В ашинской электричке третий с конца вагон оказался пустым, словно конторские коридоры ранним утром, когда до начала рабочего дня остается еще часа два-три блаженной тишины.
Катин рюкзак Слава закинул наверх, на багажную полку, гитару пристроил там же, свой рюкзак утвердил на полу. Сходу сели играть в карты - на высоком туристическом рюкзаке тузы и шестерки ложились удобно, будто рюкзак именно для этой цели и был создан.
У всех нашлись неотложные дела на эти выходные. Катя маялась, не зная, что же теперь делать: она просто физически не могла сидеть в городе.
Просто время было такое - самое начало осени. Тепло и ветрено. Листья носятся в воздухе, листья шуршат под ногами. Желтизны больше на земле и воздухе, чем на ветках, деревья стоят все зеленые. И ветер! От ветра этого хочется плакать. Или петь и кричать, прыгать по улице. От ветра этого никуда не деться. Им полон весь мир. Бедные дворники метут тротуары, а листья взлетают и садятся на выметенные участки - такие осенние нахальные птички.
А птичий гомон! Короткие сумерки звенят от птичьих голосов, а с утра снова начинается этот концерт и длится весь день...
Когда и понять вечность, если не осенью?
И Кате не спалось по ночам и не сиделось днем на работе, а уж остаться в городе на выходные - об этом и подумать было страшно.
Только вот попутчики никак не находились. Катя готова была уже рискнуть и поехать одна: в конце концов, почему бы и нет, вон Галка из службы средств измерений который год одна в горы ездит. Правда, со странностями она, эта Галка, сорок лет, а все ищет себя, найти не может. Картины пишет, в церковном хоре поет, одна по горам шляется.
Но с ней ведь ничего не случается, так? И Катя почти готова была - поехать, коль нет спутников, так хоть одной...
А ночью с пятницы на субботу, ближе к полуночи, неожиданно дозвонился Слава, случайный походный знакомый. Он тоже искал попутчиков, рассчитывал на Катиных друзей.
Поехали вдвоем.
Карты были затасканные, грязные, с разбахрамленными краями. Думать ни о чем не думалось, все мысли сосредоточились на игре. Хотя, подумаешь, великая игра - в дурака перекинуться.
Казалось, вагон так и останется пустым. Но перед самой отправкой зашел крепкий старик с туристическим рюкзаком, а за ним пара - высокий парень и маленькая девушка. Один рюкзак на двоих. Почему-то они казались не просто парочкой, а именно мужем и женой.
Забежали несколько садоводов. Электричка, наконец, тронулась.
Ехали вдоль города, хоть и не видели его. Город был скрыт за скальными уступами и зеленым лесом. Сколько Катя в эту сторону ездила, каждый раз поражалась: сколько времени электричка идет, а все городские станции - Воронки, Черниковка, Шакша.
Людей в вагоне прибавилось. Зашла еще одна компания с рюкзаками и гитарой. Остальные все были садоводы - женщины в летних платьях, старухи с вытертыми колхозными рюкзаками, дети.
Катя пересела на скамью к Славе. Карты убрали. Слава настроился подремать.
С Катей еще не случалось такого, чтобы она поехала с кем-то вот так, вдвоем. По сути, туризм - вещь довольно невинная. Палатка чаще всего остается местом общественным, а по кустам тоже особо не налазаешься...
Катя смотрела на пару, сидевшую наискосок. Парень был лет тридцати, высокий и не то чтобы крупный, а просто ладный, а девушка маленькая, словно птичка, - и все же они были чем-то похожи.
Катя вдруг осознала всю двусмысленность ситуации. Черт! Одна. С мужиком.
С мужиком - это ерунда. С этим у Кати еще со школы дела обстояли легко и просто.
С женатым мужиком - вот это гораздо хуже.
То, что между ними в прошлый раз было, не значило ничего. Подумаешь, на одной стоянке две компании стояли, и двое пошли в лес вместе погулять. Как погуляли, так и разошлись - дело житейское, горы, заповедник. В город приедешь - все забудется.
А впрочем, сейчас-то в чем проблема? Если бы Слава ей предложил в городе встретиться, Катя бы отказалась. Она всегда о себе говорила, что моральные принципы ей чужды, но встречаться с женатым ей не хотелось. Почему - Катя внятно и объяснить бы не смогла.
Но они-то ведь не в городе, да?
Когда уезжаешь вот так, кажется, что это уже и не совсем ты. Все сложные построения выдувает из головы напрочь, и жизнь выходит на физический уровень: нужно идти, лезть, готовить еду, ставить палатку на ночь...
В вагоне было холодно, а Славка был теплый. Живой. Настоящий.
С утра было ясно, а пока они ехали, небо за окном заволокло серо-синей слоистой пеленой. Там-то, за окном. Может, и было тепло, а в вагоне царила прохлада. Руки зябли.
Идет сентябрь. Идет себе и идет. Вчера днем была ужасная жара. Марево - будто летом. Лишь ветер пах не пылью, а лиственной осенней горечью. Да света на улицах больше: листва поредела.
Слава косился за окно. Черт! Что-то совсем стало пасмурно, как бы не было дождя.
А с электричкой они лопухнулись. Из-за ремонта путей или еще какой-то чертовщины все расписание переменилось, и ашинская электричка в выходные шла только до Улу-Теляка. Пришлось вылезать.
Погодка была так себе. Последние дни были, конечно, жаркими, но, похоже, им приходил конец. Задувал прохладненький ветерок. Пасмурень окончательно заволокла небо и разразилась меленьким дождем.
Слава в Улу-Теляке был впервые. Тихая станция, напротив магазин. Поселок был дальше, тянулся вдоль железной дороги.
- А я этим летом здесь была, - сказала Катя, - У нас здесь метеостанция. Прям рядом со станцией раньше была, в этом году на два километра перенесли, вон туда, на холм, отсюда не видно. Воспитывать мы их ездили. Начальница там пьет.
На темных Катиных волосах осели капли дождя. Ладненькая она была, не худая, не толстая, спортивная такая девчонка. Казалась моложе своих лет, особенно вот так, в джинсах и узкой курточке, с рюкзаком за спиной. Слава надел свой рюкзак и пошел узнать, что там с расписанием.
Электричка до Аши должна быть через три часа. Слава вернулся на платформу.
Что с ним творилось? Он вспоминал и не мог вспомнить: было ли с ним когда-нибудь такое? Вроде и когда за Надюхой, за женой своей ухаживал, тоже как-то иначе было. Катя была похожа на девчонку, на школьницу - временами и вовсе на пацана. Да Славе плевать было, как она выглядит. То есть и это было не совсем правдой. Стало даже краем глаза взглянуть на нее, и на сердце становилось тепло. Но красота там ее или не красота здесь никакого значения не имела.
Ждать электричку вроде бы смысла не было. Дождь кончился. Небо разъяснилось. Но Катя предложила подождать.
Слава не сразу и сообразил, что это - из-за его хромоты.
Проблемы с ногой у него начались не так уж и давно, и привыкнуть к тому, что смотрят на него почти как на инвалида, Слава еще не успел. Маленький осколочек, сидевший под коленом, практически его не беспокоил. Прихватывало иногда в непогоду или если ногу совсем уж перетрудить.
А года два назад нога перестала сгибаться. Долго ходил по врачам, чей коллективный разум, наконец, вынес вердикт: ничего не поделаешь, можно было бы осколок извлечь, это бы еще в Ташкенте двадцать лет назад сделали. А что сейчас началось - так это возрастное. Что ж ты, парень, думал: тебе всегда двадцать лет будет?
"Завязывай, - сказала тогда жена, - Завязывай с этими своими горами. Хватит уже, не мальчишка".
Но в городе он высидел только месяц. Потом плюнул на все и сорвался с группой студентов на Иремель, вторую вершину республики. Проблем особых не возникло. Нога болела зверски, но болела не только она, поскольку поход тогда вышел уж больно травматичный. С тех пор Слава на свою ногу особого внимания не обращал. Хромой и хромой. Спасибо, что не косой.
Так что в ответ на Катино предложение он только засмеялся.
- Пошли, Катька. Тут всего-то километров десять.
- Думаешь?
- Да уж не больше.
А тонкоствольные березы трепетали на ветру. Небо ровное, сине-серое. Ветер срывает пожелтевшие листья, и они летают в небе, словно птицы.
О, какой ветер, осенний, горький - и неожиданно неистовый. Он сдувает все6 мысли и чувства, сдувает самою личность и уносит в небо.
Какое же счастье - этот ветер. Он освобождает от всего, и тебя уже нет, а есть только лес, небо, шпалы.
Пахнет горечью - запах лиственной смерти, лиственной СМЕРТНОСТИ. Все мы смертны. Слава это знал, давно знал - лет этак с восемнадцати. Но тогда впервые понял, что мы не только смертны, что мы и вечны тоже.
Катя все пыталась вспомнить, сколько же по карте от Улу-Теляка до Аши. Не вспоминалось никак.
Узрев первый на их пути первый километровый столб, Катя начала хохотать. 1703 - гласила лаконичная табличка. На каком километре Аша, Катя не помнила, но шли-то они не в саму Ашу, а на следующую за ней станцию, носившую имя "1729 километр".
Слава хмыкнул:
- Только не свисти, что двадцать пять километров для тебя такая великая проблема.
- Ненавижу ходит по шпалам. Если б на трассу автомобильную выйти. Проблема в том, что трасса отсюда в четырнадцати километрах. Я точно знаю, мы ж ездили сюда на машине. Вот ведь блин!
- Ладно, Катюха, пошли. Не здесь же оставаться.
Пошли. Погода, наконец, исправилась. Тихий был день. Невысокие мягкие горы виднелись где-то впереди. Казалось - совсем близко.
Шли легко и, в общем-то, не торопясь. Катя, привыкшая к Витьковым скоростям, откровенно наслаждалась прогулочным темпом. На маленьком полустаночке - два дома и длинная скамья из шпалы, положенной на два чурбака, - сделали привал. Перекусили. Слава сбегал к домам за водой, попросил накачать из колонки.
Катя, в свою очередь, тоже отлучилась ненадолго. Местность здесь была очень тихая, на редкость спокойная: скошенное поле, овражек с метелками душицы по краю, невысокий осиновый лес. Катя вроде и хотела обернуться быстренько, но против воли шла все медленней и медленней, вдыхая, вбирая в себя все то, что ее окружало.
В осени есть какое-то ожидание. Потустороннее какое-то ожидание.
Вот лес. Он предо мною: осины и березы, изредка сосны и лещина. Верхушки берез будто свечи вознесены над общей массой тонкоствольного леса. Небо было странное - в зените голубое, а над лесом затянуто серо-розовой дымкой.
Так вот - очень странно все.
Мир полон запахом горечи. Катя вошла в лес. Над головой переливались кроны деревьев, шумели и роняли сухие листья. Под ногами сплошь желтый ковер, ступить некуда, а на листья наступать почему-то было страшно. Они только что были живыми и, чудится, сохранили еще воспоминания о жизни - наступить на них все равно, что наступить на хвост спящей собаке. Жалко собаку, пусть спит, да и хвосту больно...
Километров через десять дошли до памятника жертвам катастрофы 89-го года. Здесь когда-то встретились два поезда, а в ложбинке возле железной дороги скапливался газ - утечка была из газопровода.
Пострадавшими тогда были забиты все больницы в Уфе. И - морги.
Над обрывом высилась острая белая стрела, перед ней было выложенное каменными плитами пространство. По другую сторону железной дороги рос молодой осинник - листья уже расцветились желтым и красным. На опушке среди высокой травы торчали десятка два пляжным "грибов" - крыша, столик и круговая скамейка. Выглядело это нелепо - и печально.
Катя не сразу поняла, что это - для тех, кто поминать приезжает. Здесь ведь всегда останавливаются электрички, хотя этой остановки нет в расписании.
Здесь всегда гудят проезжающие мимо поезда.
Остановились на безымянной платформе, постояли.
- Помнишь, как было?
- Да я тогда маленькая была.
- А я только женился. Поехал сюда, спасателям помогал. Тогда многих сюда направляли. А женщин направляли в больницы, санитарок не хватало... Давай помянем, что ли?
По глотку водки, по куску хлеба. Больше ничего доставать не стали. Было грустно, но слегка, словно и не по-настоящему.
- У моего друга девушка... она такая... ладно, не важно. В общем, она рассказывала, что есть одно стихотворение. О том, как женщина едет в поезде через Уральские горы и вдруг слышит, как гудят поезда. И думает, что это в честь 22 июня. Столько лет, как кончилась война, а поезда гудят. Но мы так это обсудили и решили, что скорее всего она именно здесь проезжала.
- А здесь - каждый день гудки, - эхом отозвалась Катя. Помолчала, потом все-таки спросила, - А что, он не женат? Твой друг?
- Разведен.
- А-а..
Пошли дальше, стало повеселее. Второй раз перекусили на какой-то полянке, выпили, и стало совсем весело.
Дойдя до очередного километрового столба, остановились и долго хохотали. Предыдущий столб отмечал 1714 километр, этот - 1718. Поскольку нумерация шла через два километра, очевидно было, что где-то должен был присутствовать и 1716. Но ведь его не было!
- Может, еще выпьем? - предложил Слава, - Глядишь, еще пара километров пропадет.
Но Катя это предложение отвергла как неконструктивное. День клонился к вечеру, а сколько еще предстояло пройти, никто не знал.
Налетавший ветер пах осенью. Небо опять затянуло серой хмарью.
Боже, как же было хорошо! Холодно, ветрено - и запах сухих листьев.
Так редко бывает.
Господи, вот если бы умереть сейчас, сию же секунду, чтобы уже ничего не было после. Такие минуты. Невыносимые.
Ветер и холод. Они очищают душу до самой первозданной основы. Хочется петь или плакать. Хочется руки раскинуть и вступить под лесные своды, не касаясь земли ногами.
А осень забирает жизнь в свои руки. Рябинка на опушке почти вся облетела, лишь кое-где сохранились еще красные листочки...
Кате и в голову уже не шло, что он женат, что есть у него где-то дочь.
Невиннее этой поездки и выдумать было нельзя, но что-то... осень ли, холод ли этот, километры, отмеренные по шпалам... что-то исподволь вкрадывалось в душу. Все легче становилось - быть с ним рядом, смеяться его шуткам, перехватывать его сигареты...
Если б можно было умереть. Прямо сейчас. Чтобы ничего не было дальше, чтобы не испортить ничего.
А впрочем - Катя покосилась на своего спутника и слегка устыдилась. У него отношение к смерти было слегка другое, да?
Аша оказалась гораздо дальше, чем предполагал Слава. Однажды они приняли за Ашу какой-то поселок.
Машинисты проходящих мимо поездов им сигналили и махали руками. Катя смеялась.
Слава сходил с ума. Такой тихий был день - самое начало осени. Все происходящее казалось нереальным.
И неожиданное это, страстное чувство тоже казалось нереальным.
Обещанная Катей стоянка оказалась занята компанией челябинских туристов. Они охотно потеснились, пригласили к своему ужину. Явно надеялись, что Слава споет. Не все туристы с гитарой на "ты", но кайф от гитарных переборов ловят все, как один.
Спиртного Катя со Славой практически не взяли, зато у этих было - хоть залейся.
В пещеру договорились идти все вместе. Катя пещеру практически не знала, была там один раз и на память свою мало надеялась.
Скоро с "Кино", "Чижа" и "Нау" Слава перешел на обычный свой репертуар.
В учебке, где, по прочным слухам,
В Афган готовили солдат,
Под осень вспыхнула желтуха
И переполнила медбат,
Под осень вспыхнула желтуха
И переполнила медбат.
Больных в Союзе оставляли,
И здоровяк купил, моля,
Чтоб сослуживцы не узнали,
Стакан мочи за три рубля.
Чтоб сослуживцы не узнали,
Стакан мочи за три рубля.
Стакан коричневой, желтушной,
Он опрокинул за углом -
Отбрось брезгливость, если нужно
Живым вернуться в отчий дом.
Отбрось брезгливость, если нужно
Живым вернуться в отчий дом.
А рядом, за стеной, палата,
И в ней рыдал сержант больной,
Ведь без него идут ребята
Справляться с общею войной.
Ведь без него идут ребята
Справляться с общею войной.
Сержант и тот, кто был здоровым,
В одном едины стали тут -
И ни того, и ни другого
Войной уже не попрекнут.
И ни того, и ни другого
Войной уже не попрекнут (М.Михайлов)
Катино лицо в отсветах костра сводило его с ума. На небо вышла огромная белая луна. Все вокруг казалось нереальным. Слава замолчал.
- Может, еще? - сказал кто-то из челябинских девчонок.
Он кивнул. Отвел взгляд от Катиного лица.
В сумерках приду и постою.
Не могила - целая аллея.
Я на лица ваши посмотрю,
Что на фотографиях белеют.
Я не стану больше молодым,
Я сегодня это точно понял.
Пропасть между мной, почти седым,
И глазами юными покойных.
Пропасть между мной - еще живым! -
И глазами юными покойных...
Катя смотрела прямо на него. Слава оборвал песню. Кстати пролетевшая тучка вдруг разразилась крупным частым дождем. Будто по заказу, ей-богу. Слава пошел убрать гитару.
Челябинцы засобирались спать.
Девчонки, пошедшие первыми, прибежали от палатки:
- Гульфие плохо.
В их компании было только два парня, обоим лет по двадцать, не больше. Кое-как стали вытаскивать девчонку из палатки, пытались поставить ее на ноги. Подошедший Слава оттолкнул парней, подхватил девчонку на руки, унес на руки. Там ее вырвало.
Спать ей было нельзя. Слава отнес ее к погасшему костровищу, заставил выпить воды. Девчонку опять вырвало, она вся дрожала. Алкогольное отравление. Ага. Перепила, если по-простому.
С чего он вдруг кинулся ее опекать, вчерашнюю школьницу?
Чтобы только с Катей не идти в палатку. Вдвоем. В двухместке. Страшно было даже подумать о том, что они могут остаться наедине, отгороженные от всего мира брезентовыми стенами.
Да что с ним, взрослый же мужик!
Холодно было. Маленькая чистейшая реченька журчит в лопухах. Впереди был невысокий, но крутой хребтик. Позади, за реченькой, такой же крутой, лесом поросший склон.
Полнолуние. И не поверишь, что ночью бывает так светло, пока сам не увидишь. Луна - огромная, круглая - смотрит сверху.
Что ты творишь, Славка?
Лунный свет - странный свет. Призрачный. Все видно, а цвета нет. Все вроде и черное, а видно - до последнего листика, до самой тончайшей травинки.
Может быть, я уже давно призрак? Может быть, я не живу, а только мне все это чудится?
Может быть, я...
Здесь, внизу, не было ни дуновения, а в небе, над невысокими горушками ветер гнал маленькие рваные тучки. На миг, на два тучка заслоняла луну, проливалась крупным дождем - и снова луна сияла во всю ширь небес.
Катя принесла еще воды в пластиковой бутылке из-под пива. Села рядом на бревно. В лунном свете лицо ее было - словно на старинной картине. Капюшон старенькой куртки, вихры коротких волос. Длинные ресницы. Линия тонкого носа.
Слава наклонился к девчонке:
- Как тебя? Гуля, да? Давай еще попей. Пей-пей, надо побольше воды.
Глаза у Кати были темные. Слава взглянул на нее и снова отвернулся. Ему было страшно.
Какая ночь. На всю жизнь можно запомнить, как светит луна, яркая до невозможности, призрачно-серебряная. Как четко, невероятно четко видны деревья на склонах - днем их и не разглядеть. Как налетает неожиданный дождь и проливается в считанные мгновения. Странная ночь. Полнолуние.
Резная чернота. Лист за листом, веточка за веточкой, травника за травинка. Среди зелени днем ничего и не различишь, а сейчас лес виден почти насквозь, во всем объеме.
Катя! Катенька...
Я не стану больше молодым. Я сегодня это точно понял...
Легли спать часа в три. Все стихло. За кустами лепетал ручей. Иногда барабанил по тенту дождь. Слава давно заснул, а Катя все лежала и думала о чем-то. В боку упиралась гитара - кидает как попало, обормот.
Какой у него голос - кажется, умереть можно от одного только звука.
Спит. В палатке холодно, легли вроде поодаль друг от друга, но потом Слава оказался рядом. Заворочался, положил руку ей на плечо. Катя не шелохнулась. Что такого - женатый мужик, привык во сне кого-то обнимать. Он ведь не ее, он жену свою сейчас обнимает.
Его дыханье было совсем рядом.
Катя скосила глаза на часы - уже четыре?
На нее напала обычная походная бессонница. Никак не могла она спать в палатке, хоть убей.
Вылезла. Ясная была ночь и страшно холодная.
За такие вот мгновения, когда стоишь и видишь лес, склоны горные, слышишь ночной ропот ручья - за все это бессонницу можно было простить и полюбить.
Господи, да почему же он женат?!
Катя закусила губу. С ним рядом так просто и правильно, только вот он дегнат, женат. Опоздала она - родиться опоздала.
Холодная ночь. С утра наверняка иней ляжет на листья и на платку. Первые заморозки. Самое начало осени.