Это была мечта. Бессмысленная и несуразная, как всякая подлинная греза, она завладела мной целиком.
Я возжелала ее, как только увидела на фотографии в книге. Она была не кофточкой, не телевизором, не новеньким автомобилем. Она была снайперской винтовкой.
Британского производства.
SMLE No.4 Mk.1 (T)
Заполучить ее было все равно, что достать луну с неба.
Я готовилась пойти в первый класс, когда в моем организме обнаружился небольшой тогда еще минус. Он так и назывался - "минус один", по-врачебному "миопия слабой степени", а по-простому "близорукость". В девять лет я носила очки уже постоянно.
Мама пугала меня слепотой. Зрение падало стремительно и неумолимо, хотя в моем перестроечном детстве не наблюдалось ни игровых приставок, ни видеомагнитофонов, ни компьютеров.
Когда мне исполнилось шестнадцать, мой "минус" вдруг остановился, не дотянув немного до цифры десять. С тех пор так и стоял там, словно доблестный защитник неведомых рубежей, выдержав натиск института, аспирантуры, сотен просмотренных фильмов, компьютерных игр, интернета, веселых походов с двадцатикилограммовым рюкзаком за плечами. До прыжков с парашютом я, правда, не додумалась.
Я прожила в статусе очкарика почти двадцать лет, нимало не тяготясь этим. Читая в умных книжках, что окружающие видят в очкариках инвалидов, я лишь смеялась. Мой "минус девять с половиной" оставался единственным минусом в моем организме. Я могла ходить без устали, пить и есть все, что угодно, таскать огромные рюкзаки. На больничном я была только с переломами. Когда немыслимо жарким летом у меня вдруг подскочило давление, я чуть не умерла от удивления. Я была здорова настолько, насколько вообще может быть здоров уроженец промышленного города, переживший по крайней мере одну экологическую катастрофу.
И вовсе не здоровье и не мой внешний вид волновали меня, когда я пересчитала деньги, оставшиеся от первых серьезных моих гонораров, и ухнула все на операцию по коррекции зрения.
Просто... Просто оказавшись в одном из тех жизненных тупиков, куда временя от времени забредает каждый из нас, я искала способ изменить свою жизнь. Не к лучшему изменить - нет, а всего лишь уйти от привычного уклада, разбить однообразие каждодневных ритуалов. Я даже всерьез подумывала о переезде в другой город, подальше от знакомых с детства улиц, от домов, где я жила, от школы, где училась. Не потому, что мне плохо было в родном городе - мне с самой собой было плохо.
И вдруг я придумала!
Это было легче легкого: нужны только деньги на операцию, и в один миг тебя избавят от очков. Нет, очки мне не мешали, я сама себе мешала - я, двадцативосьмилетняя одинокая женщина, в багаже которой имелись лишь пустые мечтания, страсть к путешествиям, несколько публикаций и безмерная тоска. Что еще? Ах да! Еще близорукость имелась в моем багаже, и я не мыслила себя без нее. Невозможно было в один миг избавиться от лишнего веса, слишком много сил потребовалось бы для переезда, но зато я могла избавиться от необходимости носить это оптическое сооружение.
И главное - ведь это так быстро и легко произойдет! Утром приходишь в очках, к обеду уходишь без них.
Так я и сделала.
Вечером того дня я смотрела в окно и плакала.
Да, я добилась того, чего хотела. Я изменила свою жизнь. Не просто зрение, а мировоззрение мое стало иным. Это все равно, как если бы человеку, всю жизнь передвигавшемуся ползком, вдруг подарили возможность ходить. Да, на физическом уровне это тоже очень много значит, перед тобой открывается масса возможностей, но - важно другое. Ты вдруг понимаешь, что эта вселенная устроена совсем не так, как тебе казалось. На самом деле все другое.
Все другое!
Будто начинаешь жить заново.
От слез жгло незажившие еще глаза, но я не могла успокоиться.
Я никогда не думала, что мир такой четкий...
Я смотрела, как отражается заходящее солнце в окнах далеких девятиэтажек, и плакала. От счастья. От печали - за все те годы, что я прожила, не зная этого ощущения.
Через три дня счастье мое померкло. Четкость начала исчезать. Мне становилось все хуже. Врачи уверяли меня, что это временно, что зрение скоро опять восстановится. Я чувствовала себя капризной паникершей, приходя в клинику снова и снова, но стопроцентное зрение неожиданно оказалось для меня необходимостью, столь же насущной, как дыхание.
Через месяц, когда возможность улучшения стала уже совсем призрачной, меня снова отправили в операционную.
И чудо - вернулось.
Мне совсем не просто тогда жилось, и тупик мой, из которого я искала выход, тоже никуда не делся. У меня все валилось из рук, я только и способна была, что тупо переползать по маршруту "дом-работа-дом".
Но никогда в жизни я не испытывала таких острых приступов счастья. Резные листья, тонкий росчерк ветвей на фоне вечереющего неба, немыслимая четкость кирпичных стен, каждое перышко купающегося в пыли воробья... Я впервые в жизни видела, какого цвета глаза прохожих!
А потом пришла осень, и с ней снова - ухудшение.
Мне казалось тогда, что это и есть мой приговор. В интернете написано было достаточно про эту операцию, и каждая вторая статья кричала: не делайте, это бессмысленно, зрение все равно станет таким, каким было до операции. А врачи в клинике говорили то одно, то другое, и в один далеко не прекрасный день я вдруг поняла: никто из них не помнит, что они сказали мне вчера.
В клинику я ходить перестала. Решила, коль на прохожих я не натыкаюсь, то можно жить и с таким зрением. А те, кто пишет ругательные статьи, пусть и дальше остаются в своих окопах, боясь и нос наружу высунуть. Я и сама в тех же окопах достаточно лет провела. Но чтобы понять, какова жизнь на самом деле, надо хоть иногда оттуда вылезать.
Три месяца я видела прекрасно! За это многое можно было отдать, жалкие тридцать тысяч рублей не самая великая цена, хоть эта сумма почти равнялась моему тогдашнему годовому доходу.
Но теперь, когда поводов радоваться уже не осталось, черная волна депрессии накрыла меня с головой. Ухудшение зрения оказалось той последней соломинкой, что сделала мою ношу невыносимой. С каждым днем жить мне хотелось все меньше. Именно тогда, когда все обстоятельства моей жизни стали мне безразличны, я впервые во всеуслышанье созналась: да, меня беспокоит, что после двух операций я вижу все хуже.
Дело было на тренинге. Мы много смеялись там, и мое признание тоже вышло забавным: ну, хоть убейте меня, не могу я прилюдно плакаться о серьезном. Вот по пустякам слезы лить - это завсегда пожалуйста. Так что я всласть покривлялась, рассказывая о нелепой своей ситуации. И отовсюду посыпались столь же нелепые и забавные советы.
- Как там было? А нюх как у собаки, а глаз как у орла? Откуда это, никто не помнит?
- Из мультика. Про поросенка. Если нюх как у собаки, надо, наверное, что-то вынюхивать...
- Кости грызть!
- Ага, - сказала я, - спасибо. Чтоб я еще без зубов осталась, что ли?
- Нет, стойте! У кого зрение отличное? Кроме орлов?
- У Зверобоя, - крикнул кто-то сзади.
- У кого? - спросил парень лет двадцати.
И я почувствовала себя старенькой-престаренькой. Похоже, Фенимор Купер ушел в небытие вместе с Советским Союзом.
- Короче, чтоб понятно было, - последовали сзади разъяснения, - это друган Чингачкука. Он был классный стрелок. Сначала его звали Зверобоем, а потом Орлиным глазом. Или Соколиным?
- Снайпер, короче, был?
- О, точняк! Тебе в снайперы надо податься, у них зрение знаешь какое?
- Мне, что, в армию пойти? Контрактником?
- Ну, хотя бы в тир сходи.
- Ага. Я в тире не то что в мишень не попаду, я даже мимо двери могу промахнуться.
- Ты будешь что-то делать или нет?
- Я бы делала, да не знаю, что!
- А ты представляй себя, что ты снайпер и идешь на задание. Куда ни пойдешь, всюду представляй, что у тебя в руках винтовка.
- А можно я лук со стрелами буду представлять?
- Нельзя!
- Ребята, да не знаю я, как снайперская винтовка выглядит! Я их живьем вообще не видела, и вообще оружия не видела. Пистолет только газовый один раз в руках держала.
- А в кино?
- Ну и что - в кино? Что-то длинное и железное мне представлять, что ли? Я понимаю, вам, мальчишкам, легко - у вас и в школе какая-то там подготовка была, и в институтах военная кафедра...
- А кто-то даже в армии служил, - сказал ведущий.
- А я не служила, как ни странно! - отозвалась я, - Вот из лука я стреляла. В детстве.
- Из игрушечного, из пластмассового?
- Нет, из большого деревянного. Нам дедушка из черемухи луки делал. Мы их гнули, сушили, стрелы делали. Только я всегда мимо цели стреляла.
- Н-да, - вздохнул кто-то, - А ты не снайпер...
- Ладно, - сказал ведущий, - Дам тебе каталог оружия, посмотришь, как они выглядят, твои винтовки, снайперша наша.
Вот так мы с ней, с красавицей моей, и познакомились.
Rifle Short, Magazine, Lee-Enfield - или сокращенно SMLE, что в переводе на русский означает "винтовка короткая, магазинная, системы Ли-Энфилд". Чудесная вещь, наводящая на мысли об осколках британской империи, о первой мировой, об Индии, Африке и Южной Азии, обо всех странах, в которых я не была, о тех временах, в которых я не жила.
Как-то вот так существуешь потихоньку, копаешься в мелких своих проблемах - и напрочь забываешь о том, как мир велик. Кажется, вся вселенная вертится вокруг твоей квартирки в хрущевской пятиэтажке, глупой работы и ближайших магазинов.
Я долго сидела с раскрытой книгой, потом аккуратненько вырвала страницу, пригляделась - нет, ничего не видно. Книга вернулась к своему владельцу, а страничка с историей SMLE и фотографией винтовки, применявшейся во время Второй мировой, поселилась в моей записной книжке.
Ли-Энфилд. Это до смешного напоминало женское имя, однако оказалось всего лишь сочетанием фамилии человека, разработавшего конструкцию винтовки, и названия города, где она производилась. Длинные винтовки Ли-Энфилд появились в последние годы девятнадцатого века, короткие - в первые годы двадцатого.
Они были на вооружении во всех странах Британского содружества.
Отличались высокой точностью стрельбы.
Говорят, даже в сетидесятых-восьмидесятых в Афганистане можно было встретить Ли-Энфилды, выпущенные в начале века.
В 1941 году вышла SMLE No.4 Mk1, которая использовалась британской армией во время Второй мировой. На базе этой винтовки изготавливалась снайперская винтовка SMLE No.4 Mk 1 (Т), в фотографию которой я влюбилась с первого взгляда.
Винтовки SMLE оставили свой след в истории, но это была чуждая мне история. Мы с Ли-Энфилд существовали в разных мирах, и ее мир был реален для меня не более, чем толкиеновское Средиземье. Тоже в книжках пишут, по телевизору показывают - и что? В мире, где существовала SMLE, Афганистан был не тоскливым словом из моего детства, а всего лишь страной, такой же как Индия или Арабские Эмираты, там была Вторая мировая, а не Великая Отечественная, там даже "Титаник" был кораблем, а не мишенью для кинокритиков. Не лучше и не хуже, там все было - иначе.
Это я к тому, что я не смогла бы влюбиться в АК-47. Калашников вполне существует в моей реальности - и совсем не внушает мне симпатии.
А Ли-Энфилд с первого взгляда разожгла мне настоящую страсть.
Мне безумно хотелось увидеть ее, потрогать, поверить, что она на самом деле - есть. Но - увы - заполучить ее было все равно, что достать луну с неба.
Поездка в Лондон, в общем-то, никогда не была мне по карману. Как, впрочем, и операция по коррекции зрения. Поэтому однажды я получила визу, купила билет на самолет, оплатила самый дешевый номер в самом дешевом отеле - и оказалась в Лондоне.
Я не знаю, зачем. Просто так. Смутные мечты о Ли-Энфилд бродили в моей душе, но я снова впала в отчаяние, и все винтовки в мире не могли утешить меня.
Однако Лондон оказался прекрасным местом для отчаявшихся.
Я наматывала километры по лондонским улицам, не различая лиц прохожих. Валялась в номере и читала, держа книгу подле самого лица. Я не посетила ни одного музея, ни одной достопримечательности, зато с удовольствием гуляла под дождем, отгородившись от всего мира своим глубоко надвинутым капюшоном. И мне было - на все наплевать. О, какое восхитительное чувство!
Увы, оно меня покинуло в тот самый момент, когда в антикварном магазинчике я носом уткнулась в табличку, гласившую - "Lee-Enfield Mk.1 rifle 1900". Это была "длинная" Ли-Энфилд, выпущенная в 1900 году и снабженная всеми атрибутами своего времени: пылезащитной крышкой на затворе, прицелом для залповой стрельбы, отсечкой магазина.
Забавно. Наверное, я могла бы сойти за человека, который что-то понимает в оружии, а ведь я не знала, как отличить пистолет от револьвера. Все мои познания ограничивались украденной страничкой, которую я так часто разворачивала и читала, что она уже начала рваться на сгибах.
А теперь я видела настоящую Ли-Энфилд. Пусть не мою любимицу, а ее бабушку - какая разница! Я протянула к ней руку, но тут за спиной у меня раздалось английское:
- Она вам нравится?
Я вздрогнула. До сих пор меня в магазинчике не замечали. Сидели за прилавком двое мужчин, один постарше, другой помоложе, и разговаривали вполголоса. А теперь оказалось, что седой стоит у меня за спиной, а его светловолосый приятель надевает куртку и, похоже, собирается уходить.
- Нил, - сказал ему седой, - покажи девушке.
Тот подошел. Снял винтовку со стены.
В его быстрой речи я не понимала и половины. Да и лица поначалу не разглядела. Меня заворожили его загорелые руки, легко управлявшиеся с винтовкой. Он деловито поворачивал ее, что-то объяснял, потом вдруг взглянул мне в лицо и засмеялся.
- Вы коллекционируете оружие?
- Нет.
- Вы не собираетесь ее покупать.
- Я бы купила, но ведь меня с ней за границу не выпустят... Или в Россию не впустят.
- Так вы русская?
Мы еще немного поговорили о том, можно ли вывозить антикварное оружие из страны. Потом я ушла. Реальный мир встретил меня меленьким дождиком. Я накинула капюшон и побрела себе прочь.
Через минуту Нил догнал меня.
Ему было тридцать девять лет, пять из которых он пребывал в разводе, родители его давно умерли, детьми он так и не обзавелся и переехал в Лондон всего три месяца назад. После двадцати с лишним лет, отданных армии Ее Величества, Нил вышел в отставку - в звании сержанта.
Этого я долго не могла понять, грешила на слабое знание языка: как это, двадцать лет - и кто? Нил смеялся.
Я спрашивала:
- Почему ты не пошел учиться, не захотел стать офицером?
- Офицеры сидят за письменным столом. Я не хотел сидеть, я хотел что-то делать.
- О!
Меня, вечную обитательницу письменных столов, это смутило. Я боялась, что встретила одного из тех ужасных и прекрасных людей, которые, достигая немалых успехов, утверждаются в собственной приземленности и презирают всех витающих в облаках.
А впрочем...
В ответ на мой бессвязное повествование о Ли-Энфилд, Нил рассказал, что в детстве с ума сходил по старинному оружию. Часами торчал в антикварном магазине, расположенном по соседству.
- Этот тот самый магазин?
- Да. И тот самый Чарли, который лупил меня в школе. Хотел отвадить от отцовского магазина.
- Не удалось?
- Мы переехали. Это все давно очень было. Я встретил Чарли вчера на улице, сегодня вот в гости зашел.
Мы долго сидели в пабе, и беседа наша текла неторопливо, и не видно ей было конца. Впрочем, она все-таки закончилась, и Нил поводил меня в гостиницу, и предложил пообедать завтра вместе.
Он оказался - словно в укор мне созданным! - живым собранием всех черт, о которых я втайне мечтала, но так и не смогла в себе воспитать. Рядом с ним я вдруг стала вспоминать себя - такую, какой была я до всей своих депрессий. А ведь это я была той отважной веселой девочкой, и верила в себя, и шла своим путем. Когда все умудрилось так запутаться в моей жизни?
Смешно. Я ходила на свидания с мужчиной, который начинал приобретать слишком большое значение для меня, но думала я в те дни о своем детстве, прошедшем под страхом слепоты. Страх этот оказался абсолютно беспочвенным, но когда-то я жила с ним - и умела с ним справляться. Что изменилось с тех пор? Почему в двенадцать лет у меня хватало мужества жить, не смотря ни на что, а сейчас я готова сдаться без борьбы?
Я совершила вдруг удивительное открытие. Сняв очки, я не утратила опыта тех лет, что безуспешно сражалась с прогрессирующей близорукостью.
И вот я снова начала делать банальную зарядку для глаз: влево-вправо, вверх-вниз. И нарисовала точку на окне - для упражнений на аккомодацию. Сейчас, в компьютерный век, полки книжных магазинов завалы литературой с якобы революционными методиками исправления зрения. Но все они сводятся к одному и тому же, и все это я делала еще в детстве.
Ветеран - хи-хи.
Когда Нил пришел, чтобы повести меня в кино, я вместо кинотеатра потащила его в аптеку - покупать мне витамины для глаз. Они тоже помогают - так же, как эта осточертевшая мне в детстве зарядка. Просто прогресс в таких делах всегда наступает слишком медленно, да и впечатляющим его не назовешь. Но теперь-то мне противостоял не такой огромный "минус".
Три недели пролетели очень быстро. Нил отвез меня в аэропорт. И вот я вернулась в свой маленький мирок, заключенный между Волгой и Уральскими горами. Отсюда, из центра огромного материка, Атлантический океан и Британские острова кажутся выдумкой, шуткой злых географов. Что мне было делать?
Только жить дальше.
Нет, конечно, он звонил. Каждый день. Но голос в телефонной трубке не мог заменить мне живого человека. Я злилась - на жизнь, на него, на себя. Мне казалось бессмысленным продолжать то, у чего все равно не было будущего. И я все чаще просиживала вечера напролет в интернете, занимая телефонную линию. Я, понимаете ли, все еще ходила в сеть через модем, по старинке. Что ж поделать, даже в таких мелочах я слишком консервативна.
Я искала в сети информацию о Ли-Энфилд. Рассматривала фотографии. Читала об операциях, которые проводила британская армия - сто лет назад, пятьдесят, двадцать... десять... Сама того не желая, я снова приближалась к Нилу. Начинала лучше понимать его. Но - увы - мое "лучше" все еще оставалось "недостаточно хорошо", иначе бы я поняла, что он сделает, когда я попытаюсь спрятаться от него.
Он приехал.
Это оказалось невероятным переживанием само по себе. Ей-богу, я достаточно попутешествовала в своей жизни, такая уж у меня профессия. К тому же у меня хватает знакомых по всему миру (интернет - это великое изобретение, что ни говори). Я знаю о том, как мир огромен и разнообразен. Но впервые я по-настоящему осознала, что все мои с детства любимые, заповедные места - такая же равноправная часть этого огромного мира, как набережная Темзы, например.
Это было невероятно. Оказалось, что нет у меня уютной норки, сотканной из деревьев, рек и гор, где я могла бы спрятаться от всего остального земного разнообразия. Темза или воспетая Шевчуком Агидель - все едино.
Два дня мы бродили с Нилом по городу. И так вот, на ходу, где-то между улицей Ленина и Карла Маркса, среди старинных, с девятнадцатого века невесть как сохранившихся домов мне вдруг досталось предложение - руки, сердца и всего прочего.
Угу. Он знал, чего он хочет.
Я не знала.
Я была захвачена им, свое настоящее без него я не мыслила, но - будущее? Жить день за днем рядом с человеком, который отличается от меня примерно так же, как земная твердь от воздуха небесного?
Я сказала, что должна подумать, и отвела взгляд. Не могла в глаза ему смотреть, ругала себя, но гнула свое. Пассивное сопротивление, ведь так это называется, да? А что еще мне оставалось?
Я не знала, чего я хочу!
Мое незнание так и оставалось с приставкой "не", когда я снова прилетела в Лондон. Напряжение немного спало. Нил больше не ставил меня перед выбором, мы просто встречались по вечерам, ужинали, разговаривали. Засыпали рядом. Безмятежный, ни к чему не обязывающий роман...
На выходные Нил повез меня куда-то за город. Далеко за город, как оказалось. Соединенное Королевство - чудесная все-таки страна, порой мне кажется, что она может уместиться на ладошке. Здесь за полдня можно доехать на машине куда угодно.
Брекон-Биконс вроде бы называют холмами, но вообще-то они сошли бы и за невысокие горы. Я пожалела, что так и не отвезла Нила в "свои" горы. Подняться с ним на какую-нибудь уральскую вершину - вот было бы чудесно.
На обочине дороги нас поджидал джип - и его рыжий долговязый водитель. Нил обменялся с водителем рукопожатием, и мы отправились в гору по каменистой тропе. Рыжий нес какой-то длинный сверток.
Как ни странно, я даже близко не догадывалась, что таится в этом свертке, пока его, наконец, не развернули.
Вот тогда-то я онемела.
Это была она - та самая винтовка, о которой я грезила вот почти уже год. Сюрреализм какой-то, ей-богу!
Меня уложили с винтовкой на камни, приклад уперся мне в плечо, оптический прицел прильнул к глазу, спусковой крючок коснулся указательного пальца. Нил лежал рядом, но я почти не замечала этого. Меня пугала и завораживала вещь, оказавшаяся в моих руках.
Выстрел в клочья разорвал тишину. Отдачей так шарахнуло по моему плечу, что из меня почти дух вышибло.
Нил усадил меня и обнял. Я ткнулась носом в его шею. Только краем глаза увидела, как рыжий заворачивает и уносит винтовку. Мы остались одни, и только ветер путался в наших волосах. Вокруг снова стало тихо-тихо.
Я сказала ему "да" не в тот день и не на следующий, а почти месяц спустя, но именно тогда я поняла, что смогу это сделать. Смогу с ним жить.
Дело было вовсе не в том, что Нил исполнил мое желание. Ведь, как ни крути, это было далеко не главным в моей жизни. А просто... я не ожидала, что он так уважительно отнесется к этой моей бестолковой прихоти. Все-таки он нашел мне эту винтовку, которую уже не производили, да и с вооружения в британской армии давно сняли.
Я боялась, что он неизбежно, может, сам того не желая, будет подавлять меня. Ведь он всегда знает, чего хочет, и жизнь его вовсе не похожа на болото смутных желаний и путаных мыслей. Я боялась, что рядом с ним я не смогу быть собой - со всеми своими странными идеями, нерешительностью, мечтами, метаниями.
Выходит, боялась зря.
К окулисту я попала, только будучи беременной. Хотя местный аналог таблицы Сивцева взирал на меня со стены с немыслимой некогда четкостью, мне было что обсудить с врачом. Я беспокоилась, не придется ли мне делать кесарево. Меня этим пугали бог знает сколько лет: при такой степени близорукости самостоятельно рожать обычно не дают, опасаются отслоения сетчатки.
Мне так и не сказали: да или нет. С сетчаткой у меня на удивление никогда особых проблем не было, но... "Стоит ли рисковать? - сказали мне они, - Всегда лучше перестраховаться". Правда, сама я еще не решила, хочу ли - перестраховываться.
И хочу ли рисковать.
В конце концов, мне не восемнадцать лет, мне скоро тридцать, и кто знает, что может случиться при первых родах в таком возрасте. Как странно все-таки - ощущать себя уже не слишком юной! Кесарево и так маячит предо мной.
А психологические проблемы, которые возникают у ребенка при таком способе рождения... Я думаю, что с этим мы справимся. Я сама родилась семимесячной, с тяжелой дистрофией, и первые недели жизни пребывала вдали от матери. И мы с ней никогда не были особо близки - но вряд ли стоит винить в этом обстоятельства моего рождения. Мы и после этого достаточно совершили ошибок. У меня были очень молодые родители, сами не слишком обласканные любовью. А я была их первым ребенком. Слишком своевольным, не принимающим никаких авторитетов. Легко ли было со мной, особенно если сам с собою не способен справляться и не умеешь толком любить?
Но мне действительно не восемнадцать - как было тогда моей маме. Я старше и, может быть, хоть чуточку мудрее. Я справлюсь, постараюсь, по крайней мере.
Мы - справимся.
- Вы знаете, - сказал мне на прощанье врач, - после этой операции по коррекции зрения у многих пациентов через некоторое время снова наблюдаются ухудшения. Вам очень повезло.
Клинику окружал садик. Я вышла и села на скамью. На улице в машине меня ждал Нил, а я сидела здесь и смотрела, как солнце играет в листве.
Есть чудеса, которые можно пережить только наедине с собой. Я вижу, я вижу без очков, день за днем живу без очков - и это истинное чудо для меня.
Порой об этом забываешь. А потом вдруг осознание чуда обрушивается на тебя.
Я до сих пор иногда, просыпаясь, ищу очки на тумбочке возле кровати.
О, черт! Я вытерла непрошеные слезы. Нашла в сумке записную книжку. Там между страницами, свернутый в четыре раза, лежал листок из каталога оружия.
Мой талисман, всемогущий для меня, бессмысленный и смешной для других.
Что ж, я согласна, что смысла в этом немного. Но, может быть, в жизни и нет какого-то глубокого смысла? Может, все в жизни так и есть? Простые незаметные чудеса. Несуразные талисманы.
Я хорошо вижу - это всего лишь медицинский факт. Но для меня... для меня это нечто такое, чего я даже не могу выразить словами, чего не могу объяснить мужу, а ведь он понимает все на свете. В моей жизни была первая осень без очков, и первая зима без очков, и первая весна.
Это действительно чудо.
Неважно, что для его воплощения пришлось заплатить деньги и пережить две операции.
И я все еще люблю винтовки Ли-Энфилд, а в особенности одну. Не потому, что она действительно одна из лучших винтовок двадцатого века. И не почему-то еще.