Это был летний воскресный день. Такие дни в городе называют жаркими, а в лесу или поле они кажутся просто залитыми солнечным светом. Этот же солнечный свет, заливая переполненный вагон электрички, делал воздух душным и жарким. Мы с братом - с годами мне все меньше хочется называть его братишкой - остались в тамбуре, тоже полном людей. Воскресные электрички в город всегда идут переполненные, садоводы возвращаются в город, чтобы в понедельник выйти на работу.
В тамбуре стоял полумрак. Обычно здесь менее душно, чем в вагоне - на каждой остановке сюда поступает порция свежего воздуха. Мы сидели на корточках, привалившись спиной к стене, и смотрели в залитый солнцем вагон. Я держала на коленях свой синий рюкзак, с которым ездила всюду - и в сад, и на полевую практику, а Неля свозила его даже в Болгарию. Ру был со старым кортатайкиным рюкзаком. Я ехала сдавать экзамен, Ру - уж не помню зачем. Разговаривать нам не хотелось, а это значило - слушать разговоры окружающих. Рядом с нами стояли две женщины, обсуждавшие рассаду. На какое-то время они умолкли, и до нас донесся разговор из вагона.
-Деда, а ты меня еще возьмешь в сад? - спросил пронзительный детский голос. В открытую дверь вагона я видела этих двоих: мальчишку лет пяти в трико и рубашке и высокого бородатого старика. Я еще подумала, что живет этот дед, наверное, в саду, как и наш кортатай. В каждом садовом товариществе есть несколько таких стариков, которым или спокойнее там, или не нашлось места в городских квартирах.
Я не услышала, что ответил старик. Соседи его разом заговорили и засмеялись. Потом сквозь смех прорвался возмущенный голос старика:
- Смейтесь...Что вы можете понять в этом? Я десять лет хожу по этим лесам, я знаю, о чем говорю. Ты можешь каждый день ходить по одной и той же дороге. Но однажды ты, как всегда, поворачиваешь направо и видишь перед собой неведомую страну. Ты можешь выйти вечером, чтобы вылить помои, и увидеть эльфов под листьями ежевики. Главное - в нужный момент повернуть направо...
Я покосилась на Ру, на его плечо в джинсовой куртке и презрительную улыбку. В том году Рустем вдруг втянулся в ролевые игры, и слово "эльфы" обозначало для него нечто совершенно определенное: это были те мальчишки, на которых он ходил с гномьим боевым топориком, сделанным из фанеры.
Я сидела и думала: "Зачем этот старик рассказывает такие вещи внуку?" Наш кортатай, когда мы были маленькими, водил нас по городскому лесу, забираясь в овраги и на горы, но по ночам он просто пересказывал нам сказки из "Тысячи и одной ночи", отчаянно путая сюжеты. Потом, когда я переняла от него эстафету, давным-давно, в золотом нашем детстве, по ночам, глядя в марлевый полог над кроватью, я рассказывала Рустику и Неле научную фантастику. К эльфам все мы пришли как-то позже, и независимо друг от друга.
Я же не слышала, о чем дальше говорили в вагоне; погрузившись в свои мысли, я смотрела в мутное окошко в дверях вагона - на леса, по которым я никогда не ходила и не буду ходить, но знакомые до боли. Двенадцать лет, раз за разом я еду мимо них. Сорок минут в электричке, каждое лето, а когда-то - на осенние, зимние и весенние каникулы, а то и просто по выходным.
Я смотрела в окно - на этот стог сена, который почему-то каждый год ставят в одном и том же месте, словно отмечая эту остановку, где несколько лет назад не было даже платформы, только посадки американского клена вдоль железной дороги да этот стог сена. Я смотрела на эти леса и поляны. Я видела их в солнечном свете и под проливным дождем. Я видела их весной, когда только распускаются листья, и деревья стоят словно в зеленой дымке. В какую-то весну здесь был пожар, и еще долго, несколько лет, были видны обгоревшие стволы, пока их не скрыла молодая поросль. Я видела эти леса в буйстве ранней осени и в прозрачности ноября. Я видела эти леса ранним утром, когда только туман, стоящий над маленькими озерами, скрытыми в густой траве, выдает их существование. Я видела, как в половодье озера эти выходят из берегов, и леса цветут, стоя в воде. Как воды Белой затопляют по самые крыши эти смешные маленькие садовые домики, выстроенные еще в то время, когда на садовых участках нельзя бело строить больших домов.
Двенадцать лет я езжу этим маршрутом. Двенадцать лет. Закрыв глаза, я могу описать все - до каждого дерева, до каждого дома...Да-а...
Оборвался стук колес, обрывая и мои размышления. Пассажиры двинулись к дверям - конечная остановка, приехали, - и я потеряла из виду тех, кто пробудил во мне полузабытую тоску о чудесах. Только на мгновение, спрыгивая со ступеней вагона на платформу, я увидела их в просвете между людьми. Мальчик одел ручки сетки на плечо - так когда-то ходил и Ру, тогда, в нашем сказочном детстве. Я оглянулась на брата, поджидая его; ему я никогда бы не призналась в этой странной, немного мистической любви к этим местам, в которых мы фактически выросли. Я почти забыла это ощущение - эту надежду, которая таится в самой глубине твоего существа, которую ты сам от себя порой скрываешь. Надежду на то, что, проходя тысячу раз хоженной тропой, ты за очередным поворотом увидишь вдруг неведомую страну. Увидеть ее в знакомых тропинках, в деревьях, которые ты помнишь с детства. Свернуть направо.