморье. Каникулы боевого мага" В.Контровский "Остановившие Зло" С.Баталов "Новобранцы" Е.Клещенко "Птица над городом" И.Эльтеррус, М.Суворкина "Желтый меч" Д.Удовиченко "История Бастарда. Верховный маг империи" С.Птаха "Расшифрованный Исаев"

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"