Знаю, что не имею права так говорить, но скажу еще раз, если потребуется. Планета действительно неприятная, третий уровень развития, государственная разобщенность, войны. А коль войны, значит, вызывай Мирчу, меня то есть.
Работать открыто здесь невозможно, так что это моя вотчина по определению. Видно, кроме художницы, еще и актриса во мне пропала, коль так любят меня посылать на работу под прикрытием. Ассоциации ведь не объяснить, что я устала от этого, просто устала...
Карим - неприятная планета, но самая обычная. Ей-богу, побывал на одной такой - считай, что на всех побывал. И никогда б я не подумала, что со мной Карим сотворит такое.
Она ж мне душу перевернула, планетка эта паршивая.
Не больно-то их любят, если честно. Их, волчат королевских, вообще не больно-то любят. А иначе как? Вот взять меня, я пять лет в армии, и званье себе выслужил, и место теплое вполне, а пацан, который не брился еще ни разу, так тот выше меня оказывается. Офицеры ему козырять не будут, а мне так положено. Ладно, мы вроде как с Рысем характерами сошлись, а так бы просто невыносимо было.
Но с другой-то стороны, я в армии пять лет, он - все пятнадцать. Парнишка-то он неплохой. Не любят просто диверсантов. А волчата, они и вовсе странные. Их же с раннего детства натаскивают, малолетних сирот в эти Королевские диверсионные училища собирают, дрессируют лет этак с трех. Он мне кое-что порассказал, выходит, их почти как офицеров готовят, но покруче, с диверсионным этим уклоном.
А вообще, Рысь - парень был нормальный. Его как к нам прикомандировали, так ко мне и подселили. И ничего, нормально все было. Тихий он был. Уравновешенный, вот что. А так - ничего, и выпить не дурак. Баб вот не очень любил, это точно. Но ничего такого, а просто пришлось ему в жизни от баб натерпеться.
А тут слух прошел, что баба к нам крутая приехала. Есть такая, Алой кличут, кликуха у ней, значит, такая. Ну, или позывной. А то я знавал одного, спрашиваешь, какая, мол, кличка у тебя, так он обижается натуральным образом. Позывной, мол, не кличка. Так что люди разные бывают.
Слухи ходят, что эта Алая и есть тот, значит, человек, который новую шифровальную машину у рианцев увел, и много еще чего про нее рассказывают. Ну, и к нам эту бабу тоже каким-то ветром занесло.
Только мне, значит, это все пересказали, как вестовой прибегает - Рыся искать. Ну, думаю, не иначе как Алой наш Рысь понадобился. Если она тут своим диверсантством заниматься собралась, то без Рыся ей точно не обойтись, у нас-то тут артиллерия, а чего тут Рысь делает, так этого я не знаю. Через границу он шастает взад-вперед, это знаю, а зачем и почему - не мое это дело.
В общем, вестовому я популярно объяснил, что Рыся нету, что на операции он с соседями нашими, и полковнику это прекрасно известно. А баба эта Алая пущай подождет, потому как Рысь баб в принципе не терпит и всех их шлюхами считает.
Как его на самом деле звали? Рыся, что ли? Илью Расло, вот как его звали. Илью Расло.
Казалось бы, ничего нет проще, чем определить возраст человека. Но, ей-богу, я долго думала, что он мой ровесник. Голос у него был низкий, далеко не мальчишеский. А лица я толком и не увидела, маскировочный крем, все-таки. Даже когда нас знакомили, он только с операции вернулся, даже умыться не успел.
А потом довелось как-то раз, разглядела - кожа хоть и обветренная, а все равно нежная, девичья. Тогда-то я и спросила.
- Восемнадцать, - сказал, - будет скоро.
Я прикусила губу. Не так уж это и мало, восемнадцать лет, когда страна твоя находится в состоянии войны. Самый ходовой возраст в некрологах.
Через границу он меня сводил играючи. Я до этого с королевскими волчатами не сталкивалась, а выучка у них, оказывается, не хуже, чем у нас.
Я уехала.
Потом снова приезжала, и снова с ним работала. Рысь - он профессионал был, дай боже каждому. И еще он лучший был из всех моих напарников, а уж сколько их у меня было за все эти годы и планеты. Не в том дело, что он работал хорошо, а в том, что мне с ним - хорошо работалось.
Этого я ему так и не сказала. Хотела сказать, да все как-то не до этого было.
Ему бы пару лет в институте развития да координаторские курсы, он бы еще до двадцати пяти первую категорию получил, а то и нулевую. Это я, бесталанная, к своей второй шла долго и трудно, Рысенышу все бы играючи давалось. Только пока планета закрыта, ему этого все равно не светило. Если б с ними официально был контакт установлен....
Мы как-то застряли возле границы, ни в ту сторону, ни в эту. К рианским погранцам инспекция не вовремя приехала. Мы отсиживались в амбаре. Ферм здесь полно, и половина уж года два как заброшены.
День был дождливый, холодный, тоскливый. Мы разговаривали еле слышно, и звук голоса сливался с шумом дождя. Странное ощущение - будто не человек с тобой говорит, а просто рождаются в твоей голове чужые невеселые мысли. Рысеныш рассказывал об училище, о том, что выпустили их досрочно, а было им по четырнадцать лет, самый молодой был выпуск за всю историю Королевских диверсионных училищ. А я - я сказала тогда, что мечтала быть художницей, что училась этому с детства. А повзрослела, и одно призванье на другое поменяла, и до сих пор не пойму, не сваляла ли я дурака. И я помню, Рысеныш еще тогда смотрел на меня очень странно - когда я говорила о том, что мне по ночам снится, что я рисую, рисую, рисую. А наяву год назад я чуть правую руку не потеряла, и чувствительность пальцев до сих пор полностью не восстановилась, и первое время я плакала и училась рисовать левой рукой, а потом успокоилась. Потому что пустое все это, и давно уже я не рисую по-настоящему.
- Просто я устала, - сказала я, - понимаешь, Рысеныш, я просто устала. Я постоянно лгу, я меняю маски. Об этом ли я мечтала в детстве? Кем я стала? Ради чего я стала этим?
Зачем я говорила ему это? Он-то слушал и видел Алую, а на самом деле это говорила я, координатор второго класса Мирча Збыховска.
Рысеныш только сжал мою ладонь. Я замолчала.
Этот мальчик всегда умудрялся быть взрослее меня.
Господи, он предназначен был для того, чтоб стать координатором, и толку от него было б куда больше, чем от меня. Мне надо было просто уволочь его с планеты.
Беда в том, что у меня еще были дела на Кариме.
И вот Рысеныша нет, а дела мои так и не закончились.
У Рыся, у него проблемы были с бабским полом - это уж точно. Причем на него-то дамочки западали через одну. Смазливостью он особой не отличался. Разве что глаза у него были - огромные зеленые гляделки. Не иначе как на это дамочки и покупались.
Его, кстати, за это Рысем и прозвали. Не за дамочек, а за гляделки его, ну, чисто кошачьи, даром что в темноте не светились.
С бабами у него сложно было. У волчат у этих многих так. Училища ихнее волчьи ЕЕ высочество опекает, а все знают, что принцесса у нас маленьких мальчиков шибко любит. А мальчики вырастают, и вся сладость бабская им поперек горла.
Единственное, что точно знаю - была у Рыся баба, которой бы он не противился, да она сама его не хотела. Он ее фотку с собой таскал, хотя им барахло свое все положено в расположении части оставлять. Не приведи господь, кто-нибудь их опознает, если в плен захватит. Волчата эти, они безвестными умирать должны. У них и формы своей нет, и знаков отличия.
Но эту фотку он с собой таскал.
Помню, когда Алая к нам заявилась, и Рысь с ней на задание сходил, а вернулся сам не свой. А потом как-то раз мы приняли на грудь, хорошо так приняли, и Рысь ко мне пристал. Скажи, мол, бывает так, чтобы один человек на другого так похож, что прям не отличить. Я говорю:
- Ну, ежели близнецы, то бывает.
А он мне:
- Да вроде и не близнецы. Возраста они разного, понимаешь. Эта помладше немного. А, черт! Прям наваждение какое-то.
В общем, чего я из его бормотания понял: Алая эта на бабу его любимую ну прям как две капли воды похожа, и лицо, и фигура, и голос, даже вроде как запах, уж не знаю, где он там их обеих нюхал. Но та, любимая его, значит, во-первых, старше, а во-вторых, армию не терпит, и нас всех за убийц держит. Художница она, значит, и даже известная. А эта, вишь, диверсантка. Я еще тогда сболтнул, что, мол, это судьба тебе подарочек подбросила. Если эта Алая по твоей диверсантской части, так, может, здесь-то тебе и обломится? Одно ведь дело делаете, глядишь, и сойдетесь.
А он так пригорюнился.
- Не все ж, - говорит, - на свете бабы - извращенки. Кто я для нее - пацан малолетний.
Я ему:
- Бабе важно, чтоб рядом мужик был, а не тряпка. А возраст значенья особого не имеет. Иному до пятидесяти сопли вытирать надо.
- Нет, приятель. Многие тряпок предпочитают.
И тут я сам покумекал: и точно, бабы многие любят, чтоб они мужиком командовали, а иначе ты им не нужен.
Только еще подумал я, если бабе ума хватает со снайперкой играться и наравне с королевским волчонком по лесам таскаться, то уж, наверное, ей тряпка вместо мужика не потребна. Хотя кто знает. Видал я таких, якобы сильных женщин, весь мир у них, значит, под каблуком должон быть.
Кто знает.
Меня привели в камеру под вечер, и камера была переполнена, и почему-то держали здесь гражданских вперемешку с военнопленными. И вдруг я увидела Рысеныша, а он сидел и улыбался мне разбитыми губами. Один глаз у него заплыл.
Меня и сейчас дрожь пробирает, когда я вспоминаю, какой у него был травянисто-зеленый, словно самое теплое лето, взгляд. Глупое сравнение, а другого у меня нет.
И вот мы сидели рядом и готовились умирать, потому что военных выводили пятерками и расстреливали. Мы сидели и ждали очереди - будто перед кабинетом стоматолога. Рысеныш что-то рассказывал мне на ухо, а потом вдруг спросил:
- Алю, ты - инопланетянка?
Он меня так звал. Птичка есть такая - алю, в столичных зоопарках ее разводят. Оперенье у нее алое.
Я думала, он шутит. Инопланетянка ли я!
- Я знаю, Алю, что в тебе что-то не то. Я во все могу поверить, и в то, что вас две таких на свете. Но ты... дышишь ты не так, как все.
- Почему - две?
- Потому что я знаю ее, я знаю Мирчу Збыховку. Ее многие знают, она известная в столице художница, ее картины в доме Ее высочества висят, а я бывал там. Ты в ее шкуру влезла, да неподрасчитала.
"Я знаю Мирчу Збыховку!" Меня аж затрясло. Да кто б я ни была, но имя-то мое - оно мое и есть. Его мне родители дали.
- Рысеныш, ты с ума сошел.
- Откуда мне знать, кто ты? Может, ты таракан в скафандре?
- Я не таракан, - сказала я.
- Ты уверена?
- Еще как.
И тут я увидела, что он улыбается.
- Чего вы хотите, Алю? Завоевать нас?
- Нет.
- Тогда чего?
- Понимаешь... если б планета отвечала определенным требованиям, мы бы контакт установили. А пока мы изучаем. И ждем.
- Унизительно звучит, Алю.
- Я знаю. Но это только так звучит.
- А как ты выглядишь на самом деле?
- Так, как выгляжу.
А он мне фотографию в руки - старую потертую карточку.
И пока я старалась не сойти с ума и утешала себя тем, что вселенная очень велика и в ней все возможно, Рысеныш рассказывал мне об этой женщине. О том, что любит ее с тех пор, как ему было пятнадцать, о том, как с ней познакомился...
Наверное, все возможно в этом мире. Но как удержаться и с ума не сойти?
А Рысеныш засмеялся:
- Не страдай, Алю, все равно мы сегодня умрем.
- Утешил, - фыркнула я, - Копией, знаешь, умирать не слишком приятно.
- Зато мне с тобой рядом умирать приятней будет.
- Чем с ней, что ли?
- Нет, просто - с тобой.
Странная история. В координаторской практике вообще не так много случаев, когда нас местное население раскрывало.
Но как страшно, как безумно страшно звучало для меня - "художница Мирча Збыховска". Моя давняя мечта, моя позабытая жизнь, заупокойная по моим картинам, заупокойная по моим снам.
Я ушла другой дорогой - от одной планеты к другой, от каменных стрел к оптическим прицелам, а двойник мой - Мирча писала картины.
Все мою рисование - наброски в блокнотах. Я упускала год за годом, и число ненаписанных мною картин становилось все больше, а она - рисовала за меня.
Обидно, господи, да мне просто обидно!
Я сама выбирала свою жизнь. Так неужели я просчиталась?
На расстрел нас не повели. Вошли ночью и полоснули по спящим автоматной очередью. Рысеныш в единый миг подмял меня под себя, вжал в пол, выдохнул в ухо:
- Лежи, дура!
Я чувствовала, как вздрагивало его тело. Еще минуту он дышал, а потом его дыхание затихло.
Я долго искала ее, расспрашивала его сослуживцев, тех, кто с ним учился. Я ее нашла.
Ее дом стоит над рекой, добротный трехэтажный дом, так похожий на тот, куда я в детстве приезжала на каникулы. Господи, я всего лишь хотела разыскать ее и сказать о том, что странный зеленоглазый мальчик, иногда попадавшийся ей на пути, любил ее.
Дом моих родителей стоит над Вислой. От реки его отделяет череда высоченных тополей. А вокруг до самого горизонта тянутся поля.
А здесь растет пшеница. И вместо реки за деревьями блестит гладь озера. Но точно так же убегает к дому извилистая тропинка, и точно так же крутится на крыше старый смешной флюгер.
Кто я? Кто она? Чей дом стоит предо мной?
Господи, я хотела всего лишь сказать ей, что Рысеныш любил ее, и ее, скорее всего, спасал он, закрывая своим телом, ее - не меня.